Kitabı oxu: «Россия в поворотный момент истории»

Name: Россия в поворотный момент истории
Author: Александр Керенский
ISBN: 978-5-9524-5652-5

Александр Керенский

Şrift:

ALEXANDER KERENSKY

RUSSIA AND HISTORY’S TURNING POINT

Историческая прелюдия

30 августа 1880 г. Ф.М. Достоевский писал в своем «Дневнике писателя»: «…предчувствую, что подведен итог. Окончательный же расчет, уплата по итогу может произойти даже гораздо скорее, чем самая сильная фантазия могла бы предположить. Симптомы ужасны. Уж одно только стародавне-неестественное политическое положение европейских государств может послужить началом всему. Да и как бы оно могло быть естественным, когда неестественность заложена в основании их и накоплялась веками? Не может одна малая часть человечества владеть всем остальным человечеством как рабом, а ведь для этой единственно цели и слагались до сих пор все гражданские (уже давно не христианские) учреждения Европы, теперь совершенно языческой. Эта неестественность и эти «неразрешимые» политические вопросы (всем известные, впрочем) непременно должны привести к огромной, окончательной, разделочной политической войне, в которой все будут замешаны и которая разразится в нынешнем еще столетии, может, даже в наступающем десятилетии…»

Для такого пророчества Достоевскому не требовалось быть ясновидцем. Из одного лишь пристального наблюдения за действиями Бисмарка и других современных ему политиков и государственных деятелей писатель пришел к логическому выводу, что борьба великих держав за мировое господство неизбежно приведет к войне. Предсказание Достоевского оправдалось уже в начале XX столетия.

В начале 1890-х гг. возможность всеобщей европейской войны очень серьезно рассматривалась всеми, кто подмечал ухудшение отношений между великими державами и непрерывный рост их военных бюджетов, оправдываемый известным принципом: «Если хочешь мира, готовься к войне». Движение за разоружение набирало популярность, а эксперты по военному делу и экономике указывали на катастрофические социальные и политические последствия европейской войны, ведущейся современными армиями с использованием новейшего оружия. Например, выдающийся историк И.С. Блиох таким образом подвел итог настроениям, преобладавшим среди специалистов на исходе века:

«Любая грядущая война приведет к возникновению новых явлений в экономике. Великие европейские державы расколоты на два враждебных лагеря, вследствие чего война, не ограничиваясь отдельными местностями, распространится на весь континент. Доселе военная и морская блокада была неизвестна, но после 1870 г. произошли перемены исключительной важности. Прежде всего, налицо колоссальное промышленное развитие, сопровождающееся распространением путей сообщения и международных финансовоторговых связей; во-вторых, следует упомянуть экономическое давление, оказываемое обширной Северо-Американской республикой на Европу. Гигантское индустриальное развитие Северной Америки представляет собой потенциальную угрозу для европейского рынка, который в случае войны окажется парализован… Если гонка вооружений продолжится такими же темпами, как в последние 30 лет, будет уничтожена культура, созданная многими поколениями».

В том же духе выражался фельдмаршал фон Мольтке:

«Война уничтожит войну. Совершенно очевидно, что гонка вооружений и вытекающая из нее равная готовность всех стран к войне основаны на иллюзии, будто бы воинственные амбиции сейчас можно реализовать с такой же легкостью, как и в прошлом.

Едва ли кто-либо в европейских правящих кругах осмелится отрицать, что средства массового уничтожения могут приобрести такую мощь, которая сделает невозможным само ведение войны. Наша задача – выяснить, не достигли ли мы такого этапа, на котором война становится не только деструктивной, но и политически бессмысленной».

Весной 1899 г. была предпринята попытка в последний момент остановить эту гонку. По российской инициативе в Гааге прошла Первая международная мирная конференция, на которой были представлены все великие державы, включая новичков – США и Японию. Эта конференция оказалась столь же тщетной, как и все последующие мирные переговоры, так как она лишь выявила полное нежелание всех империалистических правительств сократить свои вооруженные силы. В первую очередь это касалось усиливавшихся морских держав, которые отчаянно состязались друг с другом и с Англией.

Но в ту эпоху неистового экспансионизма идея империализма еще не успела заслужить всеобщей ненависти, а, напротив, рассматривалась великими державами как миссия, которую следует выполнить на благо человечества. Эта концепция воплощалась в личности выдающегося защитника империализма и военно-морской мощи Альфреда Тэйера Мэхена (1840–1914), о котором так пишет его биограф Уильям Ливзи:

«Будучи ревностным сторонником сильного флота, неприкрытым империалистом и откровенным националистом, Мэхен нашел для себя объяснение своей эпохи; и эта эпоха гонки морских вооружений, безудержного империализма, всепроникающего национализма и беззаконного милитаризма признала за ним роль своего пророка и защитника… Мэхен был экспансионистом, верившим в то, что политика благодетельного империализма несет величайшее благо максимальному числу людей… он утверждал, что непрерывный рост вооружений в Европе не только способствует сохранению мира, но и предотвращает деморализацию европейских народов, создавая заслон против лавины социалистических мероприятий, к которым привела бы экономия средств, затрачиваемых на вооружение…»

Союзная России Франция, одержимая идеей «отмщения» за катастрофу 1871 г, не менее настойчиво, чем Германия, старалась подорвать работу мирной конференции в Гааге. Тщетность переговоров о сокращении вооружений в мире, полном пороха и взаимного недоверия, стала еще более очевидной в октябре 1899 г, когда Англия объявила войну бурам. Эта несчастная авантюра продолжалась почти три года, вплоть до мая 1902 г. Затем, прочувствовав наконец враждебность всей континентальной Европы, Британия отказалась от своей политики «великолепной изоляции», что послужило сигналом к резким изменениям в международной политике.

Великобритания решительно приступила к заключению союза с такими традиционными врагами, как Франция и Россия. В апреле 1904 г, после того как Россия объявила войну Японии – союзнику Британии, – между последней и Францией было заключено «Сердечное соглашение» («Entente Cordiale»). Сразу же после окончания Русско-японской войны России были сделаны секретные авансы, которые в сентябре 1907 г. привели к вступлению России в Антанту.

Европа оказалась расколота на два непримиримых блока, почти равные по силе. Первая мировая война, разразившаяся 1 августа 1914 г., стала поворотным пунктом в судьбе человечества; результаты этой войны в полной мере проявились лишь после окончания следующей мировой войны.

В долговременной исторической перспективе последствия Первой мировой войны, которая, как утверждали в то время лидеры величайших демократических держав, должна была «покончить со всеми войнами», в реальности превратили наше столетие в эпоху международных конфликтов, революций и восстаний – фактически в эпоху перманентной войны.

Война, от которой ждали уничтожения всех остатков абсолютизма и установления нового демократического порядка, вместо этого породила беспрецедентную тоталитарную идеологию, которую впервые воплотили на практике в 1917 г. русские большевики. Однако новая форма диктатуры не являлась чисто российским феноменом. 10 декабря 1918 г, после капитуляции Германии, группа «Спартак» предприняла первую попытку захватить власть в Германии. В начале января 1919 г. совместно с группой независимых левых социалистов из Берлина она снова попыталась поднять мятеж. Новые коммунистические восстания произошли в феврале и марте в Мюнхене и Берлине. Коммунистическое движение в Германии быстро набирало силу. 4 марта 1919 г. в Москве был основан Третий интернационал. В Венгрии несколько месяцев свирепствовала жестокая коммунистическая диктатура Белы Куна, сменившись ультраправой диктатурой адмирала Хорти, которая продержалась до конца Второй мировой войны. В декабре 1920 г. на съезде в Туре раз и навсегда было разрушено единство Французской социалистической партии, когда большинство ее членов приняло программу Третьего интернационала. Бесповоротно раскололась и Итальянская социалистическая партия в 1921 г. на съезде в Ливорно.

28 июня 1919 г. Германия, после падения империи, основанной в 1871 г. Бисмарком, провозглашенная демократической республикой, подписала Версальский мирный договор на условиях, продиктованных бывшими союзниками России. Версальский мир обладал нереалистичным и карательным характером. Весной 1920 г. Адольф Гитлер совместно с генералом Людендорфом (де-факто диктатором Германии в последние два года Первой мировой войны) основал «национал-социалистическое» движение – как и коммунизм, движение тоталитарное и антидемократическое, но, в отличие от коммунизма, пропитанное духом крайнего национализма. Апрель 1921 г. был отмечен вооруженными столкновениями между фашистами Муссолини и коммунистами по всей Италии. 28 октября 1922 г. вооруженные фашисты, не встретив сопротивления, заняли Рим и их дуче стал диктатором Италии. В первой половине ноября 1923 г. произошел «пивной путч» в Мюнхене – неудачная попытка Гитлера захватить власть в Баварии. В конце 1920-х гг. Западная Европа превратилась в арену борьбы за идеологическую и военную гегемонию между двумя фундаментально непримиримыми тоталитарными движениями.

30 января 1933 г. Гитлер был официально назначен канцлером, оставаясь неофициальным правителем Германии – ее фюрером. Он решительно покончил с «Версальским диктатом» и приступил к бешеному перевооружению Германии. В результате рухнула сложная структура европейской политики – «Версальская система». Фашистские и полуфашистские диктаторы, марионетки фюрера, захватили власть по всей Европе, от Урала до Испании¹.

Как и предсказывал маршал Фош, Версальский мирный договор в реальности оказался временным перемирием, прелюдией к еще более катастрофической войне. Англия и Франция объявили войну Третьему рейху 3 сентября 1939 г. К концу 1941 г. нацисты оккупировали всю континентальную Европу. Франция капитулировала 22 июня 1940 г. Великобритания, изолированная на своих островах, доблестно продолжала вести воздушную и морскую войну, хотя казалось, что ее дело окончательно проиграно. Как ни странно, именно Германия и Япония дали Британской империи передышку. Во-первых, 22 июня 1941 г. германские танки вторглись в Россию. Затем 7 декабря Япония осуществила внезапное нападение на Пёрл-Харбор точно так же, как 37 годами ранее атаковала русский флот в Порт-Артуре. В обоих случаях японцам удалось полностью изменить баланс сил в свою пользу.

Великобритания, Россия и США разгромили Германию, Италию и Японию лишь после шести долгих военных лет. После окончания этой апокалиптической войны континентальная Западная Европа была истощена и физически, и морально. Она исчезла с карты мира как арбитр всемирной политики.

Рычаги власти оказались в руках вождей Великобритании, СССР и США. «Большая троица» – Рузвельт, Сталин и Черчилль, пребывая в мнимой гармонии, приступили к перестройке мирового сообщества на основе принципов мира, свободы и социальной справедливости.

Однако война едва закончилась, как всемогущий триумвират тут же развалился. Этот раскол ознаменовал финальный этап поворотного момента истории: мир вступил в эпоху «холодной», то есть психологической войны.

К ситуации добавился новый фактор: национально-освободительное движение, добивавшееся расового и политического равенства, а также социальной справедливости, переросло в борьбу с иноземным угнетением и колониализмом. Ветер свободы превратился в ураган, пронесшийся над бескрайними просторами Африки и Азии. В апреле 1955 г. представители афро-азиатского освободительного движения, собравшись в Бандунге, провозгласили неотъемлемое право своих стран на независимость и на участие в построении нового политического, социального и экономического порядка. В течение невероятно короткого времени многие молодые страны Африки и Азии получили независимость; их рождение стало зарей новой эры.

Таким образом, мировое господство великой цивилизации подошло к внезапному и трагическому концу, утонув в кровопролитной оргии, какой стали оба этапа мировой войны 1914–1945 гг.

Борьба империалистических держав за мировое господство, за колонии, протектораты, сферы влияния и подопечные территории, начавшись в 1914 г., закончилась в 1955 г. крушением колониальной и империалистической системы.

Отныне судьба человечества находится в руках представителей всех народов, а не одного лишь меньшинства, воспитанного в тех эллинско-христианских идеалах, которые оно само предало. Великий всемирный катаклизм пронесся над миром, и теперь мы стоим на пороге неведомой эпохи.

История против автобиографии

Излагая события крутого поворота, каким отмечена наша эпоха, я не намеревался писать «объективную историю». Мне думается, что такая попытка была бы преждевременной. Поэтому я лишь попытался зафиксировать свои воспоминания о том периоде в истории моей страны, участником или свидетелем которого я был. Ко мне нередко обращаются представители послевоенного поколения, включая и советских студентов, с вопросами о тех поразительных событиях, которые ожидали Россию на пути от глубин деградации в ноябре 1917 г. до ее нынешнего положения как одной из могущественных мировых держав. Сам для себя я нашел ответы на эти вопросы, но не желаю навязывать свое мнение другим – потому что пришел к этим выводам не как историк, а как очевидец.

Часто можно слышать, что историк создает объективную картину, в то время как свидетельства очевидцев подвержены искажениям и, следовательно, должны быть тщательно изучены историками. Однако и от историка, и от очевидца разумно ожидать лишь объективности по отношению к фактам. Что касается интерпретации фактов и соответствующих выводов, то они в обоих случаях субъективны. Иначе и быть не может: все внешнее, идет ли речь о прошлом или о настоящем, воспринимается и историком, и очевидцем через свое «эго», уникальное для каждого человека. Чтобы убедиться в этом, можно почитать о каком-нибудь событии в описании двух разных историков. Например, есть «История Великой французской революции», написанная Жюлем Мишле, большим приверженцем этой революции, а есть написанная ее критиком Ипполитом Тэном². В обеих книгах описываются одни и те же события, однако им дается диаметрально противоположная оценка. Аналогичным образом и рассказы двух очевидцев, побывавших в одной и той же ситуации, могут сильно различаться в соответствии с их точкой зрения.

Тем не менее «эго» не занимает и не должно занимать ключевого места в историческом описании в том смысле, что историк не пишет от первого лица, хотя при оценке событий и их участников он выражает мысли и выдает суждения, обусловленные его конкретным мировоззрением.

С другой стороны, в сочинениях очевидцев «эго» играет центральную роль, ведь очевидец, пересказывая чувства и поступки других людей, не может избежать разговора о себе. У него нет права оставаться в стороне. Он должен писать от первого лица, и поэтому волей-неволей его рассказ превращается в автобиографию.

Разумеется, личность взрослого уходит глубокими корнями в его детство. Человека с самого момента рождения омывает могучий поток впечатлений и ощущений. Однако в противоположность тому, что пытался нам внушить Жан-Жак Руссо, мозг ребенка не является tabula rasa – чистой доской, на которой можно писать все, что угодно. Ребенок – не просто скопление условных рефлексов. Помимо животных инстинктов и нейрофизиологических реакций, он обладает духовной сущностью или субстанцией – уникальным ощущением «себя», которое стремится к внешнему самовыражению и самоутверждению. Человек с того мгновения, когда появляется на свет, не просто пассивно реагирует на поток внешних впечатлений и чувств, а сортирует их, отбирая то, что наиболее близко и совместимо с его «эго».

Духовная сущность человека, о существовании которой он не подозревает в начале своей жизни, по мере его взросления становится самоосознанной и независимой «личностью».

Именно поэтому жизнь человека по большей части определяется не законом причинности материального мира, а свободным интуитивным выбором его «эго», который выражается в сознательных волевых актах.

Оказавшись перед лицом новых внешних обстоятельств, взрослый человек имеет возможность реагировать по-своему и делать выбор между несколькими доступными вариантами ответа. Чем выше его положение по политической и социальной шкале, тем большее влияние он оказывает на окружающих и тем больше его ответственность за тот путь, по которому другие следуют за ним к избранной цели.

В стабильные и мирные эпохи люди с трудом способны почувствовать свою связь с историей и не подозревают о той роли, которую играют в ее создании. Они довольствуются мыслью, что конкретная социально-политическая система, в которой они живут, практически не связана с их повседневной деятельностью, интересами и амбициями. Они воображают, будто политика их не касается. В такие времена набирают силу материалистические идеологии и становится модным приуменьшать значение роли человека в истории и считать его простым винтиком в огромной машине «объективного» прогресса.

В годы моей юности вера в независимую «роль личности» в истории считалась в интеллектуальных кругах признаком культурной отсталости и даже политической реакции. Но впоследствии, в период бурных и радикальных перемен на мировой сцене, отрицать роль личности в истории стало все труднее.

К твердой вере в ее величайшее значение меня привел весь опыт моей жизни.

Александр Керенский

Часть первая
Корни моего мировоззрения

Глава 1
Годы становления

Симбирск³, городок на средней Волге, во время правления Александра III был одним из самых отсталых российских губернских городов. Железной дороги в городе не было. В период навигации реку бороздили пароходы, но во время долгих зимних месяцев, когда единственной дорогой оставалась бесконечная замерзшая река, приходилось пользоваться лошадьми. Город был построен в 1648 г. на высоком берегу реки. На самой вершине холма стояли собор, особняк губернатора, гимназия, женский монастырь и публичная библиотека. Весь склон до самой воды был усажен густыми яблоневыми и вишневыми садами. Весной они сплошь покрывались белой пеленой благоухающих цветов, а по ночам было не уснуть от пения соловьев. С вершины холма до самого берега реки спускался широкий бульвар, известный в народе как Венец, а через реку открывался великолепный вид на обширные заливные луга. Каждый год, когда таял снег, река выходила из своего ложа и затопляла левобережные низины, разливаясь над лугами подобно бескрайнему морю. Жарким летом над этими лугами неслись песни крестьян, косивших густую траву и складывавших ее в высокие стога; туда же выбирались и горожане на пикники. Вокруг города по крутым речным берегам раскинулись помещичьи усадьбы.

В политическом отношении город в миниатюре воспроизводил всю шкалу эмоций, сотрясавших основание империи. Хотя Симбирск в первую очередь был городом консервативных помещиков, враждебно относившихся к великим либеральным реформам Александра II, здесь имелась также своя маленькая элита, состоявшая из учителей, врачей, судей и адвокатов, которые ревностно поддерживали эти реформы и внедряли новые, либеральные идеи в повседневную жизнь города. А на дне социальной иерархии существовала и третья группа – радикалы, или «нигилисты», как консервативная верхушка называла юных смутьянов-революционеров.

Симбирск напомнил Петербургу о своем существовании не слишком приятным образом, когда был раскрыт заговор, имевший целью убийство Александра III. Заговорщики планировали напасть на царя 1 марта 1887 г, в их число входил и Александр Ульянов, сын директора симбирского департамента народных училищ и старший брат Владимира Ульянова (Ленина). Не имея ни железной дороги, ни ежедневной почты, наш глухой городок сумел оставить свой след в жизни могучей империи⁴.

Хотя Александр Ульянов лишь мимолетно вошел в мою жизнь, он оставил неизгладимое впечатление – не как человек, а как зловещая угроза, сильно подействовавшая на мое детское воображение. При одном лишь упоминании его имени перед глазами вставало зрелище таинственной кареты с опущенными зелеными шторами, проезжавшей по ночам по городу, увозя людей в неизвестность по приказу сурового отца Сони – маленькой дочери шефа жандармов Симбирской губернии, которую иногда приводили танцевать с нами. Раскрытие заговора в Петербурге и арест сына видного симбирского чиновника привели к репрессиям и арестам в городе, которые обычно проводились по ночам. Тревожные разговоры взрослых об этих ужасных событиях доходили и до нашей детской, а благодаря близкому знакомству наших родителей с Ульяновыми мы вскоре узнали о казни их талантливого сына. Таким было мое первое знакомство с революционным движением.

Я родился 22 апреля 1881 г. Мой отец, Федор Михайлович Керенский, в то время был директором мужской гимназии и средней школы для девочек. Его карьера была довольно необычной. Он родился в 1842 г. в семье бедного приходского священника в Керенском⁵ уезде Пензенской губернии. В те дни духовенство являлось отдельным сословием с собственными вековыми традициями и обычаями. Дети священников даже ходили в особые школы. Мой отец закончил такую школу и поступил в Пензенскую духовную семинарию. После революции 1848 г. в Западной Европе доступ в российские университеты был закрыт для всех, кроме детей дворян, но при Александре II такая социальная дискриминация была отменена, и страстное желание моего отца учиться в университете в конце концов исполнилось. Вследствие бедности какое-то время он был вынужден работать учителем в обычной приходской школе, но, накопив этим тяжелым трудом достаточно денег, поступил в Казанский университет – в то время один из лучших университетов в России. Подобно многим будущим священникам своего поколения он не имел серьезной склонности к духовной стезе и, не желая идти по стопам отца, всецело посвятил себя изучению истории и классической филологии. Его выдающийся педагогический талант вскоре был признан и оценен. В 30-летнем возрасте отец получил должность инспектора средней школы, а в 37 лет был назначен директором школы в Вятке. Два года спустя он стал заведовать двумя школами для мальчиков и девочек в Симбирске⁶.

Мои родители познакомились в Казани, где отец после окончания университета получил место преподавателя. Моя мать, одна из его учениц, была дочерью начальника топографического отдела при штабе Казанского военного округа, а по материнской линии – внучкой крепостного, заплатившего за себя выкуп и ставшего процветающим московским купцом. Мать унаследовала от него значительное состояние.

Самые ранние мои воспоминания сливаются в одну картину счастливой жизни в родительском доме. Длинный коридор разделял дом на мир взрослых и мир детей. Двух старших сестер, ходивших в школу, воспитывала гувернантка-француженка. За младшими же детьми присматривала няня, Екатерина Сергеевна Сучкова. Она не знала грамоты и в юности была крепостной. Обязанности она выполняла те же, что и всякая няня: будила нас утром, одевала, кормила завтраком, водила гулять и играла с нами. Ночью, укладывая нас спать, особенно тщательно она следила за тем, расстегнуты ли воротники наших длинных ночных рубашек, «чтобы выпустить злых духов», как она выражалась. Перед сном она рассказывала нам сказки, а когда мы подросли, порой вспоминала крепостную жизнь. Няня делила вместе с нами просторную детскую. Ее собственный угол был любовно украшен иконами, и по ночам масляная лампадка, которую няня всегда зажигала, бросала мягкий свет на аскетические лица ее любимых святых. Зимой няня ложилась спать вместе с нами, и тогда сквозь полуприкрытые веки я следил, как она стоит на коленях перед иконами, шепча пылкие молитвы. Ничего особенно замечательного в ней не было, она не обладала ни проницательным умом, ни обширными знаниями, но для нас, детей, она была всем.

В наших повседневных детских занятиях и развлечениях мать была ближе к нам, чем отец. Тот никогда не вмешивался в распорядок детской. В нашем детском сознании он стоял в стороне, как высшее существо, к которому няня и мать обращались только в экстренных случаях. Как правило, порядок легко восстанавливался угрозой: «Вот погоди, отец тебя проучит!», хотя отец никогда не прибегал к физическим наказаниям – он только говорил с нами и пытался донести до нас суть дурного поступка. Мать любила посидеть рядом с нами, пока мы утром пили молоко. Она расспрашивала о наших делах и мягко журила нас, если в том была необходимость. Перед сном она заходила в детскую, чтобы перекрестить нас и поцеловать на ночь. С самого раннего детства мы молились по утрам и готовясь ко сну.

После утренней прогулки с няней мать нередко звала нас к себе в комнату. Ей не приходилось просить дважды. Мы знали, что нам разрешат уютно устроиться рядом с ней, пока она читала нам вслух или что-нибудь рассказывала. Она читала не только сказки, но и стихотворения, былины про русских богатырей и книги по русской истории. Тем самым она приучала нас не только слушать, но и читать самим. Не могу вспомнить, когда мать впервые прочла нам Евангелие, впрочем, и религиозной назидательности в этом чтении не было. Мать не пыталась вбить религиозные догмы нам в голову. Она просто читала и рассказывала о жизни и проповедях Иисуса.

Христианским обрядам нас учила няня. Например, никогда не забуду одно чудесное весеннее утро, когда мы отправились на обычную прогулку. После долгой суровой зимы по Волге поплыли первые суда. Из местной тюрьмы на причал вели группу заключенных, приговоренных к ссылке в Сибирь. За мрачной процессией, охраняемой конвоем солдат, следовала повозка, полная детей и женщин. Нас, детей, узники пугали своими наполовину обритыми головами и звенящими кандалами, и поэтому при виде их мы с братом бросились бежать.

– Да что это с вами? – окликнула нас няня. – Неужто вы боитесь, что они на вас набросятся? Лучше бы пожалели этих бедняг! Разве нам судить их и осуждать? Будьте к ним милосердны Христа ради! – Обращаясь ко мне, она сказала: – Вот, Саша, я куплю калач⁷, а ты подойди к тому солдату, что идет впереди, и попроси разрешения отдать калач этим несчастным. И они будут рады, и у тебя сразу станет легче на душе.

Таким образом няня привносила христианство в практическую сторону нашей повседневной жизни. Когда мы с братом Федей дрались друг с другом, она могла пристыдить нас, сказав:

– Ах вы, противные мальчишки! Иисус учил нас прощать друг друга, и так-то вы Его слушаетесь!

Я с глубоким удовлетворением вспоминаю свои детские годы в России, где повседневная жизнь строилась на религиозных чувствах, взращенных тысячелетним христианством.

Мы с братом Федей любили церковные праздники. В день Благовещения мы нетерпеливо ждали, когда принесут птиц в клетках, чтобы затем выпустить их на волю во имя духовного родства всех живых существ – ведь, как говорит старая русская поговорка, «в этот святой день даже птицы отдыхают и не вьют гнезд». Во время Великого поста город окутывала торжественная тишина, составляя резкий контраст с только что завершившейся веселой Масленицей. Начиная с семилетнего возраста нам разрешали присутствовать на величественной пасхальной всенощной. Особенно хорошо я помню, как во время одного торжественного богослужения священник давал детям Святое причастие, и нас с братом, одетых в белые костюмчики с красными галстучками под жесткими белыми воротничками, подвели к нему. За нашей спиной стоял ровный строй учеников в аккуратной синей форме с серебряными пуговицами; в их числе наверняка был и образцовый ученик Владимир Ульянов (Ленин). Еще я помню, как остановился в глубоком потрясении перед образом воскресшего Христа, в свете лампады и свечей он выглядел прозрачным и казался мне совершенно живым.

Маленький Володя Ульянов наверняка тоже смотрел на этот образ и, может быть, про себя смеялся от души, сохраняя набожный вид – если верить его собственному рассказу о том, как он в четырнадцатилетием возрасте сорвал с себя и выкинул в мусорное ведро крестик. В моих же чувствах не было никакой двуличности – я был по-детски глубоко религиозен. Я помню старого протоиерея нашего собора, приходившего по воскресеньям на чай и приносившего мне религиозные брошюрки, в которых популярно объяснялся смысл главных церковных праздников. Религия была частью нашего повседневного существования, глубоко и навсегда входя в нашу жизнь. Эти ранние впечатления и образ прекрасного Сына человеческого, отдавшего свою жизнь за других и проповедовавшего только одно – любовь, – служили источником юношеской веры, которую я впоследствии обрел в виде идеи о личной жертве за народ. Эта вера являлась источником революционного пыла и для меня, и для многих юношей и девушек моей эпохи. Разумеется, имелась и другая разновидность веры – официальное государственное православие Священного синода, этого бездушного бюрократического учреждения, преследовавшего любых инакомыслящих и своим безразличием к нуждам человечества насаждавшего во многих людях атеизм. Но мы, дети, ничего не знали об этой стороне церкви.

В шестилетнем возрасте мое беззаботное детство резко оборвалось. Мои родители, няня, старшие сестры и все наши друзья вдруг сделались очень заботливыми и любвеобильными. Я чувствовал происходящие вокруг меня перемены, но не понимал их причину и, слегка озадаченный, радовался неожиданному потоку подарков. Меня постоянно заклинали не волноваться и не утомляться. Несколько раз нас посещал врач и осматривал мое бедро и ногу. Наконец, однажды вечером к нам в детскую пришла мать, тихонько села у моей кровати и рассказала, что вскоре мы поедем в Казань на тройке со звонкими бубенцами. Мысль о поездке привела меня в восторг. Зимой в Казань можно было попасть лишь по замерзшей Волге. Мы выехали в путь в закрытом возке, куда поставили жаровню, чтобы пассажиры не замерзли. После прибытия я несколько дней отдыхал, а потом мать отвела меня к профессору Студенскому – ведущему специалисту по костным болезням. После тщательного осмотра он поставил мне диагноз – туберкулез бедренной кости. На следующее утро он посетил нас в сопровождении приятного молодого человека. Они осмотрели мою правую ногу, и молодой человек снял с нее мерку, как сапожник. На следующий день он вернулся, взял мою правую ногу и засунул ее в металлическое приспособление, похожее на сапог и закрывавшее мне колено, так что я не мог согнуть ногу. Я заорал, но молодой человек сказал только:

– Превосходно!

Мать же сказала:

– Ты ведь не хочешь остаться хромым до конца жизни? – Должно быть, в моем взгляде читался испуг. – Вижу, что не хочешь. Поэтому будь умницей и, когда вернемся домой, не вставай с постели. Очень скоро ты сможешь бегать и играть, сколько захочешь.

Ее серьезный голос действовал на меня успокаивающе. Два дня спустя мы отправились обратно в Симбирск. Мы вернулись под Рождество, и я до сих пор помню, как мою специальную кровать подкатили к елке. Я не вставал с постели полгода, а садиться мне разрешали лишь в железном сапоге с привязанными к каблуку гирями.

Я всегда был живым, энергичным мальчиком, и провести полгода в неподвижности оказалось трудно. Моя старшая сестра много лет спустя рассказывала мне, что во время болезни я был совершенно невыносим.

– Но твои капризы продолжались недолго, – прибавляла она. – Тебя спасало чтение – а нас оно спасало от тебя.

Я всегда любил книги, но до того времени меня нельзя было назвать увлеченным читателем. Однако во время болезни, в один прекрасный день устав от лежания и тоски, я взял книгу со столика у кровати. На этом моя скука закончилась. Как называлась книга и кто был ее автор, я уже не помню, но она навсегда привила мне привычку к чтению. Я забыл обо всем на свете, забыл даже о противном железном сапоге. Я проглатывал книги и журналы, исторические романы, научные книги и описания путешествий, истории про индейцев, жития святых. Меня захватило волшебство Пушкина, Лермонтова и Толстого; я не мог оторваться от «Домби и сына» и проливал горькие слезы над «Хижиной дяди Тома».

Очевидно, к лету 1887 г. я уже снова был на ногах, так как помню, с каким удовольствием гулял вокруг деревни, куда мы выезжали на лето. Я совершенно выздоровел и снова стал беззаботным мальчишкой. Но что-то во мне изменилось. Я вырос из своей детской, и общество брата Феди меня больше не устраивало. Прежде все мои чувства и впечатления сливались в одно гармоничное, но смутное целое, которому я не мог найти названия. Теперь же я знал… его имя – Россия. В самых глубинах моей души с Россией было тесно связано все, что окружало меня и что происходило в жизни: красота Волги, вечерний звон колоколов, важный архиерей в экипаже, запряженном четверкой лошадей, каторжники в тяжелых кандалах, хорошенькие девчушки, с которыми я ходил на уроки танцев, оборванные и босые деревенские мальчишки – товарищи по летним играм, мои родители, детская и няня, былинные русские богатыри и Петр Великий. Я начал размышлять, задавать вопросы и пытался понять ряд вещей, над которыми раньше не задумывался.

Внешне жизнь шла как прежде. Лишь наши детские праздники и шумные рождественские торжества нарушали спокойное течение дней. Я открыл для себя красоту музыки и мог часами слушать мягкое контральто матери, аккомпанировавшей себе на пианино. Иногда она устраивала музыкальные вечера, и тогда я без устали просиживал, скорчившись, за закрытыми дверями и слушал концерт, хотя мне уже давно полагалось быть в кровати. На следующее утро я пробирался в зал, подбирал разбросанные листки с нотами и пытался разбирать их и петь про себя чудесные песни, которые слышал накануне. Время от времени мы ходили гулять на бульвар, тянувшийся от центра города до берега Волги. Примерно на полпути к реке стояла скромная приходская церковь с маленьким аккуратным кладбищем и густым садом. Настоятель церкви был старшим братом нашего отца. Нас водили туда весной, когда яблони и вишни цвели вовсю, или осенью после возвращения из деревни, когда из яблок и груш варили вкусное варенье. В чистеньком дядином домике, интерьеры которого оживляла герань, кактусы и прочие растения, нас всячески баловали, кормили вареньем и другими домашними вкусностями.

Нежную заботу тетушки мы всегда принимали как должное. Нечего и говорить, что нам никогда не напоминали о разнице в положении двух братьев. Тем не менее непритязательный прицерковный домик составлял такой контраст с нашим просторным жилищем, что мы, дети, не могли не заметить разницы и сделать собственные выводы.

В самом начале 1889 г. мы узнали, что нам предстоит навсегда покинуть Симбирск и переехать в далекий город Ташкент, столицу Туркестана⁸. Мы никогда не слышали о Ташкенте, и предстоящий переезд нас очень возбуждал. Нам рассказали, что мы поплывем вниз по Волге, в Каспийском море сядем на другой корабль, на другой стороне моря пересядем в поезд, а последнюю часть пути проделаем в конном экипаже. После весеннего семестра началась лихорадочная подготовка к отъезду. В доме стоял дым коромыслом, но нам, детям, это страшно нравилось. Утром в день отбытия к нам пришли попрощаться ближайшие друзья и с безмолвной молитвой сели на дорожку, как принято в России перед каждым отъездом. Затем все встали, перекрестились, обнялись друг с другом и отправились на пристань. Лились слезы разлуки, и мы, дети, даже через свое возбуждение ощущали: что-то уходит навсегда. На пристани нас ждала толпа провожающих. Наконец, последний резкий гудок пронзил воздух, сказаны последние отчаянные слова прощания, и трап подняли на борт. Колеса парохода пришли в движение, шлепая лопастями по воде, толпа на причале закричала и замахала белыми платочками. Еще один гудок, и Симбирск, где я провел счастливейшие годы своей жизни, постепенно растворился вдали, став частью далекого прошлого.

Сейчас, когда я пишу эти слова, передо мной как наяву встает одно мгновение моей жизни в Симбирске. Это случилось однажды в начале мая. Казавшаяся бескрайней Волга освободилась от своего ледяного ярма и с радостным ликованием затопила левобережные луга. С самой вершины холма вплоть до уровня воды Симбирск был одет, как невеста, в бело-розовый наряд цветущих вишен и яблонь. Эта головокружительная красота сияла и трепетно дрожала в солнечном свете. Воздух был полон далекого шума вешних вод, склон холма оживляли пение и щебет птиц, пчелиный гул, жужжание майских жуков и звуки, издаваемые бог еще знает какими живыми существами, проснувшимися после зимнего сна. В тот памятный день мое сердце не лежало к играм – я побежал посмотреть на реку. Очарованный красотой этой сцены, я испытал чувство восторга, которое едва не дошло до духовного преображения. Затем на меня неожиданно нахлынуло необъяснимое ощущение ужаса, и я умчался прочь. Этот момент стал решающим в выборе духовного пути, по которому я следовал в течение всей жизни.

Астрахань и пароход «Каспиец», на который мы взошли, расставшись с Волгой, запомнились мне очень смутно. Не помню я также, сколько времени мы плыли до Форта-Александровска⁹ на северо-восточном берегу Каспийского моря, где корабль сделал недолгую стоянку. Однажды утром нам сказали: «Дети, сегодня мы приплываем». Мы торопливо оделись и выбежали на палубу. Все пассажиры нетерпеливо ожидали, когда же покажется далекий берег – место нашего назначения. Наконец, мы увидели полоску голой рыжей земли и силуэты далеких гор; на берегу показались домишки и огромные нефтяные резервуары. Судно бросило якорь, и мы высадились в Узун-Аде, жалком и единственном в то время порту на закаспийском побережье. Даже на море безжалостно палило солнце, теперь же мы словно оказались в топке, а вокруг не было ничего, радовавшего глаз или приносившего облегчение. Со всех сторон простирались лишь безводные пески, сливаясь с горизонтом. Одноколейная железнодорожная линия шла из Узун-Ады в Самарканд через пустыню и оазисы. (В то время эту дорогу прославляли как крупное достижение военного и гражданского инженерного искусства.)

После того как наши бесчисленные сундуки и корзины были переправлены с корабля на поезд, началась первая для нас, детей, поездка по железной дороге. Нас поджидало много новых впечатлений. Больше всего запомнилось, как поезд пересекал Амударью (древний Окс) по деревянному мосту. Течение в этой реке стремительное, и длинный мост колебался и дрожал, раскачиваемый бурными волнами. Поезд двигался со скоростью черепахи. Вдоль моста на случай пожара были расставлены бочонки с водой, взад и вперед расхаживал часовой, внимательно следя за искрами, вылетавшими из паровоза.

В Самарканде железная дорога обрывалась. После мирного очарования родных волжских берегов тихие улицы, обсаженные деревьями, и туземный город с его замечательными мозаиками XV в. и древними мечетями выглядели так же необычно, как и зловещие пески безжизненной закаспийской пустыни. Мы пробыли в Самарканде три дня, а затем отправились в Ташкент на конных повозках. Еще через три дня мы подъехали к красивому дому, стоявшему на углу двух широких улиц. В этом доме прошли мои школьные годы с 1890 по 1899 г, а кроме того, там я встретился с новым социальным окружением, очень не похожим на Европейскую Россию.

Ташкент стоял не на вершине холма, как Симбирск с его головокружительным видом на бескрайнюю Волгу, а на плоской равнине, где вдали едва виднелись призрачные снеговые шапки памирских вершин. Улицы представляли собой красочную мешанину европейского и азиатского. Подобно Самарканду, Ташкент разделялся на два разных, но тесно связанных между собой города. Новый город, основанный после занятия Ташкента русскими войсками в 1865 г, представлял собой один обширный сад. Город был заложен с размахом, и вдоль широких улиц росли тополя и акации. Даже самые большие дома прятались в пышной зелени деревьев и кустов. Старый город со стотысячным мусульманским населением насчитывал возрастом уже много столетий и выглядел как лабиринт узких улочек и проулков. Высокие, глухие глинобитные стены домов скрывали бурлящую внутри жизнь от любопытных глаз. Сердцем Ташкента служил большой крытый рынок – средоточие всей городской торговой и общественной жизни.

Будучи девятилетним мальчиком, я, разумеется, не мог разобраться в особенностях политической и социальной жизни Ташкента и Туркестана в целом. В отличие от Симбирска в Туркестане не было дворянства, вздыхающего об ушедших днях крепостного права, и на развитии этой страны никак не сказывалось разорение крестьянства. Туркестан не знал абсурдной правительственной кампании против грамотности в сельских районах, пагубной политики изгнания детей «низшего сословия» из школ и гонений на любые проявления независимой мысли в университетах, печати и общественных учреждениях. Туркестан находился слишком далеко, чтобы стать полем деятельности для реакционных чиновников, которые пытались превратить многонациональную империю в царство Московское.

Как уже упоминалось, Ташкент был покорен в 1865 г. и стал столицей Туркестана. В 1867 г. генерал К.П. Кауфман, герой Кавказских войн, был назначен первым генерал-губернатором новозавоеванной страны. Будучи выдающимся администратором, после своей смерти в 1882 г. он вошел в историю Туркестана как преобразователь новых земель. При решении этой задачи он руководствовался Уставом по управлению Туркестаном, проект которого разработал Александр II. Этот устав обязан своим появлением самым просвещенным годам в правление Александра II, когда в России шли преобразования, соответствующие высочайшим идеалам личной свободы и равенства.

Российские владения в Средней Азии простирались от восточного побережья Каспийского моря до границ Персии, Китая и Афганистана. Дойдя до естественных пределов, российский «Drang nach Osten» остановился, после чего творческая энергия русских людей оказалась направлена на культурно-экономическое развитие края и насаждение цивилизации в отдаленных землях. Великобритания с подозрением наблюдала за русской экспансией в Азии. Исторические традиции тяжело умирают, и еще долгое время после того, как Россия завоевала свою долю Средней Азии, Великобритания продолжала видеть в русских опасных соперников. Впрочем, и те не слишком доверяли Англии. Продвижение русских войск к Кушке на афганской границе в 1880-е гг. едва не привело к англо-русской войне, а в мои школьные годы политика лорда Керзона вызывала достаточно серьезное беспокойство в военных кругах Ташкента, которое улеглось лишь после того, как англо-русская комиссия окончательно установила демаркационную линию на Памире.

На Западе широко бытует мнение, будто бы Россия в безжалостных попытках ассимилировать мусульманское население уничтожила великую среднеазиатскую цивилизацию. Я своими глазами видел результаты русского правления в Туркестане и считаю, что они лишь делают честь России. Когда мы прибыли в Туркестан, прошло всего 6 лет после экспедиции Скобелева в Геок-Тепе (1881 г.) с целью умиротворения этого туркменского оазиса в закаспийской пустыне и только 24 года после покорения самого Ташкента. Однако в течение всей подготовки к долгому путешествию из Симбирска мы ни разу не думали о месте нашего назначения как об «оккупированной» стране. Ташкент был для нас просто отдаленным уголком России. В действительности способность русских пришельцев сходиться с коренным населением, завоевывая его дружбу и уважение, просто поразительна. Одна и та же мирная русская жизнь шла и в Самаре на Волге, и рядом с могилой Тамерлана. В течение многих лет, проведенных в Туркестане, отец постоянно разъезжал по делам службы, и в качестве главного инспектора школ ему приходилось посещать самые изолированные районы, но он ни разу не брал с собой никакого оружия, кроме трости. За 20 лет он объездил весь Туркестан, главным образом в конном экипаже, и ни разу у него не было ни малейших конфликтов с местным населением. Успехи российской колониальной политики в Азии объясняются терпимостью к местному образу жизни. Конечно, и в Туркестане, как и в любой губернии Центральной России, находились невежественные чиновники-самодуры; вполне возможно, что они время от времени пытались вмешиваться в национальные традиции или религиозные обряды. Но местному населению с самого начала было ясно, что такие случаи – исключение, а не правило. Русские города росли и процветали бок о бок с туземными поселениями. Наряду с традиционной системой исламского образования открывались русские школы, доступные для всех, вне зависимости от национальности и вероисповедания. Местная судебная система, основанная на Коране, сосуществовала с открытым судопроизводством, принесенным в этот край русскими. На мусульманское население самое положительное впечатление производили железные дороги, банки, промышленные предприятия, развитие хлопководства и сельского хозяйства, ирригационные сооружения и прочие экономические достижения. Тридцать лет русского владычества вернули Туркестан – страну блестящей, но давно исчезнувшей цивилизации – к жизни и процветанию.

Для меня в Ташкенте продолжалась беззаботная, но ставшая более разнообразной и увлекательной жизнь. Многое изменилось в доме. Барьер между взрослыми и детьми рухнул. Наша няня больше не имела над нами власти. Мы, младшие, участвовали в жизни родителей и старших сестер. Французскую гувернантку сменила молодая русская девушка, которая была скорее подругой моих сестер, чем учителем. Моя комната находилась рядом с отцовским кабинетом, где он проводил большую часть времени. На службу он ходил редко, так как работал и принимал коллег и посетителей дома. С течением времени отец занимал все больше места в моей жизни. Его шаги, доносившиеся из кабинета, вселяли в меня уверенность, когда я ждал, чтобы он пришел и проверил мое домашнее задание. Отец очень интересовался моими сочинениями по русскому языку, беседовал со мной об истории и литературе и призывал меня выработать ясный и лаконичный стиль, частенько повторяя свое любимое изречение: «Non multa sed multum», что в примерном переводе означает «меньше слов, больше мыслей». Я очень часто прислушивался к разговорам взрослых, особенно к беседам моего отца с другими видными туркестанскими чиновниками, когда обсуждались важные вопросы. В первую очередь их всегда заботили интересы страны или государства в целом. Для них государство было живым организмом, и они ставили удовлетворение его потребностей превыше всех прочих соображений.

Мой отец нередко упоминал Сергея Юльевича Витте, к которому относился с большим почтением. Витте был настоящим, убежденным государственным деятелем и очень проницательным человеком, но ему с трудом удавалось отстаивать свои взгляды перед реакционными петербургскими чиновниками. Однажды во время визита в Ташкент Витте посетил моего отца. Его сердечные, учтивые манеры заставили отца впоследствии сказать: «Если бы все петербургские вельможи походили на Витте, Россия была бы совсем другой страной».

Не меньшее влияние на мое мировоззрение оказало другое происшествие. После заключения франко-русского союза (1892 г.) Лев Толстой в открытом письме выразил свое негодование этим событием. Для него, как и для всех прогрессивных русских людей, союз республики и самодержавия представлялся вопиющим нарушением принципов свободы и справедливости. Его резкий памфлет с суровыми нападками на Александра III не мог быть издан в России, но он тайно распространялся в мимеографических копиях, одна из которых дошла и до Ташкента. Из обрывков разговоров и прочих намеков за обеденным столом я понял, что мои родители после обеда собираются читать памфлет Толстого. У них в обычае было на час удаляться в кабинет матери, чтобы обсудить текущие дела или почитать друг другу вслух. После обеда нам, детям, полагалось расходиться по своим комнатам, но я тайком вернулся и спрятался за шторой. Затаив дыхание, я слушал обвиняющие слова Толстого, острые, как лезвие ножа. Не знаю, какими мнениями обменивались родители, так как поспешил удалиться, едва чтение закончилось. Однако по тому волнению, которое слышалось в голосе отца, и по некоторым замечаниям, сделанным им во время чтения, мне стало ясно, что отец в известной степени согласен с автором. Я был слишком молод, чтобы понять весь смысл толстовских обвинений, но чувствовал, что Россия попала в тиски какого-то ужасного недуга.

Однако услышанное ни в коей мере не нанесло ущерба моему монархизму и детскому обожанию царя. 20 октября 1894 г, когда умер Александр III, я долго лил горькие слезы после того, как прочел официальный некролог, прославлявший те услуги, которые царь оказал Европе и нашей стране. Я ревностно ходил на все заупокойные службы по царю и усердно собирал в классе мелкие пожертвования на венок в память о покойном. Взрослые же не оплакивали Александра. Они были преисполнены надежд на то, что новый царь, молодой Николай II, сделает решительные шаги в сторону конституционной монархии. Однако Николай с презрением отвергал саму эту идею как «бессмысленные мечтания».

Не буду останавливаться на школьных годах в Ташкенте. Я был общительным юношей, любил светскую жизнь, ухаживал за девушками, с готовностью принимал участие в играх и танцах. Я посещал литературные и музыкальные вечера и сам выступал на них. Поскольку в Ташкенте находилось много военных, часто совершались загородные верховые прогулки. У моих сестер не было недостатка в поклонниках, и жизнь для нас открывалась с самых лучших сторон. Однако в глубине души я оставался сдержанным и замкнутым. Уже в 13-летнем возрасте я хорошо представлял себе мир, в котором жил, но по временам чувствовал необходимость побыть наедине и все тщательно обдумать. Это внутреннее одиночество никогда не покидало меня и позже, даже в зените моей политической карьеры.

В десятилетие между 1880 и 1890 гг. большинство русских детей томились в школе или ненавидели ее, но в Туркестане все обстояло совсем по-другому. Нас не душил холодный формализм школ Европейской России, и нам нравились наши учителя и занятия. Ко времени окончания школы у нас завязались прочные узы дружбы с некоторыми учителями, и те в свою очередь, общались с нами почти на равных. Знания, которыми они делились с нами, нередко выходили далеко за пределы официальной школьной программы. Мы много говорили о наших планах на будущее и вели бесконечные разговоры о достоинствах различных университетов. Я решил изучать две главные дисциплины… историю с классической филологией (они входили в один курс) и юриспруденцию. Мои детские мечты стать артистом или музыкантом отступили перед решением служить народу, России и государству, чему посвятил свою жизнь мой отец.

Ни я, ни мои одноклассники не подозревали о проблемах, будораживших молодежь нашего возраста в других областях России, а порой и приводивших к вступлению в подпольные организации еще в школьном возрасте. Сейчас я полагаю, что решающую роль в формировании моего образа мыслей сыграли конкретные социальные, политические и психологические аспекты жизни в Ташкенте, а также наша изоляция от молодежи из европейских губерний. Много лет спустя, занимаясь политической деятельностью, я встречался со многими представителями своего поколения, которые участвовали в событиях 1905 и 1917 гг., и мне становилось очевидно, что их взгляды и идеи сформировались под влиянием социально-политической догматики, усвоенной ими в школах Европейской России, и в итоге они смотрели на российскую реальность в свете устаревших и косных концепций. За редким исключением мы, воспитанники ташкентской школы, относились к жизни куда более непредубежденно. Нам никто не навязывал готовой веры, и мы обладали возможностью делать из фактов собственные выводы. Именно в таких условиях у меня постепенно изменилось мнение по поводу мнимо благодетельного правления царя.

Летом 1899 г. я заканчивал приготовления к отъезду в Петербург. Моя сестра Анна ехала со мной, чтобы поступать в Петербургскую консерваторию, и мы оба нетерпеливо предвкушали учебу в университете, хотя знали, что в столице обычным делом стали студенческие волнения. Другая моя сестра, Елена, вернувшись из Петербурга, где обучалась в новом Женском медицинском институте, рассказывала нам о студенческих бунтах весны 1898 г. Наши родители сильно встревожились, но Нюту (Анну) и меня это не волновало ни в малейшей степени. Рассказы Елены лишь усилили наше желание как можно скорее попасть в Петербург.

Приложение

Следующий рассказ о моем отце взят из книги А.Н. Наумова «Уцелевшие воспоминания», т. 2, с. 26–28. Когда я был депутатом Думы, Наумов входил в кабинет министров и являлся одним из моих самых свирепых политических оппонентов.

«…Переход в новую школу оказался памятным событием. Во-первых, более чем скромное здание новой школы составляло резкий контраст с роскошными постройками моей прежней военной академии. Преподаватели ничем не напоминали тех людей, к обществу которых я привык… Вместо генерала… передо мной стоял человек средних лет в просторном синем вицмундире, высокий, широкоплечий, с огромной головой и коротко стриженными волосами. Он отличался выступающими скулами и маленькими умными глазами, смотревшими на мир из-под массивного лба. Это был Федор Михайлович Керенский… прибывший на смену прежнему директору. Последний оставил административную сторону своей работы в довольно хаотическом состоянии. Федор Михайлович благодаря своей колоссальной энергии вскоре привел дела в порядок и подтянул школу. Он оказался энергичным и вдумчивым руководителем, обладая превосходным пониманием встающих перед ним проблем и лично уделяя внимание всем вопросам. Ему были присущи образованность и интеллигентность, а кроме того, он был выдающимся педагогом.

Мне повезло учиться в двух старших классах, в которых… он преподавал литературу и латынь. Он был превосходным знатоком устного русского и любил русскую литературу. Его методы преподавания в ту пору казались невиданным новшеством. Благодаря своему врожденному таланту он превращал наши уроки литературы в захватывающие часы, во время которых ученики внимательно слушали своего учителя, отказавшегося и от формальных учебных планов, и от учебников с рутинными заданиями… Его метод преподавания пробуждал в нас живой интерес к русской литературе… и в свободное время мы читали рекомендованные им книги… Его девизом было «Non multa sed multum!». Этого он требовал от нас в устных ответах и в письменных работах, особенно строго относясь к их форме и содержанию. Таким образом он приучал своих учеников много думать, но излагать лишь суть мыслей в четкой и сжатой литературной форме.

…К сожалению, латынь он преподавал только в пятом и шестом классах. Я говорю «к сожалению», потому что в этом предмете его талант также проявлялся в полной мере. Как ни странно, мы с нетерпением ожидали даже уроков латыни, оживлявшихся его выдающейся личностью и нетрадиционным подходом к предмету… Вместо того чтобы механически заучивать правила и исключения латинской грамматики, мы усваивали их благодаря чтению текстов. Это чтение проходило под его руководством и совершенно иным образом, чем тот, что обычно практикуется в школах. У него не было обычая давать нам задания на дом; входя в класс, он брал что-нибудь из Овидия, Саллюстия, Юлия Цезаря или других и просил кого-нибудь из нас перевести латинский текст на русский, при этом помогая ученику и ободряя его; в то же время его комментарии к тексту были столь яркими и живыми, что все мы сами вызывались переводить. Латынь перестала быть занудством, превратившись в захватывающий способ ознакомиться с историей и литературой Древнего Рима… К концу шестого класса мы без труда читали римских классиков…

Федор Михайлович очень благожелательно относился ко мне лично. Он высоко оценивал мои успехи и в последних классах просил меня читать вслух вместо него, что, признаться, изрядно мне льстило».

Глава 2
Университетские годы

В годы моей юности большинство студентов Санкт-Петербургского университета обитали в скромных и убогих пансионах на Васильевском острове. В то время дортуары не были особенно популярны у студентов, потому что те опасались возможного надзора. В реальности эти подозрения были совершенно беспочвенными, так как обитатели дортуаров пользовались полной свободой.

Сперва я собирался поселиться, подобно большей части студентов, в пансионе, но передумал, когда сообразил, что жизнь в дортуаре позволит мне знакомиться с молодежью моего возраста со всей России. Я оказался прав – вскоре у меня было много хороших друзей.

Мы вели оживленные дискуссии по самым различным темам – например, помню горячие споры по поводу Бурской войны. А после Боксерского восстания 1900 г. наше внимание было приковано к Дальнему Востоку, однако больше всего нас интересовали внутренние дела страны.

Другим преимуществом дортуара было его расположение. Здание дортуара – дар одного из почитателей Александра II – было построено во дворе университета, в начале улицы, которая выводила на Невскую набережную. Красота этой набережной не переставала очаровывать меня. Именно это величественное место представляло собой самое сердце Российской империи. На левом берегу, прямо перед моими глазами, находились Адмиралтейство и Сенатская площадь, где когда-то произошло восстание декабристов и стояла конная статуя Петра Великого (пушкинский «Медный всадник»), выделявшаяся силуэтом на фоне Исаакиевского собора; а слева от «Адмиралтейской иглы» – Зимний дворец и Петропавловская крепость – знакомые символы истории нашего времени. На Васильевском же острове располагалась Академия наук, основанная в свое время как Кунсткамера (музей редкостей) Петром Великим. Огромные университетские здания были выстроены в гармоничном, величественном стиле начала XVIII в. Рядом с университетом находился бывший дворец Меншикова, ныне – военная академия. Справа к дворцу примыкала Румянцевская площадь – маленький сквер, где в 1899 г. избили студентов; еще дальше виднелись Академия изящных искусств и знаменитые сфинксы. Для меня Петербург был не только великолепным городом Петра Великого, но и местом, получившим бессмертие благодаря Пушкину и Достоевскому. Хотя трагические герои этого писателя жили в отдаленных трущобах вокруг Сенной площади, дух Достоевского тем не менее ощущался во всем городе.

Мы, новички, наслаждались восхитительным чувством свободы. Большинство из нас прежде жили с родителями и только сейчас получили возможность поступать так, как заблагорассудится. Нас бросили в водоворот жизни, где единственными ограничениями оставались лишь те, которые мы сами на себя наложили. Одним из самых замечательных символов этой свободы служил так называемый «Коридор» – длинный проход, соединявший шесть университетских корпусов. Здесь мы собирались после лекций, столпившись вокруг самых популярных преподавателей. Других мы подчеркнуто игнорировали, и те проходили мимо, изображая безразличие.

К тому времени, как я поступил в университет, студенческие волнения закончились, однако их последние следы служили постоянным источником развлечений. Мы с удовольствием бойкотировали тех профессоров, которые пришли на место преподавателей, уволенных в предыдущем академическом году за сочувствие бастующим студентам. Помнится, особенно нам нравилось всячески досаждать профессору Эрвину Гримму, молодому лектору из Казани, назначенному вместо популярного профессора средневековой истории Гревса. Как только объект наших нападок появлялся в «Коридоре», мы принимались осыпать его насмешками и шли за ним в лекционный зал, где его слова тонули в пандемониуме. В конце концов являлся надзиратель и нескольких смутьянов изгоняли из зала. Эта кампания продолжалась до тех пор, пока не стала нам приедаться, после чего мир был восстановлен.

В первый петербургский год у меня не было друзей за пределами университета, за исключением знакомых моих родителей, которые по своему социальному положению находились очень далеко от моей студенческой жизни. Каким-то образом я догадался, что они были шокированы, увидев, что тот скромный юноша, которого они когда-то знали, неожиданно превратился в молодого безумца, сгорающего от возбуждения при разговорах о театре, опере, музыке и современной литературе и намекающего, что имеет знакомства на Высших женских учебных курсах.

Однако осенью 1900 г, вернувшись из Ташкента после первых студенческих каникул, я познакомился с семьей Барановских. Г-жа Барановская, разведенная жена Л.С. Барановского, полковника Генштаба, была дочерью выдающегося китаеведа В.П. Васильева, члена Российской и ряда иностранных академий наук. У нее были две дочери – Ольга и Елена – и сын Владимир, артиллерист-гвардеец. Очаровательная 17-летняя Ольга посещала Высшие женские курсы Бестужева-Рюмина, которые в то время пользовались большой популярностью. Вокруг Ольги образовался кружок студентов, к которому вскоре присоединился кузен Ольги – Сергей Васильев, очень одаренный и инициативный молодой человек, мой ровесник. Эти молодые люди пришлись мне гораздо больше по душе, чем мои знакомые из общества, тем более что у меня с ними нашлось много общего. Круг наших интересов был обширен. Мы вели дискуссии о современной России и об иностранной литературе и без конца декламировали друг другу стихи Пушкина, Мережковского, Лермонтова, Тютчева, Бодлера и Брюсова. Мы были заядлыми театралами и после блистательных спектаклей Московского Художественного театра под руководством Станиславского и Немировича-Данченко, показанных в весенний сезон, неделями ходили совершенно очарованные. Шли в нашем кружке и бурные диспуты о текущих политических событиях в России и за границей, поскольку мы, как и большинство молодых людей нашего времени, находились в непримиримой оппозиции к официальной политической линии. Мы почти единодушно сочувствовали народникам, а точнее, социалистам-революционерам, но, насколько могу припомнить, марксистов среди нас не было. Нужно ли говорить, что многие из нас участвовали в студенческих демонстрациях.

После того как Барановские переехали из своего дома на Васильевском острове на улицу рядом с Таврическим садом, наш кружок распался. К тому времени мы выросли и беззаботная студенческая жизнь закончилась. Впрочем, я не слишком этому огорчался, поскольку Ольга Барановская стала моей невестой.

Согласно университетскому уставу 1884 г, студенчество не имело права создавать свои корпоративные организации; под запретом находились даже самые безобидные ассоциации и клубы, никак не связанные с политикой. Вследствие того что возможность для коллективной деятельности была перекрыта, потребность в служении обществу загонялась в подполье. Крупнейшими студенческими объединениями являлись землячества – братства, открытые для студентов, происходящих из одной местности. Они служили главными центрами студенческой активности, и подавить их правительство не могло. На первых курсах университета землячество туркестанских студентов стало для меня родным, и я был избран в его совет. Главной целью этого и других землячеств являлось оказание помощи нуждающимся студентам и поддержание связей между студентами-земляками. Помимо всего прочего, мы устраивали благотворительные концерты, в которых нередко участвовали знаменитые артисты и певцы. Время от времени мне приходилось обращаться к таким звездам, как Мария Савина, Вера Комиссаржевская и Ходотов, и те никогда не отказывались помочь студентам.

Моя сестра, студентка-медичка, жила в благоустроенном женском дортуаре, где также устраивались благотворительные концерты. Артистов и писателей приглашали участвовать и в других мероприятиях. Первый литературный вечер, на который я попал в своей жизни, был организован группой моей сестры; на нем свои произведения читали такие выдающиеся авторы, как Мережковский и его жена Зинаида Гиппиус. Кроме того, каждое землячество вело просветительскую работу, организовывало библиотеки и книгообмены и т. д.

Одним из основателей московского студенческого движения в 1887 г. был В.А. Маклаков. Московское землячество служило центром «борьбы против произвола и беззакония» со стороны специально назначенных университетских инспекторов. Кроме того, во главе студенчества, как такового, стоял центральный орган, известный как Объединенный совет. Большинство студентов по своим убеждениям склонялось к народникам, но политические партии еще не успели сформироваться, и старшекурсники обычно не шли дальше смутных симпатий к не всегда четко сформулированным идеям свободы. Однако всех нас объединяла оппозиция к абсолютизму.

Марксисты (социал-демократы) пропагандировали свое «экономическое» учение, которое требовало разрыва с буржуазным и мелкобуржуазным студенчеством и призывало направить все усилия на достижение победы промышленного пролетариата. Однако лишь немногие из студентов сочувствовали этой идее. Для большинства из нас исключительное внимание к промышленному пролетариату и презрительное игнорирование крестьянства казались в российских условиях полным абсурдом. Помимо своего отношения к крестьянам, марксизм отталкивал меня еще и своим врожденным материализмом и подходом к социализму как к учению для единственного класса – пролетариата. В марксизме класс подминает под себя человеческую личность. Но без человека, без живой человеческой личности, которая обладает ценностью сама по себе, без освобождения человека как этической и философской цели исторического процесса – без этих идей от русской мысли ничего не остается. В таком случае традицию русской литературы пришлось бы вычеркнуть из памяти.

Тем не менее в распоряжении марксистов оказались крупные средства так называемой «центральной кассы».

Вождями социал-демократов в среде студенчества являлись Г.С. Хрусталев-Носарь, будущий председатель Совета рабочих депутатов (в 1905 г.), и Николай Иорданский, будущий редактор «Мира Божия». При содействии нескольких других студентов Иорданский вел все переговоры с генералом П.С. Ванновским, главой комиссии, расследовавшей причины волнений среди студентов. Иорданский стал одним из первых социал-демократов, вставших в оппозицию к «экономическому» течению, как он сам рассказывал мне впоследствии. Впрочем, Ленин тоже находился в оппозиции к «экономистам».

Конкуренция между университетскими социалистическими группировками в первые годы столетия отражала… острое столкновение двух социально-экономических школ мысли в среде радикальной интеллигенции, которое впоследствии сыграло чрезвычайно важную роль в революции 1917 г.

Студенческое движение

Вследствие голода 1891–1892 гг. и последующей эпидемии холеры политическая деятельность в стране существенно оживилась, в значительной мере благодаря Льву Толстому. Перед лицом чрезвычайных обстоятельств правительство было вынуждено пойти навстречу земствам и разрешить им участвовать в оказании помощи пострадавшим. С большой неохотой оно также стало поощрять общественную инициативу. Именно в этих условиях сформировалось студенческое движение, целью которого было восстановить либеральный университетский устав 1863 г. В 1897 г. Вера Ветрова, студентка, заключенная в Петропавловскую крепость, сожгла себя заживо, вымочив одежду в ламповом масле. Все студенчество было глубоко потрясено. Волна митингов прокатилась по всем университетам страны. Колоссальную сходку студентов у петербургского Казанского собора, где должны были отпевать Ветрову, разогнала полиция. 8 февраля 1899 г, в годовщину основания Петербургского университета, торжественная официальная церемония превратилась в политическую демонстрацию, которая выплеснулась на улицу. На Румянцевской площади на демонстрантов набросилась конная полиция и безжалостно избила нагайками. Именно это событие стало основой политического движения студентов. Н.П. Боголепов, хороший профессор римского права, но безжалостный министр просвещения, добился издания императорского указа о немедленном зачислении в солдаты всех студентов, задержанных за участие в беспорядках. Такому наказанию студенты подвергались без всякого снисхождения – совсем как в дни Николая I, десятки бунтовщиков были сосланы в Сибирь. Правительство явно надеялось угрозами привести студентов в повиновение, но сосланные и в Сибири вели себя вызывающе, распространяя открытое письмо, в котором указывали, что цель студенческого движения – стимулировать политическую активность старшего поколения и призвать его встать на путь свободы по английскому примеру.

Я помню, как Боголепов незадолго до своей гибели посетил наш дортуар – нам сказали, что министр желает лично посмотреть, как живут студенты. Боголепова – высокого, сурового, безупречно одетого человека – сопровождал ректор. Не питая враждебности к нему лично, а скорее вследствие общих настроений, никто из студентов не встретил министра в коридоре. В библиотеке, где собралось много студентов, на Боголепова совершенно не обращали внимания в знак молчаливого, но красноречивого протеста. Некоторые студенты просто угрюмо сидели, другие делали вид, что поглощены чтением, третьи углубились в газеты. После такой демонстрации у Боголепова не должно было остаться никаких иллюзий по поводу настроения студентов.

Вскоре после этого, 14 февраля 1901 г., Петр Карпович, бывший студент, дважды исключавшийся из университета, попросил у министра аудиенции. Поскольку политических убийств не совершалось уже много лет, министр спокойно подпустил молодого человека к себе. Прогремел выстрел, и Боголепов упал, получив смертельную рану.

Своим личным актом мести – за убийцей не стояли никакие партии или политические организации – Карпович отбросил нас назад к революционному террору времен Александра II, хотя, как ни странно, он не был казнен. Его поступок произвел неизгладимое впечатление на многих, включая меня: мы рассматривали готовность умереть во имя справедливости как пример высокого нравственного героизма.

Казалось, сам царь подтвердил нашу веру в политическую эффективность террора, когда на должность убитого чиновника назначил престарелого генерала П.С. Ванновского, известного в прошлом как реакционного военного министра, но удивившего всех своей справедливостью по отношению к студентам. Их перестали отдавать в солдаты, а тем, кто был сослан в Сибирь, осенью 1902 г. позволили вернуться.

Банковский недолго продержался на своей должности. После ряда стычек с отъявленным реакционером, министром внутренних дел Д.С. Сипягиным, он был смещен. Новым министром просвещения стал Г.А. Зенгер (1902–1904 гг.), которого я знал лично. Будучи профессором филологии Баршавского университета и увлеченным знатоком античности, он перевел на латынь пушкинского «Евгения Онегина». Зенгер был красивым и симпатичным человеком, но ему не хватало силы воли, и он ограничился тем, что продолжил либеральную политику Банковского. В итоге его сменил генерал Глазов, чье назначение вызвало новый взрыв недовольства среди студенчества.

В течение этого времени большинство профессоров держались очень осмотрительно и пытались сохранять нейтралитет; лишь немногие открыто выступали против полицейского произвола. Тем не менее около 350 профессоров поставили свои подписи под петицией 1903 г. в защиту студентов и университетской свободы. Царь отклонил петицию.

Моя первая политическая речь

Не могу вспомнить, по какому случаю я выступил с первой в своей жизни политической речью, помню лишь, что произнес ее в конце второго курса, на студенческом митинге. Масса студентов скопилась на главной лестнице; я пробрался через толпу на верхние ступени и обратился к собравшимся со страстными словами. Я не входил ни в какую политическую группу и до сих пор не знаю, что заставило меня говорить. Тем не менее выступал я с жаром, призывая студентов помочь стране в освободительном движении. Слушатели ответили громкими аплодисментами.

До того момента мой послужной список был безупречным, но на следующий день меня вызвал ректор. Он встретил меня словами:

– Молодой человек, я бы исключил вас из университета, если бы не ваш досточтимый отец и его заслуги перед страной. Рекомендую вам взять отпуск и некоторое время пожить в семье.

Это был очень снисходительный приговор, и я не испытывал никакого неудовольствия, став «ссыльным студентом» и получив таким образом первую награду в борьбе за свободу.

В глазах ташкентской молодежи я был героем и купался в лучах славы. К несчастью, однако, возвращение домой омрачилось первым серьезным столкновением с отцом, который был крайне расстроен этой историей. Вероятно, его тревожило, как бы я не пошел по дорожке братьев Ульяновых. Он утверждал, что если я хочу что-то сделать для страны, то должен думать о будущем, прилежно учиться и держаться подальше от неприятностей.

– Поверь мне, – говорил он, – ты еще слишком молод, чтобы знать страну и понимать, что в ней происходит. Когда повзрослеешь, поступай как знаешь, а пока же изволь слушаться меня.

Он добился от меня обещания вести себя разумно и вплоть до окончания учебы воздерживаться от участия в политических движениях.

Слова отца произвели на меня большое впечатление. Он был совершенно прав, говоря, что я почти незнаком с российской жизнью; но и давая ему обещание, я знал, что если не действия, то хотя бы все мои помыслы будут связаны с политикой.

Первоначально я намеревался закончить два факультета – исторический и юридический; но к концу первого курса Боголепов издал приказ, запрещающий студентам одновременно учиться на двух факультетах. Поэтому я перевелся на юридический факультет, и окончание университета откладывалось на год.

На третьем и четвертом курсах юридического факультета мои занятия продвигались успешно, но все более бурные политические события в России тянули меня в другую сторону. Я готовился к академической карьере, надеясь поступить на аспирантуру по уголовному праву, но в глубине души уже чувствовал, что этого не случится и что мое место – среди активных противников самодержавия, так как уже понял, что для спасения страны необходимо как можно скорее принять конституцию. Революционное движение в стране опиралось не на социологические учения. Мы вступали в ряды революционеров не в результате подпольного изучения запрещенных теорий – к революционной работе нас вынуждал сам режим.

Чем больше я размышлял о России, тем более ясно видел, что во всем виноваты не министры, а верховная власть. После революции и за границей, и в России было опубликовано огромное число документов, воспоминаний и докладов высших должностных лиц и друзей императорской семьи – и все они подтверждают такое мнение, сложившееся у меня в то время. Разумеется, тогда эти документы были недоступны, и мне приходилось полагаться на собственный здравый смысл и интуицию, чтобы найти источник зла. Но происходившие события чрезвычайно облегчали мне задачу.

Неоправданное ограничение финляндских свобод ожесточило и оттолкнуло законопослушных и лояльных финнов. Право и обязанность верховной власти – заботиться о всех народах, входящих в состав империи. Глава огромной и разнородной империи должен был думать о единстве и солидарности, а не о политике обрусения нерусского населения.

На Кавказе безрассудство русской политики было продемонстрировано попыткой конфисковать собственность Армянской церкви в Эчмиадзине, духовном центре всех армян. Царь остался глух к мольбам католикоса¹⁰. Тот дважды призывал его прекратить уничтожение армянского народа, но этого не было сделано.

В правительство на место убитого Сипягина министром внутренних дел был назначен Вячеслав Плеве, воинственный и безжалостный реакционер, ненавидимый даже в правящих кругах. Вскоре после его назначения, на Пасху 6 апреля 1902 г., в Кишиневе произошла массовая резня евреев. В личном письме царю Витте писал: «Боже помоги нам, если в России появится царь, представляющий одно-единственное сословие». Николай II проигнорировал предупреждение Витте.

В 1901 г. правительство отправило несколько карательных экспедиций в Полтавскую и Харьковскую губернии, где сотни крестьян были выпороты за то, что вследствие неурожая и голода они отбирали зерно у местных колоссально богатых помещиков. Сперва толпы крестьян обходили поместья с просьбой безвозмездно поделиться зерном и фуражом, но в этом им было отказано. Несколько недель спустя крестьяне явились в самые большие поместья с вереницами подвод, взломали замки на амбарах и вывезли крайне необходимое зерно и корм для скота. Волнения происходили и в других сельских районах. Вскоре после крестьянских бунтов царь посетил маневры и открытие памятника Александру III в Курске. Там он устроил прием на открытом воздухе, где присутствовали предводители дворянства всех южных губерний, представители земства, волостные и сельские старшины. Сперва, обращаясь к делегатам от дворянства, царь одобрительно сказал:

– Мой незабвенный отец, завершая прекрасные начинания моего деда, призвал вас вести за собой крестьянство. Вы служили мне верой и правдой. Позвольте поблагодарить вас за службу. – После этого царь предупредил представителей земства: – Помните, ваш главный долг – обеспечить на местах развитие сельского хозяйства. – Дойдя до крестьян, царь повысил голос: – Нынешней весной крестьяне разграбили поместья в Полтавской и Харьковской губерниях. Виновные будут наказаны, а власти, как я надеюсь, отныне не допустят новых беспорядков. Позвольте напомнить вам слова моего покойного отца, с которыми он обратился к волостным старшинам в Москве по случаю своей коронации: «Слушайтесь своих предводителей дворянства и не верьте глупым слухам». Помните, что невозможно добиться достатка, присваивая то, что вам не принадлежит; разбогатеть можно лишь честным трудом, бережливостью и жизнью согласно Божьим заповедям. Передайте вашим односельчанам мои слова и скажите им, что я буду присматривать за ними.

В начале XX в. было исключительной наивностью призывать крестьян подчиняться предводителям дворянства. Отсюда видно, как плохо знал царь ту страну, на трон которой он был призван. В глазах царя дворянство оставалось воплощением всей политической власти и экономической мощи, хотя к тому времени оно не играло самостоятельной роли ни в экономической, ни в политической жизни страны. Взгляды царя объясняют, почему он солидаризовался с Плеве, защитником привилегий дворянства, и почему он назначил Плеве на место Витте.

Я пришел к пониманию того, что Россия вследствие ошибок верховной власти вступает на путь колоссальных трудностей и катастроф.

Профессура

Университетское образование имеет большое значение не только потому, что оно учит – в сущности, заставляет – студента независимо мыслить, но еще и потому, что вынуждает его пересматривать свои суждения в соответствии со знаниями, почерпнутыми из первоисточников. Но в итоге некоторые люди меняют свое мировоззрение, не отказываясь от прежних взглядов, а принимая на вооружение любое доступное учение, представляющее собой подходящую рамку для их идей. Именно так произошло со мной в результате моих занятий на историко-филологическом факультете. Я искал и находил профессоров, которые подтверждали мои интуитивные представления о мире.

С.Ф. Платонов отличался строгой внешностью и такими же манерами. Всегда безупречно выглядевший, он не позволял своим студентам ни малейшей фамильярности. В некоторых отношениях я считал его лучшим историком, чем Ключевский, так как последний обычно приукрашивал свои описания исторических событий и личностей комментариями, на мой взгляд носившими поверхностно-саркастический характер. Платонов же всегда говорил четко и по делу. Он был очень популярен среди студентов, но его никогда так не боготворили, как Ключевского – в Москве. Платонов возил нас на несколько экскурсий, сперва во Псков, затем – в Новгород, где объяснял нам устройство когда-то процветавшей в этих городах древнерусской демократии.

Тадеуш Зелинский, профессор греческой истории, был высоким человеком приятной внешности, благодаря курчавым волосам напоминавшим одну из своих любимых греческих статуй. Всякий раз, ведя речь о Сократе и о Платоне или о сущности греческой культуры, о Красоте и Добре, он подтверждал мое мнение о том, что идеи, воплощенные в христианстве, зародились в намного более раннюю эпоху.

Профессор Михаил Ростовцев, в то время еще очень молодой, научил нас разбираться в римской истории. Кроме того, он будоражил нашу фантазию рассказами о греческих городах, процветавших на Черном море до возникновения Руси. Его лекции об этом древнем мире на южных окраинах России со всей очевидностью демонстрировали, что древнерусская демократия уходит своими корнями намного дальше, чем обычно считается, и что существовала какая-то связь между ранней русской государственностью и древними греческими республиками.

Другим выдающимся преподавателем был философ Николай Лосский. Его учение исходило из предпосылки о том, что человек как независимое духовное существо должен развивать голос своей совести и действовать в соответствии с ее требованиями, игнорируя любые догмы, несовместимые с его духовным «я». Лосский был маленьким, скромным человеком с яркими невинными глазами, жившим в своем собственном мире и болезненно застенчивым даже перед студенческой аудиторией. Сейчас ему далеко за 90, но он все такой же – вечно юный и одержимый духом творчества. После перевода на юридический факультет я продолжал при всякой возможности посещать лекции Платонова и Лосского.

На юридическом факультете колоссальное впечатление на меня произвели лекции профессора Льва Петражицкого по философии права. В то время Петражицкому было лет 35 или 40¹¹. Свой курс лекций он обычно начинал такими словами: «Вам будет трудно понимать меня, потому что я думаю по-польски, пишу по-немецки, а с вами буду говорить по-русски». Впоследствии он так овладел русским языком, что стал блестящим оратором в Первой Думе. Как и Зелинский, он был из тех поляков, которые впоследствии оказались крайне непопулярны в Польше Пилсудского из-за своей убежденности в том, что отношения между русским и польским народами должны быть основаны на братских, а не на политических принципах. Конечно, они понимали, что все либерально мыслящие и развитые русские выступают за независимость Польши. Таких, как они, людей не любили в Польше за то, что они признавали значение русской культуры и русской общественной мысли.

Петражицкий был выдающейся личностью. Он первый провел четкую грань между правом и моралью, а также между правом, как таковым, и законами, созданными государством. Его психологический подход к праву и его теория политической науки, основанная на идее естественного права (Петражицкий одним из первых возродил эту идею), стали бы общепринятыми, если бы тогдашняя Россия продолжала существование. Тем не менее в наши дни наметилась тенденция возврата к его учению.

Для меня важным было то, что на основе экспериментальной психологии Петражицкий определял право и мораль как два принципа, сосуществующие в разуме человека и управляющие его внутренней жизнью. Истинная мораль представляет собой изначальное чувство долга, выполнению которого человек должен посвятить свою жизнь, хотя он знает, что к этому его не принуждает никакое внешнее воздействие. Согласно Петражицкому, право – это врожденное понимание того, что человек может требовать от других и чего ожидают от него взамен. Петражицкий доказывал свою теорию экспериментами с детьми. Впоследствии я сам повторил его опыты на своих сыновьях и получил абсолютно убедительные результаты. Петражицкий в науке о праве и в юриспруденции был тем же, кем Галилей – в астрономии.

Другой крайне важной идеей Петражицкого было признание им сверхличностной органической природы государства; он заявлял, что государство не должно ограничиваться одной лишь функцией поддержания закона и порядка; оно также обязано определять курс экономической и социальной борьбы, происходящей в обществе. Однако Петражицкий отвергал марксистскую идею о том, что власть государства – всего лишь орудие в руках правящего класса для эксплуатации и притеснения его противников в классовом обществе.

Согласно марксистской теории, государственной власти суждено стать «диктатурой пролетариата», как только пролетариат захватит власть. Но поскольку этот пролетариат будет последним в истории и идеологически безупречным классом, нужда в диктатуре исчезнет и начнется эра свободы. Как говорил нам Петражицкий, история дает примеры того, что действующие законы отстают от требований повседневной жизни, когда в обществе появляется младшее поколение с совершенно другим представлением о праве. На многочисленных примерах Петражицкий демонстрировал нам, каким образом возникновение рабочего класса привело к изменению законов о труде и оказало влияние на социальное законодательство по всей Европе. В этом конкретном случае изменения были законными и неизбежными.

Помимо того, Петражицкий был специалистом по римскому праву и принимал участие в разработке германского гражданского кодекса. Он считал, что современным обществам не следует тупо копировать римское право, поскольку оно отличалось чрезвычайно формальным характером и почти полностью игнорировало принцип справедливости и человеческую личность. Новая эпоха началась с пришествием Христа, и Петражицкий полагал, что все творческие побуждения проистекают из чувства христианской любви.

Петражицкий был хрупким человеком с волосами песочного цвета, весьма невыразительным внешне, но в то же время он отличался громадной моральной и духовной силой. Его влияние было так велико, что после знакомства с ним становилось почти невозможно вернуться к прежним теориям о морали и праве. Для студентов, привыкших к старым избитым аргументам в сфере права и морали, идеи Петражицкого казались настолько свежими и многообещающими, что его лекции приходилось проводить в большой аудитории, куда вмещалось не менее тысячи слушателей.

Впоследствии, когда я входил в правительство, Петражицкий нередко навещал меня и внес много полезных предложений в области права и политики с целью улучшить социальные отношения. К сожалению, в условиях 1917 г. едва ли было возможно следовать его превосходным советам.

Большое значение для дальнейшего укрепления моих убеждений сыграли лекции по истории русского права, которые читал профессор Сергеевич, бывший ректор университета, к сожалению вынужденный покинуть этот пост после событий 1899 г. Заводя речь о древнем праве, он неизменно подчеркивал тот момент, что и в Русской Правде Ярослава Мудрого (XI в.), и в «Поучении» Владимира Мономаха своим детям (XII в.) отвергается идея о смертной казни.

Кроме того, Сергеевич в своих лекциях описывал юридические взаимоотношения на Руси, обращая внимание на тот факт, что в древнерусском обществе не существовало понятия о «божественном праве королей», и подробно объясняя отношения между князем и народным собранием (вече). Платонов, конечно, подчеркивал политический аспект конфликта между ними, в то время как Сергеевич рассматривал их скорее с юридической точки зрения.

К моменту моего поступления в университет там уже не преподавал Коркунов, но все мы читали его труды, в частности курс лекций по государственному праву и его диссертацию «Указ и Закон». Коркунов был суровым критиком авторитарных режимов, но пытался показать, что российский абсолютизм не эквивалентен самовластному полицейскому правлению вследствие существования обязательного для всех права, которому должны соответствовать указы, издаваемые верховной властью.

К несчастью, он был прав лишь в теории. Александр III в известной степени еще соблюдал это правило, но Николай II совершенно игнорировал его, будучи уверен, что его воля, даже идя вразрез со всеми действующими законами, тем не менее, обязательна для подданных.

Благодаря Лосскому и Петражицкому мои интуитивные взгляды получили систематическую рациональную рамку. По натуре я никогда не был позитивистом. И Ницше, и Спенсер, и Маркс – все они разными путями пришли к своего рода вере, основанной на материализме. Сам же я никогда не мог принять подобную веру. Материальный прогресс – это прогресс вещей, превращение телеги в аэроплан. Но это не означает, как полагали в XIX в. 90 процентов образованных людей и в России, и на Западе, что человеческая личность развивается точно таким же образом. Абсурдность этих воззрений продемонстрировали две чудовищные войны, а также возникновение большевизма и фашизма. Идеи добра, красоты, любви и ненависти неизменно присущи человеческой природе, и, по моему мнению, наивысшее выражение они получают в христианской этике. Она представляет собой трудный, почти недостижимый идеал, который многим людям кажется абсурдным и нереалистичным, потому что любовь к врагу несовместима с человеческой природой. Некоторые даже считают, что подобная этика лишь ослабляет волю человека.

В студенческие годы я очень сильно интересовался этой проблемой и много читал о первобытных народах. Я искал доказательства того, что современный человек достаточно далеко ушел от первобытного общества, но не находил тому подтверждения. Наоборот, я узнал, что идеалы первобытных обществ в основе своей не отличаются от идеалов современного человечества. Как тогда, так и теперь жизнь общества основывается на некоторых общих идеях – например, на вере в тех или иных богов. Пусть такая вера порой является идолопоклонством, но тем не менее она представляет собой выражение общей идеи. Более того, я выяснил, что в каждом обществе всегда имелось что-то вроде общепринятого этического кодекса.

Конкретное мировоззрение человека основывается не на одной только логике. Как есть люди, неспособные оценить музыку или живопись, находятся и такие, которые живут в трехмерном «научном» мире, не чувствуя присутствия никаких «иррациональных» элементов в жизни. Один мой хороший друг однажды признался мне, что никогда не мог ни осознать, ни понять Бога. Я ответил. «Значит, у тебя такая религия». Человек – существо религиозное. Он всегда пытается переделать мир в соответствии со своими внутренними ощущениями. В этом проявляется религиозный инстинкт, не вытекающий ни из какого научного знания.

В школе на меня произвело грандиозное впечатление заявление Владимира Соловьева о том, что материалистические теории превращают людей в крохотные винтики чудовищной машины. Кроме того, я всегда сочувствовал социал-революционерам, а также народникам из-за их веры в то, что они работают ради полного освобождения человека, а не его превращения в орудие классовой борьбы.

Читал я также критические статьи молодого экономиста-марксиста Петра Струве, но, когда дошел до абзаца, в котором он говорит, что индивидуум не существует и представляет собой ничтожно малую величину, я понял, что марксизм – не для меня. Мое чувство нашло подтверждение в «Манифесте Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, в котором человеческая мораль называется орудием классовой борьбы и утверждается, что мораль рабочего класса не имеет ничего общего с моралью капиталистического мира.

Часть вторая
Россия перед первой мировой войной

Глава 3
Освободительное движение. Революция 1905 г. и конституционный манифест

Моя Россия

Я убежден, что всякий задумывающийся о судьбах родной страны представляет ее по-своему и несет в своем разуме мечту о том, какой бы хотел ее видеть. В юности у меня тоже были фантазии о той России, которая не существует и никогда не существовала, но должна, как меня убеждала логика истории, неизбежно появиться в будущем. Это убеждение, как и другие, упоминавшиеся мной, всегда имело инстинктивный характер, но и оно получило подтверждение, которое я искал в годы своего студенчества в лекциях таких преподавателей, как Платонов и Сергеевич.

Еще учась в ташкентской школе, я читал английского историка Бокля и понял, что историческое развитие страны зависит не только от устремлений ее жителей, но и от ее географии и истории. Я видел, что народ Великобритании, отрезанной от остальной Европы и почти тысячу лет не знавшей ни одного вражеского вторжения, получил возможность относительно свободно развиваться. Россия, как я полагал, представляла собой антитезу Британии, и в результате ее история оказалась трагической. Россия становилась жертвой непрерывных нападений не только азиатских кочевников, но и Литвы, тевтонских рыцарей, Польши, Швеции и Турции. Но хотя это замедляло политическое развитие страны, одновременно укреплялось и чувство национального единства. Несмотря на междоусобицы князей из династии Рюриковичей, это чувство не гасло, и именно поэтому население различных княжеств инстинктивно тянулось к Москве.

Колоссальную роль в развитии русского национального сознания сыграла церковь. Когда Россия лишилась всякой возможности создать светскую культуру, подобную западной, она обратилась к церковной культуре – к Евангелиям и их толкованиям. Весьма существенно, что русские с самого начала исповедовали христианство на понятном им языке. В результате идеи, давно забытые на Западе, прочно укоренились в России. Можно провести параллель между Феодосием Печерским, юношей из знатного боярского рода, который отказался от всех преимуществ своего положения и посвятил жизнь служению бедным и страждущим, и «хождением в народ» XIX в.; или между русскими святыми Борисом и Глебом, во имя Христа не пожелавшими защищаться от убийц, которых подослал их брат, князь Святополк, и Толстым, проповедовавшим пассивное непротивление злу; или, наконец, между Владимиром Мономахом с его неприкрытым осуждением смертной казни в XII в. и Владимиром Соловьевым, публично обратившимся к Александру III с просьбой не казнить убийц Александра II – не из-за того, что Соловьев сочувствовал им, а из-за его мнения, что новый царь должен продемонстрировать совершенство православия и величие христианского монарха, который имеет право наказывать, но вместо этого предпочитает прощать.

Однако такой подход имел как плюсы, так и минусы. Его недостаток состоял в том, что русские люди не развили в себе чувство законности, а лишь чувство братства и равенства.

В сущности, враждебное отношение к государственной власти и формальному праву у большей части русской интеллигенции в XIX в. (особенно у славянофилов и народников) коренится в этой духовной традиции.

Чтобы понять историю России, важно держать в уме слова Достоевского. «Россию следует судить не по злодеяниям, совершенным от ее имени, а по идеалам и целям, к которым стремится русский народ».

Русские всегда старались участвовать в управлении своей страной. Хорошо известно, что в Древней Руси – в России Киевской, Псковской и Новгородской – существовала достаточно свободная для того времени система, в которой важнейшую роль играло народное собрание – вече. А.К. Толстой, великий поэт и друг Александра II, в одной из своих стилизаций под былины описывает падение Новгородской республики. Герой его стихотворения, святой киевский князь Владимир, имея в виду колокол, который своим звоном сзывал народ на вече, а затем был увезен в Москву, предлагает такой тост: «За древнее русское вече! За вольный, за честный славянский народ! За колокол пью Новаграда! И если он даже и в прах упадет, Пусть звон его в сердце потомков живет».

Другой пример – первый Земский собор при Иване Грозном¹², который в юности сурово осуждал собственную политическую и социальную систему и даровал сельским и городским общинам право самоуправления.

Идея демократии продолжала развиваться в Смутное время и в XVIII столетии. Она представляла собой главную линию развития, поскольку выражала желания народа.

В Смутное время бояре предложили польскому претенденту на московский трон подписать манифест, дарующий основополагающее право свободы от незаконных арестов и пыток, бессудной казни и других актов произвола и дававший боярам право участия в управлении страной. То же самое чуть раньше требовалось от князя Шуйского при его избрании на трон после падения годуновской династии.

В то время как во Франции Генеральные штаты не созывались с юных лет Людовика XIII до самой Французской революции (с 1614 по 1789 г.), московские цари вплоть до смерти отца Петра Великого правили страной совместно с Земским собором. После своей поездки по европейским странам Петр учредил в России точно такой же режим просвещенного абсолютизма, который получил распространение по всей Европе, но всего через пять лет после смерти Петра императрица Анна, взойдя на трон, по требованию Верховного тайного совета согласилась подписать так называемые «кондиции» – своего рода конституцию.

Борьба за конституцию

Идеи Французской революции незамедлительно оказали колоссальное влияние на российское общественное мнение. Зародилось движение за введение в России конституционной системы, результатом которого стало первое восстание молодых офицеров-гвардейцев («декабристов») против самодержавия, произошедшее 14 декабря 1825 г.

И Александр I, и Николай I понимали необходимость дать свободу крестьянам, но ни один из них не смог заставить себя сделать этот шаг, опасаясь открытого сопротивления со стороны помещиков. Александр II отличался большей политической проницательностью, и проведенное им освобождение крестьян и другие реформы заложили основу той России, которая, несмотря на попытки повернуть время вспять в течение правления Александра III, достаточно созрела для того, чтобы заменить устаревший абсолютизм конституционной системой.

Освобождение крестьян возвестило новый этап в развитии России, этап индустриального прогресса, который, в свою очередь, вел к созданию частных банков, аналогичных западным, и к строительству железных дорог. В 1890-е гг. темпы развития ускорились, как свидетельствует статистика по программам индустриализации, строительству, железным дорогам и т. п. В некоторой степени это стало результатом голода после неурожая 1891 г. и полного экономического обнищания как крестьян, так и земельного дворянства. Именно этот экономический упадок в итоге привел общество к пониманию того, что настало время положить предел удушению экономической и духовной жизни страны реакционными министрами в правительстве.

При этом действовал еще один фактор: появление на сцене С.Ю. Витте. Этому исключительно талантливому человеку поручили задачу реорганизовать экономическую жизнь страны. Кроме того, он играл ведущую роль в формировании общей линии как внешней, так и внутренней политики. Его отставка с должности и замена в 1903 г. на Плеве – непримиримого реакционера, немедленно принявшегося за разрушение основ политической жизни империи, – отмечает начало того периода в русской истории, который можно считать прологом к революции 1905 г. Деятельность Плеве была настолько деструктивной, что в революционное движение постепенно втягивались не только самые прогрессивные из числа земских чиновников и интеллигенции, но и рабочие, а впоследствии также и крестьяне.

Самодержавие, в то время представлявшее собой в России не более чем исторический пережиток, было обречено. Однако Николай II вместо завершения реформ, начатых его дедом, и учреждения конституции, с помощью таких людей, как Плеве, упрямо старался вернуться к самым мрачным временам бюрократического абсолютизма. Злосчастное правление Николая II – очередное доказательство того, что часы истории невозможно повернуть назад. К рубежу веков недовольство существующей ситуацией и надежда на лучшее охватывали все большую часть населения.

Особое возмущение вызывала абсурдная политика обрусения нерусских областей. Дело не в том, что русское население империи больше заботилось о чужой, чем о собственной свободе, а в том, что власти в нерусских областях выказывали полное пренебрежение к народному чувству свободы.

Этот и прочие вопросы обострились в начале века, когда я все еще был студентом университета. Движение за отмену самодержавия принимало национальный размах.

Однажды осенью 1902 г. кто-то принес в университет второй номер еженедельника «Освобождение», который годом ранее начал издавать в Штутгарте молодой марксист Петр Струве. Мы были поражены и восхищены, поскольку до того момента ничего не знали об идущей с середины 1890-х гг. подпольной работе по организации движения, официальным органом которого являлся этот журнал, – движения, которое сочетало земский либерализм с идеями интеллектуальных, либеральных, радикальных и социалистических кружков. Естественно, статьи в этом подпольном издании не были подписаны; но судя по их стилю и явному знакомству с российской жизнью, становилось ясно, что авторы журнала поддерживают тесные связи с выдающимися и влиятельными членами либеральных и радикальных кругов. Журнал ставил перед собой цель вести среди образованных людей кампанию за принятие конституции в России и вскоре получил такую популярность, что его читало даже начальство – от губернаторов до столичных министров. Мы, студенты, охотились за журналом, и всякий раз, как он попадался нам, читали его вслух друг другу, пока не зачитывали буквально до дыр, так как в нем всегда содержалась масса информации, отсутствующей в легальной печати.

К началу 1904 г. вокруг журнала возникла массовая подпольная организация – Союз освобождения. Ее возглавляла группа земских деятелей, а также представители либеральной и социалистической городской интеллигенции – в первую очередь Петрункевич, князь Шаховской, князь Долгорукий, Родичев и многие другие. Конечно, сам я вследствие своей молодости не мог быть членом Союза, состоявшего из влиятельных общественных фигур. Однако я входил в число молодых людей, оказывавших техническую помощь Союзу – распространявших экземпляры журнала и т. д.

За несколько месяцев до моих выпускных экзаменов разразилась Русско-японская война. Она началась с нападения японских миноносцев на русский флот, стоявший в Порт-Артуре. Но в обществе совершенно не замечалось признаков патриотического пыла, который впоследствии охватил всю Россию при объявлении в 1914 г. войны с Германией. Правда, мобилизация войск, предназначенных к отправке на русский Дальний Восток, проходила достаточно гладко, но патриотические демонстрации, проходившие в столице и других местах, были чисто формальными, и их участники не пылали энтузиазмом. Зная, что Витте, а вместе с ним и весь кабинет – за исключением Плеве – выступал против войны, большинство людей предвидело тяжелые времена и катастрофические последствия войны для России. Витте изо всех сил противодействовал провоенной политике нового царского фаворита, статс-секретаря Безобразова. В конце 1901 г. знаменитый японский политик маркиз Ито посетил Петербург в надежде уладить надвигающийся конфликт мирными средствами. Несмотря на настойчивые призывы Витте, царь очень холодно принял маркиза, и посетитель уехал в Лондон, где японский посол Хаяси открыто проповедовал войну с Россией. Хаяси в полной мере воспользовался провалом переговоров Ито с Витте, и в результате Великобритания и Япония подписали союзный договор (январь 1902 г.), направленный против России. Летом 1903 г. Витте был перемещен на синекурную должность и тем самым отстранен от непосредственного участия в государственных делах, что стало триумфом Плеве. Однако в последний момент царь Николай неожиданно опомнился и попытался предотвратить войну. Этот эпизод описан молодым русским историком Андреем Малоземовым, который пишет:

«Еще до того, как Безобразов прибыл в Порт-Артур, адмирал Абаза послал ему по телеграфу следующие инструкции:

«Император приказывает вам иметь в виду, что Его Величество окончательно решил отдать Корею в полное обладание японцам, быть может, до самых границ нашей концессии на реках Тумын на севере и Ялу на западе. Более точное определение границ японской Кореи – вопрос будущего, который должен зависеть от России. Об этом не следует сообщать Японии вплоть до прибытия войск (двух бригад), направленных из России в Забайкальскую область, чтобы наше согласие не выглядело уступкой. Император считает, что пойдя навстречу Японии по корейскому вопросу, мы предотвратим риск конфликта с ней».

Безобразову предписывалось передать эту директиву Алексееву¹³, который в свою очередь должен был информировать Лессара, Павлова и Розена¹⁴ о ее содержании. Однако Безобразов по собственной инициативе решил никого с ней не знакомить».

Некоторые считают, что революция 1905 г. была вызвана Японской войной и поражением России. То, что такой взгляд, по-моему, неверен, видно из моего рассказа о событиях в России начиная с 1901 г. Японская война не стала причиной революции 1905 г. Она лишь исказила ход этой революции и внесла в нее сумятицу.

Закончив университет в июне 1904 г, я отправился в поместье своего будущего тестя, которое располагалось вблизи села Каинки в Казанской губернии. Там мы с Ольгой Барановской поженились и прожили в поместье до осени. Даже в это тревожное время газеты нам доставляли лишь один-два раза в неделю, и мы с нетерпением ожидали их прибытия, чтобы узнать последние новости с театра военных действий.

Однажды в июле мы с женой пошли погулять на опушку леса, взяв с собой свежие газеты. Когда мы раскрыли их, первым, что привлекло наше внимание, было сообщение о том, что 15 июля в Петербурге министр внутренних дел Плеве, направляясь по Забалканскому проспекту на встречу с царем, был убит бомбой, брошенной бывшим студентом университета Егором Сазоновым.

Трудно описать те сложные чувства, которые при этой вести охватили и меня, и, думаю, огромное количество других людей: это была смесь радости, облегчения и ожидания великих перемен. Когда осенью я вернулся в Петербург, город было почти не узнать – атмосфера в нем совершенно изменилась. Новая ситуация, сложившаяся после смерти Плеве, вызывала колоссальный энтузиазм и возбуждение. На место Плеве был назначен князь Святополк-Мирский, генерал-губернатор Вильны, которого чрезвычайно уважали все, кто знал его. Он был культурным, образованным человеком с куда более современными взглядами, чем у его предшественника. Свою министерскую карьеру он начал с заявления о том, что в своей политике будет руководствоваться общественным мнением, которое обязуется всегда принимать во внимание. Позже его эпоха получила название «политической весны».

Вернувшись в Петербург, я поспешил зарегистрироваться как член адвокатской коллегии, чтобы иметь возможность работать с теми адвокатами, которые защищали обвиняемых по политическим делам, и таким образом смог приступить к политической и профессиональной деятельности. Моя карьера адвоката началась довольно курьезно. Чтобы подать заявку на вступление в адвокатуру, следовало назвать имена трех рекомендателей, которые знали кандидата и могли поручиться за его добросовестность. Я назвал бывшего губернатора, бывшего прокурора Ташкентской судебной палаты и сенатора Кони, члена Государственного совета, пользовавшегося огромным уважением как у общественности, так и в юридической среде. Но я сделал ошибку. Судя по всему, кандидатуры этих высокопоставленных поручителей были неприемлемы для коллегии молодых адвокатов, от решения которой зависело, следует ли допускать меня к адвокатуре. Мою заявку отклонили на том основании, что мои поручители принадлежат к кругам высшей бюрократии. Сперва я пришел в ярость и был готов вовсе отказаться от идеи с адвокатурой. Однако друзья уговорили меня передумать, и в итоге я нашел поручителей, политически приемлемых для молодых адвокатов, входивших в коллегию. Так я стал помощником присяжного поверенного. У меня не было намерения браться за другие дела, кроме политических, и я отправился прямо в юридическую консультацию¹⁵. В Петербурге, Москве и некоторых других городах имелось большое число юридических консультаций, которые давали бесплатные советы бедным, особенно жителям рабочих кварталов и городских окраин. Именно там я познакомился с низшими слоями городского населения, в частности с рабочим классом.

Я начал работать в конторе, расположенной в Народном Доме¹⁶ – организации, которую основала графиня Софья Панина, замечательный общественный деятель. Вскоре работа целиком поглотила меня. Люди, приходившие к нам за советом, прежде всего женщины, могли говорить часами, жалуясь на всевозможные несчастья и изливая свои неприятности. С течением времени здесь сформировалась группа молодых талантливых адвокатов, с которыми я работал много лет; один из них впоследствии возглавил мой личный секретариат, когда я вошел в состав правительства.

В тот момент Союз освобождения проводил так называемую банкетную кампанию. В Петербурге, Москве и ряде других мест в ознаменование сороковой годовщины юридических реформ Александра II устраивались банкеты. По сути, они представляли собой парад политических сил, преобладавших среди интеллигенции. На этих банкетах всегда отводились места для рабочих, хотя обычно они пустовали. Представителей младшего поколения, таких как я, официально не приглашали, но мы выступали в роли секретарей – оповещали людей о времени проведения банкета, рассылали приглашения и т. д. Эти банкеты произвели на общественность колоссальное впечатление, поскольку их неизменным лейтмотивом являлось требование конституции.

За исключением Святополк-Мирского, всех высших должностных лиц государства эти банкеты приводили в негодование. И все же 11 ноября официально запрещенный съезд представителей земства провел тайное заседание с целью принять резолюцию, призывающую царя установить в России конституционный строй.

Всеобщие надежды на то, что «весна» Святополк-Мирского принесет перемены, которые хотя бы до какой-то степени удовлетворят стремление нации к новому строю, кажется, начинали оправдываться. 12 декабря 1904 г. был обнародован императорский указ, предусматривавший много новшеств. Во-первых, обещалась религиозная терпимость; во-вторых, свобода слова и реформа законов о печати; и в-третьих, пересмотр трудового законодательства. Для того чтобы рассмотреть эти вопросы и выработать по ним рекомендации, немедленно были созданы комиссии под председательством членов Госсовета и других сановников.

Вскоре после этого Синод, в то время возглавлявшийся высокочтимым петербургским митрополитом Антонием, издал резолюцию, призывающую к полной автономии в церковных делах. Синодальная администрация признавалась не соответствующей канону, и предлагалось созвать Вселенский собор для избрания патриарха. Эта резолюция была замечательным документом, поразившим общественность, поскольку со времен Московского царства, когда митрополиты отстаивали права народа, ни Синод, ни какой-либо другой церковный орган ни разу не изъявляли своего недовольства. В кратчайшие сроки церковь учредила так называемый «подготовительный комитет» для выработки проекта указа об автономии православной церкви. После царского указа были приняты шаги по признанию старообрядческой церкви, и с того момента все гонения на староверов прекратились. Таким протестантским сектам, как баптисты и квакеры, приходилось тяжелее, хотя их положение в чем-то также облегчилось.

Деятельность других комитетов оказалась не такой успешной, потому что уже после 9 января следующего года настроения в верхах резко изменились.

1905 год

События, которые привели к 9 января, дню, который получил название Кровавого воскресенья, начались в Москве в 1901 г. – возможно, до некоторой степени с подачи великого князя Сергея Александровича, дяди царя, в то время – московского генерал-губернатора. Он выступал с идеей о том, что под покровительством властей следует создавать профсоюзы, которые боролись бы за улучшение положение рабочего класса. Такие профсоюзы сулили еще одно, достаточно сомнительное преимущество – они помогали властям обуздывать промышленников, все более и более проникавшихся прогрессивными идеями до такой степени, что начали разделять цель земства – замену абсолютизма конституционной монархией.

Полицейские профсоюзы создавал начальник Московского охранного отделения Зубатов, интеллигентный человек с университетским образованием. Очевидно, он пытался повторить эксперимент Бисмарка в Германии, видоизмененный применительно к российским условиям, проводя явную политику в защиту рабочего класса и одновременно пытаясь оградить рабочих от политического влияния социалистических партий.

В 1903 г. Зубатов был снят со своей должности. Новое движение оказалось слишком «успешным», так как многие агенты Зубатова принимали участие во всеобщих забастовках и даже в их организации. Например, в Одессе главным подстрекателем к забастовке был ведущий агент Шаевич. Но несмотря на отставку Зубатова, его план принес поразительные и совершенно неожиданные результаты: полицейские профсоюзы переросли в подлинные. Вождем этого движения в Петербурге в 1903 г. стал молодой и талантливый священник, отец Георгий Гапон, совсем незадолго до того посвященный в сан. История Гапона, как всем известно, закончилась трагически, но я до сих пор не могу поверить, что он с самого начала был всего лишь полицейским агентом. Думаю, что юного священника действительно увлекла идея служения рабочим. Вполне возможно, что позже он угодил в политическую ловушку, но я полагаю, что в рабочее движение он пришел не как сознательный агент-провокатор. Как бы там ни было, Гапон пользовался большим успехом среди рабочих. Его отец был простым сельским священником, и Гапон понимал народ и знал, как говорить с ним. Благодаря поразительному влиянию Гапона на массы его движение в Петербурге принимало колоссальный размах. Речи священника, в которых он неизменно призывал рабочих идти прямо к царю, импонировали слушателям, а идея организовать массовую демонстрацию ко дворцу, чтобы высказать все свои жалобы, быстро приобретала поддержку. Нет сомнения, что на этом этапе Гапон пользовался куда большим влиянием среди рабочих, чем все подпольные организации и социалистические партии, вместе взятые.

Поначалу социалистические партии проявляли слабый интерес к гапоновскому движению. К тому времени, как они очнулись, противопоставить что-либо влиянию Гапона было уже поздно. В начале января недовольство рабочих дошло до предела и окончательно созрел план направиться ко дворцу и вручить царю петицию. Был даже составлен проект этой петиции, но полиция не предпринимала ничего, чтобы остановить рабочих или пресечь деятельность Гапона.

Конечно, сам Святополк-Мирский почти ничего не мог сделать, поскольку он больше не отвечал за департамент полиции Министерства внутренних дел. Эта обязанность была передана его заместителю, генералу Трепову, бывшему главе московской полиции, а в данный момент – восходящей при дворе звезде. Генерал пользовался покровительством великой княгини Елизаветы, которая рекомендовала его своей сестре, царице, и царю. Вскоре Трепов вошел при дворе в большой фавор.

Накануне шествия организаторы узнали, что полиция и ряд гвардейских частей приведены в боевую готовность, и вечером в субботу в воздухе чувствовалось страшное напряжение, которое лишь усугубилось при вести об аресте и последующем освобождении политических деятелей, отправившихся к министру внутренних дел в надежде предотвратить чудовищное столкновение. Утром в воскресенье я вместе со своим университетским другом Александром Овсянниковым отправился на Невский проспект, чтобы посмотреть на демонстрацию.

Она представляла собой поразительное зрелище. По Невскому проспекту со стороны рабочих кварталов стройными рядами шли рабочие с торжественными лицами и в своей лучшей одежде. Гапон, возглавлявший процессию, нес крест, а многие рабочие держали иконы и портреты царя. Огромная демонстрация двигалась довольно медленно, поэтому мы прошли вместе с ней от Литейного вдоль всего Невского проспекта. Вдоль улиц скопились толпы народа, наблюдавшие за шествием, и все были чрезвычайно возбуждены.

Мы уже дошли до Александровского сада, на другой стороне которого находился Зимний дворец, когда услышали звук трубы – сигнал к конной атаке. Демонстранты остановились, не понимая, что означают эти звуки, и не видя, что происходит впереди. Справа от головы процессии стоял полицейский отряд, но, поскольку он не проявлял признаков враждебности, шествие возобновилось. И тут со стороны штаба Петербургского военного округа вылетела конница и прогремел первый залп. Открыл огонь и второй отряд, очевидно выстроившийся на другой стороне площади напротив Адмиралтейства. Первый залп был сделан в воздух, но уже второй нацелен в толпу, и многие упали на землю. Толпа, охваченная паникой, развернулась и стала разбегаться во все стороны. Теперь в демонстрантов стреляли сзади, и мы, зрители, побежали вместе с толпой. Не могу описать тот ужас, который мы ощущали в тот момент. Нам было совершенно ясно, что власти сделали ужасную ошибку, абсолютно не разобравшись в настроениях толпы. Какими бы ни были планы организаторов шествия, рабочие шли ко дворцу без каких-либо враждебных намерений. Они искренне верили, что придут туда, падут на колени, и тогда царь выйдет к ним или хотя бы покажется на балконе. Но встретили их не царь, а пули. Это была историческая ошибка, за которую и монархии, и России пришлось очень дорого заплатить.

Судя по первым оценкам, число убитых и раненых превышало 200–300 человек. Поспешно приехали кареты скорой помощи, и те, кто остался цел, помогали грузить в них раненых мужчин, женщин и детей. Все смешалось, толпа постепенно рассеивалась по соседним улицам. Самого Гапона спасли доброжелатели: ему сбрили бороду, одели в гражданское платье и вывезли из города. Из своего укрытия Гапон отправил рабочим послание, в котором призывал проклятия на голову монархии и царя.

События Кровавого воскресенья привели к радикальным изменениям в менталитете рабочих масс, которые до того времени мало поддавались воздействию направленной на них пропаганды. Духовную связь царя с массами простых рабочих разрушили генерал Трепов и все те, кто позволил свершиться этому безумству.

Вскоре после этого адвокатская коллегия создала специальную комиссию для помощи жертвам трагедии. Для того чтобы посещать рабочие кварталы и выяснять, в каком положении оказались семьи, затронутые трагическими событиями, требовались люди. Я с готовностью принял участие в этой работе. Моя задача заключалась в том, чтобы навещать рабочих во всех частях города. Именно тогда я почувствовал колоссальную разницу в жилищных условиях различных рабочих семей, так как некоторые жили в относительно благоустроенных квартирах, а другие – в ужасающих лачугах. Жены убитых рабочих пребывали в шоке и в смятении – они не понимали, как все это случилось. В конце концов, говорили они, их мужья шли ко дворцу с самыми лучшими намерениями, они всего лишь хотели вручить царю петицию, а встретили их пулями. Эти женщины не испытывали ни возмущения, ни ненависти; они только чувствовали – произошло нечто, навсегда изменившее течение их жизни.

Естественно, Кровавое воскресенье стало настоящим подарком для левой пропаганды. Моя работа в качестве юридического консультанта для рабочих и визиты в рабочие семьи после 9 января убеждали меня в том, что эта пропаганда главным образом основана на ложных предпосылках и что понятие о «сознательном» рабочем – чистый самообман.

Увиденное в то воскресенье произвело на меня громадное впечатление. В тот момент, когда страна ведет войну, а Русская армия отступает, отборные полки императорской гвардии слепо исполняют абсурдный и чудовищный приказ стрелять в рабочих! Для меня состояние армии и боевой дух войск имели колоссальное значение. Я прекрасно осознавал, что народ и армия должны быть связаны крепкими и здоровыми узами.

Вернувшись домой и чуть-чуть успокоившись, я написал письмо к гвардейским офицерам. Не могу точно вспомнить слова, к которым прибегал, но мои чувства описывались самым недвусмысленным образом. Я напоминал офицерам, что в то время, когда армия сражается за Россию, они у себя дома, на глазах всей Европы, расстреляли беззащитных рабочих и тем самым причинили сильный ущерб престижу страны за рубежом. Я был знаком с несколькими офицерами-гвардейцами, в том числе с братом жены – офицером из 1-й гвардейской артиллерийской бригады, – и отправил письмо некоторым из них, подписав его своим именем. Никаких неприятных последствий этот поступок не имел. Те, кому я писал, все-таки были людьми чести, и ни один не выдал меня и не передал мое письмо в полицию. Но с того времени я порвал всякие связи со всеми друзьями и знакомыми из бюрократических кругов, настолько ненавистными для меня были воспоминания о событиях того воскресного утра на Невском проспекте.

28 февраля 1905 г. – памятный день. Именно тогда по чистому совпадению были опубликованы три исключительно важных документа. Насколько я знаю, до сих пор никому не удалось придумать правдоподобное объяснение, почему все три были изданы одновременно. Первым из них был манифест Николая II, призывавший всех «истинно русских людей» сплотиться вокруг трона и защитить от мятежников древнее самодержавие, без которого Россия не сможет существовать. Второй документ – предписание Булыгину, новому министру внутренних дел¹⁷, выработать проект «совещательной» Государственной думы. Третий – указ, требующий от правительственного Сената принимать прошения, присланные или врученные представителями различных слоев населения.

Эти императорские указы всех озадачили, но наибольшее внимание привлек рескрипт о создании совещательной Государственной думы. Весьма важен был также указ о прошениях, поскольку он давал населению право проводить собрания, принимать петиции и направлять их в правительственный Сенат. Но впоследствии этот указ получил иной смысл. После роспуска Первой Думы в июле 1906 г. на головы тех, кто организовывал и проводил сбор подписей под подобными петициями, обрушились многочисленные репрессии.

Мало кто понимал, что наибольшее значение для властей имел первый документ – манифест с призывом «истинно русским людям» сплотиться вокруг трона. Он вдохнул жизнь в ультраправое движение, которое долгое время пребывало в зачаточном состоянии, а восемь месяцев спустя, 17 октября 1905 г, оформилось как Союз русского народа.

Наделение Трепова практически диктаторскими полномочиями совместно с тремя правительственными указами от 28 февраля – одновременные меры, внешне призванные удовлетворить требования народа, в то время как в реальности готовились контрмеры, направленные против этих требований, – продемонстрировало, что правительство быстро теряет контроль над ситуацией. После ухода Витте со сцены в верхах не осталось ни одного компетентного государственного деятеля.

В течение нескольких месяцев, пока разрабатывался закон о новой «совещательной» Думе, самой животрепещущей среди всех слоев населения стала проблема – принимать или не принимать участие в предстоящих выборах. Естественно, что эта тема особенно бурно обсуждалась в организации, формировавшей в то время общественное мнение, то есть в Союзе освобождения.

Собрания, проводившиеся с целью составления наказов, служили основой для создания бесчисленных новых союзов. По сути, вся страна «осоюзилась». Возникли союзы университетских профессоров, учителей, адвокатов, врачей, инженеров, архитекторов, актеров, почтовых работников, железнодорожников и многих других. Видную роль играл Союз железнодорожных служащих, созданный одним из первых. Его члены отличались высокой дисциплиной и развитым корпоративным духом. По сути, этот союз внес колоссальный вклад в революцию 17 октября 1905 г. Почтово-телеграфные служащие также представляли собой очень дисциплинированную группировку с крепкой цеховой солидарностью. Оба этих союза сделали многое для установления связей между различными группами населения, доселе неорганизованными и не имевшими контактов друг с другом.

Все союзы (включая и Крестьянский союз) объединились в федерацию, носившую название Союз союзов, и этот орган стал центром всего освободительного движения. В него входили многие члены Союза освобождения, а также многочисленные представители рабочего класса. Председателем Союза союзов избрали известного историка и видного политического деятеля, профессора П.Н. Милюкова.

Война тем временем шла к завершению. После Мукденского сражения стало ясно, что Россия побеждена. Фактически Мукденское сражение, продолжавшееся две недели и по числу солдат, участвовавших в нем, ставшее на тот момент величайшей битвой в военной истории, закончилось практически так же, как Бородинская битва в 1812 г. Хотя японцы остались формальными победителями, их потери были так велики, что они не могли продолжать войну. Вскоре после этого они начали мирные переговоры, сперва через французское посредничество. После Цусимской битвы 14 мая, в которой погиб Балтийский флот, Россия оказалась перед необходимостью закончить войну.

Не буду много говорить о международной стороне мирных переговоров, отмечу лишь, что в них играл важную роль французский министр иностранных дел Теофиль Делькассе. Франция полагала необходимым остановить Русско-японскую войну в свете нависшей и над Францией, и над Англией германской угрозы. Англия к тому времени поняла, что больше нет необходимости защищать Индию от «северного колосса», который не планировал вторжения в эту страну, и что лучше обратить внимание на реального претендента на мировое господство.

Мирные переговоры было решено вести в Соединенных Штатах, так как президент Теодор Рузвельт согласился взять на себя роль посредника. Между прочим, это посредничество приобрело довольно курьезный характер. Президент был всецело на стороне Японии и во время портсмутских переговоров порой занимал более прояпонскую позицию, чем сами японцы. Лишь впоследствии, в 1908 г, он понял свою ошибку, после чего полностью пересмотрел свои взгляды и на Россию, и на Японию.

России было чрезвычайно трудно вести мирные переговоры вследствие полной изоляции, ставшей итогом ее внутренней политики, и того факта, что вся Европа сочувствовала Японии. Витте, несмотря на откровенную неприязнь к нему царя, назначенный вести переговоры с русской стороны, проявил себя исключительно ловким дипломатом. Условия, выговоренные им для России, ни в коем случае не были унизительными и не включали крупных уступок Японии, за исключением половины острова Сахалин. В сущности, даже на эту уступку он пошел вопреки своей воле, в результате нажима со стороны царя. Сам Витте хотел затянуть переговоры, зная, что Япония крайне ослаблена войной и со временем будет вынуждена отказаться от всех своих притязаний.

Деморализация армии, главным образом вызванная, вероятно, не всегда осознанным чувством уязвленной национальной гордости, ускорила революцию 17 октября.

Были предприняты многочисленные попытки, чтобы не позволить властям ввергнуть страну в катастрофу, но все они оказались безуспешными по той простой причине, что режим изжил себя и свое место в истории. К 1905 г. не осталось ни одного слоя населения, который бы не понимал, что жизнь в таких условиях невыносима.

Поданная в мае петиция со стороны земств и городов была последней отчаянной попыткой убедить царя в том, что его политика самоубийственна; но царь не прислушался, и страна продолжала двигаться к той цели, к которой всегда стремился русский народ.

К осени 1905 г. жизнь в стране все сильнее отклонялась от нормы; во многих местах происходили забастовки, участились случаи бунтов и восстаний среди крестьян и солдат. Все, кто жил в то время в Петербурге, осознавали, что Россия дошла до пределов терпения.

За две или три недели до 17 октября разразилась забастовка, возможно не имеющая исторических аналогов, – она парализовала всю жизнь в империи. Постепенно закрылось все – железные дороги, почтовые отделения, суды, школы, университеты. Я помню последние несколько дней забастовки: исчезли все извозчики, уличные фонари не горели, повсюду стояла зловещая тишина: Она ощущалась и в Петергофском дворце, где в то время жил царь с семьей.

Конституционный манифест

За несколько дней до революции Петергоф оказался полностью отрезан от внешнего мира. По дорогам проехать было нельзя. Министры сообщались с царем либо по военному телеграфу, либо посылали курьеров на флотском катере. Когда это не удавалось, они приходили во дворец лично. В Петергофской гавани стояли два миноносца на случай, если потребуется вывезти царскую семью в Англию: В такой атмосфере царь обратился к Витте, который только что вернулся с Портсмутских мирных переговоров, и попросил его подготовить меморандум по ситуации. Витте прибыл к царю 9 октября и вручил ему меморандум, содержание которого было опубликовано лишь много лет спустя, когда большевики напечатали его в «Красном архиве». Среди прочего в меморандуме говорилось:

«Основной лозунг современного общественного движения в России – свобода…

Не год назад, конечно, зародилось нынешнее освободительное движение. Его корни в глубине веков – в Новгороде и Пскове, в запорожском казачестве, в низовой вольнице Поволжья, церковном расколе, в протесте против реформ Петра… в бунте декабристов, в деле Петрашевского¹⁸.

Человек всегда стремится к свободе. Человек культурный – к свободе и праву: к свободе, регулируемой правом и правом обеспечиваемой…

Руководство требует прежде всего ясно поставленной цели. Цели идейной, высшей, всеми признаваемой.

Такая цель поставлена обществом, значение ее велико и совершенно несокрушимо, ибо в цели этой есть правда. Правительство поэтому должно ее принять. Лозунг «свобода» должен стать лозунгом правительственной деятельности. Другого исхода для спасения государства нет.

Ход исторического прогресса неудержим. Идея гражданской свободы восторжествует если не путем реформ, то путем революции. Но в последнем случае она возродится из пепла ниспровергнутого тысячелетнего прошлого. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, все сметет, все повергнет в прах. Какой выйдет Россия из беспримерного испытания, – ум отказывается себе представить; ужасы русского бунта могут превзойти все то, что было в истории. Возможное чужестранное вмешательство разорвет страну на части. Попытки осуществить идеалы теоретического социализма, – они будут неудачны, но они будут несомненно, – разрушат семью, выражение религиозного культа, собственность, все основы права.

Как в пятидесятых годах правительство объявило освобождение крестьян своим лозунгом, так в настоящий неизмеримо более опасный момент государственная власть не имеет выбора: ей надлежит смело и открыто встать во главе освободительного движения.

Идея гражданской свободы ничего угрожающего бытию государства в себе не заключает…

Освободительное движение порывает, правда, с формальным прошлым, но разве освобождение крестьян не было также отказом от векового прошлого?..

…Государственная власть должна быть готова вступить и на путь конституционный. Это слово не должно пугать и быть под запретом. Государственная власть должна искренно и явно стремиться к благу государства, а не к сохранению той или иной формы. Пусть докажут, что благо государства в конституции, – самодержавный монарх, интересы коего не могут быть отделены от блага народного, первый, без сомнения, станет на этот путь. Опасению здесь не может быть места, и надо иметь в виду и готовиться к этому исходу»¹⁹.

Предложение Витте даровать конституцию было принято. Царь решил издать манифест, в котором не упоминалось слово «конституция», но этим манифестом учреждался новый строй, фактически представлявший собой конституционную систему.

В ночь 16 октября я услышал настойчивый звонок в дверь. Я решил, что это полиция (в то время она обыскивала дома и производила политические аресты), но за дверью стоял мой друг Овсянников в состоянии крайнего возбуждения. Я спросил его, что случилось, и он показал мне манифест, только что напечатанный в специальном приложении к официальной газете «Правительственный вестник».

В манифесте обещалось:

«1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей кратности остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив за сим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей»²⁰.

Фундаментальный принцип всякой конституции состоит в том, что верховная власть не может издавать никаких законов без одобрения представителей народа. После октябрьского манифеста абсолютная монархия ушла в прошлое.

Глава 4
Революционный романтизм

Остаток ночи я провел в состоянии экстаза. Казалось, что ожесточенная вековечная борьба народа за свободу и за право участия в делах государства подошла к концу. Слово «конституция» перестало быть пустым лозунгом революционного движения. Конституция стала реальностью, краеугольным камнем новой России. Вняв мудрому совету Витте, царь нашел в себе внутренние силы, чтобы удовлетворить справедливое требование народа и отказаться от абсолютной власти, которую ранее он считал своим божественным правом. С самого начала правления Николая в его политике отражалось упорное нежелание идти по пути конституционной реформы. Теперь же я чуть ли не ощущал вину за то, что считал царя непримиримым врагом свободы. Меня затопила волна теплой благодарности, а вместе с ней вернулось детское обожание царя. Ночь казалась бесконечной. Мне не терпелось утром выбежать на Невский проспект и присоединиться к восторженным толпам интеллигенции, заводских рабочих, студентов и простых горожан, которые выльются на улицу, чтобы отпраздновать великую народную победу.

Но когда утром я вышел на Невский, на всем широком проспекте царила странная пустота. В недоумении я дошел до Адмиралтейства и до Зимнего дворца, думая, что найду ликующие толпы на Дворцовой площади. Посреди улицы стояла лишь кучка людей, держа черные плакаты, на которых красными буквами было написано: «Да здравствует анархия!»

Оставалось лишь вернуться домой. Я по телефону обзвонил своих друзей и узнал, что никаких манифестаций не планировалось. Совет рабочих депутатов, созданный в начале октября, выступил с воззванием к рабочим продолжать неустанную борьбу против «царского самодержавия».

На следующий день пришли вести из Москвы, свидетельствовавшие о том, что Совет рабочих депутатов был не одинок в своем отношении к Манифесту 17 октября. В Москве как раз в те дни проходил съезд Союза освобождения, который оказался последним заседанием этой организации, поскольку прямо на нем большинство делегатов основали либеральную Конституционно-демократическую партию («кадеты»).

Вечером 17 октября, когда П.Н. Милюков выступал с речью, ему вручили манифест. Он зачитал его содержание вслух, после чего продолжил свою речь словами: «Ничего не изменилось. Борьба продолжается!»

Я не знал, что и подумать. Целью освободительного движения, во главе которого стоял Союз освобождения, являлась именно та конституция, которую он теперь, при создании Конституционно-демократической партии, демонстративно отвергал.

На следующий день после издания манифеста прошел ряд «патриотических» демонстраций, главным образом в южных городах. К ним подстрекал Союз русского народа – организация, которую Витте презрительно называл «шайкой громил и мерзавцев». В Санкт-Петербурге истерически настроенные толпы людей с портретами Николая II, шествующие под пение национального гимна «Боже, царя храни», выкрикивали угрозы и грязные оскорбления в адрес евреев, революционеров и интеллигенции, тем самым еще сильнее ввергая население в панику. Начались погромы – возможность пограбить привлекала отбросы общества. Тысячи невинных людей подверглись гнусным надругательствам, но полиция одобряла погромы и закрывала на них глаза.

В начале ноября печать сообщила, что царь принял почетный членский значок Союза русского народа от его главы, доктора А.И. Дубровина.

Это тревожное событие выявило истинный смысл манифеста от 28 февраля 1905 г, который призывал всех «истинно русских людей» сплотиться вокруг трона и защитить русское самодержавие от нападок. Теперь же я неожиданно понял, что этот манифест сознательно поощрял создание дубровинского движения и аналогичных «патриотических» организаций. Вскоре открылось, что печально известного Дубровина представил царю не кто иной, как великий князь Николай Николаевич. Сам по себе факт создания ультраправых организаций и нарушения ими общественного порядка и спокойствия не слишком удивлял. Такие явления – неизменные спутники любых революций и социальных переворотов. Однако существенным было то, что организации Дубровина официально покровительствовал Николай II. Именно это привело меня к неизбежному выводу, что ради спасения России и ее будущего следует сместить правящего монарха.

Как выполнить такую задачу? Я еще не знал ответа, но решил отказаться от всех прежних планов и посвятить себя делу избавления страны от Николая.

Манифест 17 октября, среди прочего, провозглашал и свободу печати, и почти сразу же Организация вооруженного восстания, основанная Н.Д. Мироновым, воспользовалась этим обстоятельством, начав издавать революционно-социалистический бюллетень «Буревестник». Когда меня пригласили писать для этого издания, я с готовностью согласился, поскольку это вполне отвечало моему стремлению работать на благо революции. Мне не терпелось высказать свое мнение об истинном отношении царя к той конституции, которую он сам провозгласил. Более того, я намеревался бороться против абсурдного решения и социал-демократов, и социалистов-революционеров бойкотировать выборы в Первую Думу. Я был совершенно уверен, что такая политика лишь играет на руку врагам демократии и, более того, идет наперекор настроениям народа.

Журнал, издававшийся при поддержке молодого знатока санскрита Н.Д. Миронова, сына богатого петербургского купца, впервые вышел 15 ноября, после чего его номера в 16 страниц, заполненные убористым шрифтом, появлялись дважды в неделю. Статьи в «Буревестнике» подписывались псевдонимами, но в ЦК партии социалистов-революционеров, конечно, знали подлинные имена авторов. Бюллетень с самого первого номера имел большой успех, и в пятом номере, вышедшем 4 декабря, редакция объявляла, что «Буревестник» признан печатным органом партии социалистов-революционеров.

После революции 1905 г. студенты тоже с головой ушли в политическую работу. Возникло огромное число меньшевистских, большевистских и эсеровских группировок – одни из них были связаны с партийными центрами, другие действовали независимо. Автономия, неожиданно дарованная университетам в августе 1905 г, превратила лекционные аудитории в общественные форумы, где процветала свобода речи и собраний, неподвластная полицейскому вмешательству, так как полиция отныне не имела права вторгаться в университеты. Профессора были не в силах обуздать революционные призывы, льющиеся с трибун.

Кузен моей жены Сергей Васильев, учившийся на последнем курсе Института инженеров путей сообщения, вступил в институтский студенческий комитет партии социалистов-революционеров. Вместе с А.А. Овсянниковым и Н.Д. Мироновым он основал социалистическо-революционную группировку, которая занималась пропагандой и распространением мимеографических листовок. Мы с женой позволили им хранить свои материалы в нашей квартире и впоследствии дорого поплатились за это доброе дело.

Я не принимал все эти импровизированные политические группировки слишком всерьез, полагая, что их деятельность – не более чем временная блажь, которую называл «революционным романтизмом». Например, какой смысл был в прокламациях Сергея, подписанных грозным именем «Организация вооруженного восстания»? Я прекрасно знал, что ни у кого из них нет огнестрельного оружия и что эта группировка никогда и не помышляла о восстании в Петербурге.

Близкой подругой моей жены и частой гостьей у нас в доме была Евгения Моисеенко, студентка Высших женских курсов. Ее брат Борис входил в состав специальной террористической группы при заграничном центре ЦК партии социалистов-революционеров, и я знал, что он время от времени бывает в России. Его приезды и отъезды, разумеется, хранились в строгом секрете, но во время нелегальных визитов в Петербург ему всегда удавалось повидаться с сестрой. Однажды в начале декабря 1905 г, когда моя жена вышла из комнаты, я попросил Евгению Николаевну встретиться со мной где-нибудь вне нашего дома – но не в квартире, которую она делила с подругой. Евгения удивилась такой таинственности, и я объяснил, что хочу поговорить с ней об очень важном деле, но так, чтобы не вызвать тревоги у жены.

Когда мы несколько дней спустя встретились в тихом ресторанчике поблизости от Невского проспекта, я попросил Евгению организовать мне встречу с ее братом, так как хотел просить его о разрешении принять участие в заговоре против царя. Мы долго спорили приглушенными, но возбужденными голосами. Сперва она наотрез отказывалась и даже порывалась уйти, но я уговорил ее остаться. Должно быть, я говорил чрезвычайно убедительно, поскольку в конце концов она со слезами на глазах согласилась.

Менее двух недель спустя, как-то раз уходя от нас, она с улыбкой попросила меня проводить ее до трамвая. Когда мы остались вдвоем, она сказала, что на следующий день ровно в 5 часов я должен идти по Невскому проспекту в сторону Аничкова моста до угла Литейного проспекта, а затем повернуть направо на Фонтанку. Там ко мне подойдет гладко выбритый человек в пальто и каракулевой шапке, который попросит прикурить.

– Возьмите с собой коробок спичек. Он достанет сигарету из серебряного портсигара, и, пока будет прикуривать, вкратце сообщите ему вашу просьбу. Он ответит вам и быстро уйдет. Вы же не спеша идите дальше, а затем поверните обратно, если только не заметите, что за вами следят.

Все произошло именно так, как она мне сказала. Моисеенко был лаконичен:

– Через несколько дней вы получите ответ либо от меня, либо через сестру.

Несколько дней спустя мы встретились в тот же час на том же углу. Моисеенко прошел мимо и сказал, не поворачивая головы:

– Ничего не выйдет.

Вскоре после этого Евгения Николаевна рассказала мне, что брат попросил ее передать: мою просьбу отклонили, потому что я не имел революционного опыта и, следовательно, на меня нельзя полагаться. Оставалось только посмеяться при мысли о том, что и я сам оказался всего лишь очередным революционным мечтателем.

Двенадцать лет спустя нам снова довелось встретиться с Борисом Моисеенко. После объявления всеобщей амнистии он вернулся в Россию и стал одним из моих лучших фронтовых комиссаров. Вспоминая две наши подпольные встречи зимой 1905 г, я спросил его, как он ухитрился получить ответ из своего заграничного партийного центра за такое короткое время.

– Я не обращался за границу. В тот момент в городе находился Азеф²¹, и он лично отклонил вашу кандидатуру.

Выяснилось, что этот полицейский агент, пробравшийся в руководство партии, целенаправленно отказывался от сотрудничества людей, готовых принести себя в жертву революции. Ко времени нашей второй встречи с Моисеенко я познакомился с Борисом Савинковым, знаменитым террористом и заместителем Азефа, и был поражен его удивительным сходством с Моисеенко. Однако это сходство было чисто внешним. Едва ли нашелся бы более честный, преданный и скромный человек, чем Моисеенко. Порой он в опасных обстоятельствах выдавал себя за Савинкова и с готовностью шел на это, не думая о собственной безопасности или о своей «карьере» революционера.

Чудовищно, когда революционно-террористическая деятельность становится частью партийной программы, а ее организацией занимаются исключительно люди, непосредственно не участвующие в этой деятельности и не рискующие своей жизнью.

Тем, кто живет нормальной жизнью в правовом государстве, невозможно понять, что в психологическом плане означает совершение террористического акта. «Как вы можете осуждать коммунистический или нацистский террор, когда сами когда-то одобряли терроризм? – нередко спрашивают меня фарисеи от политики. – В конце концов, – утверждают они, – убийство есть убийство».

Действительно, и система государственного террора, и индивидуальные акты революционного терроризма лишают людей жизни. Но на этом сходство заканчивается. Фактически два эти типа террора диаметрально противоположны друг другу.

В те эпохи, когда люди не утратили способности отличать добро от зла, совесть общества неизменно выражала моральное одобрение таким тираноубийцам, как Брут, Шарлотта Корде или, в России, Егор Сазонов.

Когда группа придворных и гвардейских офицеров 11 марта 1801 г. убила полубезумного императора Павла I, весь Петербург ликовал и незнакомые люди целовали друг друга на улицах, как на Пасху.

Сазонов, совершивший убийство В.К. Плеве, заявил на суде: «Мы взяли меч, который не первыми подняли, после ужасной и мучительной душевной борьбы: Да, я виновен перед Богом: Но я спокойно ожидаю Его приговора, так как знаю, что Его суд – не ваш суд. Как я мог поступить иначе, если Учитель сказал: «Возьми свой крест и следуй за Мной»? Не мне отказываться от этого креста».

К 1905 г. я пришел к выводу о неизбежности индивидуального террора. Я был вполне готов при необходимости взять и на себя смертный грех убийства носителя верховной власти, который губит страну: Гораздо позже, в 1915 г, на секретной встрече представителей либерального и умеренно-консервативного большинства Думы и Госсовета В.А. Маклаков, весьма консервативный либерал и монархист, во время дискуссии о царской политике заявил, что катастрофу удастся предотвратить лишь в том случае, если повторятся события 11 марта 1801 г. Различия в наших взглядах оказались лишь временными, так как я пришел к такому же выводу десятью годами раньше. Более того, Маклаков и его сторонники предполагали, чтобы эту задачу выполнили другие. Я же считал, что если принимаю идею цареубийства, то должен также принять на себя ответственность за ее исполнение.

Тюрьма

К концу декабря власти оправились от замешательства и жизнь, казалось, стала возвращаться в «дооктябрьскую» колею. Витте решил, что настало время для решительных мер. Волнения в войсках, возвращавшихся из Сибири после катастрофической Японской войны, были подавлены двумя суровыми приверженцами дисциплины – генералами Меллер-3акомельским и Ренненкампфом²². Вожди Петербургского Совета рабочих депутатов, переоценившие свое влияние и популярность, были арестованы, осуждены и сосланы в Сибирь (откуда они вскоре бежали за границу). Крупное восстание, поднятое в декабре в Пресненском районе Москвы эсерами и социал-демократами, было подавлено местными войсками и полком драгун, присланным из Петербурга. Дубровинские головорезы (известные как «черносотенцы») неистовствовали по всей стране, и даже в Петербурге опасались возможного погрома среди интеллигенции. Полиция прочесывала город, периодически производя аресты «ненадежных» рабочих, студентов и интеллигентов. Свободная печать, порожденная манифестом, теряла почву под ногами, но тем не менее влачила рискованное существование. Полиция разгоняла собрания, но те все равно продолжались. Тем временем началась избирательная кампания в Первую Думу в соответствии с либеральным законом о выборах от 11 декабря, проект которого разрабатывался под наблюдением Витте. Организованные социальные силы, осознавшие свою мощь, ставили пределы полицейскому произволу. Началась новая эпоха в жизни России, и общественность, понимая, что возврат к прошлому невозможен, была полна презрения к ухищрениям полиции.

Наш журнал «Буревестник» стал одной из жертв полицейских гонений. Власти ждали случая, чтобы конфисковать тираж, но нам удавалось распространить каждый новый номер до того, как полиция успевала вмешаться. Мы вели с полицией игру, но та все же поймала нас на восьмом или девятом номере, в котором, к несчастью, фигурировала особенно резкая статья, написанная мной. Этот номер стал последним.

Когда до меня дошли вести о конфискации «Буревестника», я не слишком обеспокоился. Приближалось Рождество, и я лишь обрадовался возможности отдохнуть от лихорадочной журналистской работы и спокойно провести праздники с семьей. Однако поздним вечером 21 декабря, когда мы с женой наряжали рождественскую елку для нашего восьмимесячного сына, раздался звонок в дверь и в тот же момент постучали с черного хода. Это могла быть только полиция. Я немедленно пошел открывать, чтобы не возбудить подозрений, будто мы пытаемся что-то спрятать. За парадной дверью стоял местный околоточный – тучный добродушный человек, который жил неподалеку от нас. Мы знали друг друга в лицо и при встречах частенько обменивались замечаниями о погоде и подобных банальностях. Он с подчеркнутой учтивостью попросил разрешения войти, но его сопровождали жандармский ротмистр, три или четыре жандарма и полицейский. Одновременно еще одна группа полицейских в сопровождении дворника и нескольких понятых вошла с черного хода. Наша квартира была оккупирована блюстителями закона, как вражеский бастион. Ротмистр вручил мне ордер на обыск и попросил ознакомиться с ним. Обыск продолжался много часов, но ротмистр и его подчиненные неизменно соблюдали исключительную корректность. Когда полицейские вошли в детскую, ротмистр по просьбе моей жены приказал своим подчиненным не приближаться к колыбели нашего сына Олега и не шуметь, чтобы не разбудить ребенка. Обыск почти закончился, когда один из жандармов под кипой газет в углу гостиной обнаружил связку бумаг. Это оказались воззвания «Организации вооруженного восстания», о которых мы давным-давно забыли. После октябрьского манифеста эти ребяческие листовки потеряли какое-либо значение. Однако нашему доброму соседу эта находка показалась очень важной. Сохраняя спокойствие и бесстрастность, он составил протокол об обнаружении в нашей квартире признаков преступной деятельности и передал документ на подпись мне и двум понятым. Пока происходили эти формальности, ротмистр подписал ордер на мой арест и объяснил, какие вещи я могу взять с собой. Несмотря на глубокую тревогу, моя жена восприняла такой поворот событий с внешним спокойствием и даже предложила чаю утомленному полицейскому инспектору и ротмистру. Те, с красными от усталости глазами, пили горячий чай с явным удовольствием. Непосвященный наблюдатель никогда бы не догадался, что в этом мирном «чаепитии» участвуют представители – пусть и невысокого ранга – двух сил, ведущих друг с другом войну.

Мне не понадобилось много времени, чтобы собраться. Еще более кратким оказалось прощание с женой, словно мы боялись не выдержать и проявить свои истинные чувства. Рождественскую елку в тот год зажигали без меня.

Снаружи меня не ждал экипаж с опущенными зелеными шторами, подобно тому, что запомнился мне в детстве, – там стояли самые обычные дрожки с запряженной в них жалкой клячей. Сидеть рядом с тучным околоточным было очень тесно, тем более что на противоположное крохотное сиденье взгромоздился крепкий полицейский. Пока лошадь трусила по пустынным улицам, небо на востоке постепенно светлело. Приближался рассвет. Мне не говорили, куда мы едем, но, когда мы пересекли Неву и повернули направо, с другой стороны от моста я увидел перед собой темный силуэт знаменитой тюрьмы «Кресты»²³. Формальности в тюремной конторе были недолгими, и почти сразу же меня привели в камеру. Мне бегло объяснили тюремные правила, затем щелкнул замок, и я остался один.

Моя камера имела шесть шагов в длину и три в ширину. Дневной свет проникал лишь через крохотное окошко во внешней стене, проделанное высоко над головой. В камере имелись кровать, стол со стулом и, конечно, параша. Под потолком горела тусклая лампочка, никогда не выключавшаяся. Тяжелая дверь снабжалась глазком, который закрывался снаружи металлической шторкой. В любой момент она могла отъехать в сторону и в отверстии показывался глаз надзирателя. В первые дни это бесцеремонное наблюдение крайне действовало на нервы, но в конце концов я привык и перестал его замечать.

Закончив изучать окружающую обстановку, я почувствовал, что на меня навалилась ужасающая усталость, прикорнул на узкой кровати, и через мгновение на меня снизошел милосердный сон.

Часа через три от глубокого сна меня пробудил скрежет ключа в замке. Это пришел надзиратель, чтобы отвести меня умыться. Я поспешно достал зубную щетку, мыло и полотенце и вышел за надзирателем в коридор, где ждало уже несколько других заключенных. Я присоединился к ним, и мы направились в общую уборную. Для такого новичка, как я, вся эта процедура вызывала отвращение. На умывание нам давали пять, в лучшем случае десять минут. Отдельных раковин не было, лишь длинный цинковый желоб с десятками рукомойников. Я неуклюже пытался пристроить мыло и зубную щетку на узкую полочку под краном. Увидев, что я тут новенький, мой сосед снабдил меня всевозможной полезной информацией, спросив при этом мою фамилию и номер камеры. Среди прочего он рассказал, что уголовных преступников в тюрьме очень мало, большинство – обвиняемые по политическим делам. После разговора с ним я почувствовал себя чуть-чуть приободрившимся. Было отрадно узнать, что и в тюрьме идет какая-то тайная, неофициальная жизнь. Несколько дней спустя, вернувшись из уборной, я обнаружил, что мне в карман незаметно подложили тонкий, туго скрученный листок бумаги. На нем была нарисована таблица с шестью рядами букв в алфавитном порядке; каждый ряд имел свой номер от первого до шестого. Внизу записки объяснялось, как пользоваться этим шифром для связи с другими заключенными путем перестукивания по стене или по трубам центрального отопления. Это был специальный тюремный шифр, чем-то напоминающий азбуку Морзе. В достаточной мере изучив шифр, я постучал в стену. Мой сосед немедленно отозвался, и почти сразу же я узнал от него, что на следующем этаже содержится Сергей Васильев.

К тому времени я обжился в камере. Тюремные правила не отличались излишней строгостью. Например, родственники политзаключенных могли передавать им продукты и сладости, а также книги в неограниченном количестве. Книги также можно было взять в превосходной тюремной библиотеке. Как ни странно, я даже радовался одиночному заключению, так как имел возможность подумать, оглянуться на прошлую жизнь и читать сколько душе угодно. Дополнительное удовольствие доставлял обмен вестями с Сергеем Васильевым посредством шифра. Так прошли две недели.

Согласно закону, арестованного нельзя было держать под стражей больше двух недель, не сообщая ему причину ареста. Против меня так и не выдвинули никаких обвинений, а мне не терпелось их узнать вследствие странного поведения ротмистра при моем аресте. Вместо того чтобы расспрашивать меня о Сергее Васильеве и его группе, ротмистр показывал всем моим домочадцам – кроме меня самого – фотографию молодой девушки, очевидно надеясь, что кто-нибудь ее опознает. Естественно, никто не мог ее узнать, поскольку она никогда не бывала у нас дома. Найденные у меня экземпляры «Буревестника» интересовали ротмистра не больше, чем личность Сергея Васильева. Так что же это была за девушка? Снова и снова обдумывая все дело, я пришел к выводу, что у ротмистра имелись какие-то причины для вторжения, совершенно не связанные с листовками, за которые я был арестован. Но никакого объяснения придумать не удавалось.

Мы были лишены права переписки, но обладали привилегией писать тюремному начальству. Для этой цели по специальной просьбе нам предоставлялись письменные принадлежности. Как только законный срок задержания истек, я написал помощнику прокурора Санкт-Петербургского окружного суда о том, что объявлю голодовку, если в течение пяти дней мне не сообщат о выдвинутых обвинениях. Когда прошли и эти пять дней, а ответ на мой запрос не пришел, я объявил голодовку. Запах пищи, которую каждый день ставили рядом с моей кроватью, был почти непереносим. Сперва меня сильно мучила жажда, и порой я не выдерживал и позволял себе отпить немного воды. Потом вдруг стало легче. К четвертому дню я чувствовал онемение и впал в полубессознательное состояние. Начались галлюцинации. Меня охватило своего рода блаженство. На седьмой или восьмой день в камере появился заместитель начальника тюрьмы в сопровождении надзирателей. Они подняли меня с кровати, одели и отвели к прокурору. Двум надзирателям пришлось поддерживать меня – я так ослаб, что едва шевелил ногами. В кабинете начальника тюрьмы находились жандармский полковник и помощник прокурора окружного суда. После долгого разговора прокурор предъявил мне согласно статьям 101 и 102 части 2-й уголовного кодекса обвинение в причастности к подготовке вооруженного восстания и в принадлежности к организации, которая ставила своей целью свержение существующего государственного строя. Конца обвинительного акта я не слышал, так как от слабости упал в обморок. Вернувшись в сознание, я подписал, как требовалось, обвинение. Затем меня отвели обратно в камеру, где уже ждал тюремный врач. Под его присмотром я вскоре полностью поправился и вернулся к обычной тюремной жизни.

Моя голодовка была вызвана желанием привлечь внимание общественности к тому факту, что закон продолжал нарушаться, несмотря на октябрьский манифест. Друзья, узнавшие о моем намерении через «ангела» (на тюремном жаргоне ангелами называли смотрителей, сочувствовавших политическим заключенным и передававших для них записки), не стали сообщать эти сведения в печать из опасения встревожить мою жену. Плохо они ее знали. Если бы я смог сообщить о голодовке прямо ей, она бы немедленно опубликовала это известие.

Разговор с полковником и заместителем прокурора не пролил никакого света на тайну девушки с фотографии. Гораздо позже я узнал, что мой арест был вызван «достоверными сведениями» о том, что зимой 1905 г. нашу квартиру часто посещала некая Серафима К. За участие в террористической организации социалистов-революционеров она в 1903 или 1904 г. была сослана в Архангельск, но осенью 1905 г. сумела бежать. С тех пор она нелегально жила в Петербурге и полиция тщетно пыталась ее найти. Найденные в моей квартире листовки послужили лишь нелепым предлогом для моего ареста.

Оглядываясь на эти события, я всегда с благодарностью вспоминаю об абсурдном случае, который привел меня в тюрьму. Подобно тому как долгие месяцы вынужденного безделья во время детской болезни решительно повлияли на мое внутреннее развитие, так и четыре месяца отшельничества за счет государства расширили мой кругозор и способствовали пониманию идущих в стране процессов. Полностью освободившись от юношеского романтизма, я понял, что Россия никогда не придет к подлинной демократии, пока ее народ сознательно не объединится ради общей цели. Я решил, что, выйдя на свободу, посвящу все свои силы делу сплочения всех демократических партий России. Освобождения пришлось ждать недолго.

Политическая подготовка к выборам в Первую Думу началась ранней весной 1906 г. Граф Витте прикладывал все усилия, чтобы не дать правительству вмешиваться в избирательную кампанию и подтасовывать результаты выборов. В то время как ультраправые организации и реакционные бюрократические круги в бессильной ярости боролись против Думы, партии социал-демократов и эсеров агитировали за бойкот Думы и нападали на Витте и либералов, тем самым играя на руку придворной клике. И я, и мои друзья считали такую политику левых партий абсурдной и даже преступной. К счастью, народ в целом был непоколебим в своем намерении участвовать в выборах. В частности, крестьянство твердо верило, что выборы позволят ему поведать о своих бедах самому царю, и тогда он им наверняка поможет.

Мы, политические заключенные тюрьмы «Кресты», душой участвовали в избирательной кампании и следили за ее развитием. В середине апреля были оглашены итоги выборов. В Думу не попал ни один из ультра- и даже умеренных правых кандидатов. Консервативные конституционалисты²⁴ (во главе с А.И. Гучковым, также не избранным) получили 12 мест. Умеренные либералы (Союз демократических реформ) – 75 мест. В Думу попали 18 социал-демократов. Большинство в Думе составляла Конституционно-демократическая партия («кадеты»), получившая 179 мест. Из 200 крестьянских депутатов более 100 объединились в Трудовую группу с упрощенной народнической (эсеровской) программой. Национальные группы, состоявшие из 35 поляков и 25 представителей других меньшинств, создали Союз федералистов.

Эти свободно избранные депутаты представляли новую Россию, родившуюся в борьбе за конституцию. Нас, узников, охватила радость, и многие из нас снова предались бесплотным мечтам о том, что теперь наконец-то монарх помирится со своим народом, тем более что среди народных избранников не оказалось «оголтелых» из числа как левых, так и правых. Для Витте, который, несмотря на некоторые ошибки, допущенные в недолгие месяцы его правления, стал одним из величайших государственных деятелей в русской истории, эти свободные выборы оказались лебединой песней. Накануне открытия Думы его вышвырнули из правительства, отправив задуманные им реформы в утиль, и поставили на его место И.Л. Горемыкина – классического представителя петербургской бюрократии. Последний при поддержке монарха не имел желания сотрудничать с такой Думой. Словно насмехаясь над ней, он внес законопроект «Об обновлении оранжереи в Дерптском университете». Но никто не обратил внимания на это сознательное оскорбление. Все ждали первой встречи царя с выборными представителями народа.

Открытие нового законодательного органа состоялось 27 апреля 1906 г. Император принял членов Думы и Госсовета в Зимнем дворце. Среди необычайной роскоши, в окружении придворных и великих князей, царь с трона зачитал свое обращение к Думе. Весь Петербург и вся страна ожидали, что это обращение завершится объявлением амнистии, но такие ожидания оказались напрасными.

Окна того тюремного корпуса, в котором находилась моя камера, выходили на Неву; по ее набережной на другой стороне реки члены Думы должны были идти из Таврического дворца на прием в Зимний. Мы знали это и, нарушая тюремные правила, забирались на столы и вытягивали шеи, чтобы взглянуть из наших крохотных окошек на это шествие. Когда сотни депутатов шли в сторону Зимнего дворца, мы махали всем, что попадется под руку – платками, полотенцами или наволочками, – и кричали: «Да здравствует амнистия, амнистия!» Вряд ли депутаты могли нас слышать, но они нас точно видели, так как некоторые махали и кричали в ответ.

Не буду заострять внимание на Первой Думе, которая вошла в историю под именем «Думы народного гнева». Об этом уже достаточно написано. Я видел ее депутатов лишь из тюремного окна и узнавал об ее недолгой работе только из печати.

Первая Дума была распущена императорским указом. Законопроект о частичном отчуждении поместий, внесенный Конституционно-демократической партией и Трудовой группой, оказался «полностью неприемлемым» для Николая II. По сути, этот законопроект был призван довести до завершения аграрную реформу Александра II. В случае его принятия крестьяне получили бы возможность отнять у помещиков ту землю, которую те сами не обрабатывали последние несколько лет. При старой системе эта земля сдавалась крестьянам в аренду по непомерной цене. По условиям нового законопроекта помещики получили бы компенсацию из казны.

Кровавое воскресенье 9 января 1905 г. разорвало узы между рабочими и короной. 8 июля 1906 г. был нанесен смертельный удар по вере русского крестьянства в царя как в справедливого и беспристрастного защитника народных интересов.

Дума была распущена 8 июля 1906 г. А 24 июля известный политик и философ, князь Евгений Трубецкой отправил царю пророческое письмо. Следующий отрывок из этого письма не нуждается в комментариях:

«Я с невыразимой тревогой слежу за тем глубоким переворотом, который изо дня в день, из часа в час совершается в воззрениях и чувствах народных…

Еще во время выборов господствовало совершенно другое настроение: народ посылал выборных поведать царю свои нужды, – тогда лозунгом служило единение царя с народом. И это – вопреки пропаганде, направленной всецело к бойкоту Думы… Но то, что было не под силу пропаганде, теперь сделано злейшими врагами вашего величества – вашими советниками… Когда думская депутация не была принята вами, министры своим образом действий внушили народным массам не соответствующую действительности мысль, что государь не желает выслушивать их выборных. Министры вместо вас выступили с ответом на всеподданнейший адрес Думы и заговорили при этом тем языком, которым вправе выражаться только верховная власть. Узурпируя ваши полномочия, они отказали в амнистии и заранее наложили veto на аграрные проекты Думы.

Они обнажили корону. Они обнажали ее всякий раз, когда они выступали с тем или иным правительственным сообщением. Они постарались связать с именем монарха все ненавистное народу – отказ в дополнительном наделении землею путем принудительного отчуждения… полный отказ в милости политическим преступникам.

…Узнав о роспуске Думы, я был близок к отчаянию, ибо… этим нанесен страшный удар монархической идее.

Трудно себе представить ту степень сочувствия, каким пользовалась Дума среди народных масс: вокруг нее сосредоточивались народные надежды…

Государь, это не преувеличение! Стремление крестьян к земле имеет неудержимую силу… и всякий, кто будет противиться принудительному отчуждению, будет сметен с лица земли… Теперь, когда Дума распущена, они убеждены, что причиной роспуска послужил отказ от наделения землей. И ваши советники переложили ответственность за этот отказ на монарха…

…Я вижу, как стараниями ваших министров прогрессивно ухудшается положение. Они всеми силами стараются изолировать ваш престол, лишить вас всякой поддержки и опоры. Я с ужасом вижу, что вокруг вас постепенно образуется пустота, и под вами разверзается бездна…

…Быть может, правительству удастся теперь репрессивными мерами подавить революционное движение, загнать его в подполье! Но да не вводят вас в заблуждение эти временные успехи. Тем ужаснее будет тот последующий и последний взрыв, который ниспровергнет существующий строй и сровняет с землею русскую культуру!..

Государь, тот приказной строй, который вы осудили, во всяком случае обречен на гибель. Но если вы будете медлить с его упразднением, если вы не поспешите удалить союзников, воспитанных в его преданиях, вы сами будете погребены под его развалинами. А вместе с вами погибнет и наше лучшее будущее, наша надежда на мирное обновление родины».

Хотя царь и народ за время существования Первой Думы не успели прийти к взаимопониманию, политический климат все же несколько смягчился. Хотя амнистия не была объявлена, власти без лишнего шума выпустили многих политических заключенных, арестованных по ошибке либо считавшихся неопасными. Среди них были Сергей Васильев и его друзья, а также я. Сергею разрешили остаться в столице, мне же на несколько лет – забыл, сколько именно – было запрещено проживать в Петербурге, Москве и некоторых других крупных городах. Очевидно, это решение было как-то связано с таинственными причинами моего ареста. Все другие члены «Организации вооруженного восстания» вернулись к нормальной жизни и политической работе, и только у меня, виновного лишь в том, что я хранил на своей квартире пачку их листовок, вся жизнь шла под откос.

Я обратился к г-же Тройницкой, старой подруге моих родителей. Ее семья принадлежала к «среднему слою высшего общества» – такими словами Лев Толстой описывал ту часть аристократии, которая не входила в ближайшее окружение царя. Тройницкая сильно встревожилась за мою судьбу и немедленно позвонила сенатору Зволянскому, директору департамента полиции, с дочерьми которого я познакомился у нее дома. Зволянский согласился принять меня. Во время разговора он пытался успокоить меня, объясняя, что дело не стоит волнений, и по-отцовски убеждал меня немного потерпеть, пока не уляжется всеобщее возбуждение. Но с бесстрашием отчаяния я заявил, что не подчинюсь полицейскому произволу и что, если решение о моей высылке не будет отменено, потребую, чтобы меня арестовали, вернули в тюрьму и предъявили новое обвинение. В конце концов мы пришли к компромиссу. Приказ будет отменен, но мне следует отправиться в «отпуск» к отцу в Ташкент и не возвращаться в Петербург до осени. Через несколько дней после этого разговора я отбыл поездом в далекий Туркестан в сопровождении жены и маленького сына.

Глава 5
Политическая деятельность

После ташкентской ссылки я вернулся в Петербург. Мое возвращение совпало с попыткой убить Столыпина 12 августа 1906 г. Максималисты²⁵ взорвали его летнюю дачу на Аптекарском острове. При взрыве погибло 32 человека, включая самих исполнителей преступления, и было ранено еще 22 человека, среди них сын и дочь Столыпина. Сам он остался цел и невредим.

К тому времени я оставил все надежды на примирение царя с народом, хотя после октябрьского манифеста оно казалось совсем близким.

После роспуска Первой Думы и «Выборгского воззвания» бывших депутатов Думы, призвавших население оказывать «пассивное сопротивление» – не уплачивать налоги и уклоняться от призыва в армию, – сельские и городские районы, а также армию затопила новая волна революционных волнений. Крестьянские восстания разгорались по всей России и безжалостно подавлялись. В нерусских областях, особенно в Финляндии, прибалтийских губерниях и в Польше, резко усилились антирусские настроения. По всей стране рассылались карательные экспедиции. В городах происходили столкновения с войсками и забастовки. Беспрецедентным насилием сопровождались еврейские погромы, организованные печально знаменитым Союзом русского народа. Одним словом, Россия словно бы откатывалась к самым мрачным дням, предшествовавшим манифесту 1905 г.

Лично я устал сидеть и ждать того дня, когда смогу приступить к работе защитника на политических процессах. Такая работа дала бы мне возможность ездить по всей России и непосредственно знакомиться с настроениями народа. В свете происходящих в стране событий такая задача становилась все более насущной. Кроме того, на повестке дня стоял уже вопрос не проникновения в сознание народа, а оказания ему активной помощи. Но перспективы не внушали мне радости. Я отказывался от всех уголовных и гражданских дел, ожидая какого-нибудь политического дела, и все сильнее падал духом. Как можно меня, горящего желанием помогать народу, лишать возможности делать это?

Мое уныние рассеялось неожиданно. Примерно в конце октября мне позвонил видный адвокат Н.Д. Соколов:

– У вас есть возможность участвовать в политическом процессе.

– Где, когда? – спрашивал я, охваченный радостью.

Соколов ответил:

– Наша группа юристов отправляется на крупный процесс в Кронштадте по делу о восстании на крейсере «Память Азова». В нем замешан Фундаминский-Бунаков, один из лидеров эсеров, и мы взялись защищать его и моряков. К несчастью, в тот же самый день, 30 октября, начинается другой процесс – в Ревеле судят крестьян, разграбивших баронское поместье. Вы должны ехать в Ревель и вести этот процесс от нашего имени.

– Но это же невозможно! Я никогда не вел политических дел, – возражал я.

– Ну, вам виднее. Это ваш шанс. Воспользоваться ли им – вам решать.

Я колебался недолго.

– Хорошо, я еду.

И в тот же день отбыл ночным поездом в Ревель.

Всю ночь и следующий день, отгоняя сон черным кофе, я изучал дело лист за листом. Мне казалось, что передо мной лежит настоящий кусочек истории. Папка была набита показаниями свидетелей, официальными и медицинскими отчетами, заявлениями обвиняемых. Два дня, оставшиеся до суда, ушли на то, чтобы тщательно ознакомиться с делом и обдумать его социальные и политические аспекты. Положение прибалтийских крестьян было особенно тяжелым. Освобожденные при Александре II, они не получили земли, став арендаторами у местных землевладельцев – главным образом немецких баронов, которые сохраняли над ними ряд феодальных прав. На волне нынешних карательных экспедиций некоторые помещики в неспокойных областях были назначены почетными «помощниками уездных начальников» и получили полицейские полномочия, которыми безжалостно пользовались в отношении своих крестьян.

В данном случае были ограблены и частично разрушены поместье и замок. Но преступления крестьян меркли по сравнению с жестокостью расправы. Вместо того чтобы арестовать подсудимых и содержать до суда под стражей, их выпороли, а многих и застрелили на месте. После этого наугад было выбрано несколько козлов отпущения, также выпорото и доставлено в суд. Судья заявил, что главных преступников судить невозможно, так как они либо сбежали, либо были убиты.

В день открытия процесса я отправился в окружной суд, где должны были проходить слушания. Местные адвокаты, которых возглавлял Я. Поска, будущий президент Эстонской Республики, явно смутились. Вместо опытного петербургского адвоката перед ними стоял неизвестный молодой человек! (Я всегда выглядел моложе своих лет, а в то время мне было лишь 25.) Тем не менее они отнеслись ко мне очень дружелюбно! Я попросил Поску взять на себя ведение защиты, поскольку прежде вел лишь несколько уголовных дел, что требовалось для вступления в адвокатскую коллегию. Поска любезно отклонил это предложение, и я оказался предоставлен сам себе. Несмотря на мою неопытность, все шло превосходно. Я не только защищал крестьян, но и указывал обвиняющим перстом на организаторов и участников карательных экспедиций. Мы выиграли дело – большинство обвиняемых крестьян были оправданы. После того как я закончил речь, наступила секунда тишины, а затем зал взорвался аплодисментами. Председатель суда Муромцев, выказавший полную беспристрастность, призвал публику к порядку и пригрозил очистить зал суда, если шум не прекратится. После объявления приговора адвокаты и родственники обвиняемых столпились вокруг меня, чтобы тепло поблагодарить и пожать мне руку. Это меня изрядно смутило. Поска спросил:

– Почему же вы говорили нам, что никогда прежде не вели дел? Где же вы были раньше?

Они никак не могли поверить, что это мое первое дело.

Два дня спустя, когда я вернулся в Петербург и зашел в адвокатский отдел при суде (нечто вроде адвокатского клуба), коллеги встретили меня словами:

– Замечательно, просто замечательно! Поздравляем!

Я спросил:

– О чем вы?

– Не притворяйтесь, будто не знаете! О вашей речи в Ревеле нам рассказывают по телефону, пишут в местных газетах!

Так состоялся мой дебют адвоката и политического оратора. Без ложной скромности могу сказать, что мой талант оратора получил признание. Могу добавить, что никогда не сочинял свои речи заранее и не репетировал их.

После ревельского процесса на меня посыпались дела. Вплоть до моего избрания в Думу осенью 1912 г. я редко бывал в Петербурге. Работа гнала меня в провинцию, и я ознакомился со всей страной, от Иркутска до Риги, от Петербурга до туркестанского Маргелана; бывал я и на Кавказе, на Волге и в Сибири.

Не все политические дела велись юристами, входившими в организованные группы политических адвокатов, – иногда обвиняемый мог позволить себе лично выбрать защитника. Политическими делами занимался ряд блестящих уголовных адвокатов того времени, в том числе Андриевский, Карабчевский и Грузенберг из Петербурга, а также Маклаков, Муравьев, Ледницкий и Тесленко из Москвы. Но во всех крупных русских городах имелись особые группы политических адвокатов, наподобие той, в которую входил я, и они оказывали юридическую помощь крестьянам, фабричным рабочим и прочим людям, которые были не в состоянии оплатить расходы на защиту. У нас не было ни устава, ни формального членства. Согласно неформальному соглашению, наши гонорары ограничивались стоимостью проезда во втором классе и суточными в размере 10 рублей. Более пожилые и признанные адвокаты из нашего числа брались за такие символически оплачиваемые дела гораздо реже, чем молодые юристы. Наша деятельность требовала глубокого сочувствия к обвиняемым и ясного осознания политического значения таких процессов. Именно к такой работе я и стремился.

Репрессии, последовавшие за революцией 1905 г., продолжались с конца 1906 г. до начала 1909 г. После того как карательные экспедиции подавили крестьянские и прочие восстания, началась охота за остатками революционных организаций – за бандами, как их называли власти. Жертв этой охоты передавали в военные трибуналы. Проводилась кампания систематического судебного террора, не только аморальная, но и бессмысленная, поскольку революционная волна уже отступала и люди возвращались к обычной повседневной жизни. Беда в том, что власти не могли забыть событий 1905–1906 гг. и не хотели, чтобы общественность тоже об этом забыла.

Юридическая гарантия прав подсудимых не соблюдалась в специально созданных военных трибуналах, учрежденных Столыпиным 19 августа 1906 г.²⁶ Их создание вызвало в стране такую бурю негодования, что Столыпин даже не ознакомил со своим нововведением Думу, как обязан был сделать согласно закону в течение двух месяцев после ее созыва.

Многие политические дела рассматривались в окружных военных трибуналах. Главным военным прокурором в то время был генерал Павлов, безжалостный человек, требовавший, чтобы судьи исполняли свой «долг», не обращая никакого внимания на аргументы защиты. Но его век оказался недолгим. Ожидая покушений на свою жизнь, Павлов принимал всевозможные предосторожности. Он никогда не покидал здания Главного военного суда, где у него имелась квартира с садом, окруженным высоким забором. В этом-то саду его и убили террористы.

Из числа военных судей в прибалтийских провинциях особенно выделялся некий генерал Кошелев, прославившийся своей патологической жестокостью. Он был садистом и имел привычку рассматривать порнографические открытки во время слушания тех дел, в которых обвиняемым грозила смертная казнь. В конце 1906 – начале 1907 г. он председательствовал на так называемом процессе «Тукумской республики» в Риге, на котором я был одним из защитников. Во время восстания в Тукумсе в 1905 г. было убито 15 драгун. На процессе очень быстро выяснилось, что Кошелев заинтересован не в установлении истины, а только в том, чтобы отобрать 15 обвиняемых, повесить их и тем самым отомстить за убитых драгун. И эти 15 человек были казнены.

Согласно правилам судье в военном суде всегда помогали четыре полковника, с которыми он консультировался. Предполагалось, что эти полковники, избиравшиеся по очереди из состава местного гарнизона, сыграют роль независимого жюри. Однако в прибалтийских губерниях военные власти нарушали и дух, и букву этого правила, назначая постоянными членами трибунала двух самых послушных офицеров, чтобы они сопровождали судью на всех процессах, которые он вел в Прибалтике.

Конечно, не все военные судьи походили на Кошелева. В прибалтийских губерниях были двое других судей, Арбузов и Никифоров; последний представлял собой полную противоположность Кошелеву. Будучи очень набожным, он ходил молиться в церковь всякий раз перед вынесением смертного приговора. Осенью 1908 г. он вел процесс так называемой «Северной боевой организации» социал-революционеров – независимой террористической группировки. Ее возглавлял эстонец Трауберг, подозревавший, что в руководстве партии эсеров скрывается высокопоставленный агент-провокатор. Достойное поведение Трауберга на суде произвело впечатление на всех присутствующих, убедившихся, что он говорит правду. В какой-то момент, когда заместитель прокурора Ильин, очень амбициозный человек, попытался запугать подсудимого, Никифоров резко осадил его:

– Если Трауберг это говорит, значит, так оно и есть.

Были и другие достойные судьи, такие как генерал Кирилин из Санкт-Петербургского военного округа, который безупречно вел процессы, несмотря на давление сверху.

Я предпочитал работать в провинциальных военных трибуналах, где на судей все же давили не так сильно. Помню дело об экспроприации Миасского казначейства на Южном Урале. Его рассматривал военный трибунал в Златоусте. Как обычно, председательствовал в суде генерал, окончивший Военно-юридическую академию, а помогали ему четыре полковника – но в данном случае они не подвергались никакому давлению. Все обвиняемые были очень молодыми людьми, членами группы социал-демократов большевиков во главе с Алексеевым, сыном богатого купца из Уфы. Нам удалось доказать лживость ряда обвинений, и судья оправдал некоторых подсудимых.

Впоследствии Алексеев рассказывал мне об экспроприациях, осуществлявшихся его группой. Официально Ленин и большевистская печать осуждали экспроприации как «мелкобуржуазную практику» левых эсеров и максималистов.

– Как же вы совершали эти экспроприации, – спросил я Алексеева, – при таком отношении вашей партии?

– Все очень просто, – ответил он. – У нас в партии на этот счет был заведен специальный порядок. Перед очередной экспроприацией – примерно за две недели до нее – мы выходили из партии, заявляя, что не согласны с ее политикой. После этого, развязав себе руки, мы совершали экспроприацию. Деньги передавались Максиму Горькому на Капри, который содержал на них свою школу²⁷. Две недели спустя мы подавали прошение о возвращении в партию, «осуждая» свои ошибки, и нас немедленно восстанавливали.

В специальном отделе политических дел при судебной палате приговоры выносились большинством голосов судей, назначенных по рекомендации министра юстиции И.Г. Щегловитова. Настроения этих судей в частном разговоре со мной красноречиво описал председатель Петербургской судебной палаты Н.С. Крашенинников. «Надеюсь, вы понимаете, что эти политические процессы даже не претендуют на название правосудия. Идет ожесточенная политическая борьба. То, что ваши клиенты считают справедливостью, для меня – преступление». До революции 1905 г. Крашенинников был одним из самых беспристрастных судей, но эксцессы революции ожесточили его и привели в ряды правых.

Мой российский опыт и позднейшие наблюдения во время изгнания из страны подтвердили убеждение в том, что беспристрастность невозможна там, где речь идет о политике. Ни один судья не в силах сохранять безразличие, когда вокруг него кипит ожесточенная борьба.

Щегловитов пользовался поддержкой царя, который в политических вопросах не шел ни на какие компромиссы. В этой связи показательно его отношение к процессам о погромах, когда к суду привлекались члены Союза русского народа. Среди документов Чрезвычайной комиссии по расследованию деятельности бывших министров и сановников, созданной по распоряжению Временного правительства, имеется заявление некоего Лядова, главы одного из департаментов Министерства юстиции. Лядов утверждает, что из тех прошений о помиловании, которые рассматривались в его департаменте, царь неизменно удовлетворял те, что были поданы членами Союза русского народа, и отклонял те, что подавались революционерами.

В первые годы своей карьеры я вел дело Союза учителей Санкт-Петербургской губернии. Этим делом занимался апелляционный суд в ноябре 1907 г. Подсудимых обвиняли в антиправительственных заявлениях, которые содержались в их петициях к Сенату. Однако эти петиции были составлены в соответствии с положениями императорского указа от 28 февраля 1905 г, который призывал любые группы, организации и частных лиц выступать с предложениями о реформах и указывать на недостатки в работе правительства. Теперь же, годы спустя, эти петиции были тщательно рассмотрены и поставлены в вину их авторам. По этому делу проходили многие сельские учителя. В период послаблений, когда люди осмеливались открыто высказывать свое мнение, крестьяне нередко выбирали учителей своими делегатами на митинги и совещания. Местные чиновники, в том числе заведующие начальными школами, выступая свидетелями защиты, заявляли о полной благонадежности учителей и с похвалой отзывались об их полезной деятельности на сельских сходах и собраниях кооперативов, указывая, что учителям нередко удавалось обуздывать самые бурные страсти. Суд проявил снисходительность, и многие учителя были оправданы, но ни одному не позволили вернуться к преподаванию. Итоги этого процесса стали страшным ударом по образованному сословию в сельских районах Петербургской губернии. Оказалось, что указ о петициях стал лишь ловушкой для тех, кто не усомнился в искренности царского слова. Подобных случаев было много. Например, в 1908 или в 1909 г. нескольких почтовых и телеграфных служащих в Вильне обвиняли в подстрекательстве к всеобщей забастовке в 1905 г. перед объявлением Манифеста 17 октября – хотя многие из обвиняемых успели позабыть об этом.

Однажды я защищал в Тверской губернии группу «Крестьянское братство». Вожаку группы, молодому крестьянину, было лет 25–30. У меня с ним состоялся интересный и крайне поучительный разговор. Этот крестьянин, обладая живым умом, анализировал ситуацию с точки зрения своей деревни и крестьянства в целом. Он много говорил о своем братстве и его значении. Группировки этого братства, даже подвергаясь преследованиям, стояли на определенной точке зрения по аграрному вопросу и содействовали развитию крестьянства. Члены братства осознавали необходимость в образовании, читали книги и местные газеты, участвовали в организации кооперативов и во многих других полезных начинаниях. Россия после 1905 г., несомненно, сильно выросла в политическом плане.

На военных процессах солдаты охотно сотрудничали с адвокатами защиты и откровенно говорили о причинах своих поступков. Например, во время процесса военных писарей из 1-й гвардейской артиллерийской бригады в Петербурге представители властей утверждали, что агитаторы возбуждали ненависть к офицерам среди солдат, хотя, как гласило обвинение, в реальности они сами толком не понимали, о чем говорят. Обвиняемые же, напротив, были очень интеллигентными людьми и отдавали себе полный отчет в своих поступках. Они не возражали против дисциплины, при условии, что офицеры будут справедливо обращаться с ними.

Одним из моих крупнейших процессов стал суд над армянской партией «Дашнакцутюн» в 1912 г. Это дело послужило эпилогом к прискорбным деяниям князя Голицына²⁸ в начале века, который превратил даже таких верных друзей России, как армян, в революционную силу. Перед судом предстала вся армянская интеллигенция, включая писателей, врачей, адвокатов, банкиров и даже купцов (последние якобы финансировали революционеров). Следствие продолжалось несколько лет. Аресты проходили по всей России, и в конце концов в Петербурге был учрежден особый сенатский суд. Некоторых обвиняемых продержали в тюрьме до четырех лет, прежде чем дело дошло до суда. Слушания открылись в январе 1912 г. и продолжались до конца марта. В суд вызвали 600 свидетелей. Правительство ожидало беспорядков, и полиция приняла особые меры предосторожности. Дело слушалось за закрытыми дверями, в зал суда не пускали даже родственников обвиняемых. Из-за многочисленных запретов атмосфера стояла угнетающая. В начале суда один из обвиняемых заявил о своей невиновности. Председательствующий на процессе сенатор Кривцов постановил огласить сделанное до суда показание под присягой, носившее совершенно изобличительный характер. Я вмешался и попросил судью назначить эксперта, чтобы проверить истинность этих показаний, в которых, как мне было известно, имелись лжесвидетельства.

Кривцов, которого мое требование застало врасплох, спросил:

– Вы понимаете, о чем просите? Вы понимаете, что с вами будет, если вы ошибаетесь?

Я без колебаний ответил:

– Да, понимаю.

Была назначена экспертиза, доказавшая ложность большинства показаний. Кроме того, защите удалось установить ложность и других свидетельств. В конце концов, всякий раз, как я поднимался с возражением, судья тут же махал рукой и бормотал: «Ходатайство удовлетворено». Из 146 подсудимых 95 было оправдано, 47 приговорено к тюрьме или ссылке в Сибирь и лишь трое – к каторге. В результате процесса престиж России за границей, особенно среди турецких армян, вырос. Следователя Лыжина обвинили в лжесвидетельстве, но дело против него впоследствии закрыли, когда консилиум психиатров объявил его невменяемым.

Ленский расстрел

Суд над армянами завершился в середине марта. Но долго почивать на лаврах мне не удалось. 4 апреля 1912 г. случился Ленский расстрел. Это событие стало одной из вех в истории борьбы против реакционных сил в России, и поэтому я вкратце опишу его.

У могущественной Англо-Русской Ленской золотопромышленной компании имелись прииски в северо-восточной части Иркутской губернии, в районе реки Бодайбо. Ближайшая железнодорожная станция находилась за 1400 миль, в Иркутске. Прииски располагались на безжизненном горном плато, изрезанном голыми долинами и бурными реками. Горы до конца июня покрывал снег, а уже в конце сентября наступала зима. Рабочие приисков жили и работали в этой глуши в невыразимой нищете. Они буквально находились в заключении из-за отсутствия транспорта и в результате попадали в полную зависимость от компании – она владела единственной железнодорожной веткой и контролировала все перевозки по реке. В 1911 г. губернатор Иркутска полковник Бантыш посетил Ленские прииски, ужаснулся трудовым и жилищным условиям рабочих и призвал администрацию принять немедленные меры, пока рабочие силой не заставили решать этот вопрос. Но к его предупреждению не прислушались.

Предлог к забастовке был банальным – рабочие отказались трудиться из-за протухшего мяса, которым их кормили, – но именно эта капля переполнила чашу терпения. Рабочие были настроены довольно мирно, но решили стоять до последнего. Руководство компании наотрез отказывалось вести с ними переговоры. Опасаясь серьезных беспорядков и не желая удовлетворять законные требования рабочих, администрация приисков запросила помощи из столицы. Петербургский департамент полиции немедленно отправил жандармского капитана Трещенкова навести порядок в неспокойном районе. Но его методы запугивания только укрепляли в рабочих волю бороться за свои права. 4 апреля рабочие в сопровождении своих жен направились к главной конторе компании, чтобы потребовать улучшения своего положения. Их встретили залпами огня. Было убито около 200 человек и намного больше ранено. Священник, которого поспешно вызвали к умирающим, оставил нам описание этой сцены, сохранившееся в архиве местной церкви:

«В первой палате я увидел раненых рабочих, небрежно сваленных на пол и на лавки… Воздух раздирали стоны жертв. Мне приходилось вставать на колени в огромные лужи крови, чтобы исповедовать умирающих, и едва я успевал отпустить грехи одному, как меня уже звали к другому. Все умирающие клялись, что у них были самые мирные намерения и что они просто хотели подать прошение. Я верил им. Умирающий человек не лжет».

Ленский расстрел 4 апреля 1912 г. стал сигналом к новой вспышке общественной деятельности и революционной агитации. Протесты раздавались повсюду – на заводах, в печати, на партийных собраниях, в университете и в Думе. Правительство было вынуждено назначить комиссию, уполномоченную расследовать на месте обстоятельства расстрела. Комиссию возглавлял бывший министр юстиции в кабинете Витте С.С. Манухин, пользовавшийся всеобщим уважением. Он лично отправился на прииски. Тем не менее общественное мнение не было удовлетворено; думская оппозиция (либералы, социал-демократы и трудовики) решили послать на расследование собственную комиссию. Главой комиссии назначили меня. Я пригласил участвовать в работе комиссии двух московских юристов, С.А. Кобякова и А.М. Никитина. Поездка оказалась исключительно интересной. Мы ехали на поезде, на тройке, на паровом катере, а последнюю часть пути проделали на шитике²⁹. Красоту, которая окружала нас на Лене, невозможно описать. На одном берегу мы видели дома, а на другом – девственные леса. На рассвете к реке на водопой выходили целые медвежьи семьи.

На всем пути вниз по Лене мы встречали политических ссыльных, и я провел несколько незабываемых часов со знаменитой «бабушкой русской революции» Екатериной Брешковской, с которой тогда встретился впервые.

На золотых приисках сложилось довольно щекотливое положение. Правительственная комиссия во главе с сенатором Манухиным располагалась в одном доме, а через улицу в другом доме находился штаб нашей комиссии. Обе комиссии вызывали свидетелей и подвергали их перекрестному допросу. Обе записывали показания служащих компании и готовили отчеты. Сенатор Манухин отсылал свои зашифрованные доклады в министерство и царю, а мы отправляли телеграммы в Думу и в печать. Нужно ли говорить, что администрация приисков была крайне недовольна нашим появлением, но ни сенатор, ни местные чиновники не мешали нашей работе. Напротив, генерал-губернатор Восточной Сибири Князев симпатизировал нам, а иркутский губернатор Бантыш и его специальный помощник А. Мейш оказывали всяческое содействие. В результате общественного расследования компания лишилась права на монопольную разработку приисков и ее администрация была полностью реорганизована. Трущобы, в которых жили рабочие с семьями, снесли и заменили новыми зданиями. Жалованье рабочим повысилось, условия труда значительно улучшились. У нас были все причины гордиться результатами совместного начинания.

Выборы в Государственную думу

Я никогда особо не задумывался о будущем и не строил политических планов. Единственным моим желанием с самого начала политической деятельности было стремление служить стране. Вот почему для меня стало полной неожиданностью, когда во время одного из процессов в Петербурге осенью 1910 г. ко мне обратились Л.М. Брамсон, лидер фракции трудовиков в Первой Думе, и С. Знаменский, член ЦК этой партии, с предложением участвовать на выборах в Четвертую Думу в качестве кандидата от трудовиков. Возможность попасть в Думу никогда не приходила мне в голову, и такое предложение оказалось полным сюрпризом. Я узнал, что фракцию трудовиков в Думе предполагается расширить за счет вхождения в нее других народнических групп. Кроме того, мне сообщили, что депутат должен владеть собственностью, и поэтому настаивали, чтобы я обзавелся ею. Я всегда сочувствовал народническому движению, поэтому без колебаний принял предложение.

Поскольку у меня не было никаких партийных связей, для избирательной кампании мне отвели самую трудную территорию – Саратовскую губернию, где вследствие столыпинского избирательного закона были очень прочны позиции дворянства. Другим кандидатам достались такие «демократические» губернии, как Вятская и Пермская. Однако, как оказалось впоследствии, все прочие кандидаты выбыли из борьбы, и осенью 1912 г. я остался единственным из 15 новых кандидатов от группы трудовиков.

Вернувшись с Ленских приисков, я отправился в Вольск, уездный город в Саратовской губернии, где начиналась моя кампания. До этого я был в Вольске всего один раз, когда вступал во владение собственностью, дающей мне право участвовать в выборах. Стоявший на Волге Вольск был живописным старорусским городком. Свободолюбивые традиции и буйный дух независимости, присущие горожанам, восходили еще ко временам крестьянского восстания Пугачева во второй половине XVIII в.

В Вольске я сразу же установил контакты с замечательными людьми из числа служащих, включая судей, врачей и чиновников. На предвыборных митингах я мог говорить совершенно свободно, так как здесь мои идеи были понятны и не было нужды прибегать к революционным штампам.

Новый избирательный закон был очень сложным; он нарушал все каноны демократической процедуры. Депутаты избирались губернскими коллегиями выборщиков, которые состояли из делегатов, выбранных по отдельности в четырех группах (куриях): землевладельцы, горожане, крестьяне и в некоторых округах – заводские рабочие. По одному полномочному депутату в Думу избирала каждая курия, а остальных депутатов – губернская коллегия в целом. На предвыборном собрании горожан я был избран депутатом от этой курии. Соперников у меня не было. В крестьянской курии такое единодушие было невозможно, поскольку среди зажиточных крестьян и сельских старшин всегда находились кандидаты. Так я стал депутатом Четвертой Думы.

Дело Менделя Бейлиса

В 1912–1913 гг. международная ситуация в Европе достигла критической точки, и жизненные интересы Российской империи требовали проведения благожелательной и осторожной политики по отношению к нерусским народностям, живущим в приграничных районах.

В то время как отношения с Германией, Австро-Венгрией и Турцией стремительно ухудшались, незаконная отмена конституционного режима в Финляндии превратила эту доселе лояльную страну в будущую базу германской пораженческой пропаганды в России. Попытка Щегловитова воспользоваться процессом «Дашнакцутюна», чтобы настроить общественность против армян, живущих на турецкой границе, провалилась. Но этих попыток обострить ситуацию было недостаточно для реакционеров, которые накануне всеевропейского кризиса совершенно не задумывались о своей ответственности перед огромной империей, населенной множеством народов. Балканские войны 1912–1913 гг. стали прелюдией к Первой мировой войне. Обе коалиции великих держав с каждым днем все более зловеще бряцали оружием.

Примерно в то время в Киеве начался процесс Менделя Бейлиса. Этого простодушного и невинного человека обвиняли в совершении ритуального убийства христианского мальчика Андрея Ющинского. Я бы допустил страшную несправедливость по отношению к России и ее народу, если бы не отметил, что всю страну захлестнула мощная волна негодования. Недвусмысленный протест заявляло не только свободное общественное мнение, но и государственные служащие, в том числе чиновники Министерства юстиции, считавшие этот процесс своим личным позором. Высшие иерархи православной церкви категорически отказались подтвердить, будто ритуальное убийство христианских детей евреями – один из атрибутов иудейской веры.

Профессия юриста является неотъемлемой частью судебной системы в стране; его основная задача – защита истины, справедливости и гражданских свобод. Мы, члены коллегии адвокатов, представляли собой независимый орган и были обязаны донести правду до Щегловитова и других разрушителей российской судебной системы. Петербургским адвокатам требовалось занять четкую позицию. 23 октября 1913 г, за пять дней до того, как присяжные объявили Менделя Бейлиса невиновным, члены адвокатской коллегии Санкт-Петербурга на пленарном заседании единодушно приняли следующую резолюцию:

«Пленарное заседание членов адвокатской коллегии Санкт-Петербургского округа считает своим профессиональным и гражданским долгом выступить с протестом против извращения самих принципов правосудия, выразившегося в фабрикации процесса Бейлиса, против клеветнических нападок на еврейский народ, совершающихся в рамках юридической системы и осужденных всем цивилизованным обществом, и против навязывания суду несвойственной ему задачи, а именно – пропаганды расовой ненависти и межнациональной вражды.

Такое попрание самих основополагающих принципов человеческого сообщества унижает и бесчестит Россию в глазах всего мира, и мы возвышаем свой голос в защиту чести и достоинства России».

Эта резолюция оказала колоссальное влияние на Россию и, что было еще важнее в то время, произвела глубокое впечатление за границей. Процесс Бейлиса вызвал резкий всплеск антирусских настроений в Европе и США, став ярким примером антипатриотической деятельности правящей верхушки накануне Первой мировой войны. Президент Вудро Вильсон и прежде не проявлял ни сочувствия к России, ни понимания ее проблем. Дело Бейлиса оказалось последней каплей. Когда разразилась война, американское правительство заняло по отношению к России враждебную позицию, решив не оказывать ей помощи – ни финансовой, ни какой-либо еще.

Организаторов процесса реакция общественности привела в ярость, и 25 видных юристов, поддержавших резолюцию, предстали перед судом. В их числе был и я. Наш процесс открылся в Санкт-Петербургском окружном суде 3 июня 1914 г. и продолжался до 6 июня, когда до начала войны оставалось менее двух месяцев. Симпатии прессы и публики, вне зависимости от их политических настроений, были целиком на нашей стороне. Несколько ранее В. Шульгин, вождь правого крыла в Думе, подверг дело Бейлиса разгромной критике в консервативном издании «Киевлянин». По своим политическим взглядам Шульгин был известен как антисемит, но перед лицом позорного процесса Бейлиса не смог промолчать и он, за что впоследствии также был приговорен к восьми месяцам заключения.

Поскольку в новом уголовном кодексе 1903 г. не имелось статей, применимых к нашему «преступлению», нам вынесли приговор согласно статье 279 закона времен Екатерины II, как «клеветникам», рассылающим анонимные письма. Двадцать три моих коллеги были приговорены к шестимесячному заключению в крепости. Н.Д. Соколов, как главный сторонник, и я, как инициатор резолюции, получили по восемь месяцев заключения и были лишены права выставлять свою кандидатуру на выборах.

Масоны

Описание Толстым в «Войне и мире» роли и деятельности масонов в основе своей верно. В XVIII и начале XIX в. масонская организация играла ведущую роль в духовном и политическом развитии России, особенно после того, как в масонские ложи вступили Н.И. Новиков и многие другие выдающиеся политические и государственные деятели. Среди масонов были как верующие, так и вольнодумцы. Сперва Екатерина II терпимо относилась к деятельности масонов. Будучи сторонницей вольтерьянства и вольнодумия, царица не была обременена «религиозными предрассудками». Масоны вели просветительскую работу в такой форме, как основание типографий и распространение либеральных идей. Та извращенная картина масонства, которая сложилась даже у просвещенных представителей русской общественности во времена Николая I, не имеет почти никакого отношения к действительности.

Новиков впоследствии подвергся гонениям из-за того, что будущий царь Павел I попал под влияние масонов из числа своего ближайшего окружения, и у Екатерины II возникли основания считать, что масоны планируют сделать великого князя своим орудием. Эти гонения стали для русского масонства таким ударом, от которого оно так никогда и не оправилось. После восшествия Павла I на престол Новикова вызвали из ссылки в императорскую резиденцию в Гатчине, где он вскоре понял, что политика Павла – «гатчинского капрала» – не имеет ничего общего с его идеями.

Начало правления Александра I отмечено большим влиянием членов масонских лож. Главной задачей «общества» было сплочение образованной российской элиты с целью ликвидации абсолютизма и освобождения крестьян. Эта идея находила отклик у самого Александра I, который покровительствовал масонам. В их число входили такие выдающиеся деятели, как либерал Сперанский и герой Наполеоновских войн Кутузов. С ложами были связаны многие декабристы. После восстания декабристов в начале реакционного правления Николая I ложи были запрещены, но, вероятно, существовали в подполье. В начале XX в. возрожденные масонские общества содействовали укреплению связей между просвещенными вождями земства и городской интеллигенцией. В мое время масоны работали в России нелегально – не только потому, что до 1905 г. любую общественную и политическую работу приходилось вести подпольно, но и потому, что общественное мнение с подозрением относилось к любому объединению членов различных политических партий ради общих целей.

Первоначально я не собирался писать о русском масонстве. Но в последние годы в русской и иноязычной печати появился ряд «разоблачений», связывавших падение монархии и создание Временного правительства с тайной деятельностью масонских лож. Я считаю своим долгом опровергнуть подобную абсурдную интерпретацию великих и трагических событий, которые привели к величайшему поворотному моменту в русской истории. Поэтому с целью восстановления исторической правды я вкратце освещу эту тему³⁰.

Покидая Россию летом 1918 г, я получил наказ поведать о сути нашей работы, не упоминая никаких имен, чтобы общественность получила представление о реальных фактах в том случае, если в печати появятся разного рода инсинуации. Настало время это сделать, так как Ю.Д. Кускова, давний масон и видная политическая деятельница, упоминала мое имя в тайных письмах двум друзьям и сообщила другому политическому деятелю о моем членстве в ложе.

Я получил приглашение вступить в ложу в 1912 г., сразу же после моего избрания в Четвертую Думу. После серьезных размышлений я пришел к выводу, что мои цели совпадают с целями общества, и принял приглашение. Должен подчеркнуть, что наша масонская организация была очень нетипичной. Во-первых, необычным было то, что она разорвала связи со всеми зарубежными организациями и принимала в свои ряды женщин. Более того, она отказалась от сложного ритуала и масонской системы степеней, сохраняя лишь необходимую внутреннюю дисциплину для поддержания высокого нравственного уровня членов и для неразглашения тайны. Членство в ложе никак не фиксировалось, и благодаря такой секретности цели и структура ложи сохранились в тайне. Изучая циркулярные письма департамента полиции, хранящиеся в Гуверовском институте, я не нашел в них никаких свидетельств о существовании нашего общества, даже в двух циркулярах, касающихся меня лично³¹. Основу нашей организации составляли местные ложи. Верховный совет имел право создавать специальные ложи, помимо территориальных подразделений. Так, имелась ложа в Думе, писательская ложа и т. д. Каждая ложа после своего основания становилась автономной единицей. Другие органы не имели права вмешиваться в ее работу и в избрание ее членов. На ежегодных съездах делегаты от лож обсуждали свою работу и избирали Верховный совет. Генеральный секретарь от имени Верховного совета выступал с докладом о проделанной работе, в котором давалась оценка политической ситуации и предлагалась программа на следующий год. Порой между членами одной и той же партии случались острые стычки мнений по таким важнейшим проблемам, как национальный вопрос, форма правления и аграрная реформа. Но мы никогда не допускали, чтобы такие разногласия расшатывали нашу солидарность.

Такая внепартийная политика принесла замечательные результаты; в первую очередь следует упомянуть программу будущей демократизации России, которую на широкой основе осуществляло Временное правительство. Существует миф, принятый за факт противниками Временного правительства, будто бы ему вопреки общественному мнению навязала свою программу таинственная тройка масонов. В реальности же ситуация в России и нужды нашей страны обсуждались на съездах людьми, которые не пытались силой навязать друг другу собственную политическую программу, а руководствовались лишь своей совестью в поисках наилучшего решения. Мы ощущали пульс жизни страны и в своей работе всегда пытались воплотить чаяния народа.

Во время существования Четвертой Думы идея объединения ради общей цели приобретала все большую популярность. Повторюсь – все наши усилия были направлены на установление в России демократии на основе широких социальных реформ и федеративного государственного устройства. В последние гибельные годы распутинщины многие члены нашего «общества» считали, что монархия обречена, но это не мешало монархистам участвовать в общих начинаниях, поскольку вопрос о будущей форме правления был отложен перед лицом более насущных задач.

С началом Первой мировой войны нашу программу пришлось пересмотреть. Это была первая тотальная война, затрагивавшая не только армию, но и все гражданское население в целом. С целью достижения окончательной победы требовалось добиться примирения между всеми классами общества, а также между народом и верховной властью. Моя попытка заставить царя сделать шаг навстречу народу³², конечно, была наивной, но во всех прочих отношениях новая программа на военный период претворялась в жизнь. Основой для нашей работы неизменно оставалась безусловная защита отечества. Однако после Февральской революции разгорелись политические страсти, и межпартийное сотрудничество стало совершенно невозможным.

Полицейский надзор

«С е к р е т н о

Ц и р к у л я р н о

МВД

Департамент полиции

VI отделение

30 мая 1915 г.

Начальникам губернских, уездных и городских охранных отделений, жандармских управлений и офицерам отдельного корпуса жандармов, отвечающим за следствие по уголовным делам…

Ч а с т ь 2

Согласно донесениям, поступающим в Департамент полиции от начальников охранных отделений, осуществлявших наблюдение за Александром Федоровым Керенским, присяжным поверенным и членом думской фракции трудовиков, упомянутым в циркуляре Департамента за № 165377 от 16 января, во время его поездок по России в текущем году, противоправительственная деятельность данного лица, отмеченная в вышеупомянутом циркуляре³³, подтверждена как тайным, так и гласным наблюдением за его деятельностью и связями. В результате наблюдения обнаружилось, что во время частых поездок по стране Керенский неоднократно встречался со многими партийными деятелями и видными членами общественных и политических организаций, известными своей неблагонадежностью, а в некоторых городах проводил совещания, на которых присутствовали эти лица.

В свете вышеизложенного придавая важное значение поездкам Керенского в провинции, Департамент полиции предписывает вам в соответствии с циркуляром № 165377 усилить наблюдение за деятельностью вышеуказанного лица как по обычным каналам, так и путем внедрения имеющихся в вашем распоряжении тайных агентов в круг доверенных людей Керенского, замеченных вверенным вам управлением, а также учредив за ним неослабное гласное наблюдение.

Полученные сведения, которые могут пролить свет на антиправительственную деятельность Керенского, а также на все его перемещения, должны быть представлены в Департамент полиции.

Подписано: заместитель директора Васильев

Составлено: заведующий отделом Дьяченко

Проверено: подполковник (подпись неразборчива)».

Во время своих поездок в качестве адвоката по политическим делам я никогда не ограничивался профессиональной работой, а всегда старался прислушиваться к настроениям народа и установить связи с местными представителями различных либеральных и демократических движений.

После моего избрания в Думу и вступления в масонскую ложу расширение размаха и повышение значения моей работы заставили тайную полицию проявить повышенное внимание к моей деятельности.

В 1915 г. полицейский надзор за моей работой в провинции был еще не таким жестким, как в Петербурге, и я почти не ощущал его. Однако в столице меня окружали и явные, и тайные агенты, которые вели за мной все более и более пристальное наблюдение.

Меня не волновала мысль об аресте, хотя меня наверняка бы арестовали в начале 1916 г, если бы не моя неожиданная болезнь, вынудившая на семь месяцев прекратить всякую политическую деятельность. Предвидеть арест было нетрудно – в сущности, я неизбежно подвергал себя такому риску при своем образе жизни. Но постоянное присутствие полицейских, которые день и ночь следовали за мной по пятам, вскоре начало действовать на нервы.

Однажды осенью 1915 г, во время дискуссии в бюджетной комиссии об ассигнованиях Министерству внутренних дел, я неожиданно решил подпустить шпильку министру³⁴, рассказав историю, которая должна была позабавить депутатов Думы и в то же время продемонстрировать им, в каких условиях вынуждены работать члены оппозиции.

Когда мы начали обсуждение ассигнований на полицейский департамент, я поднялся и сказал министру:

– Сударь, мне кажется, что ваш департамент тратит слишком много денег. Разумеется, я крайне признателен директору департамента полиции за заботу о моей безопасности. Я живу в доме, расположенном в тупике, и всякий раз, как выхожу на улицу, по обеим ее сторонам стоят двое, а порой и трое человек. Догадаться об их профессии несложно, поскольку и летом, и зимой они ходят в галошах и пальто и держат в руках зонтики. Рядом с ними, на той или иной стороне улицы, дежурят извозчики на случай, если я захочу куда-нибудь поехать. Однако по различным соображениям я предпочитаю не пользоваться ими, а идти пешком. И когда я не торопясь иду по улице, за мной следуют двое телохранителей. Когда я ускоряю шаг, мои спутники начинают задыхаться. Иногда, завернув за угол, я останавливаюсь и жду, и тогда они выскакивают из-за угла и натыкаются на меня, после чего в крайнем смущении исчезают, и я остаюсь без охраны. Всякий раз, как я, чуть отойдя от дома, беру извозчика, один из тех, кто стоит на углу, бросается вслед за мной. В подъезде дома нередко беседуют друг с другом какие-то милые люди, также в галошах и с зонтиками в руках. Мне кажется, сударь, что к моей драгоценной персоне приставлено 15–20 человек, поскольку они часто сменяют друг друга и днем, и ночью. Вы можете догадаться, что вам от этих людей мало проку. Почему бы вам не приказать директору департамента полиции, чтобы в мое распоряжение выдали автомобиль с шофером? Тогда он будет знать все – куда, когда и с кем я отправился, – а мне тоже будет хорошо, поскольку не придется тратить массу времени на изнурительные разъезды по городу.

Мое выступление очень позабавило бюджетную комиссию, а Хвостов со смехом ответил:

– Если я дам вам машину, то придется предоставить их и всем вашим коллегам, а это введет казначейство в большие расходы.

Оба этих заявления были встречены оживленными аплодисментами.

Глава 6
Россия на пути к демократии

Недолгий период между роспуском Думы в 1906 г. и началом Первой мировой войны в 1914 г. обладал исключительной важностью и для России, и для Европы.

Однако на Западе господствуют искаженные представления об этом периоде. Когда Россия, истощенная и опустошенная войной, внезапно превратилась в тоталитарную диктатуру, почти все на Западе приняли этот кровавый переворот за нормальный возврат к «царизму», только на этот раз в «красной», а не в «белой» разновидности. В действительности же последние несколько десятилетий до начала Первой мировой войны ознаменовались бурными достижениями в экономической, культурной и политической жизни нашей страны.

В эпоху Первой Думы при дворе и в правительственных кругах велась ожесточенная борьба между двумя различными точками зрения. Одна группа, возлагавшая надежды на врожденное отвращение царя и его супруги к конституции, настаивала на возвращении к неограниченной монархии. При этом Союз русского народа играл роль «недовольного населения» и, действуя во многих провинциальных городах, забрасывал правительство требованиями о запрете Думы и отмене манифеста от 17 октября 1905 г. Вторая группа, состоявшая из тех, кто не совсем утратил чувство реальности, старалась доказать, что было бы безумием возвращаться к абсолютной монархии и что ликвидация органа представительной власти толкнет даже самые лояльные и умеренные слои населения в революционный лагерь. В любом случае, утверждали они, международное положение России не позволяет ей проводить ультраправую политику.

Вторая группа взяла верх. Вместо отмены представительной власти и конституции было решено таким образом изменить избирательный закон, чтобы большинство в Думе составляли представители высших классов, буржуазные, консервативные и умеренно прогрессивные элементы. В то же самое время немедленно началось осуществление фундаментальной земельной реформы, целью которой по примеру французов и немцев было создание нового «третьего сословия» процветающих земледельцев взамен исчезающего дворянства. Эти шаги предполагалось сопровождать жесткими репрессивными мерами в отношении явственно ослабевавшего революционного движения, распадавшегося изнутри.

В канун созыва Первой Думы в Петербурге был назначен новый министр внутренних дел. Им стал саратовский губернатор П.А. Столыпин, в то время почти никому не известный. Менее чем через три месяца, сразу же после роспуска Думы 8 июля 1906 г, его назначили председателем Совета министров, поручив исполнение описанного выше плана.

Невероятное возвышение Столыпина само по себе было знамением эпохи. Он происходил из провинциальной верхушки, не был вхож в петербургские придворные круги и никогда не занимал высших правительственных должностей в столице. Вся его карьера прошла в провинции, где у него не было недостатка в связях с видными деятелями общественности и земства.

Столыпин был прекрасно знаком с работой земств и понимал их значение. В Саратове, где меня впоследствии избрали депутатом Четвертой Думы, он считался либеральным губернатором. Он был очень ярким оратором, а благодаря авантюрному и амбициозному характеру идея о восхождении на самые верхи власти становилась для него особенно заманчивой. Столыпин не разделял взглядов своего предшественника Горемыкина, считавшего, что Дума – всего лишь «пустая говорильня». Напротив, в отличие от этого ограниченного и бездушного бюрократа, роль конституционного министра казалась Столыпину весьма привлекательной, а возможность выступать в парламенте, открыто дискутируя о жизненно важных вопросах с оппозицией, и управлять страной, опираясь на правящее большинство, – чрезвычайно многообещающей.

Столыпину было не занимать того бойцовского духа, который начисто отсутствовал у петербургских чиновников. Столыпин нравился царю за свою молодость, самоуверенность, преданность престолу и готовность исполнить план царя по противоправному изменению избирательного закона. Вожди Совета объединенного дворянства видели в Столыпине одного из своих – человека, который спасет систему дворянского землевладения от уничтожения. Октябристы и прочие умеренные конституционалисты, напуганные эксцессами революции, ухватились за него как утопающий за соломинку. Они приветствовали его программу, направленную на единение правительства с умеренной либеральной и консервативной общественностью с целью укрепить конституционную монархию и ликвидировать революционное движение. Столыпина считали русским Тьером (тот сплотил буржуазную Третью республику во Франции после поражения Коммуны в 1871 г.).

Однако Тьер при осуществлении своих планов опирался на крепкое французское крестьянство с хорошо развитым собственническим инстинктом. В России такое крестьянство еще не существовало и могло появиться лишь через несколько десятилетий.

Я всегда выступал против Столыпина и его сторонников. Вместе с другими оппозиционными деятелями я полагал, что главный тактический лозунг Столыпина – «Сперва умиротворение страны, а затем реформы» – не просто ошибочен, но и опасен для будущего страны. Русский посол в Лондоне граф Бенкендорф писал в Петербург, что в реальности умиротворить Россию можно лишь своевременными реформами.

Тем не менее, какие бы ошибки и даже преступления ни совершило правительство Столыпина, факт есть факт: Столыпин не намеревался ни восстановить абсолютизм, ни отменить народное представительство. Его целью было установление в России консервативной, но строго конституционной монархии.

Он мечтал о сильной, централизованной империи, экономически здоровой и культурно развитой. «Вам нужны великие перемены, – говорил Столыпин полусоциалистическому левому большинству во Второй Думе, – а мне нужна великая Россия».

Именно эта утопическая мечта бросила страну в пучину новых бедствий. Фатальной ошибкой Столыпина стала его неспособность понять, что в тогдашней России дворянство уже выродилось как политическая сила, в то время как средние классы, только-только начавшие выступать единым фронтом, не могли стать посредниками в отношениях между правящим меньшинством и трудящимися массами.

Правда, стремительное развитие городов и промышленности вело к тому, что городское «третье сословие» начало играть заметную роль в социальной и политической жизни страны. Но в деревне такой прослойки не существовало. Выборы в Первую Думу продемонстрировали, что крестьяне, которые по большей части вели натуральное, а не капиталистическое хозяйство, не могли сыграть роли социально консервативного класса.

В то же самое время система частного помещичьего землевладения явно шла к своему краху. Она стала настолько неэффективной в экономическом плане, что ее доля в сельскохозяйственном производстве составляла менее 10 процентов. Правительство и консерваторы, нравилось им это или нет, в конце концов были вынуждены признать факт естественного упадка дворянского землевладения. У них оставалась лишь надежда на то, что удастся удержать эту систему на плаву, обеспечив ей поддержку со стороны нового класса «крестьян-фермеров».

Как известно, подавляющее большинство крестьян в собственно России вело хозяйство на основе общинного землевладения. Собственником земли выступал не крестьянин, а община (мир). Сначала эту систему отстаивали славянофилы, а затем народники. Оба эти течения мысли утверждали, что слабо развитое у крестьян чувство частной собственности позволит России создать более справедливую форму национальной экономики, минуя ужасы западного капитализма. Требуя «национализации» или «социализации» земли, народники пребывали в уверенности, что крестьяне легко перейдут от общинного к коллективному землевладению. Однако в реальности крестьянская община того времени имела очень мало общего с идеальной общиной, какой ее представляли себе славянофилы и народники. С административной точки зрения община была очень удобна для полицейского контроля – как выразился Витте, она помогала надзирать за крестьянами как за малыми детьми, – а также для сбора налогов, поскольку за недоимки отдельных лиц расплачивалась вся община на пропорциональной основе. Власти превратили общину в оплот экономической отсталости и постепенно высосали из нее все жизненные соки. Более того, принудительное членство в общине неизменно вызывало раздражение у самих крестьян.

После сельских бунтов 1905–1906 гг. для всех стало очевидно, что принудительное членство в общине следует отменить. Предполагалось, что в результате система общинного землевладения рухнет… одни общины распадутся на частные земельные наделы, другие превратятся в сельскохозяйственные кооперативы – как решат сами крестьяне. Законопроект Первой Думы об аграрной реформе, предполагавший решить земельную проблему путем выкупа земли у помещиков и передачи ее крестьянам, позволил бы последним самим определить судьбу общинного землевладения. Это был разумный и демократический способ решить старейшую и наиболее фундаментальную социально-политическую проблему России.

Если бы такой законопроект был принят, спонтанным образом произошло бы социальное расслоение деревни, и из крестьянской массы несомненно бы выделилось буржуазное «меньшинство», ведущее фермерское хозяйство по французскому или немецкому образцу.

После роспуска Первой Думы земельной проблемой занялся Столыпин. 9 ноября 1906 г, примерно за три месяца до открытия Второй Думы, он воспользовался статьей 87 «Основных законов» (которая давала правительству право в чрезвычайных обстоятельствах издавать законы между сессиями Думы и Госсовета с их последующей ратификацией) и объявил о земельной реформе. Провозгласив свой закон о реформе, Столыпин продемонстрировал, что политической мудрости у него гораздо меньше, чем силы воли.

В руках Столыпина или, если выражаться более точно, в руках Совета объединенного дворянства, который поддерживал его, земельная реформа, будучи в основе своей здравой идеей, превратилась в очередное орудие классового угнетения. Вместо того чтобы покончить с принудительным характером общинной системы и с законами, ущемляющими гражданские права крестьян, и чтобы развивать свободное фермерство, за которое ратовал Витте, закон Столыпина принудительно разрушал общину к выгоде «буржуазного» меньшинства в деревне.

Реформа проводилась в жизнь крайне энергично, однако с полнейшим неуважением к самым элементарным нормам закона и справедливости. Правительство, «поддерживавшее сильнейших», экспроприировало общинную землю и раздавало ее тем зажиточным крестьянам, которые пожелали выйти из общины. Им выдавались лучшие наделы, что грубейшим образом нарушало право общины на владение землей. Вдобавок новым владельцам выдавались ссуды на развитие хозяйства, составлявшие до 90 процентов стоимости наделов.

Столыпин очень гордился своей ролью аграрного реформатора. Он даже призывал иностранных специалистов по земельной проблеме ознакомиться с работой, которую он и его правительство провели на селе.

В течение пяти лет – с 1907 по 1911 г. – система крестьянского землевладения претерпела колоссальную трансформацию. Каков же был итог?

Выступая в Четвертой Думе с речью, в которой подвергались резкой критике политические и экономические последствия Столыпинской реформы, я процитировал слова известного германского эксперта по аграрному вопросу, профессора Ауфгагена. Обследовав большое количество русских сел, он написал: «Своей земельной реформой Столыпин посеял в русской деревне зерно гражданской войны».

По словам Милюкова, профессор Приор, еще один зарубежный ученый, симпатизировавший Столыпину, также внимательно исследовал последствия земельной реформы и пришел к заключению, что ее цель не была достигнута.

Действительно, несмотря на все обещанные льготы и привилегии, к 1 января 1915 г. лишь 2 719 000 крестьянских хозяйств можно было зачислить в разряд частных владений (примерно 22–24 процента всех пригодных к обработке земель).

Крестьяне по большей части относились к Столыпинской земельной реформе неприязненно и даже враждебно по двум причинам. Во-первых, и это самое важное, крестьянин не хотел идти против общины, а идея Столыпина «поддержать сильнейших» шла вразрез с крестьянским мировоззрением. Крестьянин не желал становиться полусобственником за счет соседей.

Во-вторых, сравнительно свободная политическая атмосфера, порожденная Манифестом 17 октября, дала крестьянству возможность экономического развития с помощью кооперативной системы, которая более соответствовала крестьянскому менталитету.

Придя к власти, Столыпин предпринял меры по подавлению революционного движения и умиротворению страны. В этом отношении, как и в случае аграрной реформы, он также продемонстрировал сильную волю наряду с нехваткой политической проницательности.

Россия к тому времени успокаивалась сама по себе. Революционное движение отмирало естественным путем. Манифест 17 октября вымостил путь для свободы и плодотворной политической деятельности. Так называемые «эксцессы» революции, а именно ограбление банков на «нужды» революционеров, убийства мелких чиновников как «врагов народа» и пр, сперва вызвали в обществе замешательство, а затем негодование и резкое осуждение. Вместо того чтобы воспользоваться такими настроениями народа и ликвидировать остатки революционного взрыва, покончив тем самым с напряженностью и вернув страну к нормальной жизни, Столыпин предпочел сурово расправляться с теми, кого само развитие событий уже в достаточной степени обезвредило. Эти меры, первоначально призванные защитить страну от недолгого народного гнева, вскоре стали использоваться победителями в целях личной места. Чем спокойнее становилось в стране, тем больше людей подвергалось аресту, осуждению, ссылке и даже казни.

Столыпин рассчитывал заручиться поддержкой населения, твердо проводя свое «миротворение», но добился ровно противоположного: чем более решительной и жесткой становилась его политика, тем решительнее раздавались голоса протеста. Первые два-три года после роспуска Первой Думы нередко называли эпохой «белого террора». Сегодня такое определение столыпинской политики кажется нам довольно странным. После тех испытаний, которым тоталитарные режимы подвергли Европу и Россию, называть правление Столыпина террористическим – все равно что сравнивать выступление певца-любителя с таким несравненным мастером, как Шаляпин. Это сполна продемонстрировал тот факт, что число невинных заложников, расстрелянных в России за один только день после покушения на жизнь Ленина, совершенного в 1918 г. Дорой Каплан, многократно превысило число приговоренных к повешению так называемыми столыпинскими «скорострельными» полевыми судами за все восемь месяцев их существования. Более того, столыпинские репрессии были направлены против относительно небольшой доли населения, активно сопротивлявшейся правительству.

Но несмотря на это, все образованное российское общество, вне зависимости от классовой принадлежности и веры, негодовало при известии о каждой новой казни. Русское общественное мнение так яростно ополчилось на репрессии не потому, что сочувствовало революционному террору, который к тому времени деградировал до бессмысленных актов насилия, а вследствие своего традиционного неприятия смертной казни. Весьма многозначительно, что Россия была одной из немногих стран, в которых отменили смертную казнь за уголовные преступления.

Россия того времени не желала, чтобы правительство прибегало к жестокости и кровопролитию в борьбе с политическими противниками. Именно поэтому после учреждения столыпинских военнополевых судов Толстой написал свое глубоко прочувствованное воззвание («Не могу молчать»), в котором потребовал от правительства прекратить казни. Именно поэтому один из величайших парламентских ораторов того времени, умеренный либерал Родичев, с думской трибуны заклеймил Столыпина на всю Россию, назвав виселичную петлю «столыпинским галстуком». Именно поэтому сразу же после свержения монархии в 1917 г. правительство демократа-ческой революции, осуществляя одну из самых долгожданных и священных целей российского освободительного движения, со всеобщего одобрения отменило смертную казнь за все без исключения уголовные преступления. Именно поэтому в той духовной атмосфере, которой Россия дышала перед Первой мировой войной, столыпинская политика «умиротворения» провалилась столь же позорно, как и его земельная реформа, и вдобавок ускорила и его собственный трагический конец.

1 сентября 1911 г., во время специального представления в киевском городском театре, в нескольких шагах от ложи, где сидели царь с дочерьми, Столыпина смертельно ранил бывший анархист и полицейский агент. К тому времени царь едва терпел присутствие своего бывшего фаворита. Специальное расследование выяснило, что в Киеве к Столыпину не были, как обычно, приставлены полицейские агенты. Ходили слухи об уголовном преследовании заместителя министра внутренних дел генерала Курлова, отвечавшего за полицию. Но предварительное следствие было прекращено по личному указанию царя.

В обстоятельствах смерти Столыпина есть несколько очень странных моментов. Убийцу поспешно казнили, а до этого содержали в строгой изоляции. Люди, осведомленные о подробностях борьбы Столыпина с Распутиным и его окружением, были убеждены, что охранка попустительствовала покушению, чтобы задобрить высокопоставленных врагов Столыпина. Через несколько месяцев после смерти Столыпина главный военный прокурор вызвал к себе зятя Столыпина, Б.Л. фон Бока, и сообщил ему, что основная доля ответственности за убийство его тестя лежит на Курлове, который и стоял за этим покушением. В то же время прокурор сказал фон Боку, что следствие по делу Курлова прекращено по приказанию царя.

Сам Столыпин однажды сказал Гучкову в Думе, что ждет смерти от руки полицейского агента.

Вот так вышло, что всемогущий «умиротворитель» России не сумел обуздать «темные силы», опиравшиеся на клику, которая окружала молодую царицу. Столыпин был слишком честным и независимым человеком в глазах таких, как Распутин. Кроме того, он не поладил с октябристами – ведущей партией в Третьей Думе, получившей там большинство мест благодаря его собственному консервативному избирательному закону от 3 июня 1907 г.

Британский историк, профессор Бернард Пэйрес, совершавший многократные продолжительные визиты в Россию в течение думского периода и последующей мировой войны, в своей книге «Падение российской монархии» в отношении Третьей Думы справедливо замечает, что под влиянием сложившихся в то время общественных настроений даже Дума, целиком состоящая из бывших министров, стала бы оппозиционной.

Избирательный закон от 3 июня 1907 г. практически отстранил от участия в выборах городских и сельских крестьян и рабочих. В провинциях выборы фактически были отданы на откуп угасающему дворянству. В крупных городах квазивсеобщее избирательное право также подверглось ограничениям; число депутатов было урезано, а половина мест согласно куриальной системе отошла к незначительному меньшинству собственников из числа буржуазии. Представительство нерусских национальностей также уменьшилось. Например, Польше было позволено направить в Третью (и в Четвертую) Думу лишь 18 депутатов по сравнению с 53 представителями в Первой и Второй Думе, а мусульманское население Туркестана вообще осталось без депутатов.

Представителей народа, избранных по столыпинскому закону, справедливо называли «кривым зеркалом» России. Левые партии, составлявшие большинство в Первой и Второй Думах, практически исчезли из Третьей Думы 1907–1912 гг.; более того, в нее попали лишь 13 трудовиков и 20 социал-демократов. Социал-революционеры бойкотировали выборы. Ранее лидировавшие в Думе кадеты, партия либеральной интеллигенции, скатились до роли «лояльной оппозиции Его Величества», получив 54 места.

50 мест досталось реакционному Союзу русского народа, который субсидировался из специальных фондов полицейской охранки и пользовался покровительством царя и великого князя Николая Николаевича. Эти депутаты под руководством трех очень способных вождей – Маркова, Пуришкевича и Замысловского – пытались саботировать работу Думы изнутри, непрерывно устраивая скандалы. Помимо этого, 89 мест получила совершенно новая партия националистов. По большей части они рекрутировались из западных и юго-западных провинций, с незапамятных времен раздиравшихся враждой между русским, польским, литовским и еврейским населением. Дыру между кадетами и правыми заполняли 153 депутата от октябристов, в первых двух Думах практически не представленных. Таким образом, они получили чуть больше трети от общего числа мест в Думе.

Я так подробно описываю состав Третьей Думы, потому что распределение мест в Четвертой Думе (1912–1917 гг.) в общих чертах было таким же, а последняя играла исключительно важную роль в конфликте между монархом и народом в последние годы перед революцией. Но даже Третья Дума, несмотря на ее консервативный состав – в социальном плане – и несмотря на наличие правого крыла, обладавшего большим влиянием в правительственных кругах, с самого первого дня своего существования оказалась не менее серьезным защитником конституционной системы и политических прав народа, чем Первая Дума. Единственное различие состояло в настроениях и методах достижения цели.

Первая Дума представляла собой само сердце и душу России. Ее целью было безжалостное обнажение мрачных сторон старого режима. Она не знала устали и не терпела компромиссов. От верховного правителя она требовала безоговорочной капитуляции и передачи всей власти представителям народа. Это принципиальное требование хорошо выразил В. Набоков, красноречивый сын министра юстиции при Александре III, который сказал: «Исполнительная власть должна подчиниться законодательной власти». Но Первой Думе не хватило времени, чтобы принять нужные стране законы, поскольку ее распустили еще до начала регулярной работы.

Третья Дума начала работу без всякой шумихи. Она не требовала капитуляции от правителей. Ее лозунгами были компромисс, лояльное сотрудничество с властями на основе октябрьского манифеста царя. Этот манифест, ставший знаменем октябристов – крупнейшей думской фракции, – наделял представителей народа законодательной властью, бюджетными полномочиями и правом открыто обсуждать любые вопросы. Противоправно изменив избирательный закон, правительство торжественно подтвердило незыблемость прав Думы. Вожди октябристов намеревались воспользоваться этими правами, чтобы укрепить систему народного представительства и превратить Думу в подлинно решающую силу в российской государственной системе.

Ни царь с его придворными, ни демократические и левые слои общественности не могли понять смысла этого компромисса. После «бури и натиска» первых двух Дум царь поначалу был очень доволен Третьей Думой. Он воображал, что теперь в Таврическом дворце заседают люди изо всех районов страны, хорошо осведомленные о местных делах и проблемах, которые будут давать его министрам советы по изданию подходящих законов, ни в коем случае не покушаясь на прерогативы монарха. Точно так же верноподданническую позицию Третьей Думы понимало и большинство публики, и именно поэтому общественное мнение так свирепо осуждало этот «реакционный парламент», окрестив его лидеров «лакеями реакции».

Однако эти лидеры отнюдь не отличались реакционностью. В социальном плане октябристы представляли средний и верхний слои российского общества. Они включали представителей дворянства, местной администрации, людей свободных профессий, а также ремесленников и мелких чиновников как из столицы, так и из провинций. Опытных политиков среди них было мало, но многие в своей жизни прошли через хорошую школу практического опыта. И этот опыт привел их к твердому убеждению, что Россия, выросшая из пеленок, больше не нуждается в бюрократическом надзоре – и более того, что Русско-японская война окончательно продемонстрировала неспособность этой бюрократической системы справиться с потребностями растущей империи.

Первым председателем Третьей Думы был Н.А. Хомяков, в прошлом видный петербургский администратор. Он происходил из известной семьи, его отец был одним из основателей славянофильского движения. Основатель партии октябристов и ее лидер в Третьей Думе А.И. Гучков вышел из совершенно иного окружения. Внук крепостного, он был интеллектуалом из числа московского купечества. Он гордился своим происхождением, презирал сословные привилегии и совершенно не доверял бюрократии. Тем не менее два этих представителя совершенно разных социальных классов оказались в одной партии, так как для обоих главной целью являлась консолидация конституционной системы. Они оба понимали, что без народного представительства и радикального обновления всей структуры государственного корабля Россия окажется на грани катастрофы при первом же столкновении с внешним миром.

Европа в то время жила как на вулкане. Никто не сомневался в грядущей войне между великими державами – вопрос был лишь в том, когда она начнется. Уроки Цусимы и Порт-Артура открыли патриотам глаза на истину. И весь процесс, в ходе которого лояльное консервативное большинство за семь-восемь лет перешло на противоположные позиции, заключался в усилении патриотической тревоги, которая в конце концов переросла в патриотическое негодование.

Я хорошо знал Гучкова. Некоторое время мы вместе входили в состав Временного правительства, а впоследствии часто встречались в эмиграции. По его словам, с самого начала работы Третьей Думы он и другие вожди октябристов торопились сплотить Россию, чтобы у нее хватило сил справиться с внешней угрозой. Экономическое и индустриальное развитие Германии в тот момент шло семимильными шагами. Немцы лихорадочно строили военный флот, а техническая мощь их армии постоянно росла. Для всех, кто хоть чуть-чуть разбирался в международной обстановке, было очевидно, что временная слабость России, ставшая итогом Русско-японской войны, рассматривается в Берлине как козырная карта в гонке за мировое господство.

Гучков, Хомяков, Шидловский и другие вожди партии октябристов полностью осознавали, какую опасность для страны представляет собой окружающая царя нездоровая атмосфера. Прекрасно понимая, что нельзя полагаться на безвольного царя, они решительно отвергали все заманчивые предложения Столыпина войти в правительство. Они предпочитали следить за деятельностью официального правительства, пользоваться статутными правами думской бюджетной комиссии для поддержки правительства в борьбе против безответственного, но мощного влияния распутинской клики в придворных кругах и стараться законодательными мерами улучшить военно-экономическое положение страны.

Идиллический период отношений царя с Третьей Думой оказался очень недолгим. Согласно «Основным законам» Российской империи, внешняя политика, армия и флот находились под непосредственным контролем царя. Официально Дума не имела права вмешиваться в работу соответствующих министерств или каким-то образом влиять на их деятельность. Однако смета на расходы этих правительственных учреждений проходила через руки бюджетной комиссии, в результате чего последняя, как и во всех парламентах, стала важнейшим и наиболее влиятельным органом. Всем министрам пришлось очень серьезно считаться с ним. Прежде чем смета по различным министерствам подавалась в бюджетную комиссию, она проходила рассмотрение в специальных ведомственных комитетах. Через эту систему – то есть через финансовый контроль, осуществлявшийся бюджетной комиссией, – Военное министерство и Адмиралтейство, по сути, оказались подотчетными Думе. После Русско-японской войны флот пришлось строить фактически заново, а армию следовало радикально реорганизовать, увеличить и перевооружить в соответствии с техническими требованиями момента.

О твердом руководстве армией и флотом не было и речи. Система верховного армейского и флотского командования находилась в процессе непрерывной реорганизации. Подавляющее большинство отдельных военных учреждений возглавлялось абсолютно безответственными великими князьями, которые обычно преследовали собственные частные цели, не обращая ни на кого внимания. И в армии, и на флоте имелось много способных и энергичных военных специалистов, которые с энтузиазмом разрабатывали планы реформ, но были совершенно не в состоянии добиться их воплощения.

Когда Гучков стал председателем думского комитета по обороне, он сразу же установил контакты с такими людьми в Военном министерстве и Адмиралтействе, которые выступали за решительную реорганизацию этих учреждений. Таким образом в Думе сосредоточилась вся работа по реорганизации российских вооруженных сил.

Нет сомнения, что Третья и Четвертая Думы играли крайне важную роль в подготовке России к войне 1914–1918 гг. Трезвомыслящие, предприимчивые элементы и в армии, и на флоте ощущали твердую поддержку Думы, а Дума, в свою очередь, опиралась на них в борьбе с придворной камарильей.

Однако это сближение вызвало крайнюю подозрительность в кругу тех приближенных царя, которые выступали за возврат к абсолютизму.

Весной 1908 г., во время обсуждения бюджета Военного министерства в Думе, Гучков произнес речь, в которой призвал великих князей принести «патриотическую жертву», указывая, что Дума уже обратилась к народу с просьбой пожертвовать самым необходимым в интересах защиты страны. В сущности, Гучков просил великих князей отказаться от своих административных постов в армии, на которые они все равно не годились и на которых проявили полную безответственность. Это требование было сделано с полного ведома военной администрации. Речь Гучкова конечно же вызвала огромное негодование в придворных кругах. Царица сразу же восприняла ее, как и всякое вмешательство Думы в военные вопросы, как покушение на царские прерогативы.

Такие подозрения окрепли у нее после произошедшего год спустя в Константинополе переворота, когда младотурки свергли султана с престола. Гучков вскоре получил при дворе кличку «младотурка» и с того момента считался врагом общества № 1.

Военный министр Редигер, специалист по военным проблемам, который занимался своим делом в атмосфере полной гармонии с Думой, был отправлен в отставку. На его место назначили командующего Киевским военным округом генерала Сухомлинова, посредственного солдата, едва знакомого с современной войной. Подчиняясь желанию царя, он отказался сотрудничать с Думой.

Царица была права, чувствуя, что вождь конституционалистов был самым опасным препятствием на пути к реализации ее безумной мечты о восстановлении абсолютного самодержавия в России. Движение октябристов и примкнувших к ним группировок плелось в хвосте тех сил страны, которые боролись за подлинную демократию. С другой стороны, оно возглавляло эти силы на высочайшем уровне, то есть в военном и административном руководстве и великосветских кругах. Выступая против реакции, оно волей-неволей расчищало путь для широчайшего оживления революционного движения, которое весной 1912 г. получило мощный импульс, каким стал печально известный расстрел на Ленских приисках³⁵. Хотя октябристы не имели намерения вести дальнейшую демократизацию России, они стремились поднять страну на более высокий экономический и культурный уровень, приличествующий великой державе. В достижении этой цели они пользовались поддержкой умеренной оппозиции и наиболее просвещенных людей, занимавших высшие административные должности. Поэтому Третья и Четвертая Думы, несмотря на их контрреволюционный состав, сыграли прогрессивную роль в истории России. Ряд изданных ими законов одним лишь фактом своего существования способствовали экономическому и культурному подъему, который происходил в России в последнее десятилетие перед Первой мировой войной.

Например, в думский период просвещение развивалось так стремительно, что к моменту начала войны Россия была готова к введению обязательного всеобщего образования. В начале XX в. прекратилась абсурдная и преступная кампания против просвещения, которую развязали реакционные министры в конце XIX в. В 1900 г. 42 процента детей школьного возраста посещало школу. Министр образования Кауфман-Туркестанский внес в Третью Думу законопроект о всеобщем обучении, который был принят большинством голосов. Однако, к несчастью, законопроект был отвергнут Госсоветом, половину членов которого назначал лично царь, и возвращен в Думу на повторное рассмотрение. В итоге его приняла Четвертая Дума. К тому времени министр просвещения, которым тогда был граф П.Н. Игнатьев, решил, что уровень грамотности среди молодежи уже достаточен для того, чтобы ввести систему обязательного начального образования. Если бы не разразилась война, она была бы создана во всей полноте к 1922 г. Но и до войны в большинстве случаев школу не посещали лишь те дети, которым не позволяли этого родители.

В 1929 г. Фонд Карнеги издал книгу «Русские школы и университеты во время мировой войны». Ее написали два профессора, специалисты в области российского образования Одинец и Покровский, а предисловие принадлежало перу Игнатьева, бывшего министра просвещения. Эта книга была призвана развеять миф о том, что до прихода большевиков лишь 10 процентов российского населения владело грамотой и что правящие классы делали все возможное, чтобы преградить детям рабочих и крестьян доступ к образованию. Российские высшие и средние учебные заведения были самыми демократическими в мире в том, что касалось социального состава учащихся. Еще до думской эпохи земства тратили 25 процентов своего бюджета на образование; теперь же они стали расходовать треть. За один лишь период 1900–1910 гг. субсидии на образование, получаемые земствами от правительства, возросли двенадцатикратно. В 1906 г. в стране было 76 тысяч школ, которые посещало около 4 миллионов учеников. В 1915 г. насчитывалось уже более 122 тысяч школ с 8 миллионами учеников. В этот период минимальный возраст для выпускников повысился, а расписание расширилось, позволяя самым одаренным детям из крестьянских семей учиться в средней школе. Государственные школы были доступны не только для детей, они стали центрами просвещения и для взрослых крестьян. В школах создавались библиотеки, читались лекции, устраивались вечерние и воскресные занятия для взрослых и даже проводились театральные представления. Земства учреждали специальные курсы для самих учителей. Ежегодно учителей бесплатно отправляли в заграничные поездки. Тысячи учителей государственных школ до Первой мировой войны побывали в Италии, Франции и Германии.

В качестве итога можно процитировать слова Одинца и Покровского: «Из общего состояния начального и среднего образования в России в годы, непосредственно предшествующие войне, следует сделать вывод, что за всю историю русской цивилизации просвещение никогда не распространялось так стремительно, как в данный период».

Помимо ускоренного насаждения грамотности, земства вместе с Думой и кооперативными организациями развивали сельское хозяйство. В 1906–1913 гг. площадь обрабатываемых земель увеличилась на 16 процентов, а сбор продукции – на 41 процент. За этот период шестикратно увеличились фонды местных земств на агрономические нужды крестьян. Центральное правительство также выделяло крупные ассигнования на эти цели. По всей Европейской России земства энергично помогали крестьянам перейти на механизированное земледелие, а в Сибири, где не было земств, этим занималось правительство.

Крестьянский земельный банк скупил у помещиков миллионы акров земли и перепродал ее крестьянам. Кредитно-кооперативные сообщества и земства снабжали крестьян необходимым сельхозинвентарем. К началу войны в руках крестьян находилось 89,3 процента всех обрабатываемых земель. Средний крестьянский надел имел размер в 30–75 акров. Во время экономического бума в России непосредственно перед Первой мировой войной экспорт российской сельскохозяйственной продукции возрос на 150 процентов. Крестьянские хозяйства преобладали и на внешнем, и на внутреннем рынках, поставляя три четверти объема зерна и льна и практически все масло, яйца и мясо.

Передача земли крестьянам и колоссальное увеличение доли фермерских крестьянских хозяйств (к тому времени доля помещичьих хозяйств в производстве была почти нулевой) сопровождались массовым переселением крестьян при активной помощи правительства, земств и кооперативов. К тому времени Сибирь вступала в этап экономического и культурного развития по американскому типу. В период между Русско-японской и Первой мировой войной население этого региона удвоилось, а площадь обрабатываемых земель утроилась. Сельскохозяйственное производство увеличилось более чем троекратно, а экспорт – десятикратно. Перед Первой мировой войной все масло, ввозившееся в Англию из России, производилось сибирскими и уральскими крестьянскими кооперативами. В то время как в 1899 г. экспорт масла из Сибири был ничтожным, к 1915 г. кооперативы экспортировали его уже тысячами тонн.

Именно кооперативное движение, свободно развивавшееся в конституционной России, позволило русскому народу, и прежде всего крестьянству, проявить свою природную сметку и организационный талант. Перед Первой мировой войной в кооперативном движении участвовало около половины всех крестьянских хозяйств. Больший размах, чем в России, это движение из всех европейских стран получило только в Великобритании.

В 1905 г. в крестьянских кредитных кооперативах состояло 7 290 000 человек, а к 1916 г. эта цифра поднялась до 10 500 000 человек. В 1905 г. фонды кооперативов составляли 375 миллионов золотых рублей, а к 1916 г. достигли уже 682,5 миллиона. Столь же стремительно развивалось кооперативное движение в городах. Федерация потребительских кооперативов, возглавляемая московским Центросоюзом, стала одной из наиболее влиятельных общественно-политических организаций в России.

Общее повышение благосостояния народа проявлялось в заметном росте потребления таких товаров, как сахар, масло, керосин и обувь, а также в увеличении вкладов в сберегательных банках. Это признавал советский экономист Лященко.

Согласно оценке одного из крупнейших специалистов по российской экономике, профессора С. Прокоповича, национальный доход России, несмотря на войну с Японией и последовавший кризис, продолжавшийся до 1909 г, повысился за этот период на 79,4 процента (в 50 губерниях, по которым имеются данные).

Даже коммунистические авторы иногда упоминают об ускоренном индустриальном развитии России во время этой конституционной «пятилетки» перед началом Первой мировой войны: «Россия стала быстро продвигаться по капиталистическому пути, оставляя позади старые капиталистические страны, шедшие ранее впереди».

Валовая продукция промышленности за период 1900–1905 гг. выросла на 44,9 процента, а к 1913 г. увеличилась на 219 процентов. В отдельных отраслях рост производства был еще более значительным. Вообще говоря, промышленность в целом быстро развивалась и модернизировалась. Инвестиции в промышленное оборудование в 1910–1912 гг, по очень неполным данным, составляли 537,2 миллиона золотых рублей. В этот период процветания капитальные фонды нашей промышленности увеличивались в три раза быстрее, чем в Америке. С точки зрения концентрации промышленности, которая была выше, чем, например, в Америке, Россия стала одной из самых передовых стран мира. Продукция российской промышленности в 1908, 1911 и 1916 гг. составляла соответственно 1,5, 5,5 и 8,5 миллиарда рублей.

Незадолго до войны началось строительство Турксиба – Туркестано-Сибирской железной дороги, – завершенное уже в советское время. В эти годы была принята амбициозная программа по реорганизации всей национальной экономики. Осуществлению этой программы помешала начавшаяся в 1914 г. война.

Сверхконцентрация российской промышленности имела два важных последствия. Во-первых, она привела к концентрации в городах большого количества рабочих и создала более благоприятные условия для их организации. Во-вторых, она укрепила не столько средние классы, сколько мощь банковского капитала. Поэтому ни в городе, ни в селе российский экономический бум не изменил социальную структуру таким образом, чтобы создать прочное основание для системы конституционной монархии.

Жизнь в нормально развивающейся стране основана на принципе честной игры. Предполагается, что и власть, и население при взаимодействии друг с другом соблюдают определенные правила. Всякий раз как власть, обычно обладающая превосходством в физической силе, нарушает эти правила, она злоупотребляет своими полномочиями. Тогда народ должен решать: либо покорно подчиняться произволу властей, либо бороться за свои основные права, прибегая к крайним методам.

Во время многочисленных поездок по стране я самым всесторонним образом ознакомился с настроениями, надеждами и чаяниями демократически мыслящих людей. Впоследствии, став депутатом Думы, я получил представление о жизни страны во всей ее полноте и начал понимать трагическую запутанность взаимоотношений между правительством, формально ответственным за благосостояние страны, и верховной властью, оказавшейся в руках безответственной клики невежественных и бесчестных советников. Мои глаза неожиданно раскрылись, и я осознал полное нежелание правящих и привилегированных классов русского общества занять независимую позицию и передать власть трезвомыслящим и разумным людям.

В то же время все понимали, что распутинщина стала позором для России и что беспомощность царя перед ее лицом ведет страну к очередному тяжелому кризису. Всем было ясно, что грядущий взрыв лишит власти не только царя, но и те консервативные группировки, которые попали в Думу благодаря столыпинскому закону от 1907 г., поскольку этот закон будет немедленно заменен всеобщим избирательным правом. А Россия была единственной великой державой в мире, в которой такое избирательное право смогло бы демократизировать страну в политическом и социальном плане без вооруженного восстания или революции.

80 процентов крестьян, владевших практически 90 процентами обрабатываемой земли; вымирающее дворянство; промышленный пролетариат, скопившийся в городах и быстро набирающий силу; все еще политически и социально слабый средний класс; колоссальная армия чиновников – в основном образованных людей из среднего класса, совершенно не заинтересованных в защите капиталистической системы; и наконец, интеллигенция, традиционно воплощающая дух русской культуры с ее бесклассовыми принципами справедливости и священной неприкосновенности личности, – все эти элементы влияли на исход набирающей размах битвы между привилегированным думским большинством и монархией.

Выучив в Третьей Думе уроки борьбы за народное представительство, октябристы осенью 1912 г. вошли в состав Четвертой Думы в качестве оппозиции.

Перед открытием новой Думы Гучков выдвинул свежий лозунг для своих сторонников: «Против участия безответственных людей в управлении государством! За правительство, ответственное перед представителями нации!»

Таким образом, осенью 1912 г. Гучков выступил с тем же призывом, который уже провозгласили весной 1906 г. кадеты Милюкова в Первой Думе. Приближался новый решающий момент в истории России, и сближение между политическими противниками, еще недавно непримиримыми, становилось неизбежно.

Их общей целью стало сохранение монархии как символа единства государства, при одновременной полной передаче власти правительству, пользующемуся доверием выборных представителей народа. Но эта цель была недостижима. Монарх, ненавидевший саму мысль о конституции и замышлявший вернуться к замшелому абсолютизму, терпеть не мог парламентской демократии. Чтобы встать на сторону народа, ему пришлось бы полностью изменить свою личность. Рука судьбы протягивала ему шанс…

В полночь 31 июля 1914 г. немецкий посол вручил российскому министру иностранных дел ультиматум. Россия снова вступила в войну.

1.Этот процесс не затронул только Англию, Францию, Бельгию, Нидерланды, Швейцарию и Чехословакию.

2.П. Милюков, известный историк, ставший политиком, говорил, что до русской революции отдавал предпочтение Мишле, но после 1917 г. перешел на позиции Тэна.

3.В настоящее время Ульяновск – в честь родившегося там в 1870 г. Владимира Ильича Ульянова, известного как Ленин.

4.По странному капризу судьбы три человека, самым непосредственным образом связанные с решающими годами российской истории: окруженный всеобщим презрением последний царский министр внутренних дел АД. Протопопов (р. 1866–1917), Владимир Ленин и я – были уроженцами Симбирска.

5.Наша фамилия и название соответствующего города произошли от имени речки Керенка. Ударение следует делать на первом слоге (Керенский), а не на втором, как зачастую неправильно произносят и в России, и за границей.

6.См. приложение в конце главы.

7.Когда заключенных вели по улицам, сострадавшие им люди подавали милостыню или покупали для них калачи, поэтому рядом с партиями осужденных всегда шло несколько торговцев калачами.

8.Моего отца переводили в Ташкент на должность главного инспектора учебных заведений.

9.Ныне называется Порт-Шевченко в честь знаменитого украинского поэта, проведшего там много лет в ссылке.

10.Глава Армянской церкви.

11.Впоследствии он совершил самоубийство в Польше.

12.Русское слово «грозный» не означает «ужасный». Оно происходит от слова «гроза». Народ называл Ивана Грозным вследствие того страха, который он нагонял на врагов после победы! над Казанским и Астраханским ханствами. Более того, распространенное на Западе мнение, что Россия – совершенно дикая страна, в которой отсутствует какое-либо понятие о свободе в западном смысле, часто подкрепляется ссылкой на Ивана Грозного. Он действительно совершил ряд ужасных преступлений, но в то время подобные преступления совершались по всей Европе – Филипп II Испанский, Генрих VIII и Мария Кровавая в Англии, Людовик XI Французский, Эрик Шведский и герцог Альба не менее виновны в этом отношении.

13.Адмирал Алексеев был наместником царя на русском Дальнем Востоке.

14.Барон Розен был русским послом в Токио, а Лессар и Павлов – русскими представителями в Пекине и Сеуле соответственно.

15.Она так называлась потому, что юридическая помощь оказывалась в форме вечерних консультаций, когда у рабочих находилось свободное время.

16.Народный Дом служил просветительским и культурным центром для беднейшего населения.

17.Святополк-Мирский ушел в отставку после Кровавого воскресенья.

18.Дело Петрашевского связано с подпольной группой юных интеллектуалов, которые собирались в Петербурге в 1845–1848 гг. ради изучения революционных идей французского социалиста Фурье. Их программа для России предусматривала освобождение крестьян, введение состязательного суда и свободной печати. Некоторые члены кружка, в частности Ф.М. Достоевский, не были удовлетворены «умеренными» тенденциями большинства и в своем кругу обсуждали планы немедленных революционных действий. Хорошо известно, что Достоевский и ряд его товарищей были приговорены к смерти за свою деятельность, но в последний момент приговор был заменен тюремным заключением в Сибири. Испытания Достоевского легли в основу его «Записок из мертвого дома».

19.Накануне оглашения Манифеста 17 октября мало кто знал в столице, что граф Витте предложил царю выбирать между введением неограниченной диктатуры и учреждением конституции. Царь решился даровать конституцию после того, как великий князь Николай Николаевич отказался становиться диктатором.

20.В «Своде законов Российской Империи» от 1829 г. говорится: «Император всея Руси является монархом суверенным и абсолютным».
В «Своде законов Российской Империи» от 1906 г.: «Император всея Руси обладает высшей суверенной властью». Слово «абсолютный» опущено.

21.Евно Азеф – знаменитый двойной агент, сумевший встать во главе террористической организации эсеров, одновременно работая на охранку.

22.Впоследствии виновным… за поражение русских войск в Восточной Пруссии в 1914 г.

23.Она получила такое название, потому что имела в плане форму креста с центральной башней, из которой можно было следить за всеми четырьмя крыльями.

24.«Октябристы».

25.Только что созданная экстремистская эсеровская группировка.

26.См. главу 6.

27.В этой школе получали теоретическую и практическую подготовку будущие вожаки восстания.

28.Наместник на Кавказе в 1898–1900 гг.

29.Лодка, похожая на венецианскую гондолу.

30.Когда речь заходит о политическом составе, деятельности и целях масонского общества, членом которого я являлся, следует подчеркнуть, что при вступлении в это общество я торжественно поклялся не разглашать имен других его членов.

31.Циркулярное письмо № 171902, подписанное директором департамента полиции Брюном де Сент-Ипполитом, – единственный документ, касающийся масонского общества розенкрейцеров, известного нам как «организация Варвары Овчинниковой» и ставшего зародышем организации под эгидой великого князя Александра Михайловича, в которую входили придворные и представители аристократии.

32.См. главу 8.

33.Предыдущий циркуляр аналогичного содержания.

34.Это был А.Н. Хвостов.

35.См. главу 5.

Pulsuz fraqment bitdi.