Kitabı oxu: «Узоры на обоях»

© Карпов А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

I

Сегодня я убью своего отца.

Нельзя сказать, что мысль эта была для Андрея новой, что он только что сформулировал ее. Скорее наоборот: он давно ее вынашивал или, лучше сказать, она в нем жила, потому что вынашивал – значит согревал, обдумывал план действий и заботился о его исполнении, а ведь на самом деле никакого плана не было – он не знал, как это точно произойдет, чем сделает это. И мысль эта просто жила в нем сама по себе, и когда он ее произнес, то есть достал откуда-то из глубины и показал самому себе, это была очень знакомая и простая вещь, которая не вызвала восторга, удивления или трепета. Она пробудила в нем не больше чувств, чем программа телепередач, которую он видел каждый день на журнальном столике общей гостиной в «Лесной сказке», где собирались старики и где он провел последние три года.

Единственное, что он ощутил в тот момент, да и то мгновением позже, после того как обозначил свое намерение, – это презрительное отвращение, но даже не к жертве, не к самому факту ее убийства, а к ее существованию. Такое отвращение испытывает, пожалуй, дезинсектор к тараканам, когда они хрустят под резиновой подошвой новехоньких ботинок, которые ему только что выдало начальство. Он уже считал их своими и даже планировал прогуляться в них вечерком (нужно будет только прикрыть брючиной шеврон на голенище с названием фирмы) и очаровать их блеском какую-нибудь девицу, но теперь вынужден ступать по ковру из насекомых, растаптывая вместе с ними и свои грандиозные планы.

Комната Андрея находилась на четырнадцатом этаже гостиницы «Иртыш». Самая дешевая, которую предлагали почти за бесценок из-за ее потолка, потому что с него свисал прямо по центру прямоугольный беленый короб, занимающий две трети всего пространства. Так что, входя, постояльцы попадали в узкий коридор и могли обойти комнату только по периметру. Кровать стояла ровно под коробом, но надо отдать должное смекалке работников гостиницы, которые подпилили ее ножки так, что на нее можно было вкатиться боком и вполне комфортно переворачиваться во сне. Был, правда, еще один нюанс, о котором умалчивали и горничные, и портье, и метрдотель. За коробом был спрятан двигатель служебного лифта. Это становилось ясно, когда постояльцы, попавшиеся на удочку собственной скупости, обнаруживали его нестерпимый гул.

Особенно часто его было слышно рано утром, когда горничные собирались на пересменку, вечером – по той же причине, в середине дня – когда они готовили номера к новому потоку гостей, и еще добрую сотню раз в день, когда официанты и горничные поднимались и спускались на нем, исполняя прихоти и нужды своих постояльцев. Двигатель затихал только после полуночи, когда заканчивался рум-сервис. Но ровно в пять утра снова раздавался щелчок (кто-то нажимал кнопку вызова), затем нарастающее «у-у-у-у», которое сопровождалось металлическим скрежетом (железный трос наматывался на вал), – и все это происходило прямо над головой и представлялось в воображении так ясно, что очумевшие от шума гости ощущали всем телом каждую деталь невидимого механизма и могли, казалось, разобрать и собрать его по запчастям с закрытыми глазами. Это неприятное обстоятельство не сглаживало даже панорамное окно от пола до потолка, которое открывало незавидному постояльцу уходящий за горизонт город со всеми его бесчисленными трубами, беспрестанно чадящими и отравляющими легкие его жителей.

Но ни у Андрея, ни у Джонни (которая еще спала) не было возможности снять номер лучше, так как почти все, что они накопили за год (каждый день вытаскивая из пожертвований Свидетелей), потратили на проживание в этой гостинице.

Андрей сидел у окна в своей коляске, на тумбочке перед ним стояла пишущая машинка с золотым оттиском на каретке – «Ремингтон № 10», из нее торчал исписанный лист бумаги. Под окном вдоль берегов реки, запертой в каменный парапет, пролегали асфальтовые дорожки, по которым, несмотря на ранний час (он глянул на часы Джонни, лежавшие на прикроватной тумбочке, – они показывали четыре пятнадцать), уже бегали доморощенные спортсмены. В слабом утреннем свете их яркие майки – а по всем правилам они должны быть яркими – выглядели застиранными. Окно было открыто нараспашку, и на улице стояла такая тишина (и пока еще в комнате), что Андрей слышал, как подошвы спортсменов слегка касаются мокрого от росы асфальта, слышал тяжелое дыхание бегунов и, как ему казалось, различал музыку в их наушниках. Река, усмиренная бетонной рубашкой, была спокойна. Над ней стелился густой туман. Он смешивался с утренним запахом свежести, сладкой горечью кленовых почек и вваливался волнами в окно.

Андрей жадно ловил каждую из этих волн, если так можно сказать про немого паралитика, который был похож скорее на каменное изваяние, нежели на того, кто может хоть что-то поймать. Но так ему казалось, представлялось в воображении, когда воздух приносил в окно все эти звуки и запахи, что он хватал их всей своей кожей, всем своим существом, словно купался в его порывах. Если бы он мог бежать там (подумал он), вместе с ними, он бы мог остановиться у парапета и дышать кленовым туманом, пока не потеряет сознание.

Джонни проснулась, села на кровати и посмотрела на него:

– Закончил?

Даже если бы он не ответил ей, потому что не захотел, а не потому что не мог, она бы поняла его. Она подошла, взяла его руку, поцеловала ее и улыбнулась.

– У нас еще есть время.

Она стянула с себя одежду, в которой уснула вчера, и поплелась в ванную. Но она могла бы стоять рядом у парапета. Он вспомнил, что точно так же пахло кленом, когда он приехал в «Лесную сказку» и она встречала его с Настоятелем. Так что этот запах можно считать их запахом. И если бы он мог бежать там, то она непременно бежала бы рядом и они непременно остановились бы на повороте реки и вдыхали бы кленовый туман до головокружения.

Джонни уронила лейку душа. Андрей снова взглянул на часы. Четыре тридцать пять. Одиночество бегунов уже было нарушено. К ним один за другим примыкали обычные прохожие. Город постепенно просыпался. Андрей почувствовал себя разбитым. Его силы таяли вместе с утренней свежестью, предрассветными запахами, звуками и туманом. Бегуны расходились по домам, можно было сказать, что они разбегались, но это звучало бы, словно они струсили, так что они гордо расходились быстрым шагом, уступая тихую набережную шумным ботинкам, запаху табака, кашлю, телефонным разговорам, шуршанию болоньевых плащей, гулким утренним диалогам, густым шлейфам духов и алкогольных перегаров.

Вода в ванной перестала шуметь. Четыре сорок пять. Еще пятнадцать минут тишины. Лейка со стуком вошла в держатель. Андрей расслышал – или так ему показалось, но все же было абсолютно очевидным, – как Джонни ступила на холодную плитку и тянется за полотенцем, пока капли воды скатываются по ней. Ей приходится шагнуть за ним, и за это время под ее ногой успевает набежать небольшая лужица. Но ведь можно было даже просто стоять у парапета и курить, необязательно бегать. Вдыхать едкий пьянящий дым, а между затяжками – кленовый туман.

Набережная заполнилась прохожими. Андрей различил небольшой катер, идущий вверх по реке. Горизонт стал розовым, и серые лица прохожих обрели свои черты. Запоздалые спортсмены брезгливо протискивались сквозь толпу. Они выглядели как редкие ночные насекомые среди непримечательных рабочих жуков. Но прохожим было все равно. Они не жаловали их, не уступали место на тротуаре. Время бегунов вышло, теперь эта набережная принадлежала им. Город зашумел, еще не так явно, еще будто издалека, но все же в воздухе уже не улавливались отдельные звуки и запахи, а постепенно нарастала какофония. Катер подошел к гостинице, остановился у небольшого понтона, за которым на берегу стояла будка. Двое мужчин в рабочей форме перебрасывались шутками и затягивали швартовые. Они говорили, курили и работали руками одновременно, поэтому сигареты в их ртах то подергивались вверх-вниз, вторя артикуляции, то застывали от напряжения, когда мужчины тянули трос. Дым разъедал им глаза, они щурились, но это, кажется, их только подзадоривало, и они действовали еще быстрее. Горстка людей на берегу, видимо, ждала их прибытия. Потому что, как только один из рабочих спрыгнул с катера, они подтянулись к будке, купили билеты и стали забираться на катер. Андрей снова взглянул на часы Джонни. Четыре сорок восемь. Значит, примерно в пять отправляется первый рейс.

Джонни вышла из ванной. Голая, она подошла к Андрею, развернула его кресло от стоящей перед ним пишущей машинки к себе и начала игриво одеваться. Такая же тонкая, как в первый день их знакомства, белокожая, как будто время только вытягивало ее вверх, не прибавляя возраста и объема. Она хотела что-то сказать ему, но внутри короба раздался щелчок, и двигатель взвыл, заглушая ее. Она засмеялась, но ее не было слышно. Она подскочила к машинке, вытащила исписанный лист, ловко вставила чистый и напечатала: «спщусь к завтрку, хочешь ченить?» Затем повернула его к машинке и положила на черные клавиши его руку: «курить». Она улыбнулась, достала из рюкзака сигареты и прикурила одну, села на стол рядом с машинкой и вставила сигарету ему в губы. Он затянулся. Она отняла сигарету в ожидании выдоха. Потом дала ему сделать еще несколько затяжек, затянулась сама, кинула окурок вниз из окна и, опершись руками о раму, наблюдала за ним, пока он не пролетит четырнадцать этажей и не упадет, брызнув искрами, на асфальт.

Лифт затих. Она еще раз спросила: «Есть будешь?» И, не дождавшись ответа, пошла к выходу: «Ладно, на мое усмотрение». Она сняла с ручки табличку «Не беспокоить» и вышла из номера.

Двигатель снова взвыл. На этот раз его движение было дольше обычного. Он идет вниз, до конца. Слышно, как балласт поднимается ближе и ближе к комнате, остановка, несколько щелчков, кто-то с шумом входит в кабину, снова щелчки, работает привод дверей, трещит металлический трос, балласт шумно скользит вниз, лифт едет наверх, двери открываются.

Джонни вернулась в шесть. Принесла Андрею сок и помогла выпить. Затем придвинула стол с машинкой вплотную к коляске и положила руку Андрея на клавиши.

– Ну все, мне пора. Отдохни, если хочешь. Я его найду.

Андрей ударил по клавишам: закончил.

Она посмотрела на него испуганно, будто не ожидала, что все произойдет так скоро. Глаза ее стали влажными, она потянулась к исписанному листу, но осеклась и замерла.

– Прочту позже.

Джонни накинула бесформенную куртку, в которой была похожа на мальчишку, спрятала волосы под бейсболкой, укрылась капюшоном и вышла.

Андрей снова взглянул на город. Набережная, пристань, река и парк за ней уже были залиты солнцем. Оно светило из-за гостиницы, и ее длинный силуэт лежал строгой тенью прямо посредине пейзажа, как отрезанный серый ломоть между рекой и парком. Он никогда раньше не видел этого места с высоты. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Теперь он чувствует себя чужаком, частью совсем другого мира, чувствует, что больше не имеет к этому городу никакого отношения. Вся его прежняя жизнь, вместе с воспоминаниями о ней, растворилась в этом густом воздухе, в смоге этого города, умерла. У него больше нет прошлого.

Ему стало не по себе от этой мысли. Он попытался отделаться от нее, посмотрел на пристань, надеясь увидеть катер, но его уже не было. Только небольшой прогулочный пароход выделялся мертвым белым пятном, отражая своей белизной ядовитое солнце, и яд этот медленно проникал в Андрея. Он слышал, как в его животе открывается дыра, будто стоило только вернуться в этот город, глотнуть этого воздуха, чтобы почувствовать снова эту огромную язву, ноющую, тошнотворную. Она отдавала мучительной тоской, неистовым и необъяснимым волнением, неуемным животным страхом, оглушала его до звона, обжигала, заставляла его сердце биться с бешеной скоростью.

Пронзительно загудел лифт, лучи солнца потекли в комнату, медленно, как ртуть из переполненной раковины, заполняли светом все. Разъедали жидкие шторы, заливали своей желчью стены и предметы.

Андрей сквозь дикий гул лифта слышал, как бьется его сердце неистовым галопом, будто пытается вырваться из груди его недвижимого тела.

Он посмотрел на исписанный ночью лист, и ему показалось, что он произнес вслух (только лифт заглушил его и он не расслышал собственный голос): «Я закончил. Сегодня я убью своего отца». И он поверил в это, как поверил в свой прорвавшийся голос, поверил, как паломник, которому молитвой удалось сдвинуть гору.

II

Все началось, когда рыжий предок Андрея, похожий на бродягу, ранним весенним утром, изнывая от бесконечных переходов по горам и долинам в поисках серебряной руды, потому что он был послан за тысячи километров от столичной жизни именно за этим, награжден имперской грамотой и указанием употреблять любые силы для изысканий, вел за собой еще два десятка таких же грязных и оборванных бродяг, покрытых язвами, изувеченных, с онемевшими ногами, гнившими в изодранных сапогах от бесконечной ходьбы, грязи, грибка, развороченных кровавых мозолей, но бродяг, не одухотворенных даже императорским благословением, как он сам, а идущих за деньги, которых они не видели еще ни разу вот уже несколько лет, потому что этот поход не имел конца, а некоторые из них не могли даже рассчитывать и на деньги, потому что по чьей-то воле, которая никак не укладывалась в их голове, но была неоспоримой, неотвратимой и неподвластной им, принадлежали этому рыжему бородачу, были его собственностью, его крепостными, выполняли все его приказы и знали, что за ослушание их ждет смерть. Так вот, это рыжее существо, а иначе не скажешь, потому что одежда его покрылась потом и кровью, заросла грязью, таким слоем, что можно было сажать в нее мелкий кустарник – ну или, по крайней мере, мох, а сам он оброс так, что едва были видны воспаленные глаза и уши, это рыжее существо занесло ногу над островерхим валуном, где лежала оранжевая ящерица, обнявшая цепкими лапками самый пик камня и еще не ожившая после ночного холода, наступило на нее, слегка поскользнувшись на ее тонком хвосте, который тут же оторвался и скрылся под тяжелой подошвой, а сама ящерица, очнувшись, юркнула под камень, и глянуло на открывшуюся ему долину.

Это была конечная точка его путешествия, причем конечная во всех своих смыслах, потому что валун, на котором стоял Рыжий, был испещрен жилами серебра, а долина, на краю которой лежал этот валун, была окружена такими же валунами, пусть даже еще и не отделенными друг от друга и составляющими обширную горную цепь, распираемую изнутри тем, что искал этот грязный бородач. И те из двадцати, перед которыми тоже открылась эта долина, смертельно уставшие от приказов выполнять самую тяжелую работу в этом бесконечном походе: нести инструмент, обеспечивать Рыжего всем необходимым, обслуживать мастеровых, геологов и всех тех, кто был здесь не по принуждению, как они, не по неведомому им, неоспоримому и неотвратимому року судьбы, а рассчитывал на деньги и по собственному желанию питался корой и корнями, заваривал кипятком хвою вместо чая, разбивался в ущельях, ломал конечности и шеи и замерзал насмерть (ведь в начале похода было сто человек, а теперь осталось двадцать), эти крепостные, немногие выжившие, тоже решили, что это их конечная точка. И решили они это не головой, не потому что заметили испещренный серебром валун, но, опираясь на какое-то внутреннее чутье, еще не осознавая, что нужно сделать для того, чтобы это стало правдой, знали, что если понадобится, то они убьют его, этого рыжего бородача, и, опять же, если понадобится, и всех тех из двадцати, что здесь не по принуждению, как они, а за деньги. Но дальше они не пойдут и обратно не пойдут, ведь если представить, сколько возвращаться назад, а это не меньше нескольких месяцев, и сейчас весна, и живописная долина, как невеста, полна обещаний прокормить их не один год, заворожила их, а если идти обратно, снова жить впроголодь, спать на деревьях, сдирать с них кору и жевать ее – и еще неизвестно, дойдешь ты в конце концов или нет, то лучше убить.

Рыжий вздохнул, прыгнул с камня в глубокий мох, присел на корточки, вырвал с корнем заячью капусту и стал медленно жевать кислые листья. Борода его мерно качалась в такт челюсти, а голубые глаза смотрели прямо. Он доел траву, сплюнул, уселся на землю, снял мешок со спины, достал кисет и свернул самокрутку из ржавого табака, такого же ржавого, как и его борода, и даже если настричь с нее волос и кинуть рядом табак, то отличить одно от другого было бы невозможно. Он сделал несколько затяжек подряд и посмотрел на камень, с которого прыгнул. Среди острых граней он заметил блестящие прожилки, которые окутывали поверхность, будто маленькие речушки. Они были чуть светлее камня, но как только на них упало солнце – вспыхнули, и глаза Рыжего засветились. Одни грани сверкали серебром и золотом, другие отливали зеленым. До середины камень был заботливо укутан нежным мхом, который, казалось, один только и удерживал его от падения с горы – под таким он стоял наклоном, так тянулась его вершина к солнцу. Рыжий на коленях подполз к камню, плюнул самокрутку и стал очищать валун от мха. И чем больше он его снимал, тем ярче сияли его родниковые глаза. Нет, не увязал камень во мхе, он был спрятан от посторонних, но только не от этого ученого бродяги с бородой из ржавого табака.

Осмотрев камень, Рыжий вытащил из мешка молоток с истертым грязным древком, выхватил железный брусок и принялся долбить. Несколько граней послушно откололись. Рыжий вытряхнул табак из бархатного кисета в ладонь, сунул его в карман, отряхнул кисет от оставшихся ржавых крошек и заботливо вложил в него куски породы.

Он встал и огляделся вокруг. Солнце острыми лучами пробивалось сквозь густые опахала сосен. Он видел это солнце много раз, много раз оно слепило его, резало его воспаленные глаза, но теперь этим можно насладиться, потому что это в последний раз, потому что его поиски закончены. И как бывает в минуты душевного подъема, теперь можно увидеть нечто божественное в самом простом. Например, как иглы сосен режут солнечное полотно на тонкие, такие же как и они сами, острые, слепящие, горячие, колющие лучи. Можно вдохнуть полной грудью весенний воздух, обнять взглядом двадцать выживших, искалеченных годами, голодом и болезнями тел.

Рыжий посмотрел на долину. В самом ее центре встречались две реки, мирно и спокойно, словно две тихие подруги, перешептывались плавными перекатами и шли в обнимку. И чуть дальше, вниз по реке, уже в самом конце долины, природа будто присоединялась к подругам, украшала их устье зелеными обрывами берегов, от которых отталкивался и уходил во все стороны хвойный лес, густой, напоенный любовью и влагой. Здесь они обе будто обретали новую силу, дополняли друг друга, здесь им удавалось победить камень и степь и родить тайгу, богатую зверем и птицей. Голодные корни сосен спускались с обрывов к реке, торчали корявыми, причудливыми кистями рук, черпали силу воды. Острые горы вокруг долины тоже обросли рыжими соснами, у их подножья, ближе к реке, росли березы, а вдоль стоял ивняк, укрывая русло от посторонних глаз. Оазисы ивняка сменялись пляжами с круглыми, серыми, отшлифованными камнями, бархатистыми на ощупь. Эти пляжи переходили в степь, покрытую ковылем, клевером и полевыми цветами, которые от весны до осени сменяли друг друга, но всегда наряжали долину в разные цвета, не оставляя ее нагой.

Рыжий приказал спуститься к реке и разбить лагерь. Теперь ему нужно собраться с мыслями. За долгие годы похода он разучился думать, он шел инстинктивно, как зверь, доверяя своему чутью, но теперь нужен был план. Он должен послать гонцов с письмом и образцами, ему нужна разведка, ему нужны руки, ему нужны люди, но самое плохое, что эта горстка изувеченных тел нуждается в отдыхе, на который теперь, после всех этих лет поисков, совсем нет времени. Теперь, когда он нашел то, что искал, оно поджимало. Теперь нужно спешить, иначе кто-то другой, более сильный, более предприимчивый, придет сюда. Надо действовать, пока какая-нибудь непреодолимая сила, до сих пор позволявшая ему идти и выживать, не передумала и не обрушилась на него своей мощью, не прекратила все, к чему он стремился. У него все еще есть эти жалкие люди, которых после всех мук – или, лучше сказать, пыток – и людьми-то назвать трудно, и они способны работать. Но они захотят глотнуть воздуха, захотят умыться, разбросать свое тряпье на камнях, высушить под солнцем кровоточащие язвы. Это разумно и было бы правильно, ведь до сих пор он не давал им никакого отдыха. Самое большее – день и то, когда кто-нибудь умирал или не было сил тащить кого-нибудь дальше. Семь лет ни у одного из них не было отдыха. Но если бы только была его воля, то есть если бы он мог повелевать этими грязными телами так же, как своим собственным, он бы никогда не позволил им присесть. Завтра может не наступить, сегодня может оборваться, нельзя давать себе слабину. Не имеет человек права на отдых, пока не исполнит предназначения, – так он рассуждал.

Но вдруг ему пришла мысль, которая заставила его вскочить, хоть он даже и не сидел. Эта мысль будто ударила его по затылку, и он сделал несколько шагов, показавшихся ему прыжками, и почувствовал, что задыхается и сердце его бешено колотится, и на секунду даже забыл, о чем была мысль, которая вызвала такое волнение, потому что ему стало так сильно не по себе, но потом он узнал ее. Узнал, даже не по тому, как она была оформлена в словах, ведь этого еще не произошло, он узнал ее по форме, по манере поведения, движению в голове, змеиному, скользящему движению в голове. Она всегда вот так мелькает, впрыскивая в мозг свой яд, заставляет подпрыгнуть, будоражит, как порция нашатырного спирта, затем ускользает, оставив укус, и теперь невозможно больше усидеть, что бы ты ни делал. Он узнал ее, потому что она приходила в его голову не раз, и теперь ее даже не нужно было формулировать, достаточно ее напоминания о себе. Он и не хотел ее озвучивать, потому что если что-то произнести, то это произойдет. Он знал, что, если сейчас он скажет этим людям, что эта мысль снова пришла к нему, что нужно повиноваться ей, его собственной мысли и больше ничьей, этому существу, которое без сна и отдыха гонит их вот уже семь лет и пожирает одного за другим, но только почему-то не его, и он знает, что среди этого жалкого остатка, среди этих скомканных, выжженных, корявых тел есть те, кого можно сожрать и сегодня… Так вот, если только он признается в появлении этой мысли, нет, даже если он еще хоть немного будет вот так нервно прыгать, пока эти тела заняты лагерем, пока несколько охотников ушли за добычей в лес и к реке, пока несколько комков грязи, лишь вблизи похожих на людей, отправились копать землю и отбивать грани пород, чтобы принести образцы, а он прыгает здесь, разбуженный змеей мысли… Если хоть кто-то заметит его таким, то случится что-то непоправимое.

Скажи он им, что нужно идти дальше, что он ошибся, что это не та порода, не тот валун, не те прожилки на нем, даже если это не так и у них будет возможность его переубедить, все равно случится, случится что-то, с чем ему уже не справиться. А что, если все это действительно так? Может быть, за все эти годы он разучился отличать одно от другого? Что, если эти годы уничтожили, высушили, выморозили в нем все то, что он знал, что считал своим ремеслом и что многие считали его талантом и из-за чего Петр Алексеевич вручил ему грамоту и горячо похлопал его по плечу, так что он еле сдержал слезу от волнения? Что, если он ничего не смог сделать, а только уничтожил свой отряд, убил восемьдесят человек, пусть и не сам, не своими руками, но своей волей, своим одержимым стремлением найти то, что ему поручил государь? Он сейчас содержит его семью, его сына, его жену, которая тоже стояла там, на площади, и когда государь похлопал его по плечу, она тоже еле сдержала слезу, это было видно, а этих восьмидесяти уже нет в живых: они закопаны под елями, отправлены по течению рек, разодраны на куски животными, есть только эти двадцать из ста. Нет, нужно только дождаться, пока эти комки грязи выкатятся из леса, пока вынесут мешки, и лопаты, и кирки. Они скажут, они точно скажут, они принесут и скажут «это оттудова», он посмотрит, оценит, и все станет понятно. И они будут стоять у его плеча и смотреть на породу, на камни в его руках и высказывать свои предположения. Вот тогда он сможет понять. Так что змея подождет, необязательно ей сейчас, когда это солнце так светит, мелькать в темноте мыслей. Нужен отдых, всего несколько часов, пока его люди не вернутся со своим «оттудова» и он не увидит, что все хорошо. Они придут, принесут, скажут, он оценит, и всем все станет понятно, не нужно будет никому ничего объяснять. И может, тогда время успокоится и даст пару дней на отдых.

Рыжий попытался скрыть волнение и побежал к реке. Никто не заметит, если он будет бежать. И когда бежишь, думаешь только о камнях, впивающихся в ступни, и совсем не думаешь о змее в голове. Можно даже кричать, будто ты собираешься нырнуть в ледяную воду, чтобы смыть с себя все, что накопилось за эти годы, заново родиться, совершить ритуал. И он закричал и побежал к реке, скидывая на ходу одежду.

К концу дня появились образцы. Бо́льшая часть людей сидели у костров. Их было два. У одного – он и те, кто нанялся к нему за деньги. У второго – крепостные. За спиной, из темноты доносилось их бурчание, смешки. Их оживленные разговоры, возбужденные мечты, в которых им хотелось остаться здесь, в этой райской долине. Теперь можно было разглядеть лица, потому что все отмылись, немного обрезали бороды, только чтобы они не мешали, не путались перед глазами, и на коже обнажились язвы, заработанные за все эти годы безумной гонки. Рыжий поворачивался через плечо и смотрел на них. Пытался увидеть в них людей, но видел только кровавые овалы лиц и не узнавал ни одного, с кем отправился в экспедицию семь лет назад. И не потому, что костер набрасывал на них красный свет. Эти люди гнили заживо, их лица превратились в месиво из мяса, кожи и вен. Но это ничего: несколько ночей сна, несколько дней отдыха, солнца, чистой воды – и все будет как прежде. Здесь есть травы, и охота, и рыба. Здесь можно снова сделаться человеком. Да, пришлось эту грязь отдирать с кожей, с мясом, но нарастет, сейчас костер жаром подсушит струи сукровицы, стекающей, будто слезы, по воспаленной коже.

Он решил поступить так: на рассвете он отправит людей с образцами в Петербург, а остальным велит двигаться дальше. Если все будет хорошо, то есть если те, кто понесет эти образцы, не умрут с голоду, не будут задраны медведем или убиты кочевниками, если смогут добраться до Тобольска, чтобы там или самим сесть, или посадить казенного курьера в экипаж и отправить в столицу, то через полгода сюда придет отряд. Это значит, что времени совсем нет, он должен продвинуться дальше, и у него есть еще пятнадцать человек, с ними он может продержаться, а к зиме он снова вернется сюда, но нужно дойти до конца, использовать все время, что у него есть. Полгода, всего полгода. И если он скажет им, что ему нужно всего полгода, – они согласятся. Он убеждал себя, что такое может случиться. Ведь они столько прошли. Они будут знать, что через полгода здесь будет отряд и новые люди, и начнется стройка, и закипит жизнь, и они сами снова станут людьми. Он скажет им горячо, он даже помнил, как горячо (он сделает так же), искренне наставлял его Петр Алексеевич, как жал ему руку и хлопал по плечу. Можно даже ввернуть про Отечество и императора, хотя никто из них не знал определенно, существует ли еще то и другое, и сам он не знал и решил не говорить, просто сказать про полгода, сказать: это все, что ему нужно.

Через полгода сюда придет отряд и люди, и закипит жизнь, здесь будет форпост, крепость и рудники. Мы открыли с вами будущее для новых поколений, так он скажет, и теперь все, что мне нужно, – это полгода, мы двинемся дальше, чтобы завершить поход, и если даже ничего не найдем, если даже эти полгода будут похожи на предыдущие семь лет, но не по времени, а по результату, то мы вернемся сюда со спокойной душой и нас здесь уже будут ждать. И мы не будем спешить, нет, обещаю, теперь у нас есть точное время, – он уже говорит им, стоя между двух костров, – больше никакой гонки, нужно просто убедиться, что уже край света и мы нашли то, что искали, и дальше ничего нет. Я не оставлю вас! Я буду с вами до конца!

На рассвете четверо тех, что ходили все эти семь лет за деньги, собрали образцы руды, бережно укутали их в тряпье, положили в мешки все, что могло помочь им в дороге, взяли у Рыжего грамоту, набили самокрутки, подымили, сидя у остывающего кострища, обнялись с остальными и молча пошли к горизонту. Он был еще серым, люди были похожи на плоские силуэты, которым, если они проходили мимо костра, он придавал объем. Силуэты четверых исчезли из виду, уже не было слышно их шагов, а оставшиеся пятнадцать, включая Рыжего, смотрели в ту сторону, где исчезли гонцы, и выдыхали пар.

Стало так тихо, что Рыжий слышал, как пульсирует кровь в его висках. Эти удары вдруг поглотили тишину, и все вокруг для него превратилось в пульсирующую массу. Он закрыл глаза, стоял пьяный от бессонной ночи и слышал, как шумит кровь, накатывает волнами к его голове, пульсирует в его конечностях, омывает кисти и ступни – и вот уже весь он пульсирует и его истончившаяся кожа готова лопнуть.

Он мог бы тоже пойти с этими четырьмя, у него ведь есть на это право, полное право, даже несмотря на то что бросали жребий и он выпал им, этим счастливчикам, и остальные смотрели на них со звериной завистью. Он мог бы пойти, потому что там, в Петербурге, у него есть сын, который за эти семь лет, наверное, вырос, хотя теперь он уже сомневался в его существовании, как и всего того, что осталось в воспоминаниях. Все это происходило не с ним, так ему казалось. Реальными были только последние семь лет, восемьдесят мертвецов и надежда, которую давали несколько образцов.

Но он точно знал, что в прошлой жизни у него были сын и жена. Он представил, как эти четверо, если им только удастся, дойдут, доедут до Петербурга и окажутся там, на его улицах, а потом новый отряд двинется сюда, и ему нужно будет вернуться, когда этот отряд придет, вернуться к жене и сыну и вспоминать, как жить, заново учиться их любить. Ведь кто они для него теперь? Не больше чем воспоминание, совсем чужие люди. Он вспомнил, как она улыбнулась, когда Петр Алексеевич похлопал его по плечу, и сдержала слезы, вся в белом, с кружевным зонтом, пшеничными волосами, убранными назад и спрятанными под шляпой и словно светящимися от солнца. Вспомнил ее шелковую белую кожу, плотную сладковатую смесь запахов ее мыла, талька и духов (он даже глубоко вдохнул, будто может почувствовать, – ему казалось, что он чувствует эту сладковатую смесь, – вдохнул сырой холодный воздух и тяжело, вместе с клубами пара, выдохнул обратно). Он вспомнил, как шуршало ее белье, когда она снимала его с себя в спальне, у кровати, и смотрела на него грустно в тот последний вечер, и ее белая кожа бронзовела от свечи, и было так же тихо. Он почувствовал возбуждение, тепло, которое разливается по телу, и легкую дрожь и понял, что он не вспоминал свою жену все эти годы, и если бы не ее волосы, ее кружевной зонт, если бы не эти пятнадцать изувеченных и гниющих существ рядом с ним, тогда бы ее, наверное, не существовало, то есть она бы, конечно, была, но он не смог бы в этот самый момент удостовериться в ее реальности.

Он попытался вспомнить сына, но никак не мог нарисовать его лицо. Вспоминалась почему-то только рама, обрамлявшая его портрет в гостиной, массивная, деревянная, покрытая позолотой, и слева внизу прямо на углу небольшой скол. Он так его и не починил, хотя собирался, нужно было всего лишь подкрасить. Ему захотелось провести пальцем по этому сколу, и он как будто даже провел. Если бы он только оказался на месте, этот самый скол, когда он вернется, тогда ему не пришлось бы заново учиться жить, он бы просто выбросил все эти годы, забыл, вычерпнул бы их словно поварешкой из своей головы, как из кастрюли с густым супом.

И если бы лифт, двигатель которого находился прямо за спиной Андрея, вдруг издал щелчок, как издавал, когда горничная нажимала на кнопку вызова, если бы он завыл, заскрежетал и опустился на триста лет назад и на четырнадцать этажей ниже и даже еще глубже, потому что за эти триста лет ботинки, пролетки, экипажи, автомобили тех, кто проходил, проезжал (и даже если не делал ни того ни другого, то за него это делало время), нанесли сюда еще несколько этажей пыли, земли, костей и крови, если бы этот лифт опустился на все это расстояние и время, то можно было бы выйти из него и увидеть, как на этом самом месте, в тот самый момент, когда Рыжий стоял и вдыхал сладковатый запах тела своей жены и проводил пальцем по сколу багета, над его головой одна из теней, которая при свете костра стала объемной, превратилась в месиво из грязи и мяса, занесла кирку и с размахом опустила ее прямо в его спутанную шевелюру, похожую на табак, и, как говорится, размозжила ему башку. Рыжий рухнул на землю, и из его разбитого черепа брызнул столб крови.

Сложно сказать, было это сговором толпы или порывом одного человека, у которого под рукой в ту самую минуту оказалась кирка, но взмахом ее, а может даже самим намерением или согласием, под напором толпы, или своим собственным желанием с поддержкой этой толпы, или даже своим существованием, одним его фактом, он определил судьбу своего дальнейшего рода. И конечно, рода того, у кого в голове на мгновение застряло отупевшее от времени и испещренное зазубринами острие кирки.

Но самое потрясающее: оба этих человека – и тот, что лежал на камнях у реки с расколотым черепом, и тот, что стоял над ним с окровавленной киркой и обветренным до костей лицом, – оба они были прародичами Андрея (конечно, можно дойти до Адама и Евы, но эти двое были именно те, кто имел самое прямое отношение к его появлению на свет), и их тесное знакомство, если только так можно назвать убийство с использованием длинной рукояти с металлической насадкой, состоялось ровно на том месте, над которым триста лет спустя Андрей достал ту же мысль об убийстве, что и его предок-крепостной по отцовской линии.

Как сказал бы Настоятель, из копилки которого Андрей и Джонни тайком извлекали пожертвования прихожан, он достал эту мысль из запасников подсознания, времени, из длинной процессии искалеченных и счастливых жизней своих предшественников, чтобы вернуть ее тому, кому она принадлежала, – человеку с киркой.

Убийца взмахом кирки не только навеки обездвижил имперского посланника, размозжил его безудержное стремление дойти до цели, оборвал его волю, без которой невозможно вести экспедицию семь лет, оставляя за собой могилы с изуродованными телами, прекратил его страх перед возвращением на родину, разбросал кровавыми сгустками по берегу мысли об облупившемся багете и уничтожил тысячи людей и предметов, созданных его восприятием, любимых и нет, но и разрезал и само пространство, рассек настоящее на прошлое и будущее (превратив первое в воспоминания, которые больше никак не будут связаны с его следующей жизнью, а второе наделив неопределенностью и страхом). Он отмахнулся от всего, что у него было, что могло и не могло быть, обрек себя на бегство и скитания, отказался от возможных вариантов собственной жизни, чтобы через триста лет Андрей сидел на четырнадцать этажей выше или даже больше, потому что за все эти годы люди, лошади, дикие животные принесли и оставили здесь тонны земли, костей, пыли и крови, и думал над тем, что сегодня убьет своего отца. И можно с полной уверенностью сказать, что та же необъяснимая, непостижимая, неведомая убийце воля, по которой он должен был принадлежать другому человеку, привела Андрея на четырнадцатый этаж гостиницы на набережной. Более того, эта же воля заставила убийцу через минуту после удара бросить кирку и скрыться в темноте. И эта же воля, как только рассвело, привела на место убийства отряд джунгаров-кочевников, после набега которого из соратников и крестьян рыжего бородача остались в живых лишь те четверо, что ушли еще затемно. Остальные умерли до полудня гораздо более мучительной смертью, нежели их предводитель.

III

Никто не принуждал Сашу к вере. Никто не сидел с ней вечерами, не рассказывал нравоучительные жития святых старцев. Не было даже брошюр, которые раздают Свидетели на угрюмых загородных станциях, где нет даже билетной кассы и расписания поездов и где уж точно самое место уповать на Бога. Вера в Бога, и именно вера, потому что никакой религией или учением ее не назовешь: все, что в ней было от религии, – это Сашина внутренняя проповедь самой себе, эта вера пришла к ней сама. Как нечто данное кем-то свыше, как неотъемлемое и всегда пребывающее в ней, вера постепенно пробудилась и захватила Сашу целиком, оправдала ее существование, сделала логичными и упорядоченными все события ее жизни, объяснила для нее все то, что с ней происходило раньше. И самое главное – эта вера день за днем строила и укрепляла в ней фундамент, который в будущем должен был выдержать то, о чем она еще не могла догадываться. Будто кто-то невидимый предупредительно взращивал в ней нечто, что поможет ей выдержать предстоящие ужасы.

Она стала встречаться с Костей в двадцать один год. Тогда вся ее будущая жизнь представлялась ей восходящим движением, ничем не пресекаемым полетом, конца которого не было видно вовсе не из-за густых облаков, а скорее из-за слепящего солнца, потому что она, по ее же выражению, была безмерно счастлива, насколько может быть счастлива женщина, окруженная любовью и вниманием мужчины, достойного принять все то, что она может ему дать. Она готова была пойти даже против воли отца, которого боготворила и который после знакомства с ее избранником заклеймил его без всякой надежды и возможности на оправдание.

Саша работала в школе. Ее амбициозность как учителя поддерживалась, взращивалась и подогревалась нежными одобрениями любовника, который вселял в нее уверенность и указывал ту самую восходящую кривую. Так она видела, так она чувствовала. Костя был кочегаром на металлургическом заводе и с восьми утра до пяти вечера поддерживал нужную температуру, для того чтобы руда, найденная когда-то предком Саши на месте того самого города, где они теперь жили, и на том самом месте, где нога этого предка – рыжего рудокопа – наступила на хвост ящерицы еще триста лет назад, не прекращала плавиться. Разгоряченный, с красным обожженным лицом (впрочем, это было скорее свойством его кожи), он возвращался домой и восхищался ее красотой. Но в этом восхищении, в этой тайной зависти самому себе от обладания Сашей, в этой победе, как он называл их союз, была какая-то «вредная примесь», какая бывает в руде, примесь, превращающая драгоценный металл в ломкую и бесполезную железяку, примесь, отравляющая и обесценивающая его же чувство. Он боялся признаться себе, что Саша слишком хороша для него. Вернее, он признавал это, но это признание, невысказанное, несформулированное, не могло свидетельствовать против него, а потому оставалось лежать где-то очень глубоко.

Но если эту примесь он запивал тем, что обладал своей любовницей, брал ее каждый день и выплескивал в нее все свое возбуждение, то с другой примесью, отравляющей его жизнь и угрожающей ей, он совладать не мог. Он не разделял Сашины взгляды на жизнь, не постигал ее способность видеть в каждой мелочи присутствие Бога, не понимал ее наивную радость от того, что он называл бытом, не разделял ее умение доверять каждой минуте своей жизни, распоряжаться ей мудро, спокойно и рассудительно, без ощущения погони, как будто она была выточена из глыбы руды, не поддающейся никакой классификации, температуре и земным законам.

Он понял еще задолго до их свадьбы, что она далека от него, что ее восходящая кривая никогда не пересечется с его кривой, направление которой он даже не мог вообразить (и не пытался), как не смог никогда после понять ее, свою супругу.

Что бы она ни делала – рисовала или играла на фортепиано (что больше всего его раздражало), о чем бы она ни говорила ему – о закате, столовых приборах, системах воспитания учеников начальной школы или о своей собственной, которую она пытается построить, начертить в вечности, чтобы оставить после себя след, – он отвечал ей горячими любовными объятиями. В ее понимании это означало, что он восхищается ее умом и талантом, а он поступал так, всего лишь чтобы овладеть ею – и, скорее, не только в физическом смысле, но и в моральном: он всякий раз хотел доказать себе, что она в его власти, какими бы умозаключениями его ни терзала. Он понимал, что никогда не достигнет высоты полета ее мысли, и пытался таким образом поравняться с ней, встать с ней рядом или даже чуть выше. Превосходя ее физически, он забирал у нее то, чем способна привлечь и восхитить любого мужчину умная и красивая женщина, украдкой воруя тайну, которую может раскрыть женщина вообще, забирал у нее право быть лучше его. Но эта его скрытая месть, облеченная в страсть и горькое восхищение Сашей, не могла жить вечно. Он понимал это (хоть и прятал это знание глубоко в себе) и знал, что когда-нибудь она призовет его к ответу – и тогда он не сможет ничего сказать, ему нечего будет возразить и нечем оправдаться. И она осознает, что он всего лишь кочегар, никогда не разделявший, не понимавший ее, кочегар без роду и племени, сын алкоголика, которого размозжило по мостовой такси, когда тот отправился за очередной бутылкой, кочегар, разгоряченный лишь пламенем домны. Он боялся этого разоблачения, как преступник, скрывающийся от наказания.

Однажды они лежали обнявшись и Костя выслушивал ее «лепет» (так он называл про себя ее монологи). На его лице застыла дежурная, уже давно отрепетированная улыбка и такое же выражение заинтересованности, смешанное с глубокой задумчивостью над ее словами. Но на самом деле он пропускал их мимо, превращая в фон для своих мыслей, в которых он возбуждал себя, глядя на ее изящные, тонкие формы, будто все еще стоял у печи и кидал в нее уголь. Он ждал момента, когда она закончит и он сможет ее взять. Его взгляд скользил по ее телу, остановился на бедрах, где выступал бугорок целлюлита, совсем крохотный, едва поднимающийся над молодой упругой кожей. И Костя осекся. Насторожился, как его мать, когда наступала на соринки голыми ногами. Он вспомнил, как каждый день, возвращаясь домой, она босиком проходила по всей квартире, затем садилась в кресло, смотрела на ноги и, если хоть одна соринка прилипала к ее желтым мозолистым ступням, подзывала Костю, совала ноги ему под нос и заставляла вычищать полы. Ему стало не по себе от этого воспоминания, от этой болезненной связи с матерью. Но соринки – это одно, а женщина – другое. В его воображении этот маленький бугорок обещал безобразные гроздья, которые раз и навсегда отвернут его от нее. Он мог мириться с ее одухотворенностью и наивностью только при условии, что ее тело и обладание им будут извинять ее. Он зависел от ее стройного тела, от его форм, считал его совершенным, возбуждался лишь от одной мысли о ней. Но эта маленькая преступная халатность природы оборвала в нем стройный порядок вещей, на котором, как на невидимом скелете, держалось все его нервное существование. И он понял, что никогда не сможет этого принять.

В его мерных, годами отрепетированных движениях лопатой, в его ритуалах ежедневных переоблачений в рабочую одежду и обратно, четко выверенных минут и секунд пробуждения, принятия душа, поедания завтрака, выхода из дома, проезда на автобусе, затем на катере до завода, протискивания в очереди на проходной, спуска в лифте к раздевалке, входа в ангар по свистку – во всех этих строгих, ни на йоту не отклоняющихся закономерностях не было места, не было даже времени для того, чтобы думать о ее изменениях. Она должна была оставаться такой, какой он ее встретил, такой, какой ее взял. Когда она начала стареть? Он стал проходить взглядом по ее шее и заметил новые складки чуть истончившейся кожи. Потом еще и еще признаки легкого увядания, и его пыл начал остывать. Она болтала, не замечая в нем перемены, и ждала, когда он страстно возьмет ее, как берут драгоценный дар, желая слиться с ним, растворить его в себе, присвоить, прикоснуться к прекрасному в восторге и восхищении. Он же, оскопленный своими мыслями, искал выхода, понимая, что попал в ловушку, которая ставит его в тупик, пугает и попасть в которую он не рассчитывал.

Костя подумал, что это, возможно, тот самый момент, когда лучше всего бывает уйти. Уйти, пока ничем не обременен, и вспоминать о ней как о победе, поставить ее статуэтку на полку памяти и хвастаться при случае друзьям. Саша обнимала его, а он прислушивался к себе и ждал ответа, как будто решил не вмешиваться в ход своих мыслей, как будто в нем жил чревовещатель, который требовал терпения и тишины.

Саша провела большим пальцем по его бровям, приглаживая их, и с возбуждением посмотрела ему в глаза. Он не заставил ее долго ждать. Из него вырвалось то, что можно было оценить как самое неразумное и несправедливое решение, никак не связанное со всеми его мыслями и желаниями. Он и сам с трудом поверил в то, что произнес, но чревовещатель уже вынес приговор, который Костя смог по достоинству оценить лишь много позже.

Когда несколько лет спустя полиция опрашивала соседей, а они смотрели в открытую дверь его квартиры на лужу крови, под которой еле угадывался входной коврик, кто-то из них сказал: «Он был (почему-то все говорили о нем в прошедшем времени) отличным парнем! Кажется, она сама доставала его! Работал как проклятый у своей печи, и ясно, что его не устраивали ее замашки. Кому хочется слушать великосветскую болтовню после девятичасовой смены? Раз уж ты вышла за простого парня – живи как все. Не удивлюсь, если это она его располосовала!»

И это именно то, что ему было нужно. Он мог позволить себе уйти только жертвой, которая вырвалась из лап хищника, но никак не победителем в глазах других. Не мог поставить ее статуэтку на полку и хвастаться. Поэтому, когда она пригладила его брови большим пальцем и с возбуждением посмотрела ему в глаза, он спросил: «Ты выйдешь за меня?»

Желал ли он этого? Нет, говорит Настоятель. Могли не спрашивать? Нет, говорит Настоятель. Он поддался своей патологической тяге к насилию, созревавшей в нем, будто опухоль, которая наконец нашла выход. Эта опухоль стала разрастаться и задушила в нем орган, отвечающий не за любовь и уважение, а за право других людей быть другими. Все его прошлое, настоящее и будущее требовали от него задать этот вопрос.

Саша мечтала познакомить Костю с отцом. С таким же неподдельным восторгом, с каким, пожалуй, ребенок хочет показать родителям, как он выучился нырять, стоя по колено в воде, или прыгать с дивана на гору подушек с криком: «Папа, смотри, как я умею!» Она искренне верила в то, что отец ответит ей с тем же восхищением, с каким встречал каждое ее «смотри». Но все вышло иначе. Костя вызвал не то чтобы снисходительное одобрение, которое выражают родители, когда дети показывают им свои умения, и даже не отторжение, с которым еще можно бороться и спорить, и даже не равнодушие, которое было бы, кажется, опаснее всего. То, что испытал отец Саши, было намного хуже. Это было похоже на тревогу, какую испытывает одинокий солдат, окруженный трупами в окопе, когда, прислонившись к скосу земли спиной, чувствует топот приближающейся многотысячной пехоты врага. Он боялся не самого человека, а того, что скрыто в нем. Будто нечто многоликое, взращенное веками и воплощенное в будущем зяте, улыбалось ему и протягивало мозолистую от лопаты руку. Это чувство хоть и возникло единожды, но не покидало старика вплоть до той самой минуты, когда через много лет это многоликое существо смогло его погубить. В день знакомства Сергею Николаевичу показалось, что он знает этого человека, видел его, или почти его, или его в чьем-то ином обличье в прошлой жизни.

Знакомство состоялось в квартире Кости, маленькой и неуютной. Он жил в ней со своей матерью. Она говорила каждому, кто появлялся у них: «У нас бедно, но чисто», не только предупредительно пресекая всякие претензии и оценки, но как бы сразу заявляя статус хозяйки, которая гордится своим положением и одновременно выдает всю тщетность этой гордости. Эта ее поговорка «бедно, но чисто» накрепко засела в сознании Кости (как и мозолистые пятки матери) раньше, чем таблица умножения. Идеальная чистота в квартире была главным мерилом и добродетелью. Здесь каждый гость должен был ходить босиком.

Вдоль стен единственной комнаты стояла кровать с тремя тяжелыми подушками под накрахмаленными ажурными платками, коротконогий сервант, словно пухлый карлик, напичканный посудой и фарфоровыми статуэтками, телевизор на столике, накрытый, опять же, ажурным платком. Затем галерею предметов прерывало окно с дверью, выходившей на тесный балкон, дальше размещался обеденный стол со стеклянной вазой в центре, стоящей, опять же, на белом платке, и наконец, раскладной диван, на котором спал Костя. В центре комнаты, словно отражение ковра над диваном, лежал второй ковер точно такой же расцветки и размера. Чтобы описать всю обстановку, хватало ровно одного взгляда, брошенного вскользь. Ничего выдающегося, примечательного, требующего внимания в комнате не было.

Но кое-что все-таки скрывалось от глаз, не попадало в поле зрения, не стояло в ряду всех предметов. За дверью, открывавшейся внутрь комнаты и делавшей невидимым один из ее углов, стояла швейная машина, вернее деревянная тумба от нее (саму машинку и механизм давно выкрутили и выбросили за ненадобностью), которая служила небольшим хранилищем для тряпья и хлама. Над ней на алюминиевых крючках висели домашние халаты разных расцветок, несколько курток и пальто. Они-то и прикрывали, но можно сказать и наоборот – приоткрывали, стоявшую на тумбе старинную черную пишущую машинку с золотой надписью на каретке «Ремингтон № 10». Это был предмет настолько чуждый всей обстановке, что всякий раз, когда дверь в комнату закрывалась, машинка моментально бросалась в глаза и становилась центром комнаты, к которому начинали стремиться все остальные предметы, словно на представление в амфитеатр. Убогие на ее фоне, покалеченные практичностью и дешевизной, тянулись к ней, как прокаженные за подаянием. И казалось, сослали машинку в этот угол только для того, чтобы она не слепила, чтобы комната не опрокинулась, не перевернулась в ее сторону, настолько она привлекала внимание.

И вот отец Саши, Сергей Николаевич, стоит посреди комнаты, его будущий зять улыбается, пожимает ему руку, а он силится понять, отчего его внутренности разъедает кислотой. Отчего все предметы в комнате, поверхности которых блестят, как леера только что спущенного на воду лайнера, словно зависли в густом тумане. Как будто не их, а его самого накрыли белой ажурной салфеткой и заставили смотреть на все сквозь накрахмаленные узоры. Он чувствует себя чужим, боится двинуться с места, стоит как вкопанный на ковре так, что его приходится обходить, чтобы накрыть на стол. Он не слышит, что говорит ему Костя, он слышит пульс в висках.

Но вот дверь, которая до этого момента прятала угол, хлопает, Костина мать сдергивает с крючка цветастый фартук и открывает «Ремингтон № 10». Сергей Николаевич смотрит на машинку и начинает задыхаться. Перед ним в ажурном тумане возникает дом, теперь не принадлежащий ему, а находящийся под охраной государства в лице пьяного директора городского архива; кабинет отца, в котором он был несколько лет назад и нашел его заваленным грудой документов; стол, за которым сидел тот же пьяный директор в тот день, когда брезгливо отказал ему в помощи найти хоть что-то касающееся его семьи и только после уговоров и взятки позволил забрать портрет ребенка, обрамленный в багет со сколом в нижнем правом углу. Он вспоминает фотокарточку, на которой его отец, немецкий принц, стоящий рядом с ним, и еще несколько человек позируют у книжного шкафа. Слева рабочий стол отца, а на нем, в центре, между нагромождений бумаг – «Ремингтон № 10».

Сергей Николаевич поворачивается и идет к машинке. Медленно через всю комнату, как ледокол, прорезает тяжелый воздух и время своим суровым телом, в котором с бешеной скоростью стучит сердце. Звуки вокруг него становятся неразборчивыми, стихают, он подходит к машинке, несколько мгновений смотрит на нее, затем разворачивает к себе тыльной стороной и читает надпись на немецком языке: «Ремингтон № 10. Поднесена в дар его Превосходительству Николаю Алексеевичу Федорову. 29 сентября 1910 год. Поселок Зыряновский рудник».

Когда человек стоит перед выбором, он, конечно, не знает, чего от него требуют все те, кто был до него и будет после, он просто поддается этому требованию, сгибается под ним, как лист под напором дождя. И если бы Сергей Николаевич знал, что благодаря своему молчаливому бездействию, продиктованному нелепым этическим предрассудком, утверждающим, что сын за отца не в ответе, он перечеркнет жизнь дочери, внука и свою собственную, он и тогда бы не стал жаждать возмездия, потому как, говорил Настоятель, выбор этот мнимый и, желая взять под контроль то, что от нас хочет время, мы лишь оттягиваем тетиву и усиливаем силу удара, который непременно обрушится на нас так, как этого требуют прошлое, настоящее и будущее. Поэтому спустя чуть больше получаса Сергей Николаевич уже сидел за общим столом. Молчаливый и хмурый. К еде он не притронулся и вместо ответа на вопрос «почему?» поправил салфетку на коленях и спокойно начал рассказывать:

– 10 сентября 1929 года ваш дед, Костя, Федор Афанасьевич Быков, пришел к моему отцу, Николаю Алексеевичу Федорову, жившему в селе Зыряновское на Большой улице в доме номер 5. До этого ваш дед был начальником шахты номер 17, которая находилась в управлении немцев, а в тот день стал народным комиссаром и наведался, конечно, не в гости, а исполнить свои обязанности. Мы с матерью были дома. Отец велел нам подняться на второй этаж, в его кабинет. Мы не слышали разговоров внизу, только возню и топот. Ваш дед требовал добровольно сдать имущество. В числе всего живого и неживого была, – он повернулся назад, чтобы показать машинку, но дверь в комнату заслоняла ее, – пишущая машинка «Ремингтон» 1876 года выпуска. Та, что стоит за этой дверью. Если бы вы были внимательны, то могли бы прочесть надпись сзади на корпусе и понять, кому она принадлежала. Я не знаю, рассказывал ли вам отец, откуда она у вас взялась, но она стояла на столе в кабинете моего отца, пока мы в нем сидели с матерью. Затем нас вывели на улицу. Матери сказали, чтобы она собрала вещи, потому что Советская власть требует всех, кто имеет отношение к управлению рудниками, прибыть в Усть-Каменогорск, то есть сюда, для допроса. Она ушла, а я остался во дворе и видел, как ваш дед, Федор Афанасьевич, поднял руку, и мне тогда показалось, что она была слишком длинной для обычного человека. – Сергей Николаевич сделал паузу и напряженно прищурился, как будто что-то сдавило внутри, потом громко вздохнул и продолжил: – Он выстрелил моему отцу в голову. – Снова пауза. – Нас заперли в доме и приставили к нам охрану, а после привели еще несколько семей, в общем нас было человек двадцать. На счастье, я хорошо знал тех, кто нас охранял, и вечером мне удалось бежать. Больше я своей матери не видел. – Снова пауза. – А всех, кто остался в нашем доме в тот вечер, убили и сбросили в шахту рудника. Ну вот, теперь вы знаете, откуда у вас эта машинка.

Сергей Николаевич встал, отодвинул стул, положил салфетку на край стола, спокойно прошел по комнате, остановился у крашенной белой краской двери, которая прятала за собой «Ремингтон», постоял несколько секунд, будто пытался заглянуть машинке в душу, затем вышел из комнаты, и через несколько мгновений раздался холодный щелчок, осечка ответного выстрела: он захлопнул за собой входную дверь.

Как только машинка стала уликой, которая вдруг обнаруживается по истечении срока давности преступления, Костя понял, что проигрывает. Он хоть и становится победителем в этой истории (благодаря своему деду), но победа эта без чести, без признания и к тому же не его собственная. Кроме того, машинка может в любой момент обрушить на белый лист свои литеры и выплюнуть приговор на всеобщее обозрение. Достаточно и того, что он уже дважды краснел за своего отца. В первый раз, когда тот, пьяный в стельку, отправился за очередной бутылкой и выскочил на дорогу из-за поворота прямо под колеса такси, которое размозжило его и влетело в столб, погубив водителя и двух пассажиров. И во второй раз, когда Костя увидел его в гробу с заштопанным зелеными нитками лицом, и заштопанным так паршиво, что ему хотелось взять ножницы и обрезать их торчащие концы. Неужели теперь он должен краснеть за деда, который взял на себя смелость казнить двадцать с лишним человек, кем бы они там ни были? Нет, его честолюбие не может этого позволить. Он не станет почить на чужих лаврах, ему нужны его собственные.

Поэтому он стал торопить свадьбу, выдавая свое рвение за покаяние. Как будто своими обещаниями любви и счастья он мог покрыть, оправдать те иски, которые предъявила ему жизнь. Он заставил мать рассказать все, что она знала о родне, о делах деда, и четко уяснил: Саша не просто женщина, которая будоражила все его инстинкты, она другой крови, у нее в наследстве были титул и власть над его предками. И в пылу борьбы за свое оправдание его вдруг осенила еще одна мысль. Женитьба на Саше – его единственный шанс выбраться из шахты на поверхность, стереть с лица копоть и пыль, которые выдавали в нем весь его ничтожный род. Возможно, у него получится если не взорвать эту шахту и засыпать ее, то, по крайней мере, потянуть за собой в нее тех, кто может это сделать.

Каждый раз, когда он смотрел на Сашу, он представлял предков, которые голыми, грязными и окровавленными телами выбивали из-под земли руду, плавили ее в своей крови и доставляли на горбу ее предкам. И хоть он всем существом ненавидел свой род за унизительное существование и винил его в собственном унизительном существовании, доставшемся ему по наследству, с той же ненавистью он относился и ко вторым. Эти мысли он закидывал в печь по девять часов в сутки, переплавлял их изо дня в день, и пламя (свойство его кожи), отражающееся на его потном и красном лице, вполне правдиво иллюстрировало состояние, в котором он находился. Его внутренняя брань не прекращалась ни на минуту.

Он стал видеть в Саше (без всяких, кстати, на то действительных оснований) ищейку, которая только и ждет момента, чтобы выудить из своего волшебного цилиндра улику его преступления и сунуть ему в лицо, показать ему ту правду, которой он так боялся, скрывал и ненавидел, вытащить на поверхность все трупы его бездарных предков, похоронивших себя под пластами руды, заклеймивших свой род чередой убийств.

IV

Итак, в 1722 году лифт времени тронулся на четырнадцатый этаж. Если вести отсчет от рыжего рудокопа и его крепостного, который взмахом кирки освободился от всякой зависимости и сам себя наделил правами свободного человека, а говоря современным языком – провозгласил своим единственным попечителем Господа Бога, и обозначить их обоих номером один в цепочке предков Андрея, то сам он, Андрей, становился в этой цепочке как раз четырнадцатым. Это можно считать или чистым совпадением (номер этажа и поколение Андрея), или вымыслом, если не принимать во внимание слова Настоятеля.

Спустя много лет, сидя на диване в своем домике в «Лесной сказке», он говорил Косте, который готовился задушить его диванной подушкой, следующее: «Вовсе не обязательно спускаться на „лифте“ вниз до страшного убийства, чтобы установить эту символическую связь, достаточно знать, что этого требуют прошлое, настоящее и будущее. Невозможно знать, чьи повозки, пролетки, ноги, копыта, лопаты и кирки нанесли толстый слой пыли и грязи, которые погребли под собой предыдущие поколения, но мы должны знать, что нет параллельной вселенной с другими нами. Мы – результат того, что осталось под пылью и грязью столетий, и наш выбор состоит не в том, чтобы убить или нет, а в том, чтобы поддаться телу и сделаться им побежденным или жить с победившей душой. Так что делай то, зачем пришел».

Бесхвостая ящерица вынырнула из-под угловатого камня, скользнула на самый его верх и на мгновение замерла. Затем нервно дрогнула, выстрелила тонким языком в прохладный воздух, метнулась к острой вершине, обняла ее цепкими лапками, беспокойно заерзала, подставляя тонкую спинку уходящему теплу.

Свинцовые тучи расходились. Лениво, как рыхлые толстяки, раскатывались по голубому небу и открывали огромную долину солнцу. В воздухе пахло озоном, хвоей, подгнившим ковром прошлогодних листьев, еще укрывающих под собой прохладу зимы. Темные облака угрожающе перешептывались, скрываясь за вершинами гор. Побитая холодным дождем трава распрямлялась, листья берез подмигивали друг другу мокрой молодой зеленцой.

Повеяло прохладой. Река, стремившаяся к подножью гор через долину, сменила свое ровное и спокойное после дождя полотно на тысячи зеркал. Теперь в них отражалось и солнце, и небо, и горы, и зеленая щетина сосен. От дуновения ветра река забеспокоилась и, кажется, потекла еще быстрее к вершинам, чтобы посмотреть закат с первых рядов.

Туши облаков окончательно исчезли из виду, освободив сцену для спектакля. Ветер перестал. Ящерица повернула маленькую головку к солнцу и попыталась слизнуть его с неба. Поверхность реки, отразив солнце, вспыхнула, как софит, и все замерло. Представление начиналось!

На авансцене в окружении черных, давно потухших и размытых дождем кострищ лежали холодные тела искателей, пронзенные копьями и стрелами. Их и без того изувеченные лица, руки и ноги теперь были растерзаны хищниками, зияли запекшимися дырами, пустыми глазницами, блестели оголенными костями и пораженными цингой беззубыми деснами.

Над вершинами гор появились прозрачные струи тонких облаков. Они отразились в реке, окрасившись в красный, оранжевый, розовый, голубой, и прикрыли нагое солнце полупрозрачными полосками шелка. Круглое и могучее, оно опускалось за горизонт. Вот оно исчезло наполовину… на три четверти… вот осталась только верхушка. Тонкие облака, закончив партию, растворились в воздухе.

Спектакль продолжался. Теперь небо из нежно-голубого, будто под действием темного зелья, влитого в сосуд, стало окрашиваться в черный с серебряными отметинами звезд. Разделилось на три части: черную, голубую и красную, которая утопала за горами. Солнце скрылось, оставив жидким облакам кровавый, кричащий, захлебывающийся чернильным ядом ночи цвет. Наконец зелье добралось до острых верхушек гор и отравило всю долину.

Некоторое время и река, и ящерица, и трава, и листья берез, и иголки сосен молчали в темноте. Они уже тысячи раз смотрели этот спектакль, и все же сегодня в нем было что-то новое, едва уловимое. Никто не объяснит случайному зрителю, откуда взялась эта жалкая горстка мертвых людей у реки, куда они шли и что их остановило. Этот безмолвный погост стал частью пейзажа. Без следа имперского благословения, без знаков отличия он постепенно растворялся в земле, во времени, во всем окружающем. Все «обитатели» долины не вставали со своих кресел, не аплодировали стоя, но погрузились в молчание, размышляя над тем, что произошло.

Небо зажгло миллионы звезд, будто успокаивая зрителей, напоминая им, что это было всего лишь представление, можно расходиться по домам, но все вокруг пронизывала необъяснимая тревога.

Тишину нарушил шумный вздох ветра. Долина снова ожила, зашевелилась. Только ящерица так и не успела нырнуть обратно под камень. Приняв его серый цвет, она застыла на холодной верхушке до первых лучей солнца.

Бывший крепостной уже перебрался через реку и, истратив последние силы на безоглядный бег, залег в сырой темноте ночи в зарослях ивняка. Он дрожал всем телом, вмерзал в холодную землю. Его истощенное тело, налитое болезненным жаром, с трудом боролось с молодой весенней ночью, и эта неравная борьба заставляла его сотрясаться, подпрыгивать, окатывала его ледяным потом. Он чувствовал, как постепенно коченеет, как холод земли проникает в него, заставляет неметь его члены, окутывает внутренности, будто околдовывает бесчувственным сном, отнимает у него тело часть за частью, увлекает туда, глубоко в недра, к корням деревьев, к слоям руды, за которой он пришел, глубже и глубже, где похоронены воспоминания детства, тусклые очертания его дома, силуэт матери, семь лет бессмысленных каторжных скитаний обрывками хлещут его. Он видит следы на снегу, кусок сухаря, лицо Рыжего с горящими голубыми глазами и восковыми морщинами, яркое оранжевое пятно солнца, потом потрепанную бечевку на поясе, гнилой ноготь, чей-то беззубый рот. У него сушит во рту, он чувствует тепло от печи, слышит хруст ветки, перед глазами плавают цветные пятна – и вот он уже летит в темную бездну, летит долго, и от радостного волнения у него перехватывает дыхание. Дрожь отступает, и он забывает, кто он и где, и не может совладать ни с мыслью, ни с памятью, ни с происходящим, а только проваливается глубже, безо всякой надежды вернуться. Ему становится тошно, и страх обдает его чем-то колючим, сложно понять, то ли кипятком, то ли ледяной водой, он вытягивает руку, но ему не за что ухватиться, чтобы остановить это падение. Он шепчет: «Кто я?» в надежде ухватиться за этот вопрос, как за уступ, но ответа нет. Он снова и снова спрашивает, повторяя вопрос, как заклинание, но его остывающее сознание отчаянно бьется о черепную коробку. Он начинает задыхаться, и теперь уже паника охватывает его, и в этой панике он видит, как разламывается чей-то череп и из густой поросли ржавого табака фонтаном вырывается кровь, кирка падает на камни, и ее металлический звук будит его, и он открывает глаза.

Этот вопрос, который он бесконечно задавал себе в миг падения, так и мучил его всю оставшуюся жизнь. То ли часть его мозга в ту ночь оказалась безнадежно повреждена, то ли сам он убедил себя, что не хочет знать ответ, но для джунгар, в племени которых он очнулся (он так никогда и не понял, сколько времени прошло с момента падения), он был русским юродивым, тряпкой, о которую вытирают сапоги, потехой в пьяный вечер и шутом в скучный и частенько живой мишенью. Сам же он не знал или не признавался себе, что знал, какой идет год, какой месяц, какой час дня, не различал погоды, поэтому мок под дождем и замерзал под снегом, пока кто-нибудь его не укрывал, как беззащитного плешивого котенка. Он слонялся, как перекати-поле, от одной юрты к другой на стоянках, плелся за караваном во время переходов, спал и ел вместе с псами, но даже у последних хватало ума сохранять свои привычки и достоинство. А он, подчиняясь все той же неведомой силе, был словно со всех сторон обглоданным, изъеденным жуками и гнилью листом, который носил ветер и в котором только при близком рассмотрении на свет можно было угадать жилки, где когда-то текли соки. Но та же неведомая сила еще задолго до всего этого, до убийства и похода, и даже до его рождения, и еще раньше, уже замыслила, что он будет тем, от кого оттолкнется, пусть даже расплющив и уничтожив его, лифт, чтобы подняться на четырнадцатый этаж. И потому овдовевшая после очередной схватки с имперскими отрядами, совсем юная и бездетная джингарка разбудила в нем мужчину и забеременела мальчиком, первое имя которого неизвестно, но второе, Петр, полученное при крещении уже на другом берегу реки, на том самом месте, где его отец совершил убийство много лет назад, записано в церковных метриках.

Он работал на шахтах Усть-Каменогорска, пока не сбежал в горы, затем перебрался на Зыряновский рудник, где устроился наемным рабочим на шахту № 17. Этой шахтой управлял уже повзрослевший мальчик, чей портрет (со сколом на багете) сохранился и висел триста лет спустя в гостиной Сергея Николаевича.