Kitabı oxu: «Семнадцатилетний генерал»

Серия «Окопная правда Победы. Романы, написанные внуками фронтовиков»

© Карпов А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

За два года до начала войны Алексей окончил с похвальным листом сельскую школу-семилетку в родной деревне. Его родители работали в колхозе, а он помогал им, трудясь на каникулах. За старания и ударный труд юноша был направлен председателем местного сельсовета для продолжения учебы в ближайший районный центр. Умные люди на селе всегда были в цене, а образованные и грамотные ценились еще выше. В парне видели большой потенциал. Учился он хорошо, был активистом, происходил из трудолюбивой семьи, не запятнал себя ничем, был всеми любим, в меру озорничал в раннем детстве. Да и поддержали Алексея родные и близкие в его стремлении продолжить учебу в школе-десятилетке, какой не было у них в деревне. А потому уже в конце лета тридцать девятого года юноша уехал из родного дома, собрав свои нехитрые пожитки, сложив их в вещмешок да в небольшой узелок. В городе Алексея приняла на постой в своем доме семья пожилого родственника его отца. Тот работал на железной дороге. В благодарность за приют и стол парень не остался в долгу. Помогал главе семейства и его супруге в работе на огороде и в подсобном хозяйстве. Привозил из деревни продукты и гостинцы. Старался ничем не досаждать и не быть тем, кого могли бы назвать «лишним ртом» или «нахлебником». В период летних школьных каникул юноша уезжал домой, где работал в колхозе, чем существенно помогал своим родителям, зарабатывая трудодни, практиковавшиеся в качестве оплаты за труд на селе.

Так и перед началом войны, едва завершив обучение в девятом классе, он приехал домой, чтобы до осени, до старта нового учебного года, трудиться в местном колхозе. Первое время все так и шло и могло бы продолжаться дальше, если бы не началась война. Уже в середине лета был призван в армию старший брат, которому шел девятнадцатый год. А в августе, когда удалось собрать основную часть колхозного урожая, ушел на фронт и отец Алексея, оставив его за старшего мужчину в семье, на плечи которого ложилась забота о доме, хозяйстве, о матери, младших сестрах и пожилой бабушке. Но вскоре подошел конец лета, и ему пора было уезжать назад, в город, и продолжать учебу.

Алексей пребывал в тот момент времени в полной растерянности. Он не знал, как ему поступить: оставаться дома или ехать на учебу. Фронт был уже где-то рядом. Война приближалась к его родным краям. По дорогам мимо их деревни шли потоки беженцев, а им навстречу двигались войска и колонны армейского транспорта с грузами для фронта. Да и ему самому надо было выполнять наказы отца: оберегать родительский дом, мать и сестер, заботиться о них. Но и учебу в школе он бросать не хотел. А домашние давили в это время на него.

– Мы не пропадем, Алешенька, – твердила все время пожилая бабушка. – К зиме запаслись. Поезжай в город.

– Реши там все свои дела в школе и возвращайся назад. Армия вон какая у нас, все на фронт идут, – твердила мать, – должны скоро немца-супостата погнать к границе. Поживешь дома, пока отец воюет.

Порешили в семье, что Алексею действительно стоит уехать в город и появиться в школе, а после действовать по обстоятельствам: либо вернуться назад, либо остаться в городе и продолжить учебу. Но все в итоге устроилось не по одному из предполагаемых сценариев. Школа радушно встретила парня в своих стенах, были рады ему и преподаватели из числа тех, кто еще не ушел воевать. Но вместо уроков и занятий комсомольской повесткой его вместе с одноклассниками отправили на трудовой фронт: строить оборонительные укрепления где-то далеко за городом.

Две недели Алексей провел в полях, под открытым небом, в интенсивной и изнуряющей работе. Спал на соломе под брезентовым навесом, потом в колхозном амбаре, затем в шалаше и в наскоро отрытой землянке. Питался тем, что подвозили в котлах полевых кухонь. Иногда получал какие-то продукты от сердобольных деревенских жителей, наблюдавших со стороны за трудовыми стараниями ребят. А то просто голодал, как все те, кто был рядом с ним.

К концу сентября для школьников, работавших на строительстве земляных укреплений, все неожиданно закончилось. Голодные и измученные, почти ничего не ведавшие о том, что происходит на фронте и в тылу, они пережидали дождь в старом колхозном амбаре. В промозглую погоду, при сильном холодном ветре, после нескольких дней без горячего питания никто из них уже не имел сил для работы. У многих начались простудные заболевания. Помощи ждать было неоткуда. А потому самые малодушные из ребят, оставшиеся без контроля и присмотра старших, сбежали домой. Оставшиеся еще надеялись на что-то, из-за чего никуда не уходили, боролись с проявлениями слабости в своих рядах и верили в скорую победу над врагом, пережидая непогоду в продуваемых насквозь стенах амбара.

Донесшийся издалека шум работы двигателей взбодрил и обрадовал их, привел в чувство и заставил выйти из-под крыши. Казалось, что начала сбываться надежда на прибытие полевой кухни с горячим питанием, а может, на поставку грузовых машин, которые развезут ребят по домам. Но и к их удивлению, вместо какой-либо помощи в работе, вместо вкусных щей и выпеченного хлеба, вместо машин к ним подъехала целая колонна вооруженных до зубов мотоциклистов в чужой военной форме. Непонятная речь, отрывками распознаваемая теми, кто старательно занимался в школе немецким языком, лилась потоком. Незнакомая экипировка, кожаные куртки водителей, мышиного цвета шинели солдат, каски на головах, напоминающие своей формой перевернутые горшки, – все это заставило школьников застыть на месте от неожиданности.

Они стояли как вкопанные. Молчали, не в силах произнести хотя бы слово. Внезапно навалившийся страх и растерянность сковали их по рукам и ногам. Ребята просто наблюдали, как мотоциклисты вражеской армии подходили к ним, смотрели на них, переговаривались между собой, смеялись и закуривали. Один из солдат, стянув с лица к шее большие водительские очки, сначала внимательно, а потом с усмешкой посмотрел на замерзшего и трясшегося всем телом от холода Алексея, подойдя к нему почти вплотную. Юноша понял, что немец, обращаясь к остальным солдатам, пошутил по поводу него. Те в ответ громко рассмеялись. Только уже через пару секунд их смех на этом и закончился. Враг показал свою сущность. Резкий и внезапный удар был нанесен парню в живот, отчего он согнулся пополам, сдавленно и тихо вскрикнул, отступил на несколько шагов назад и повалился на бок, упав на мокрую от дождей землю. Немцы после этого почти хором и громко заговорили, закричали, будто командуя остальными школьниками. Потом хлопнул выстрел, столь неожиданный, а оттого громкий, и сразу закричали и завыли от ужаса девушки-школьницы.

Борясь с болью от удара в живот, Алексей поднял голову, чтобы посмотреть на происходящее возле него. На его глазах гитлеровцы кулаками и прикладами карабинов загоняли ребят назад в колхозный амбар, кричали на них, плевались и ругались. Когда школьники оказались внутри, один из солдат закрыл за ними ворота и подпер одну из дощатых створок лежавшим поблизости бревном, блокируя тем самым выход наружу. Девушки внутри амбара по-прежнему кричали от страха и плакали навзрыд. Кто-то из ребят громко бранился в адрес немцев. А мотоциклисты, смеясь, выпуская клубы табачного дыма, обмениваясь репликами и смеясь, шли назад, к своим трехколесным машинам, собираясь продолжить путь.

Неожиданно один из них повернулся в сторону амбара, из которого слышался девичий плач, оскалился, сплюнул, достал из кобуры пистолет, передернул затвор и несколько раз выстрелил, почти не целясь, навскидку, в направлении подпертых бревном ворот. Алесей от неожиданности и растерянности дернулся, лежа на земле. За стенами амбара кричали еще громче, плакали и рыдали. Как только последний в колонне мотоцикл набрал скорость, покидая место глумления немецких солдат над школьниками, юноша кинулся к товарищам на помощь. Ударом ноги он выбил основание подпорки у ворот, дернул на себя створку. В полумраке ему удалось сразу же разглядеть испуганные лица ребят. Они выглядели бледными, несмотря на загар от долгой работы под открытым небом. Девушки сразу же выбежали наружу. За ними последовали и несколько парней. Некоторые остались внутри, стояли молча и смотрели куда-то вниз.

Только по направлению их взглядов Алексей смог заметить то, что стало результатом появления перед ними немецких мотоциклистов. Самый старший из его одноклассников, назначенный бригадиром в одной из строительных команд, лежал на земле, раскинув руки и склонив голову набок. Куртка на его груди была распахнута настежь, обнажив взорам собравшихся ребят густо залитые кровью ворот свитера и шею парня. Глаза его безжизненно уставились куда-то вдаль, рот приоткрылся, грудь не вздымалась от дыхания, а лицо теряло цвет прямо на глазах. Земля под его головой пропитывалась кровью.

Алексей бросился к товарищу, упал перед ним на колени, схватил его за плечи, что-то приговаривая. Но вдруг отпрянул от него и поднял взгляд на остальных, которые будто бы уже все осознали и поняли, что выстрелы, сделанные гитлеровцем напоследок, стали смертельными для одного из них.

– Надо остановить убежавших! – резко и громко вырвалось у Алексея, моментального оценившего обстановку.

Он первым из ребят взял себя в руки, чего сам никак не ожидал, хотя лидерские черты иногда за собой замечал и был по характеру ответственным, но все же не считал, что у него есть присущие настоящему руководителю качества. Однако в этот момент он взял на себя роль вожака.

Ребята послушали его. Двое из них выбежали из амбара и бросились собирать поддавшихся панике и убежавших школьников. Остальные остались с Алексеем и все еще смотрели на погибшего товарища.

– Ему теперь ничем не помочь, – тихим голосом заключил один из парней.

До этого момента Алексей, как и большинство ребят из его бригады, еще никогда не видели так близко мертвого человека. Редкие похороны кого-либо из селян в родной деревне были несчет. В них все было предсказуемо, и сама смерть казалась естественным концом жизненного пути умершего. А тут прямо перед ними лежал только что лишившийся жизни одноклассник – полный сил парень, перед которым не так давно были открыты все дороги жизни.

– Ни машину, ни полевую кухню точно уже не дождемся, да и сами можем пропасть, – заключил Алексей. – Если немцы были на мотоциклах, а это, видимо, их разведка, то скоро и основные части нагрянут. Значит, уходить отсюда надо.

– Без приказа? – возразил кто-то из его товарищей.

– Неоткуда нам теперь ждать приказ! – оборвал его тот. – Подводы нет, мертвого бригадира везти не на чем. На руках не унести. У нас даже носилок нет. Здесь временную могилу отроем, а в школе сообщим о его смерти.

Алексей плотно сжал губы. Принятие решения за всех далось ему нелегко. Старший товарищ умер от раны почти на его глазах. Еще десять минут назад они стояли рядом, переговаривались о связи с руководством школы, обсуждали возможное время окончания дождя и возможный период прибытия полевой кухни. Теперь же он взял на себя ответственность решить судьбу тела своего бригадира. Никто ему не возражал. Школьники молчали, что говорило об их негласном принятии Алексея в качестве нового лидера в их маленьком трудовом коллективе. А сам он до боли стиснул зубы и боролся с желанием расплакаться от навалившегося горя.

В полной тишине и полумраке амбара была вырыта неглубокая могила под одной из стен, куда школьники под руководством Алексея стащили завернутое в брезентовый плащ тело своего товарища. Потом его засыпали землей и даже провели короткий траурный митинг, на котором уже никто из ребят не стеснялся своих чувств и не сдерживал слез.

Незадолго до наступления темноты два десятка школьников, ведомые новым бригадиром, покинули амбар и место строительства земляных укреплений и двинулись в обратный путь. Местности почти никто из них не знал, предполагалось лишь направление движения. Но ясным было Алексею только одно: следовать домой, к школе, нужно не по дороге, а вдоль нее, так как гитлеровцы уже шныряли где-то рядом и сталкиваться с ними снова никто не хотел.

Следы последних и их деяния показались уже скоро. На обочине ребята увидели тело мертвого милиционера, видимо, местного участкового, расстрелянного едва ли не в упор. Он лежал, раскинув в стороны руки, полуоткрытыми безжизненными глазами на почерневшем лице глядя в серое осеннее небо.

– Мотоциклистов работа! – заключил кто-то из школьников.

– Похоронить бы, – тихо предложил кто-то из их группы.

– Нет возможности, – с сожалением ответил всем Алексей. – Темнеет. А нам еще до какой-нибудь деревни дойти надо.

Переночевав в одном из попавшихся на пути сельсоветов, они лишь к середине следующего дня добрались до города и школы, в здание которой вошел лишь новый бригадир. Остальные ребята, измученные голодом и трудной дорогой, предпочли сразу же отправиться по домам. Алексей решил для себя сначала сдать тетради с записями о проделанной работе в школьный комитет комсомола, да еще инструмент, что нес на себе. А уже потом он хотел отправиться на квартиру к родственникам, где жил в период учебы последние два года.

– Нет никого, – встретил его в пустом здании школы пожилой сторож. – Отменяются все занятия. Директор сегодня был, да ушел. Один я остался.

Алексей хотел еще кое-что уточнить у того, но его прервал нарастающий рев моторов, доносившийся с неба. Еще через полминуты где-то в стороне, на небольшой высоте, прошли на вираже над городом две крылатые машины с крестами на фюзеляжах.

– Немцы! – заключил Алексей, злобно хмурясь.

Поняв, что от школьного сторожа ему больше ничего не добиться, он решил идти домой к директору, который жил рядом и мог прояснить обстановку. К тому же погибший от рук немецких мотоциклистов одноклассник-бригадир был его родственником, следовательно, обязательно нужно было рассказать о его гибели, сообщить о месте временного захоронения.

– Родителям его я сам скажу, – с горечью в голосе принял печальное известие директор школы. – А ты к своим возвращайся в деревню – к матери и сестрам. Занятия отменяются. Почти все преподаватели уехали. Половина города в эвакуации.

– А вы как, Виктор Афанасьевич? – спросил директора Алексей.

– Я – партийный работник. Мне велено руководством района участвовать в организации подполья, в создании партизанского отряда. Мне нельзя уходить, – ответил парню директор школы.

– А город? Неужели его защищать никто не будет? Я не встретил ни одной части Красной армии по пути. Для кого мы больше двух недель возводили оборонительные укрепления? В холод, в дождь, почти без еды! – вырвалось у обозленного Алексея.

Мужчина натужно засопел в ответ, демонстрируя тем самым свое личное недовольство складывавшейся обстановкой вокруг. Потом ответил:

– Оборону строят немного дальше от нас, за городом. Там и войска собираются, и в тех местах более выгодные рубежи: высоты, овраги, река. Там немца легче будет остановить.

Их разговор прервал новый нарастающий в воздухе гул моторов. На этот раз он не был столь быстро приближающимся, как возле здания школы, когда на небе показались два скоростных вражеских самолета, быстро пролетавших. Рев приближался медленнее, но был громче. Все говорило о том, что вот-вот горожане увидят под облаками уже не пару крылатых машин, а целую группу.

– Смотрите! – вырвалось у Алексея, когда он увидел в небе шестерку самолетов, выстраивающихся под облаками в некое подобие круга.

Через секунды один из них отделился от общего строя и нырнул вниз, за ним второй, третий и остальные. Все с непродолжительными интервалами. Рев моторов изменил звук. Добавился нарастающий вой, похожий на смесь дикого свиста с трением металла о металл. Словно атакующие свою жертву стервятники, крылатые машины, набирая скорость, ныряли вниз к земле, пикируя на цель.

Алексей и директор школы застыли на месте, открыв рты от удивления и уставившись испуганными взглядами на небо, где начиналось что-то невероятно страшное и ужасное для тех, кто являлся целью для самолетов на земле.

– Похоже, Алеша, на мост у реки они нацелились, – с хрипом отчаяния в голосе протянул мужчина. – Там наши зенитчики стоят, и склады воинского имущества еще остались. Не все успели вывезти. Сейчас немцы по ним бить начнут. Им мост нужен как переправа. Они начнут разносить его оборону.

Еще секунды, и слова директора школы начали подтверждаться – из-под брюха первого пикирующего самолета отделился смертельный груз, а сам самолет начал переходить из пикирующего в горизонтальный полет.

– Бомба! – догадался Алексей.

Он вдавил голову в плечи, ожидая чего-то страшного, что вот-вот должно было случиться. Через пару секунд, когда падающий груз исчез из вида, скрывшись за кронами высоких деревьев, растущих возле территории школы, раздался сильный взрыв. Его не было видно с того места, где находились юноша и директор школы. Но направление удара, его резкий и раскатистый громкий звук были точно ими определены – немцы бомбили район моста через реку. Ветки деревьев качнулись от сильного потока образовавшейся воздушной волны, с них полетела листва. Взметнулись в панике с насиженных гнезд еще не улетевшие в теплые края птицы. Послышался звон оконных стекол и чьи-то громкие крики.

– Вот и к нам война пришла, – тихим голосом, полным досады, заключил директор школы.

Едва он это произнес, как еще одна бомба отделилась от брюха второго пикирующего самолета и устремилась вниз, к цели. Миновали секунды, и она взорвалась где-то там же, в районе моста. Снова резкий раскат взрыва прошелся по округе, зашатались кроны деревьев, полетели в стороны и вниз с них ветки и листва, закричали в страхе местные женщины, заплакали дети. Потом ввысь взметнулось облако черного дыма, и скользнул в небо дьявольский клубок из смеси воздуха и огня.

– В склад ГСМ попали! – заскрежетал зубами директор школы.

Алексей не отрывал взгляда от происходящего под облаками. Уже третий, а за ним и четвертый самолет пикировали, сбрасывали тяжелую бомбу и уходили в горизонтальный полет с дальнейшим набором высоты. Через короткий промежуток времени раздавался новый взрыв на земле, воздушная волна опять качала деревья, срывая с них мелкие ветви и пожелтевшую листву. Снова гремели где-то оконные стекла, слышались крики и ругань людей, в мирную и размеренную жизнь которых вероломно вторглась война.

– Иди к своим, Алексей, – громко произнес директор школы, не отрывая напряженного взгляда с того направления, где очередной немецкий самолет выполнял боевой разворот на цель в районе моста. – Собирай вещи и уходи домой, к матери и сестрам. Здесь тебе делать нечего.

Юноша повернулся и внимательно посмотрел на него. В директоре школы он с недавних пор видел не просто руководителя образовательного учреждения, наставника или преподавателя, ведшего у него уроки по географии, а пример для подражания. Мужчина, прошедший когда-то кровопролитную Гражданскую войну, много повидавший в жизни, всегда предельно собранный, в аккуратно застегнутом на все пуговицы до самого воротника френче военного образца, подтянутый, гладко выбритый, с громким голосом и размеренными суждениями, в которых не было места демагогии и всегда звучали только правильные слова, настоящие истины. Таким он привык видеть этого человека. Алексей, как и другие ученики старших классов, всегда восхищался своим директором, старался во многом походить на него. Сейчас тот еще больше восхитил юношу своими намерениями быть в городе, а не бежать в тыл, как делали многие. Он решил остаться верным долгу, преданным делу и поставленным перед ним задачам. Директор школы вопреки надвигающейся смертельной опасности пребывал в самой гуще событий и собирался предпринимать активные действия для создания боевого подполья и партизанского отряда.

Алексей еще был очень далек от всего этого. Но слова, произнесенные его школьным наставником, перевернули его юношеское сознание.

– Я никуда не уйду, Виктор Афанасьевич! – выкрикнул он, пытаясь заглушить доносящийся до них обоих грохот разрывов авиационных бомб где-то в районе моста.

– Что?! – резко ответил ему тот, хотя прекрасно разобрал слова юноши.

– Я никуда не уйду! – повторил Алексей срывающимся от досады голосом, потому как начал понимать, что слова директора школы о его отправке домой прозвучали как приказ и потому обсуждению не подлежали. – Я останусь с вами! Буду в вашем распоряжении. Начну участвовать в работе подполья. Я сильный, выносливый. Могу пригодиться.

Мужчина внимательно посмотрел на него. Он по-отечески любил и уважал Алексея, хотя тот не был самым лучшим учеником, самым прилежным и успевающим по всем дисциплинам. Мог поначалу, в первые месяцы после своего появления в стенах школы, с кем-нибудь подраться, где-то похулиганить, доставить проблемы учителям. Но все это быстро ушло. Атмосфера учебного заведения, общественные поручения и внеклассные занятия дисциплинировали его. Алексей повзрослел, стал серьезнее. Он перестал досаждать преподавателям, подтянул успеваемость. А со временем вышел на первые позиции среди учеников старших классов по уровню ответственности за порученные дела.

С недавних пор они даже начали здороваться за руку, как равные. Это отмечали многие ученики в школе. Директор далеко не каждому протягивал руку для приветствия или общался так, будто они ровня. Он видел в Алексее надежного, ответственного человека, которому можно поручить любое важное дело.

И он не ошибся. Алексей оправдал все его ожидания. Перед ним сейчас стоял не юноша, всего полгода назад переступивший порог шестнадцати лет, а настоящий мужчина, способный принимать ответственные, твердые решения и стоять на своем.

– Нет! – сказал директор. – Возвращайся домой к матери и сестрам. Ты им сейчас очень нужен. Твой отец на фронте. Ты остался за него. На тебя легла вся ответственность за родных и дом.

– Разрешите остаться, Виктор Афанасьевич! – не отступал юноша, глядя прямо в глаза своему наставнику. – Я сильный, выносливый. Никогда ничем не болел. У меня крепкое здоровье. Я знаю, как обращаться с винтовкой и пулеметом. Умею ориентироваться на местности – вы нас многому научили. Я сдавал все нормативы на отлично. Я вам пригожусь и подполье, и в партизанском отряде. Буду вам полезен. Вы не пожалеете, если возьмете меня с собой!

Алексею казалось, что он выложил сейчас все свои доводы в пользу того, чтобы завоевать место в будущем формировании боевых групп подполья, явного и скрытого сопротивления врагу.

– Нет! – уже не так громко ответил директор школы.

Лукавства в словах своего ученика он не находил. Юноша был во всем прав. Он действительно мог бы стать полезным в любых будущих начинаниях. Пригодился бы и в партизанском деле, и в любом другом. Но он слишком молод, почти ребенок. Ему еще нет и семнадцати.

Мужчина вдруг осекся. Он вспомнил, что и ему когда-то, много лет назад, на заре начала Гражданской войны, было также всего семнадцать. В ту пору он добровольцем вступил в рабочее ополчение, потом в Красную армию. Воевал с Деникиным, затем с Врангелем, был дважды ранен. Алексей напомнил ему себя в уже далекие годы. Такой же решительный, смелый, храбрый и отчаянный. Две недели назад он даже хотел назначить именно его бригадиром школьного рабочего отряда, отправленного на строительство земляных оборонительных укреплений. Но выбрал другого юношу по той причине, что тот был заметно старше.

– Нет! – снова повторил он и добавил: – Это приказ! Возвращайся домой.

Алексей в ответ нахмурился, плотно сжал челюсти, резко повернулся и быстро зашагал прочь, давя в себе обиду из-за отказа директора школы в просьбе о зачислении его в списки потенциальных подпольщиков и партизан.

Через некоторое время он уже стоял перед воротами усадьбы своих родственников, у которых прожил последние два года в периоды школьных занятий. К удивлению юноши, ворота во двор и окна дома были заколочены досками, как делают хозяева, когда надолго или навсегда покидают свои жилища. Алексей прислушался к звукам. Дом и двор были безмолвны.

Идти сейчас парню было совершенно некуда. Путь к родной деревни был не близок. К тому же приближался вечер, холодало, поднимался сырой ветер. Желудок был пуст, давила смертельная усталость, переживания последних дней, и сильно хотелось спать. Он подошел к стыку забора и въездных ворот, ухватился за верхние края досок, подтянулся, перекинул сначала ногу, а потом и все тело и перебрался во двор. Найдя в потайном месте ключ от замка, отпер дверь, прошел внутрь дома и окончательно убедился в том, что хозяева жилища уехали, собрав пожитки, видимо, надолго и скорее всего вглубь страны, спасаясь от надвигающейся угрозы – войны.

Вещей внутри почти не осталось. Был беспорядок. Алексей нашел керосиновую лампу, зажег ее. Потом растопил печь, принес пару ведер воды из колодца во дворе, чтобы можно было умыться, постирать одежду, приготовить какую-нибудь еду. При этом он прекрасно понимал, что очень долго здесь пробыть не сможет. Скорее всего, уже завтра он отправится домой, к матери и сестрам. Да и оставаться в городе стало опасно – вот-вот должны были подойти к его пределам немецкие войска. Начнутся бои, так как на подступах имеются хоть и немногочисленные, но какие-то части Красной армии.

Не найдя ничего съестного, кроме нескольких головок лука и чеснока, плошки соли, нескольких сухарей с подплесневевшими боками да остатков масла на дне бутыли и поняв, что насытиться и восстановить этим силы он не сможет, юноша решил спуститься в погреб. Однако задача оказалась не из легких. Привычный вход в домашнее хранилище продуктов, расположенное неглубоко под землей, еще пришлось поискать, чему он был немало удивлен. Оказалось, что перед уходом хозяева дома довольно удачно замаскировали дверь всевозможным хламом. Алексей разобрал завал, закрывавший входную дверь в погреб. Спустившись в него, он убедился в том, что почти весь запас урожая, старательно и привычно заготовленный на зиму, остался на месте. Хозяева дома просто физически не смогли взять его с собой в полном объеме, а потому просто замаскировали хранилище продуктов. Алексей набрал картофельных клубней поесть сейчас и про запас, чтобы взять с собой в дорогу. Прихватил кочан капусты и пару морковок и поднялся наверх. Затем он тщательно восстановил прежний вид маскировки входа и только тогда приступил к приготовлению еды и стирке своей одежды.

Длительное пребывание на оборонительных работах, проведенных в последние дни в голоде и холоде, с ночевками на сыром воздухе, часто под открытым небом, отняло у него немало сил. Оказавшись в домашнем тепле, поев, помывшись теплой водой, он крепко уснул под старым хозяйским тулупом и проспал почти что сутки, не в силах пробудиться, ни на что не реагируя. Молодой организм восстанавливал утраченные силы и энергию, заряжался после длительной работы на пределе возможного. Его не тревожили посторонний шум и крики, доносившиеся с улицы. Он не слышал разрывов авиационных бомб, сброшенных немецкими самолетами во время их нового налета на войсковые укрепления возле города. Пробудился он лишь тогда, когда что-то тяжелое ударило о землю с невероятной силой где-то совсем рядом, отчего с одной стороны дома были выбиты оконные стекла, несмотря на слой досок, специально приколоченных снаружи.

Проснувшись, еще ничего не понимая, он начал судорожно осматриваться вокруг. Часов в доме не было, а потому точного времени он знать не мог, но по тени от едва появившегося за облаками солнца отчетливо понял, что день идет к концу и прошло на текущий момент уже не меньше суток, как он проник в жилище своих родственников.

Он вскочил с кровати, оделся и собрал свои старые вещи, которые были оставлены хозяевами дома на своих местах. Закинув за спину вещмешок, взяв школьный портфель с тетрадками и повесив на плечо котомку с продуктами, он запер дом, положил в привычное укромное место ключ от замка и перебрался через забор тем самым путем, которым сутки назад проник на территорию прежнего обитания своих родственников.

Только оказавшись за ее пределами, юноша понял, что стало причиной шума, пробудившего его от долгого сна. Неподалеку что-то горело за домами, пламя стояло высоко, а в небо устремлялся столб дыма. На соседней улице сильно накренило к дороге хозяйственную постройку, а пространство возле нее было усыпано ломаными досками, фрагментами бревен и еще какого-то мусора. Чуть поодаль почти горизонтально к земле лежало поваленное дерево. Еще одно в таком же положении виднелось дальше за домами.

– Город обстреливают! Смотри, чего германцы творят! Нас за людей не считают! – услышал Алексей за спиной громкий голос пожилого мужчины – соседа своих родственников, у которых он жил.

Он повернулся и увидел лицо собеседника. На нем было выражение отчаяния. Глаза были влажными, кожа на щеках обвисла, седина редкой щетины на них казалась еще белее, чем раньше.

– А твои еще три дня назад собрали пожитки на телегу и уехали, – промолвил он, глядя на юношу. – В Орел собирались идти. Там у них кто-то есть.

Алексей кивнул в ответ в знак того, что понял.

– Может, и тебе в том направлении двинуть? – спросил его сосед.

– Нет, я домой, в деревню, к маме, – тихо произнес юноша и направился в противоположную сторону, все время глядя на пламя пожара, возникшее, по словам его пожилого собеседника, от результата обстрела города немецкими войсками.

В процессе скоротечного сбора вещей в дорогу Алексей наскоро обдумывал свой план дальнейших действий. Возвращаться в родную деревню он не очень хотел. Его тянуло туда, где директор школы собирался создавать боевое подполье и партизанский отряд. И в этом деле он мог быть не один. Юноша попытался прикинуть в уме, сколько еще в городе могло быть таких же ответственных партийных работников и руководителей, кто еще не ушел на фронт, оставался на своем месте и имел поручение от властей оказывать сопротивление врагу на местах путем организации боевых групп и отрядов.

Алексей отправился к школе. Он все еще в душе питал надежду на то, что директор изменит свое мнение о нем, сочтет его полезным в деле, примет его в партизаны, не глядя на возраст, на отсутствие жизненного опыта. Он шел и подбирал необходимые, как ему казалось, слова, которые будут весомыми в пользу того, чтобы завоевать свое место и получить одобрение на зачисление в ряды подпольщиков.

Его привел в чувство новый разрыв, ударивший где-то совсем рядом, за невысоким кирпичным забором, что заканчивался как раз возле территории школы. Алексей вздрогнул от неожиданности, растерялся и присел. Сверху на него посыпались сбитые с деревьев ветки и листва, земля, песок и мелкий мусор. Защищаясь от всего этого, он схватился за голову руками и поспешил к зданию школы, где еще надеялся застать на месте директора.

Но там никого не оказалось. Не нашел он даже сторожа, который, казалось, всегда обретался где-то рядом, так как жил в пристройке. Пустым оказался и двор, непривычно усыпанный упавшими с деревьев ветками и многочисленной листвой, что принесло сюда взрывной волной. А вскоре юноша заметил, что с одной стороны школы взрывом выбило оконные стекла и посекло осколками стены.

– Вот гады! – вырвался у него возглас.

Не найдя никого, он решил идти к дому директора, надеясь найти его там. В этот момент он увидел несколько поднимающихся к небу столбов густого черного дыма со стороны той самой окраины города, где выходила в западном направлении дорога, что вела через мост, недавно подвергшийся бомбардировке. Оттуда донеслись резкие и раскатистые звуки разрывов. Потом послышалась учащенная стрельба, похожая на смешение звуков работы пулемета и хлопков винтовок.

В этот момент сердце в груди Алексея учащенно забилось. Он почувствовал волнение. В нем начали бороться две противоположности, одна из которых заставляла его подчиниться страху и, по совету директора, бежать скорее домой, другая – требовала оставаться на месте и словно твердила ему: «Ты не трус! Твое место в первых рядах! Ты сильный! Ты справишься! Останься или потом пожалеешь и будешь укорять себя за проявленную слабость!»

Алексей тяжело задышал. Он подумал сейчас о матери, которая уже больше двух недель ничего не знала о нем, о его судьбе, но должна была получать известия о том, что вражеская армия наступает и ее передовые части находятся уже где-то рядом, в десятках километров от их деревни. В сельсовет приходили газеты. По окрестным дорогам шли потоки беженцев и следовали на фронт войска. Очевидного нельзя было не заметить и не понять. И мать наверняка волновалась за него.

Юноша повернулся в ту сторону, где предположительно была его родная деревня. Он задумался о матери и о сестрах, прекрасно понимая, что ему сейчас лучше было бы находиться рядом с ними. Быть им помощью и опорой вместо отца, который второй месяц находился на фронте. Две его внутренние половины в этот момент оказывали друг другу сопротивление в выборе решения. Он думал, терзался, не зная, как поступить.

Где-то в стороне снова послышались разрывы не то от упавших мин, не то от снарядов. Снова застучал пулемет, прозвучали винтовочные выстрелы. На окраине города шел бой. В небе нарастал гул авиационных моторов. Алексей поднял голову в надежде на то, что наконец увидит под облаками самолеты с красными звездами на крыльях. Но надежды его рухнули, когда из-за облака вынырнула непривычная на вид крылатая машина с двумя параллельными трубами фюзеляжей. О существовании таких самолетов юноша только слышал, но никогда не видел даже на картинке. Теперь же один такой предстал перед ним вживую. Он был хорошо виден в небе и отчетливо демонстрировал свою принадлежность: на крыльях прекрасно проглядывались немецкие балочные кресты. Самолет проплыл над городом, где-то над районом расположения моста сделал вираж и скрылся за облаками. Через минуту снова прогремели взрывы. Теперь их было непривычно много. Они звучали гулкими раскатами один за другим, волнами, чередовавшимися с интервалами в несколько секунд. За ними не было слышно стрекотни пулемета и хлопков винтовочных выстрелов.

Алексей встрепенулся. Верх одержала та самая его половина, что была основана не на чувствах и эмоциях, а на воспитании и долге. Он повернулся в ту самую сторону, откуда доносились разрывы снарядов, где шел бой за город, за мост, за переправу через реку. Он предположил, что директор школы может сейчас быть именно там, в рядах тех смельчаков, кто сражается с врагом.

Парень сжал волю в кулак, сосредоточился и заставил себя сделать тот самый шаг, что отделяет юношу от мужчины и воина. Он уверенной походкой зашагал туда, где гремели взрывы и поднимались ввысь столбы густого дыма, где дрались с врагом те, с кем он хотел быть равным по духу. А та его половина, что тянула домой, исчезла и больше не терзала его нутро.

Алексей двигался быстро. Смотрел только в одну сторону. Тяжело дышал и постоянно вытирал со лба пот, снимая при этом с головы кепку. Он миновал одну улицу, вторую, перешел на третью. За его спиной остались несколько городских кварталов, застроенных неброскими бревенчатыми домами простых тружеников, бывшие купеческие двухэтажные усадьбы, поделенные на отдельные квартиры для рабочих и служащих. Он не обращал на все это внимания, потому как шел к своей цели и хотел побыстрее оказаться в самой гуще событий.

Неожиданно где-то рядом с ним снова прогремел сильный взрыв, похожий на тот, что ударил недалеко от школы некоторое время назад. Алексей опять присел на корточки и пошатнулся в тот момент, когда попытался встать. Его обсыпало пылью, на голову упали куски земли и щепа. Потянуло гарью. Слышался звук ломающегося камня и досок, звон битого стекла и треск деревьев, что росли вокруг.

Алексей выпрямил спину и начал отряхивать с себя упавший на него сверху мусор и пыль. Едва он поднял глаза и посмотрел вперед, как увидел пробегающего мимо невысокого мужчину, одетого так, будто на дворе была не вторая половина сентября, а середина лета. Потом со двора за ним выбежала такого же возраста женщина, державшаяся одной рукой за голову и, видимо, закрывавшая пальцами рану, потому как по тыльной стороне ладони обильно текла кровь. За ними проследовал подросток, в котором Алексей узнал ученика своей школы из седьмого или восьмого класса. Его лицо было искажено от ужаса, а рубаха на спине была в клочья изодрана и вымазана чем-то темным. Юноша не знал, что сказать им. Растерялся и просто наблюдал за тем, как эти люди, что-то причитая и крича на бегу, скрылись во дворе постройки через улицу.

Внимание Алексея переключилось на громкий и пронзительный женский крик, доносившийся из-за ограды, за которой только что прогремел взрыв. В звучавшем оттуда голосе сквозили ужас и отчаяние. И в нем вновь проснулся инстинкт самосохранения, толкавший его подальше отсюда. Алексей снова стиснул зубы, пересилил себя, переборол свой страх и шагнул вперед. Он перелез через небольшой завал, из-за которого минуту назад показались люди, спасавшиеся, судя по их виду, от последствий взрыва. Затем обошел покосившуюся постройку, напоминавшую большой дощатый сарай, стены которого неестественно накренились под давлением большой внешней силы, и вошел в засыпанный битым кирпичом, камнем, ломаными бревнами, ветками деревьев и битым стеклом двор бывшего купеческого особняка.

Он плохо знал это место, так как нечасто заходил сюда во время прогулок со школьными товарищами. Но он прекрасно помнил, что именно в этом дворе находился двухэтажный дом дореволюционной постройки, принадлежавший когда-то не то градоначальнику, не то знатному чиновнику, не то купцу. Два этажа и высокая мансарда под крышей. Два крыльца и огромная веранда с большой площадью остекления. Узорчатый балкон под самым верхом, с витиеватыми, мастерски сделанными колоннами. Дом был красив… Когда-то был красив.

Сейчас же Алексей оторопел, когда увидел то, что осталось от здания, пару лет назад привлекшего его внимание своим красивым обликом. Крышу разворотило так, будто бы какая-то неведомая сила ударила по ней изнутри, разом вывернув ее наизнанку. Этим же мощным воздействием были выбиты большие и причудливо украшенные окна. В них не было ни рам, ни стекол, ни резных наличников. Верхние ряды бревен в стенах второго этажа будто бы надломило чем-то тяжелым. Они казались приподнятыми со своих мест и сильно потрескавшимися. Широкую веранду почти полностью раздавило фрагментами крыши, когда ее части обрушились. Пахло гарью, а над всем зданием ввысь поднималось дымное облако.

Оторопь юноши прошла после очередных услышанных им истошных женских криков, доносившихся откуда-то из-за стен под обрушившейся крышей. Стало сразу понятно, что кому-то нужна срочная помощь. Ее ждут, на нее надеются. Но все только что произошло. С момента страшного удара и взрыва миновало едва ли две или три минуты. Несколько человек на глазах Алексея спешно покинули опасное место, получив ранения, и сами нуждались сейчас в помощи.

Юноше захотелось закричать, чтобы позвать людей на выручку, инициировать скорейшее спасение тех, кто оставался за разрушенными стенами дома. Но поблизости никого не было.

Ждать было больше нечего. Он решительно бросил под ближайшее дерево свой портфель с тетрадками и учебными принадлежностями, скинул с плеча сумку с продуктами, избавился от вещмешка за спиной и шагнул в сторону находившихся в опасности людей. Перебрался через завал раздавленной веранды, где едва не рухнул в проемы между сломанными балками и перекрытиями. Чуть не порезал голень об огромный кусок битого стекла, торчавший откуда-то сбоку. Потом он вцепился пальцами в деревянный подоконник, за пределами которого начиналась задымленная темнота одного из внутренних помещений дома. Подтянулся на руках, вскарабкался на него и ввалился вперед, почти ничего не видя перед собой. Резкий запах гари ударил ему в лицо, сразу стало тяжело дышать. Он закашлялся. Закрывая рукавом куртки рот и нос, Алексей начал вглядываться вперед, в еле проглядываемый полумрак комнаты, в которой находился. Делать это было непросто, глаза слезились от едкого дыма, но он не отступал и осторожно шагал вперед, выставив перед собой свободную руку.

Впереди снова послышался надрывный женский крик, явно говоривший о сильных болевых ощущениях у его обладательницы. Было понятно, что она в беде и нуждается в экстренной помощи.

– Надя! Мама! – кричала женщина, зазывая кого-то, кто мог быть поблизости.

Но ей никто не отвечал. Алексей понял, что так могут звать только тех, кто был рядом. А значит, женщина в доме не одна. Но других голосов не слышно. И она снова закричала громко, жалобно, отчаянно.

Юноша догадался, что находится где-то рядом с ней, очень близко, скорее всего, она в соседней комнате, и он вот-вот увидит зовущую на помощь женщину. Это придало ему силы. К тому же он освоился внутри полуразрушенного дома, поборол первоначальный страх и волнение, приспособился к обстановке. Дверной проем впереди был свободен, только сверху его частично перегораживала свалившаяся деревянная балка. Алексей поднырнул под нее и прошел в следующее помещение.

Потолка в нем не было. Стоявшая у стены печь полуразрушена, а ее кирпичные фрагменты лежали повсюду – на полу и на мебели. Кругом все было покрыто толстым слоем мусора и пыли. Дверь в проеме в противоположной стене перекосило, она висела на одной петле. Раздался новый крик. Голос звучал совсем рядом. Нужно было только найти зовущую на помощь и стонущую от боли женщину.

Вот она! Алексей увидел ее возле полуразрушенной печи. Голые до колен ноги торчали из-под слоя битого кирпича и мусора. Сверху над ними громоздился отлетевший от стены шкаф. Он кинулся к женщине, пробрался через завал досок и камней. Уперся руками в шкаф и сдвинул его в сторону. Теперь он отчетливо видел ее руки, шею и голову с копной роскошных волос. Алексей начал скидывать с женщины камни и кирпичи, сбросил тяжелые доски. Наконец подобрался к ней вплотную и схватил за плечи. Она громко всхлипнула и взвыла, видимо, от боли. Он приподнял женщину, отчего она закричала, резко и громко. Но юноша не стал останавливаться. Пересиливая свой страх перед такой ситуацией, в которой он и в мыслях раньше не мог оказаться, он потащил женщину по полу к видимому дверному проему.

Неожиданно для себя он почувствовал, как кто-то сзади старательно пытался ему помочь, наваливается на него сверху и будто бы перехватывает его ношу.

– Валя, Валя! – сопел ему в затылок какой-то мужчина, лица которого он не видел.

Алексей под его давлением ослабил хватку, отпустил плечи женщины и вынырнул из-под локтя внезапно появившегося помощника. Потом он переметнулся к ее ногам и уже было схватился за них, чтобы тащить ее дальше, как необходимость в этом тут же пропала. Мужчина сам, без его участия взял ее на руки и, что-то причитая, направился к выходу, перешагивая через завалы из мусора. Юноша направился вслед за ним, чтобы поддержать женщину, если в этом возникнет необходимость. Но уже на лестничном пролете его кто-то позвал, окликнул из другой комнаты. Помощь потребовалась и там. В полумраке, во взвеси пыли, с трудом ориентируясь в помещении, Алексей приступил к делу. Вместе с кем-то, кого он не успел разглядеть, они подняли тяжелую деревянную балку, видимо, служившую перекрытием чердака. Потом опрокинули повалившийся на пол шкаф и уже из-под какого-то хлама извлекли окровавленное тело не то девочки, не то девушки. Тот, кому помогал юноша, взял ее на руки и стремительно исчез где-то за пределами комнаты, в темноте коридоров.

От увиденного у Алексея подступил ком к горлу. Еще вчера на его глазах, не приходя в сознание, от полученной немецкой пули умер его школьный товарищ, и вот теперь снова кровь и смерть.

– Парень, подвода нужна! Тут раненых много! – привел Алексея в чувство чей-то голос.

Он обернулся и увидел, как двое мужчин несут кого-то на руках. Тело того было в крови. Она капала на грязный пол, на ступеньки лестницы, ведущей вниз, оставляя крупные алые капли, тут же смешивающиеся с оседающей повсюду пылью.

Юноша среагировал на просьбу о помощи. Даже не представляя, где ему сейчас искать подводу или машину для раненых людей, он тем не менее рванул на улицу. Побежал туда, где оказался в начальный момент поражения артиллерийским снарядом жилого дома, в котором сам только что находился. Вокруг почти никого. Проезд между домами пуст. Вдали виднелся кто-то, но тут же исчезал из вида. Издали доносился грохот очередного разрыва не то бомбы, не то мины, не то снаряда. В небе снова гудели авиационные моторы. Были слышны выстрелы.

Алексей побежал на другую улицу. Она шире, там есть мостовая. Людей там должно быть много. И он не ошибся. Прямо на него шла низенькая лошадка, тащившая за собой телегу. Вел ее пожилой мужчина с испуганными глазами. За ними двигалась еще одна запряженная повозка, потом третья, четвертая. Юноша насчитал их шесть. Седьмая появилась из-за поворота. За ней восьмая. На всех лежали по два человека в окровавленных бинтах. Почти на каждой телеге еще как минимум один раненый сидел с края, свесив ноги. Не менее чем пятеро шли рядом, держась за оглобли. Места им в телегах не нашлось.

Алексей засуетился. Подводы полны раненых. Новых беспомощных людей сюда точно не примут. Нужна пустая подвода, хотя бы одна, но взять ее негде. И как помощь во спасение, он увидел за восьмой телегой идущего следом директора своей школы.

– Виктор Афанасьевич! – кинулся к нему Алексей в надежде, что тот поможет ему. – Телеги нужны или машины. Там в дом боеприпас попал. Все разнесло.

Он старался отдышаться и говорить ровнее, чтобы быть понятым. Директор школы посмотрел на него усталым взглядом на обескровленном лице. Левая рука его висела на перевязи и была перемотана светлой тряпкой, на которой выступало большое пятно запекшейся крови. Одежда была в грязи и пыли, пахла гарью и потом.

– Ты что здесь делаешь? Ты почему мой приказ не выполнил? – нахмурился и заворчал директор школы. – Я же тебе наказал домой отправиться, к матери и сестрам.

– Там, там, раненых много, – перебил мужчину юноша, – им помощь нужна.

Он начал указывать туда, где произошла беда. Его собеседник, несмотря на злость, испытываемую к своему ученику, отреагировал на его слова и посмотрел в ту самую сторону, куда указывал юноша.

– Не меньше двух телег надо или одну машину, Виктор Афанасьевич, – не унимался парень. – Среди пострадавших есть женщины и дети. Они ранены и нуждаются в помощи.

– Ладно, Алексей, – теперь другими глазами посмотрел на него директор школы. – Понял я все. Попробую организовать подводы. А главное, что я в тебе не ошибся. Так и подумал, что никуда ты не пойдешь. Останешься в городе и будешь пытаться найти себе полезное дело. Ты мне меня молодого напомнил. Я такой же горячий когда-то был!

Юноша молчал в ответ и ждал конкретных действий. Слова мужчины до него сейчас никак не доходили. Перед глазами стояли руины жилого дома и его постояльцы, истекающие кровью и молящие о помощи.

– Только мой новый приказ ты теперь обязан выполнить! – всколыхнул парня голос директора школы. – От него теперь жизни многих зависят!

Алексей нахмурился, еще ничего не понимая, и уставился в лицо собеседника.

– Восемь подвод с ранеными защитниками города. Тут и ополченцы, и милиционеры из сводного отряда, и военные, – проговорил тот. – Будешь их сопровождать до мастерских промкомбината на окраине города. Там госпиталь сегодня днем развернули. Там главный хирург из нашей больницы, высокий такой. Ты его сразу узнаешь. Всех раненых передашь под его опеку и будешь дальше выполнять его указания. Ему сейчас такой шустрый и ответственный, как ты, под рукой позарез нужен. Понял?!

Алексей нахмурился, удивляясь такой странной поставленной перед ним задаче, но все же закивал в знак согласия, не в силах ответить из-за охватившего его волнения. Не так он представлял себе свою помощь в обороне города, куда так стремился еще пятнадцать-двадцать минут назад. В его юношеском понимании он должен был стать юным Гаврошем в рядах сражающихся с гитлеровцами защитников. Поднос патронов, гранат, воды, бинтов. Он на все был готов. Пойти под огнем врага в разведку – пожалуйста. Передать приказ командира – он тут как тут. Закрыть своим телом раненого бойца – и снова Алексей под рукой. А то, что ему поручил директор школы, не укладывалось в его понимание оказания помощи сражающимся. Подводы идут сами по себе. Лошадей в них ведут под уздцы местные мужики. Значит, дорогу знают. Но нарушить приказ директора школы, разочаровать его он не мог. А потому согласился со своей новой ролью.

– Я у вас за старшего буду. Меня назначили, – быстро и начальственно громко произнес юноша, когда догнал на бегу головную подводу в колонне, ведомую пожилым мужчиной.

– Так веди, если назначили, – удивленно ответил тот, пожимая плечами.

Алексей сразу же попытался придать себе важный вид, ведь ему поручили доставить в нужный пункт назначения целых восемь подвод с возничими и двадцатью пятью ранеными бойцами. И как старший в команде, он решил удостовериться в количестве подчиненных ему людей и лошадей. Вот тут и слетела с него вся напыщенность, не осталось и следа от важности. Облик и стоны раненых, лежавших на первой подводе, словно встряхнули его и вернули в тот самый разрушенный жилой дом, где он буквально еще десять минут назад помогал извлекать из-под завалов людей, не зная наперед, живы они или уже мертвы.

Боец в военной форме, со знаками различия сержанта-артиллериста, бледный, лежал по правому борту телеги. Он был без сознания и, казалось, совсем не дышал. Лишь на мгновение скользнувшая по его лбу морщина дала понять Алексею, что тот еще жив. Находившийся с ним рядом по левому борту мужчина был одет в замасленную рабочую куртку. Лицо его также выглядело обескровленным, но сам он находился в сознании и все время что-то бормотал себе под нос. Возле телеги, рядом с ним, шел молодой человек в форме железнодорожника, в фуражке на голове. Рука его была забинтована от пальцев до предплечья и висела на перевязи. У лежавших на телеге виднелись ранения в ноги, о чем говорили торчавшие из-под шинели, которой они были укрыты, окровавленные тряпки. А еще бинты на голенях, коленях и ступнях. Железнодорожник держался здоровой рукой за телегу и постоянно разговаривал с мужчиной в рабочей куртке, будто не давал тому заснуть, а заодно бодрился сам, борясь с усталостью, болью в ране и кровопотерей.

От вида раненых Алексею едва не стало дурно. Он остановился и стал рассматривать тех, кто находился на других подводах в колонне. Вид людей там был не лучше. Грязные бинты с обильными следами спекшейся крови, бледные лица, искаженные болью, изодранная одежда. Юноша попытался придумать, чем он сможет сейчас помочь им или как можно скрасить их путь, который, по его расчету, должен был продолжаться еще около получаса.

В эту минуту он вспомнил, что оставил возле разрушенного дома свои вещи. Бросил там вещмешок, портфель с тетрадками и котомку с продуктами. Это были все его пожитки. Других он не имел.

– Я сейчас вас догоню! – крикнул он возничему головной подводы и, что есть сил, побежал назад, к разрушенному ударом гитлеровцев дому.

К своему удивлению, он увидел свои вещи в целости и сохранности именно в том месте, куда бросил их перед тем, как пойти на помощь к кричавшей от боли женщине. Поняв, что сейчас он может попасться на глаза директору школы, который согласился организовать вывоз пострадавших из этого места, Алексей испуганно огляделся. Виктора Афанасьевича он действительно увидел неподалеку от себя. Тот что-то кому-то громко говорил и размахивал здоровой рукой. Юноша понял, что остается им не замеченным, а значит, не будет снова обвинен в невыполнении приказа, и, схватив свои вещи, устремился догонять уходящую колонну с ранеными.

– Куда вы идете? – озадаченно спросила его взволнованная женщина, державшая на руках кулек из свернутого одеяла, в котором лежал грудной ребенок.

За ней, прижимаясь к ее ногам, шли две маленькие девочки, такого же возраста, что и сестренки Алексея, из-за чего он и обратил на них пристальное внимание.

– За город, в район размещения мастерских промкомбината. Там госпиталь развернули. Раненых туда везем, – сочувственно ответил он ей и принялся рассаживать маленьких девочек на телегу, туда, где хоть немного имелось для ребенка места.

– Муж на фронте, а я вот осталась, – оправдывалась женщина, боясь гнева возничего, косо посмотревшего на ее детей, когда Алексей рассаживал их.

– Сейчас я вам с грудничком тоже найду место, – громко, согласно своему положению начальника, произнес он так, чтобы возничий хорошо слышал его и не смел возмущаться.

Устроив женщину на второй по счету подводе, юноша пошел следом за ней и оказался рядом с раненым мужчиной в гражданской одежде, локоть которого был забинтован, а вторая повязка окутывала голову и торчала из-под широкой кепки.

– Кем оборонять-то?! – начал ворчать тот, увидев в лице Алексея собеседника, которому можно высказать свое недовольство и который не уйдет, будет слушать его. – Зенитно-пулеметной ротой у моста с «максимами», сводным отрядом районной и городской милиции численностью не больше взвода да потрепанной неполной ротой бойцов во главе с политруком, что днем ранее отступила к городу? Так из них половина раненые, и боеприпасов кот наплакал.

Он смачно сплюнул на дорогу и продолжил:

– Ну, ополчение за четыре дня собрали. И сколько?! Человек полтораста! Рота?! Все! Так почти все без оружия. Человек сорок с охотничьими ружьями пришли. Остальные – воюй взаймы. Это когда кого-то убьют или ранят, то ты его винтовку себе возьмешь. А после тебя ее тоже кто-нибудь примет. Вот я так взял у одного, когда тому голову снесло. А как меня зацепило осколками, так другой от меня ее принял.

Он помолчал под сопение идущего рядом с хмурым видом Алексея.

– Половины, считай, уже нет, – тихо продолжил мужчина, поглаживая здоровой рукой раненый локоть. – Зенитно-пулеметную роту у моста бомбами разнесло. Если ночью подмога не прибудет, то утром немцы в город войдут. Оборонять его уже некому.

Не в силах больше выслушивать недовольство мужчины, Алексей сбавил шаг и вскоре оказался в замыкающей подводы.

– Ты, парень, – обратился к нему ее возничий, – шел бы лучше вперед, а то темнеть начинает, свернут еще не туда.

Алексей согласился с этим доводом, тем более что уже был виден поворот на ту улицу, что в итоге должна была привести его колонну к мастерским промкомбината. Возничий первой повозки не мог свернуть еще куда-либо. Это место знали все жители небольшого города. Здесь изготавливали нехитрую мебель для школ и государственных учреждений, делали окна и двери, строгали половые доски и многое другое. Дорога туда вела под гору и дальше за город, к окрестным деревням и поселкам. Такое место для полевого госпиталя было выбрано не зря. Бои в это время шли с другой стороны, а тут низина и место неприметное, самая окраина и рядом лес.

Увидев постройки промкомбината, Алексей обрадовался. Задание директора школы было почти выполнено. На все ушло чуть более получаса. Всего ничего. Он сам посчитал, что оправдал оказанное ему доверие. Решил для себя, что сдаст руководителю госпиталя всех раненых и сразу же вернется назад, туда, где ополченцы и воины Красной армии сражаются с численно превосходящим врагом, чтобы не дать тому, как сказал один из раненых, утром войти в город.

– Здравствуйте! – громко произнес Алексей, обращаясь к высокому худому мужчине, который, судя по описанной директором школы внешности, и был хирургом городской больницы. – Меня к вам прислали. Я старший в колонне подвод с ранеными. Принимайте.

Облаченный в окровавленный спереди медицинский халат человек медленно повернулся и окинул парня холодным, усталым взглядом красных воспаленных глаз. Юноша отшатнулся от него, поскольку не ожидал, что у руководителя полевого госпиталя будет столь измученный вид, посеревшее лицо и почерневшие от работы пальцы, в которых он сжимал тлеющую папиросу. Только сейчас он понял, куда попал и что на самом деле происходит в наскоро развернутом в городских мастерских промкомбината госпитале. Взгляд его упал на несколько десятков тел, уложенных в ряд у дальних берез и укрытых сверху окровавленными простынями, грязными одеялами и попонами. Наружу торчали только ноги: босые и в обуви, мужские и женские, детей и взрослых. За березами двое пожилых мужчин и трое подростков работали лопатами и, как догадался Алексей, рыли могилы для тех, кто неподвижно лежал рядом.

За стенами мастерских, напоминавших собой простые сараи или амбары, построенные из дерева и кирпича, кто-то громко стонал от боли, кто-то кричал, кто-то плакал. Двое в медицинских халатах вынесли на носилках чье-то тело в разодранном воинском обмундировании и в кровавых бинтах, опустили его возле мертвецов, лежавших под попонами и простынями. Аккуратно переложили его к ним в ряд и укрыли сверху солдатской шинелью. Наблюдая все это, Алексей невольно приоткрыл рот и сам не заметил, как к глазам начала подступать влага.

– Сейчас разгрузим твои подводы, – хриплым, негромким голосом произнес подошедший к нему хирург и добавил: – Только я тут оставлю либо самых легких, либо самых тяжелых. Первых обрабатываю и отпускаю. Мне их тут держать незачем, да и места нет. Тяжелораненых ты все равно никуда не денешь, а я хоть что-то могу попытаться для них сделать. Кого посчитаю нужным, того и оставлю здесь. На свободные места в подводах положу тех, кого уже обработал и прооперировал, – вези их дальше.

– Как дальше? – возмутился Алексей, испытывая крайнюю степень удивления. – У меня было задание сопроводить подводы только сюда. Другого уговора не было. Так не пойдет. Я вам раненых привез, а дальше уже без меня.

Хирург громко и со злостью сплюнул на землю догорающий окурок папиросы, хмурым взглядом посмотрел на юношу и, вытирая о тряпку резкими движениями свои испачканные кровью до черноты кисти рук, произнес с раздражением в голосе:

– Ты чей приказ выполняешь, парень? Тебя кто сюда направил?

Алексей замялся. Он понял, что начал возмущаться не к месту и не в той обстановке, где можно обсуждать чьи-либо распоряжения, касающиеся оказания медицинской помощи людям. Он смущенно отвел глаза в сторону и ответил:

– Директора школы. Это он мне дал такое поручение, подводы сопроводить к вам. Больше ничего не сказал.

– Директора школы? – с удивлением произнес доктор, сильно хмурясь и с высоты своего роста с удивлением глядя на юношу. – Так ты школьник, что ли?

– Да. В десятый класс перешел, – так же смущенно дал ответ Алексей, укоряя себя за то, что не смог дать правильной оценки порученному ему важному делу.

– Ладно, – повертел по сторонам головой хирург и снова обратился к нему: – Ты тут пока погуляй, а я все сейчас организую. Только все равно мне послать с подводами некого. А раненых надо до ближайшего полустанка на железной дороге довезти. Ночью или под утро туда санитарный поезд прибудет. Недавно у нас еще была телефонная связь, успели вопрос решить. Так что, парень, кроме тебя, за старшего в команде я никого не найду. Есть ответственные, да от ран и кровопотери на ногах еле стоят. А ты уже опыт получил, подводы ко мне доставил.

– Да какой опыт, товарищ доктор?! – почти закричал Алексей, понимая, что на него пытаются возложить несоизмеримую с его возрастом и положением задачу. – Мне всего шестнадцать с половиной лет. Я школьник. Я еще ничего не умею. Я только учусь.

– Ты комсомолец? – перебил парня хирург.

– Да, – опустил Алексей вниз голову.

– Считай, что это для тебя ответственное комсомольское поручение, – добавил доктор, одновременно жестом руки подзывая кого-то из санитаров к себе. – Дам тебе список раненых с фамилиями и диагнозами. Направишься во главе колонны через лес к железной дороге, туда, где туннель с речкой под полотном проходит. Это место ты должен знать. И жди там санитарный поезд. Передашь им раненых согласно моему списку и с подводами как можно быстрее вернешься назад. Все понял?

Алексей закивал. Он не мог отказать в ситуации, когда речь шла о выполнении комсомольского поручения. Но и такого положения дел для себя он никак не ожидал. Покидая дом родственников несколько часов назад, он рассчитывал вскоре оказаться в гуще событий, влиться в ряды сражающихся с врагом на подступах к городу, стать полезным там, где гремит бой, льется кровь и гибнут люди. В результате сбылось только последнее, и он очутился в том месте, где действительно много крови и кто-то постоянно умирает. Расчет его не оправдался, надежда не сбылась. В руках нет никакого оружия, и врагов перед собой он не видит. Вместо них худые лошаденки, запряженные в простые крестьянские телеги, и пожилые мужчины да старики, которые ими управляют. Да еще десятки раненых людей, как военных, так и гражданских. Они терпят боль, истекают кровью, страдают, и многих из них в конечном итоге переносят к березкам и укладывают под их стройные стволы, накрыв какой-нибудь материей.

Доктор отошел в сторону и вскоре скрылся в одной из построек промкомбината, из которой он периодически показывался, выходя на осмотр очередного раненого, что привезли на подводе. Алексей наблюдал за ним до тех пор, пока случайно не уткнулся взглядом в ту самую женщину, которую невольно, по стечению обстоятельств принял в свой обоз и ее маленьких дочерей разместил на свободных повозках. Она в этот момент устраивалась за углом кирпичной стены, где, судя по всему, собиралась покормить грудью самого маленького своего ребенка, что несла на руках, завернутым в одеяла. Ее дочери крутились возле нее и хотели чем-то помочь матери, но больше мешали ей. А сама она, пытаясь как-то организовать их, не находила себе места, постоянно что-то им говорила, видимо, злилась на них, ругалась и суетилась, не в силах совладать с волнением от того тяжелого для нее положения, в котором она оказалась волею судьбы.

Юноша нахмурился, глядя на нее и ее дочек. Он стоял и думал, чем может помочь несчастной женщине, муж которой был, по ее словам, на фронте, а сама она почти без вещей, с детьми на руках вынуждена была бежать куда глаза глядят, спасаясь от войны. Именно без вещей, без какого-либо имущества. Алексей вспомнил, что с самого начала обратил внимание на то, что при ней не было ничего. Лишь две сумки через плечо, сверток с грудным малышом на руках и две девочки, примерно пяти-семи лет, что бежали за ней следом. Чем он ей мог сейчас помочь, он не знал, но уже отчетливо чувствовал внутри новую борьбу того себя, что твердил ему не вмешиваться ни во что и отойти в сторону, и того, кто толкал вперед, на помощь людям.

И тут он вспомнил, что сам нес на плече котомку с продуктами. А в ней кулек соли, бутыль с небольшим количеством масла, крохотный кочан капусты, пара луковиц, несколько морковок, головка чеснока и, главное, с десяток картофельных клубней, половина из которых была отварена им еще вчера. Алексей решительно скинул с плеча сумку и шагнул в направлении женщины. Чтобы не отвлекать ее от кормления малыша грудью, он тихо подозвал к себе ее дочек, опустился на колени, положил перед собой свою ношу и начал доставать из нее содержимое. При тусклом свете уходящего дня измученные и проголодавшиеся дети отреагировали на предложенное им угощение и, перестав мешать своей матери, принялись есть картофель, который на их глазах чистил юноша, нахваливая свое угощение. В ход пошла соль, была маленьким ножом почищена морковь, а кочан капусты лишился нескольких своих листьев. Девочки ели, принимая из рук Алексея все то, что он им подавал. О себе в этот момент он не думал. Внутри него снова одержал победу тот, кто стремился помогать людям и быть там, где тяжело и опасно, где кому-то нужна помощь.

– Я уж и не знаю, как мне вас благодарить, – тихо произнесла женщина после того, как закончила кормить грудного ребенка.

Юноша посмотрел на нее и понял, что она все еще чем-то озадачена.

– Малышу пеленки хотите поменять, – догадался он, когда услышал тихий плач, доносившийся из одеял на ее руках.

– Да, – ответила женщина, – только где тут?

– Они должны помочь, – кивнул Алексей в ту сторону, где суетились санитары и бегали медицинские сестры.

Словно увидев в глазах обоих мольбу о помощи, одна из женщин в белом, грязном спереди медицинском халате сама подошла, глядя на сверток в руках у матери, что-то сказала ей и повела за собой, размашисто жестикулируя и постоянно бросая взгляд на младенца. Алексей в это время развлекал маленьких девочек, чтобы они не досаждали матери. В этом деле у него был опыт, поскольку ему самому не раз приходилось брать на себя заботу о младших сестрах в ту пору, когда родителям нужно было куда-либо уйти или что-то сделать по хозяйству. Продолжая кормить девочек, он стал рассказывать им сказку.

– Куда же вы теперь? – спросил он женщину, когда она вернулась из мастерских, где переодевала ребенка. – И вещей, как я погляжу, у вас нет совсем.

Взгляд ее был сейчас полон благодарности к нему, но после услышанных слов она изменилась в лице и едва не разревелась, осознавая, в каком положении оказалась сейчас, с тремя маленькими детьми на руках.

– Может, близкие люди где есть? Если нам по пути, то давайте с нами, – начал успокаивать ее Алексей, предлагая свою помощь.

– Нет никого, – тихо всхлипывая, ответила она. – Муж – сирота детдомовский, из беспризорников. Да и всех моих тиф когда-то прибрал. И отца, и мать, и братьев. Бабушка старенькая воспитывала. Сестра есть, но она далеко.

Алексей не знал в этот момент, что ей ответить.

– Никому мы не нужны, – произнесла в заключение своего короткого повествования женщина.

– Парень, принимай подводы! – позвал юношу к себе доктор и вручил ему несколько исписанных размашистым почерком листков, где были написаны имена и фамилии тех, кого передавали сейчас ему под опеку.

– Отправляйся прямо сейчас. Не жди. За ночь пройдешь весь путь до полустанка. Там и жди санитарный поезд. Днем немецкие самолеты шнырять начнут. Если заметят, то могут обстрелять. Так что старайся днем не высовываться, держись под кронами деревьев. Осень еще не все листву с них сбила.

Алексей только кивал в ответ и ничего не отвечал. Темнота уже наваливалась на округу. Накрапывал дождь. В воздухе чувствовался запах гари от костров, что жгли возле мастерских промкомбината, чтобы вскипятить воду под нужды развернутого здесь госпиталя, да от пожаров в самом городе, где от ударов немецкой артиллерии и авиации пострадало и сгорело немало зданий.

– Вы сможете пристроить женщину с тремя детьми? – спросил Алексей, когда доктор закончил свои объяснения и протянул ему руку для прощания.

– Нет, – коротко и быстро ответил тот, добавив к уже сказанному: – С собой забирай. Может, в поезде ей место найдется.

Юноша вздернул брови, понимая, что уже исчерпал все возможные личные ресурсы, чтобы хоть как-то повлиять на ход событий в жизни совсем незнакомой ему женщины с тремя малолетними детьми. В его голове кружилась только мысль об отправке ее к своей матери в деревню, до которой было всего несколько десятков километров. Но как объяснить там самую простую вещь: почему он вызвался оказать помощь неизвестно кому? Простые деревенские люди хоть и сердобольны, и окажут поддержку каждому, кто будет молить их об этом, но появления женщины с тремя детьми могут не понять.

– Сдам ее в санитарный поезд! – произнес он сам себе и шагнул в сторону уже построившегося вдоль дороги обоза из одиннадцати повозок, на каждой из которых лежали по два раненых.

– Первый раз вижу, чтобы школьнику-десятикласснику кто-то доверил такое руководство. Видать, парень стоит того, – произнес хирург кому-то из стоящих рядом с ним санитаров, когда Алексей удалился в направлении подвод, чтобы пересчитать их, сверить со списком и найти место для женщины и ее детей, над которыми он невольно взял опеку.

Через два часа, проведенных в пути, он позволил возничим сделать привал. А сам, борясь с усталостью, снова отправился считать в темноте людей и повозки, часть из которых все время отставала в пути, вязла в дорожной грязи, иногда застревала и задерживала всю колонну, требуя оказания помощи.

Несмотря на почти полную темноту, юноша смог вспомнить место, в котором сейчас находился. Поблизости должны были стоять две деревни. В них он рассчитывал договориться о том, чтобы оставить на постой взятую им на поруки женщину с тремя маленькими детьми. Он оставил мысли о посадке ее в санитарный поезд, поскольку шел холодный ночной дождь, от которого промокла почти насквозь одежда и на самих девочках, так напоминавших ему сестер, и на одеялах и пеленках грудного малыша, все время находившегося на руках у матери.

Достучаться в дома первой на пути деревни у него не получилось. Испуганные войной люди либо не открывали двери, хотя и были дома, либо бранились и с руганью и угрозами гнали юношу от порога. Лишь в последнем по счету доме во второй на пути деревне его хозяйка, пожилая старушка, несколько раз тяжело вздохнув, согласилась приютить женщину с ее детьми.

– Пусть приходит. Не потеснит, – тихо произнесла она, стоя в дверях, и добавила: – Только я бедно живу. Лишнего куска хлеба в доме нет. Сладко ей не придется. Разве что крыша над головой есть, дровами запаслась да печь не чадит.

Шатаясь от усталости, Алексей привел своих подопечных к сердобольной старушке и отдал ей в благодарность за приют свою плечевую котомку с остатками продуктов. Больше у него ничего не было, кроме портфеля с тетрадками да вещмешка с кое-какой своей одеждой.

С этого момента ему стало как будто легче. Очень быстро, без слов прощания он расстался с женщиной и ее детьми, считая, что теперь может сосредоточиться исключительно на поиске полустанка и ожидании возле него санитарного поезда. Это и была его конечная цель, приказ старшего и важное задание, от выполнения которого он не мог теперь отступить. Постепенно он свыкся с тем, что не участвует в непосредственной обороне города, а отвечает только за людей, лошадей и повозки. Крайне непривычным ему самому, а еще больше тем, кто находился в его подчинении, было то, что руководить обозом с ранеными поставили совсем юного человека. Никто из возничих даже не догадывался, что Алексею нет еще и семнадцати лет. То ли его серьезный вид делал парня взрослее в чужих глазах, то ли его назначение старшим в обозе делало его солиднее, поскольку юнца никто не подумает поставить на такую ответственную работу.

– Да вон тот полустанок, – кивнул ему в нужную сторону один из подчиненных Алексея, что вел телегу в голове обоза. – Из леса выйдем, и там с полторы версты останется. Даже никуда сворачивать не надо. Прямо по дороге и двинемся.

Юноша выдохнул. Еще одной проблемой для него становилось меньше. Оставалось лишь дождаться санитарного поезда да передать его команде раненых из числа тех, кто лежал на повозках, страдал от боли, терпел ее, стонал в муках и ждал, когда тряска от езды по лесным и проселочным дорогам закончится.

– Да вот же он! – едва не воскликнул Алексей, когда увидел далеко впереди, сквозь утренний полумрак, долгожданный поезд, что стоял на путях прямо возле полустанка.

Он приказал возничим остановиться и ждать в лесу, под деревьями, чтобы не быть обнаруженными врагом. А сам побежал вперед, к железной дороге, чтобы доложить о себе, о прибытии обоза с ранеными, показать их список, который получил из рук хирурга – начальника развернутого в мастерских промкомбината полевого госпиталя. По мере приближения он сбавил ход и с удивлением начал разглядывать стоявший на путях поезд. Тот однозначно не был похож на санитарный, пассажирский или товарный состав. Глаза Алексея по-мальчишески загорелись. В нескольких сотнях метров от него находился самый настоящий бронепоезд – легендарная гроза всех врагов его страны. Он не мог сейчас поверить, что впервые в жизни видел то, чего и не мог мечтать увидеть.

Бронированный состав. Клепаные стальные листы повсюду. Орудийные башни с торчащими из них пушками. Пулеметы в бойницах по бортам вагонов. Зенитные орудия, направленные стволами вверх. Паровоз, обшитый броней, непривычно стоящий в середине, а не спереди, как обычно. Вокруг суетились солдаты в комбинезонах и шлемах танкистов.

– Стой! Кто идет?! Стрелять буду! – остановил Алексея громкий голос часового, которого он даже не заметил, следуя напрямик к бронепоезду.

Юноша, растерявшись, замер на месте, не зная, что ответить тому, кто уже скинул с плеча винтовку и направил ствол в его сторону.

– Что там у тебя? – остановил его действия голос кого-то другого, прозвучавший издалека.

К часовому сзади быстро приближался человек в фуражке на голове и с командирской сумкой на боку, которую он прижимал на ходу к бедру.

От неожиданности Алексей не знал, что сказать. К суровому бытию военных он не был привычен, а потому растерялся. Несколько секунд он судорожно искал возможный ответ на вопрос о себе, пытался сформулировать его коротко и понятно.

– Я назначен старшим обоза с ранеными защитниками города, – громко заговорил он, когда человек, облаченный в комбинезон и с фуражкой на голове, почти вплотную подошел к нему. – У меня одиннадцать подвод. На каждой по двое лежачих. Они в лесу, сзади, меня ждут.

Он махнул рукой туда, где стояли примерно в километре отсюда возничие и запряженные лошадьми телеги с ранеными бойцами и ополченцами. Подошедший к нему человек взглянул в указанную сторону, но из-за утреннего полумрака ничего там не увидел, а потому снова сосредоточился на Алексее.

– Здесь должен быть санитарный состав, – продолжил юноша, понимая, что пока не смог подобрать нужные объяснения своего появления в этом месте и в это время.

– Документы есть? – спросил подошедший и включил фонарик, луч которого направил в лицо Алексея.

Рука парня скользнула к нагрудному карману, где лежало его единственное удостоверение личности, что было при нем, – комсомольский билет. Он извлек его и протянул человеку в комбинезоне и в фуражке на голове. Тот скользнул светом фонарика сначала по тексту, потом снова перевел на лицо Алексея и вернул ему документ.

– Должен быть такой, – утвердительно произнес он, выключив фонарик. – Нам уже сообщили. Через некоторое время он будет здесь и встанет возле полустанка. Тогда и подгонишь свои подводы. Сейчас тебе приближаться запрещаю. И обоз свой выдашь, и нас демаскируешь. Возвращайся назад. Издалека увидишь, когда санитарный состав подойдет.

Алексей кивнул в знак того, что понял, повернулся и пошел к обозу. Отойдя немного, он остановился и стал снова смотреть в сторону стоящего на железнодорожных путях бронепоезда. Чувство восхищения никак не покидало его. Он верил в то, что ему сейчас очень сильно повезло своими глазами увидеть настоящий бронированный состав – ударный кулак Красной армии. Разочарование охватило его, когда бронепоезд, испустив в серое небо объемные клубы черного дыма, медленно набирая скорость, отправился в сторону сражающегося с врагом города.

К утру Алексей наконец дождался появления санитарного поезда. К этому времени он уже не знал, куда деваться от постоянных стонов раненых бойцов, испытывавших мучения и боль.

– Сделай хоть что-нибудь, начальник! – крикнул ему кто-то из возничих, когда не выдержал долгого и довольно изнурительного причитания кого-то из лежавших на повозке солдат, обмотанного окровавленными бинтами.

К радости Алексея, именно в эту минуту он увидел и услышал приближение к полустанку долгожданного санитарного поезда. Обоз по его команде сразу тронулся с места, и уже через пятнадцать минут его телеги выстраивались вдоль вагонов, чтобы передать санитарам и докторам измученных длительным путешествием бойцов, еще вчера оборонявших свои позиции и получивших в бою ранения.

– Куда мы теперь? – задали Алексею вопрос возничие, когда тот вернулся из штабного вагона, где начальник поезда долго не мог поверить, что старшим в обозе с ранеными был не взрослый мужчина, а едва ли не мальчишка, парень не полных семнадцати лет.

– В обратный путь, – твердым голосом ответил он, стараясь держаться увереннее, сохраняя начальствующий вид. – Снова кого-нибудь повезем.

Возничие засуетились возле своих повозок, стали переговариваться вполголоса, но перечить и возражать ему никто не стал. Алексей к этому времени уже завоевал у них авторитет. В его руководящей роли уже никто не сомневался, хотя ему самому было невероятно тяжело вести себя так, как требовало его настоящее положение. А потому на уступку он согласился, лишь услышав немало доводов в ее пользу. Возничие умоляли дать им и лошадям короткий отдых, развести костер, немного согреться и приготовить горячий чай. Все устали в пути, проведенном в бессонной, холодной, сырой осенней ночи. Оценив слой низко плывущих серых и плотных облаков над землей, Алексей дал согласие, решив, что огонь в лесу явно никем не будет увиден.

Когда совсем уже рассвело и солнечные лучи стали немного пробиваться через плотную небесную завесу, его обоз начал выходить из громадного лесного массива, по которому держал путь назад, в сражающийся с врагом город. Дождь прекратился. Но за то время, что он шел, дороги совсем развезло, отчего скорость движения телег заметно снизилась, ноги людей и лошадей утопали в грязи, колеса застревали, чем еще больше раздражали не в меру уставшего Алексея и его подопечных. Но он и все остальные терпели, возничие тихо бранились, но своего начальника не укоряли. Все шло тяжело, но ровно.

Когда до выхода из леса оставалось менее сотни метров, юноша услышал прерывистое урчание моторов, по звуку которых было понятно, что двигающийся где-то поблизости транспорт тоже испытывает немало проблем с перемещением по размокшим дорогам. Последнее Алексея уже не волновало. Устав от ответственности, он очень хотел переложить ее на кого-нибудь другого. И помощь себе видел именно в тех машинах, что двигались где-то рядом и вот-вот должны были показаться на глаза ему и возничим. Ожидая скорее их увидеть, он бодро побежал вперед, к выходу из леса, но остановился как вкопанный уже через пару десятков шагов.

Прямо перед ним, метрах в тридцати, на перекрестке лесных дорог остановились два немецких мотоцикла с установленными в колясках пулеметами. Сзади к ним подъехали еще два экипажа, каждый из которых насчитывал водителя за рулем, стрелка-пулеметчика и бойца на кормовом сиденье. Увидев вереницу из людей, лошадей и пустых телег, гитлеровцы резко сбавили ход, остановились и по команде своего старшего быстро навели на них свое оружие.

Обоз остановился. Растерянные возничие замерли на месте, ожидая развязки происходящего. Алексей оцепенел, открыв от неожиданности рот. Внезапно происходящее перед ним напоминало ему то, что он уже пережил несколько дней назад. Мотоциклисты до боли походили на тех, кто загнал его школьную строительную бригаду в колхозный амбар и запер в нем. Тогда же был убит его товарищ, выполнявший обязанности бригадира. В мыслях Алексей даже путался уловить едва знакомые черты лиц гитлеровцев, сравнивая их с теми, что были свежи в памяти. Сейчас же перед немецкими солдатами были не школьники шестнадцати-семнадцати лет, казавшиеся безобидными юнцами, а взрослые мужчины, даже пожилые, крепкие и работящие. По ним это было видно. Слабый человек с лошадью не управится, телегу не обслужит, физическую работу не выполнит.

Часть гитлеровцев спешились. Некоторые начали идти прямо на Алексея и его подчиненных. Стволы пулеметов и карабинов все еще были наведены на них, но уже через несколько секунд, видя отсутствие для себя опасности в лице невооруженных людей, их опустили к земле. В это время выражение лиц немецких солдат изменилось. Напряжение сменила ухмылка, посыпались реплики и смех. Гитлеровцы расслабились, потому как чувствовали себя хозяевами положения. Им ничего не угрожало. Шедший впереди солдат резко и сильно толкнул стоявшего впереди обоза Алексея сбоку в плечо. Тот отшатнулся и едва не упал. Видевшие это остальные немцы громко засмеялись. Два солдата не спеша стали проводить досмотр. Обошли всех и каждого в обозе. Документов они не требовали, по-русски не говорили, а потому ограничились лишь визуальным контролем и обзором.

На все у них ушло несколько минут. Не найдя для себя ничего интересного, не видя опасности в лице подростка и нескольких возничих, стоявших возле, как правило, худеньких и небольших лошаденок, запряженных в простенькие телеги без какого-либо груза на них, гитлеровцы сели на свои мотоциклы и тронулись в путь.

– Пронесло, – тихо вымолвил хозяин первой повозки.

– Кто его знает, повезет ли нам так еще, – произнес возничий, стоявший следующим в колонне.

– Если они здесь, в тылу, так спокойно передвигаются, то что же в городе творится? – громко спросил сам себя и остальных Алексей, как будто искал ответ и у всех тех, кто был рядом.

– И то верно, парень, – сказал хозяин первой повозки. – Не по-доброму видится мне их появление здесь.

– Значит, наш город под немцами? – вмешался в их разговор второй возничий.

Не успел он закончить фразу, как неподалеку от них, когда едва стих шум от работающих двигателей немецких мотоциклов, вдруг резко ударила пулеметная очередь, перебиваемая частыми хлопками винтовок. От неожиданности все, кто был в обозе, сначала присели едва ли не на корточки, а потом кинулись к своим испуганным лошадям.

– Наши! – затрепетал Алексей. – Наши!

Он бросился вперед, к дороге, по которой только что скрылись за деревьями гитлеровцы, но вдруг остановился и резко побежал назад, увидев, как всего в нескольких метрах впереди него была сбита пулей ветка с крайнего у дороги дерева.

– Не высовывайся, парень! – крикнули ему со стороны обоза.

Возничие начали спешно разворачивать лошадей и телеги, чтобы увести их как можно глубже в лес для спасения от губительного стрелкового огня. Алексей бросился за ними, но потом остановился и спрятался за толстым стволом большого раскидистого дерева, что попалось ему на глаза. Мысли его кружились в голосе, выстраиваясь в логическую цепочку, в которой ясным оказывалось то, что стрелять по немецким солдатам могли только воины родной Красной армии или городские ополченцы. Партизанских отрядов в этих местах еще не было. Как и не было повода для их создания – город все еще надеялись удержать и не отдать врагу.

Идущий где-то совсем рядом бой тем временем все еще продолжался и никак не стихал. Пулеметные очереди перебивали друг друга. По звуку их работы становилось понятно, что идет противостояние стрелков разных сторон. С диким отчаянием пытались уничтожить друг друга пулеметчики оккупантов и дравшиеся с ними воины Красной армии. В их огонь вклинивались хлопки винтовочных выстрелов, автоматные очереди и взрывы гранат. До места скопления людей, лошадей и телег донеслись стоны раненых, рев дерущихся и выкрики на русском и немецком языках.

Алексею становилось не по себе. Запах сгоревшего пороха уже отчетливо чувствовался им. Где-то рядом пули ломали ветки деревьев. Очередной взрыв гранаты сорвал остатки пожелтевшей листвы и понес их по округе. Жар от идущего сражения смещался в сторону лесной дороги и того самого дерева, за которым пережидал бой юноша. Неожиданно до него стал доноситься частый хруст от ног человека. Он сразу среагировал на него, высунулся из укрытия и увидел быстро бегущего на него гитлеровца в экипировке мотоциклиста. Оружия при нем не было. Лицо искажала гримаса боли и ужаса. Рот был широко открыт. Он кричал что-то на своем языке и прижимал ладонь к предплечью другой руки. Сквозь пальцы на рукав его шинели густо проступала кровь. Когда до Алексея ему оставалось сделать не более двух-трех десятков шагов, из-за его спины раздался громкий хлопок винтовочного выстрела. Гитлеровец от него будто бы невысоко подскочил на бегу и с размаху упал на землю. Потом он несколько раз дернулся, зашевелил ногами, как будто пытался ползти, и замер на месте, перестав дышать.

Позади него Алексей увидел выглядывающего из-за дерева солдата в форме красноармейца со знаками различия сержанта-пехотинца, в каске на голове и с винтовкой в руках. Тот тоже его заметил и сразу же направил на юношу оружие, быстро передергивая затвор винтовки.

– Не стреляйте! Я свой! – не на шутку перепугался Алексей, видя из своего укрытия намерение солдата открыть по нему огонь.

Пехотинец услышал его крик и остановился. Через секунды, получше разглядев юношу, он опустил ствол винтовки и нервно прокричал:

– Ну-ка выходи! Кто такой?!

Испытывая страх из-за неожиданно развернувшихся перед ним событий, Алексей вытянул вперед и вверх руки и, глядя то на сержанта, то на лежащее на земле тело убитого им гитлеровца, вышел из своего укрытия.