Kitabı oxu: «Хлобысь. Стихи для тех»

© Александр Колесник, 2026

ISBN 978-5-0064-7784-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мелочь

 
Слова зажигают как мокрый снег,
собираем тепло с муравьиных куч.
Кто плюнет дальше того, что я есть,
познает мелочь бренности лет
на обломках громких побед.
 

Пуп

 
Не зная броду
нахальна ряха,
ты мутишь воду,
а я на плахе
считаю молча
секунды мира
и в плане торча
я пуп эфира.
 

Обольщение

 
Сказал себе сегодня да,
вновь обольщению злому вняв,
жизнь заструилась как вода,
со дна пыль грешную подняв.
 
 
Темнеют лики образов,
и восстают из пепла дни,
под свод не правильных богов
зовут беспечности огни.
 

Беременный вторник

 
Беременный вторник
мною и хлебом
тужится, мужится,
но не родит.
Прыгают белочки,
целятся мальчики
в новые щёлочки
девочек-целочек.
Хочется пыхнуть,
да, видимо-слышимо,
уши с глазами
сменились местами.
Так-что, пожалуйста,
вот вам и праздник:
кто поперхнулся,
а кто навсегда
совсем удивился
раскрытой любви
нарывом на коже
сомнительных нот:
восьмой и девятой.
Действительно точно
сказал звездочёт,
что будет однажды
беременный день,
который родит,
потужившись вдоволь,
большую идею
в начале недели.
Брюхата среда —
вот новая тема,
а белочки прыгают,
мальчики ждут.
 

Наум

 
Мне на ум пришло.
Постояло и ушло.
 

Слово-птица

 
Слово-птица
славно мчится
словно рыцарь
или жрица.
 
 
Вечер чёрен
рядом с морем,
горы горя
грозно вторят.
 
 
Молят волю:
мало соли,
милой доли,
вялой боли.
 

Лень

 
Грустно как-то:
светит солнце,
пляшет ветер,
длится день.
Рядом что-то
для чего-то,
для другого
просто лень.
 

Круговерть

 
Крылья твердеют в рога,
мир сатанеет, а зря,
ёршик в уборной цветёт,
медленно пламя не спит.
Греется льдом сумасшедший,
мы разменялись на я,
ошибка двухтысячной смерти,
солнце напилось в зенит,
время стремительно ждёт,
многозначительно лгут телефоны,
дома нет никого,
жадный закон не даёт.
Всё это где-то там,
всё это где-то тут.
 

Ложь

 
Руки пишут.
Сердце спит.
Знает, но молчит.
А зачем слова?
Всё ложь.
 

На игле

 
Мы все на игле, игле своих снов,
мы верим себе плодя дураков,
мы знаем, что жизнь — всего лишь игра,
мы ищем спасенья в лоне козла,
как вдруг понимаем, что жизнь не игра.
 

Ад

 
Глобален веер пальцами,
не хватит через край.
Смеёшься, хоть засранцами
зовут нас те, кто вой
на блеянье хотят
сменить однажды, чтобы
забыть жестокость робы
и тихий нудный ад.
 

Ералаш

 
Сквозь призму истории
гляжу ералаш.
Прикольно, а может я
просто не Саш,
а Шура глобальный,
со скромностью кошки
в мир неформальный
втыкающий ложку.
Возможно, что Саня,
читающий прозу,
в лужу заранее
спрыгнувший с возу.
Но есть вероятность,
что в хрупком скафандре,
на дне бед и радостей,
аз есмь Александр.
 

Беременный синдром

 
Беременный синдром
ужасно неразборчив,
в пламени костров
бродяжьи лица молча
съедает время, стыд
течёт, шипя углями,
и сердце не болит,
взлетая вверх упрямо,
синюшные потуги
гремят на полуслове,
ломая тех немногих,
убогость чья не нова.
 

Мозг

 
У дверей в мой мозг
сидел чёрный кот,
мурлыкал глазами
и прыгал на руки.
За дверью шуршали
спешащие мысли,
которые хаос
ловили в кулак.
И было привычно,
ужасно уютно
в том месте, где вход
в мой суетный мозг.
 

Хлобысь

 
Хлобысь — на дне считаю камни,
хлобысь — уже метеорит.
Терзанием лет закончил праздник,
себя убил, а всё болит.
Бросаю дрожь для пущей злобы,
икотой радостен итог.
Пространный вид у мягкой сдобы
так замечательно сапог.
 

Честь

 
Падение с земли в высоту
рябит отражениями луж.
Чужую силу краду,
излив сомнения душ.
Пригрев на сердце змею,
стремления мало осесть.
Бросив жизнь на краю,
ей предпочел бы я честь.
 

Непонятым

 
Быть не понятым
очень нужно,
чтобы вынутым
с чащи дружной
наступило вдруг,
если даже я
очень верный друг
только для себя.
 

Жопомир

 
Мир полноценен в угольном отверстии,
придуманный кем-то с чистою жопой,
дышит фривольно неровной перверзией,
в чёрные двери окнами хлопая.
Грезят о высших формах парения
сложные сущности с серыми лицами,
коммуникация, словно осеннее
солнце, прельщает всех веселиться.
 

Сходство

 
Пелевин брил подмышки,
намылясь пеной весь,
лежала мышь под мышкой —
большое сходство есть.
Имели радость сани,
елозя грубо снег.
Сидели в санях Сани,
уставши от потех.
Гремело пушки дуло,
ломался чей-то дом,
внутри его продуло
насквозь всех, напролом.
Витали в небе души,
пытаясь оторваться,
но лили ржавым души,
ну как не надорваться!?
Пелевин сбрил подмышки,
мелькнули в окне сани,
кончают с писком мышки,
слезают с саней Сани.
Дымится черным дуло,
в тела вернулись души,
а те, кого не сдуло,
помылись после в душе.
 

Агон

 
Вечный агон,
агония — сон,
в жопе патрон,
а я это он.
Ствол твоих глаз
выстрел потряс —
я удивился,
но не растворился.
Удачный побег
от смерти во сне,
что двести калек
катались на мне,
где мы обкурились
вместе с тобой
и так удивились,
услышав гобой.
Продали себя,
купили друг друга
и повод найдя
вышли из круга.
Съели луну,
содрали маски
и дёрнув луну,
попали в сказку.
На перекрёстке
семи дорог
пил из напёрстка
весёлый сварог.
Он нас приютил
у себя на груди,
всему научил,
что ждёт впереди.
Вдруг руку в карман
и выпил огонь,
это был не обман —
согрелась ладонь.
 

«Свет погас ужасным взрывом…»

 
Свет погас ужасным взрывом,
вверх упали тонны зла.
Если б выпил кружку пива,
ты б не выбрала козла,
а была б со мной мила.
 

«Здравствуй, свет в конце туннеля!..»

 
Здравствуй, свет в конце туннеля!
 

Хлеб

 
Стал я чёрствым и горбатым,
плохо пахну, а когда-то
был я мягким, очень свежим
и желудки чьи-то нежил.
Верил, что меня любили,
но погрызли и забыли.
Никому теперь не надо —
слишком чёрствый и горбатый.
 

Люди и звери

 
Люди как звери кутались в норы,
звери как люди прятались в шубы.
И те и другие смотрелись как воры:
стреляли глазами, облизывали губы.
Гремели цепями извечных проблем,
въезжая на уши злыми катками.
Голос звенел, а разум был нем.
Боже, как просто быть дураками!
 

Ноль

 
Незаразная зараза —
безобразная любовь.
Не рожденная ни разу
поджигает спиртом кровь.
Без причин имеет тело,
ну а тело — это боль.
Только как-то неумело,
а в итоге — ровно ноль.
 

История

 
Она к нему с душою,
а он её беременной,
прибитый анашой
взорвался ненамеренно.
Добрался до значения
вселенской дисгармонии,
во время потепления
замёрз от той истории.
 

Сублимация

 
Одной лишь кастрацией
возможна сублимация,
во имя веры нации
заснять секс папарацци
и вовремя остаться
с подачи конспирации,
навесившей на грацию
цветную прокламацию.
 

Радиоприемник

 
Улыбнись мне, радиоприёмник!
Слишком много говоришь.
В твоей душе одни слова —
болтливый кусок металла.
Вот возьму и выключу,
обрублю твои корни.
И будешь молчаливым предметом,
годным для сбора пыли.
 

Обломок

 
Цветение лиц приятно.
Знаешь,
Я не вернусь уже обратно.
Веришь,
весна, а на душе прохладно.
Хочешь,
я выпью сок твой жадно?
Смоешь
с меня остатки масок?
Примешь
однажды ветер как подарок?
Скроешь
всех тех, кто жалок?
Глянешь
и не почувствуешь всех красок.
Сможешь
понять и склеить мир-обломок,
который хрупок так и тонок?
 

Чайка

 
Любовь как чайка бьёт крылами,
а с клюва к воле рвется крик,
река сомнений с берегами —
иллюзия, есть только миг
стремления к смерти через жизнь,
агония падения ввысь.
 

Звезда

 
Хотел звезду —
дали звезды,
награду рту
за все труды.
Схватил узды,
злой в пустоту,
смял борозду,
звон на лету.
 

«День потерян…»

 
День потерян,
день убит.
Почему-то не болит.
Может пьян был,
может слеп,
или вовсе я нелеп.
 

Дурные мысли

 
Дурные мысли лезут,
как котята из кошки,
а я собираю их
молча в ладошки.
От всех этих мыслей
руки темнеют,
чёрною сажей
пальцы дурнеют.
Солнышком чищу,
воздухом глажу
и вслух проклинаю
суетность нашу.
 

Трава

 
Горы сомнительных пряников
тонут в пучине кнутов.
Пошлость прёт из подштанников
в пользу разинутых ртов.
Чешутся временем раны,
в сердце бросая дрова.
Правдою капают краны —
так проявилась трава.
 

Снег

 
Спящий снег
не чувствует боль,
знает мудрость,
но тайну хранит.
Капля вина
из самого сердца
поможет пройти
последнюю милю.
Рождение мысли
поглотит незнанье,
предшествует вере
желание быть.
Глобальная тишь —
неудержанный клич,
сомнения глушь —
обычное дело.
Заметная дрожь
приятнее мины,
медовая ложь
однако воняет.
А снег все молчит,
не чувствует боль,
лежит и лежит,
святой белый ноль.
 

Рутина

 
Золотой песок пожеланий
с одноразовой жизнью скроен.
Не осталось меня, я заранее
убежал из себя тропою
партизан пресловутых, грязных
в направление начала пути,
оказалось, счастье не праздным,
а обычным пиком рутин.
 

Многоступенчатость

 
Хочу себе трёхспальную кровать,
чтоб каждый день я мог ее трёхспать.
Хочу себе двухъярусное ложе,
чтоб там лежал, никем не потревожен.
Мечтаю о двухстворчатом пути,
чтобы сойти с него, когда устану.
Хотелось бы и семь шагов пройти,
иначе смерть напомнит просто рану.
 

Паук

 
Силён был мною я себе
и тешил эго не таясь.
В сплетении рук лихой паук
за маской маску и гордясь
я верил в то, что отродясь
не знал проблемы бытия,
как вдруг споткнулся о себя
и понял то, что я не я.
 

А вдруг?

 
А вдруг весною сдохнут все кошки,
кто тогда будет действовать на нервы?
А вдруг в постели всегда будут крошки,
кто привыкнет к этому первый?
Кто достанет жало из глотки,
если внутри притаится зверь?
Кто отвыкнет от действия водки,
если захлопнет последняя дверь?
 

Поэзия

 
Поэзия сдохла,
пропала и сгнила —
вот всё, что нам надо,
ведь жизнь проходила.
Чернила текли,
и ночью не спалось,
вот так и жили,
да перестарались.
Чернила скончались,
и начались дни,
стихов хоть и много,
всегда лишь одни.
 

Протрезвление

 
Утром из дома вышел заранее,
вкусный как пряник и злой как мир.
Вчера я выпил достаточно дряни,
названье которой этиловый спирт.
Вчера я понял глупостям меру,
прозрачность границ и вежливость зла.
Открылась вся иллюзия веры
в то, что овечка стоит козла.
 

Космический бублик

 
Космический бублик
зияет дырой
из чёрствого теста —
глобальный фантом.
Сливаются звёзды
в магический круг
сиянием лунным.
Планеты ревут
белугой противной
в надежде прорваться
идиллией счастья
сквозь мертвые волны
и умные мысли
простых человеков,
идущие снизу
по мере желаний
подняться повыше
над суетным миром,
чтобы вкусить
немного запретной
мякоти бублика,
живущего в космосе
просто и долго.
 

Вечер поэзии

 
На карачках в экстазе,
едва не на тазе,
читала военную
рукопись тленную,
пошлую, грустную
злой мировой,
так сейчас нужную
тле молодой.
Взгляды голодные
мухами липли
к пальчикам нервным.
Хотелось сожрать
всю эту сущность
белых сплетений
на вечере поэзии
разных людей.
 

Фразы

 
Банальные фразы
о внутренней боли.
Смеётся бумага —
бывало и хуже.
Бывало, бросало
кости в колеса.
Листья шуршали
холодными трупами.
 

Загадка

 
Неожиданно пукнула,
брякнула, ёкнула,
умерла, сгнила —
загадочной была.
 

Лечебная боль

 
Кручённость волос,
летальность исхода,
моральный износ
прогнившей породы.
Глобальность времён,
засилье пороков.
Последний патрон
в мистерии рока.
Сомнение сна
о вере растений.
В империи дна
пропавшие тени.
Гремучая смесь,
ослепшая моль.
Слетевшая спесь,
лечебная боль.
 

Исповедь

 
Бросьте меня на съедение тле —
я улыбнуся загадочным рылом.
Можно, конечно, и спать на игле
розовых глаз, но с помощью мыла
проще признаться себе в пораженье
тому, кто смог сыграть человека,
хоть и глобального я в выраженье
нет у него, а есть фонотека
всяческих умностей для обольщенья,
или, быть может, и этого нет.
Тогда извините: в пылу отмщенья
я упустил из решета свет.
Поэтому хватит терзать пустоту
в надежде настричь лихого начала,
всегда есть опасность схватить за не ту
веревку ответа у злого причала.
 

«Был…»

 
Был
Смеялся,
плакал,
дрался,
жил,
менялся,
в знаки
рвался,
был.
 

Сё

 
Прочь от мя,
зелёных мня,
две, три, ста,
ты не проста,
просто зла,
а зла козла,
вот и всё —
ни то, ни сё.
 

Магнитофон

 
Утонул магнитофон,
а вода не пришла,
подрастроилась гитара,
разбежались пауки —
дураки, дураки.
Аквариум полон
магнитофоном.
 

«Ты всё ещё там…»

 
Ты всё ещё там,
где я уже нет,
любящий быть
громадным везде.
Цветущие люди,
полезные дряни
всеобщего моря
обычных желаний.
 

Книжица

 
Плетёная книжица
человечьих судеб
ширится и пыжится.
Ну а как там будет,
мало кто знает.
Кого-то разбудят,
других запинают,
одних проклянут,
а третьих подарят.
И все будут счастливы
на страницах плетёной книжицы.
 

Щи

 
Смущение берёзы
моимо появленьем,
бы розы не смещались,
то я бы влип ранимо.
Глядело мыло мя
грядущихся последний.
Всяк было неумело
наследы града щи.
 

Между нами и вами

 
Между нами —
две большие…
Между нами и вами —
сами.
Ну и кто виноват,
что мы такие? —
сами!
С усами? —
да нет, без,
времени в обрез.
Ну и что? —
да так, ничего!
Просто надоели
вьюги и метели,
да и кроме того
хватает всего!
 

«Боишься любить? …»

 
Боишься любить? —
мне кажется, надо,
ведь можно убить
того, кто есть рядом,
стрелой прострелить
достаточно взгляда.
Суметь сохранить —
вот где награда!
 

«Много ли…»

 
Много ли
надо ли
нам ли?
 

«Весна слишком рано…»

 
Весна слишком рано
настала,
живительной праны
мало,
достал я из раны
жало,
сочится из крана
сало.
 

«Смеётся плача…»

 
Смеётся плача,
плачет смеясь,
с надеждой в жизни
живёт надеясь.
Гремит гремя,
гремит гремёю,
в груди себя
согрет змеёю.
 

«Чувства-змеи ползут в никогда…»

 
Чувства-змеи ползут в никогда,
я не верю, что нет — это да.
Отсутствие слов — всё те-же слова,
отсутствие солнца — тепло не снаружи.
В отсутствие права в чём-то права.
Когда нет тебя — отсутствие хуже.
 

Она

 
Женщин возбуждают мёртвые цветы,
грустно как-то это дыханьем пустоты.
Желанье — мера ценности,
слиянье душ — весна.
Однажды хватит смелости
порвать оковы сна.
Кричащим вздохом свежести
сочится тишина.
Надёжности и нежности
достойна лишь она.
 

«Шёпот губ в телефоне…»

 
Шёпот губ в телефоне,
стук сердец в проводах,
жар согретых ладоней,
горсти счастья в словах.
Полуночные грёзы,
след потухшего дня.
Два героя из прозы:
я и ты, ты и я.
 

«ну вот, прижалась…»

 
ну вот, прижалась
щекой холодной осень
к потемневшему лику окна,
она одна…
А я?
Быть может, нет?
Моя вина
и твой ответ
сумбурны как-то
или нет?
 

«Символичность встречи…»

 
Символичность встречи,
отношения лечат.
Во стремлении вечен,
праздник не далече.
Нежным светом свечи,
пеленою вечер
ласково на плечи,
наши с тобой речи.
 

«Один шаг от любви до ненависти…»

 
Один шаг от любви до ненависти
и две дюжины жизней до дружбы,
предательство тоже из преданности,
ну а мне что, по-твоему, нужно?
 

«Однако, смешно…»

 
Однако, смешно,
не правда ли?
В глобальных сферах
продажные.
Давно решено,
не нам ли?
И всё же верю,
что важный я.
 

«Просто не просто…»

 
Просто не просто,
а бред,
ведь нужного да
и нет,
а есть какая-то бля.
Есть — не спорю, а зря.
 

«В солнечных лучах спрятан ветер…»

 
В солнечных лучах спрятан ветер,
в мудрых речах рвутся сети,
в добрых делах чьи-то дети,
но всё же кому-то солнце светит.
 

«Наверное, что-то умерло…»

 
Наверное, что-то умерло
в надежде на мечту
внутри того, кто крутится
на бархатном крыле.
Извечный хохот слёзами
и радостная боль.
Всё это как-то связано
с садизмом стоматолога.
 

«Сомненья в верности желанья…»

 
Сомненья в верности желанья
сорвать с познания печать.
Свои есть прелести в незнании.
Так может, лучше и не знать?
 

Коммуникабельность

 
Телефонная трубка бананом
прицелилась в розовый рот,
одним концом впилась в губы,
другим напрягает уши.
Человеческой речи звуки
сладостно нежат провод,
улыбка резиной тянется —
идиллия коммуникабельности.
 

Комок

 
Я сплю на дне,
зарыт в песок,
что есть во мне:
один глоток,
одна судьба,
один листок,
одна труба,
я сжат в комок.
 

Спокойной ночи!

 
Сломанный ноготь,
и свесившись ноги,
глухой ночи копоть,
наивные строки,
забытый отчёт,
кошмарные сны,
чёт или не чёт
в преддверии весны.
Неожиданный звонок,
дрожащее слово,
души алый сок,
ответ не тот снова.
Призрачный рай,
написанный верой,
поставил фильм мой,
цветной или серый.
Уставшая мама
не вовремя очень.
Для милой, для самой
спокойной ночи!
 

Дурак

 
Зачем, зачем все телефоны
молчат как выбитые зубы.
Я выше стал на пол микрона,
хотя не верю, а то, что грубый.
Возможно, просто всё иначе,
и мир придуман на крайняк,
зловонность эта вовсе значит,
что я обыденный дурак.
 

«Навозной нежностью…»

 
Навозной нежностью
набухший воздух,
осенние опрелости
заметить просто.
Смеёшься в небо —
рвут волненья,
Шевчук там не был
без сомненья.
Все эти вздохи
как и трупы
до боли плохи
или глупы.
 

Танец

 
Крыши домов дрожали,
звёзды смеялись — знали.
Время крутится вспять,
прошлое есть опять.
Ржавой периной тучи,
небо сомнением пучит.
Свет ласкает пространство.
Всё в своём ритме танца.
 

***

Дом,

ночь,

сон,

торч

блеск,

глаза,

треск,

гроза,

тень.

ром

лень

гром.

Вороны

 
Фиолетово-чёрные вороны
разделили всё небо поровну,
пораскинулись тучи веером,
захлебнулось солнце с севера.
Обнаглели циклоны осенью,
и покрылась почва проседью.
 

Голубь

 
От голубя пахнет смертью,
спокойствием и тишиной,
круги над крышей не вертит,
из рук не клювит пшено.
Пришло его время,
провыросло семя.
Всему есть своё:
твоё и моё.
 

«В безумстве храбрых…»

 
В безумстве храбрых
замешен я,
смешён, но знаю:
жизнь — змея,
гремучая,
ползучая,
и пользуясь случаем,
скажу, я —
зря!
 

«Ты пьёшь, я жду…»

 
Ты пьёшь, я жду
упавшую тебя
затем, чтобы успеть
пролить надежду
на светлый рай
полночных грёз
и оказаться в тишине,
с тобою рядом,
с чистым взглядом,
сказать слова,
убить друг друга
реальностью мечты
и очутиться снова вместе
одним полётом наяву.
 

«С деревьев осыпались дети…»

 
С деревьев осыпались дети,
и солнце вареньем светит,
в глазные хрусталики метит,
а осень гнездится в лете.
Расставили чувства сети,
людишки толпой на планете,
бочка дёгтя в конфете —
кто за всё это в ответе!?
 

Честь

 
Выше бывают звёзды,
ниже болеют люди.
Везде одинаково просто,
другого уже не будет.
Разве однажды станет
чище разумный воздух
того, чем был он ранее,
сменит работу отдых.
Глянет на это Всевышний,
бросит монету с неба.
На данный момент не лишне
зрелище сделать хлебом.
Просьба разрушит синь,
Бог окунётся в дело.
Движение, куда не кинь.
Чёрное сразу в белое.
Радостно то, что есть.
Надежда на то, что будет.
Всё-таки, верная честь
жить под звёздами людям.
 

Ничей

 
В синеве ночи
дрочи не дрочи —
светлее не станет,
зажги хоть сто свечей.
Первая сильная,
потом всё дебильнее.
Мягкое в камень.
Окажешься ты в итоге ничей.
 

«Я сплю на столе…»

 
Я сплю на столе,
живу по часам,
купаюсь в вине,
а вежливость там,
где всё не всегда,
повсюду нигде,
съедает вода
поскудных людей.
 

«Жизни заботливый веник…»

 
Жизни заботливый веник
вихрем метёт меня в поле.
Я продаю свои тени,
чтобы выкупить волю.
 

Такое-сякое

 
Напишу что-нибудь
такое-сякое,
что правильным будет
и даже раскроет
все тайны света
за оболочкой
странной планеты,
дошедшей до точки,
где всё нормально
в гуще событий
печали повальной,
с которой не выйти,
где падают звёзды
на шапки прохожих
и кашляют просто
здоровые рожи,
где мыло с экрана,
и пидоры рядом,
цветущие раны,
и добрые гады.
 

Шоу

 
Правдивое шоу?!
Бывает такое!?
Бывает другое:
бал лицемеров,
кишащих и рвущих
друг друга на части,
блююще-поющих
о том, что есть счастье.
 

«Сущность вещей позорна …»

 
Сущность вещей позорна —
доложит людям дозорный.
Как откровенно аукнется —
также забойно хуякнется.
Скушает время раны,
вряд ли покажется рано.
Встанет вопрос глобальный:
быть ненормальным нормально!?
 

Иноки

 
Иноки высших сфер
плачут о нижнем мире.
Центр средоточия вер
лежит в воздушном пространстве.
Молитва взлетает вверх,
сжигая корпускулы воли,
лица сужаются тех,
кто верит в безумство силы.
Блаженны живущие вечно,
счастливы те, кто спит.
Долгое всё скоротечно.
Время — иллюзия чувств.
Знающий ценит глупость,
глупый доволен собой.
Бездушные ложные лопасти
калечат заблудшие души.
Иноки держат жизнь,
спины прогнувши болью,
в безмерную синюю высь
падают их надежды.
 

«Закрываю глаза …»

 
Закрываю глаза —
это темень.
Открываю глаза —
чувств глушь.
Раньше спал —
не бездушен.
Оказалось.
 

«Ложь по горлу…»

 
Ложь по горлу,
нож в устах,
провод порван
не спроста.
Сверен с горем,
точно мечен,
вольный волен
ценить вещи.
 

«Чувства — гремучие змеи…»

 
Чувства — гремучие змеи,
лезут в душу извне.
Мысли упрямые греют
что-то слепое во мне.
 

Мир теней

 
Бросили книги —
упали на пол.
Сверкнули блики
на узкие лики —
вот так прикол.
Кто ужаснулся,
прыгнул, разбился.
Кто-то проснулся
и сразу загнулся —
я удивился.
Всё так наивно
в мире теней,
немного пассивно
и даже интимно —
ну и фик с ней.
 

Бойня

 
Злобой
глаза
светились.
Грубо
сказал —
проснулись.
Вмиг
закипело
море.
Крик
оголтелой
боли.
Прыгнуло
племя
в огонь.
Дрогнуло
семя
в ладони.
Красною
стала
почва.
Скорою
вызвали
срочно.
Поздно
уже
заслишком:
звёзды,
ножи
и шишки
брошены
в ад
кромешный.
Бешены
гады
и грешны.
 

Пленник

 
Космических поллюций пленник,
я не дышу —
зачем?
И не отбрасываю тени —
нем
всегда, когда
внутри
горит свеча.
На раз, два, три
не сгоряча.
Крича
себе и всем,
кто кнут и пряник палача,
наверняка, не съем.
Довольствуюсь тобою,
той, которую я называю кратко —
злою.
А с головою всё в порядке
у меня,
хоть я дурак, а ты бы
зря
совсем не мясо и не рыба.
 

«Нет желанья ни на что…»

 
Нет желанья ни на что.
Бесконечность. Мокрый. Ночью.
Задолбало это всё
очень.
 

«Глядело мыло…»

 
Глядело мыло,
было зря,
своё изжила
конопля.
Сидело сало,
жало в яд,
не слишком мало —
целый ряд.
Коптило сало
колом в рот,
и серп и молот,
каждый врёт.
 

«Я это тот, кто нет…»

 
Я это тот, кто нет,
я это ты, но я,
я не вопрос — ответ,
я не зачем, а зря.
 

«Ты ангел…»

 
Ты ангел,
ты демон,
ты ветер,
ты ночь,
ты солнце,
ты воздух,
весна
и любовь,
цветенье,
прозрачность,
дыханье,
покой,
наивность,
награда,
жизнь
и тепло,
упрямость,
принцесса,
улыбка,
огонь,
невинность,
вера
в сердце.
Ты всё.
 

«От добра дерьма не ищут…»

 
От добра дерьма не ищут,
а в дерьме добро тем паче.
Раки на горе засвищут,
если станет всё иначе.
 

«Воробьями не наешься…»

 
Воробьями не наешься,
не налижешься мечтой,
даже верой захлебнёшься,
только это всё не то…