Kitabı oxu: «Дерево апостола Луки»

© Александр Крейцер, Ольга Грибанова, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

Пролог

Маленький человек в чёрном длиннополом сюртуке приник лицом к старинному портрету… и истёк кровавыми потоками.

С картины пристально следили за ним глаза, не отпуская ни на минуту. Не спрятаться от них, не постичь тайны этих глаз. В бессилии перед этой загадкой Рогира ван дер Вейдена карлик, не щадя себя, вонзил лоб в плоть картины. Кровь запачкала одежду, растеклась по полу и застыла бурым пятном…

Неслышными шагами подошла женщина, бесцеремонно задрала полу его сюртука и залила красную краску в укреплённый на теле баллон. Кровь снова резво закапала по трубочкам, спрятанным в одежде, освежая лужу у ног страдальца.

Стены Эрмитажа, принявшие в себя эту кровавую историю в рамках выставки¹ «Ян Фабр: Рыцарь отчаяния – воин красоты»², снисходительно молчали. Они видели на своём веку и красоту, и отчаяние.

Молчали и посетители, скорбя о муках маленького существа в попытке постичь непостижимое.

«Это я», – подумал Борис.

Часть первая
Разорванные страницы

1. Как всё началось

 
Дождь. А может быть, падает снег…
 

Это после невнятных радиореклам вдруг зазвучал бессмертный шлягер Игоря Корнелюка. Завтрак стал заметно вкуснее.

И вдруг знакомые строки заставили вздрогнуть:

 
Там для меня горит очаг,
Как вечный знак забытых истин…
 

Давненько смотрел Борис культовый «Бандитский Петербург». Так и не понял тогда, какое отношение имеет песня ко всем этим зверским приключениям. Хотя смотрел не целиком, серии три осилил.

Но песня… Настоящая. Петербургская. Авторы поймали созвучие слова и музыки – и душа города отозвалась.

Борис тогда даже прогулялся по Петроградской стороне, чтобы взглянуть на старенький трёхэтажный дом, где прошло детство композитора. Этот дом показала Борису давняя подруга, соседка Корнелюков. Уютный такой, рядом с Троицкой площадью. Знаковое место! На этом берегу Петербург рождался. Здесь Пётр построил для себя домик с низким потолком, только что головой не задевал. Здесь построил первый Гостиный Двор, сгоревший бесследно.

Здесь он, город, которого нет. Корнелюк услышал его шёпот.

Закончилась песня. Кто-то уже скороговоркой сетовал на погоду и рекомендовал принимать полезное снадобье, а сердце всё пело в такт дыханию былого города.

Хотя петь было уже некогда. Пора было на работу, в службу охраны, куда он устроился, уволившись с прежнего места работы в издательстве. Не одобрило его идеи руководство, не поняли коллеги. Зато приняли в Эрмитаже.

Борис пришёл туда, как оказалось, не вовремя. Только что обнародовали результаты проверок фондов – обнаружилась пропажа множества единиц хранения. Отовсюду слышалось: «А-а! Это через вас музейные ценности проносят?» В Павловске шутник-охранник даже не хотел пускать бесплатно по музейному пропуску в парк: вы, мол, и у нас всё вынесете.

Но эта работа спасла от одиночества. Он не спешил после вахты домой. Дома было пусто с тех пор, как похоронил отца. А в Эрмитаже хотелось жить, ходить по залам и галереям, здороваться с каждым портретом, смотреть из эрмитажных окон то на Неву, то во внутренние дворики – и открытые, и тайные, – подниматься и спускаться по служебным лестницам, гадая, куда же они выведут. Поэтому в свои выходные он, выспавшись, ехал опять в Эрмитаж. Просто так.

Но приходилось всё же добираться в конце концов в свой пустой дом и ложиться спать, чтобы утром скорее этот дом покинуть.

На работе теперь закручивали гайки, и перспектива получить выговор за опоздание на разводку отнюдь не радовала. Но песня, тысячу раз слышанная, сегодня не отпускала. Она будто сорвала замки с кладовых памяти, и хлынули воспоминания. Вроде не были они связаны ни с песней, ни с городом, но с этого утра начали жить в душе Бориса собственной жизнью – шли с ним рука об руку на работу, жались к плечу на кухне, цепляли за ноги на любимых загородных прогулках. Они беспардонно вклинивались в самые романтические свидания.

В какой момент они перестали быть воспоминаниями? Как обратились они в духовные странствия по городам и эпохам?

Это были города, в которых он никогда не был, о которых ничего не знал, – города, которых нет. Он видел эти города во сне, они вторгались в сознание днём, и Борис брался за перо, чтобы их зафиксировать.

Пригвождённые к бумаге, они на время отпускали, но возвращались снова.

Да и на бумаге они были слишком похожими на Петербург…

«Город позвал», – утешал себя Борис. Вроде как шутил. Но это, пожалуй, были уже не шутки. Он возвращался к написанным текстам через недели, через месяцы и не узнавал в них себя. Кто ты, пишущее альтер эго?

В Романовской галерее Эрмитажа уже давно, с тех пор как начал службу, заприметил он картину Рогира ван дер Вейдена «Святой Лука, рисующий Мадонну». Возвращался к ней снова и снова, пока не ощутил апостола-евангелиста в себе самом. Было это так ощутимо, что задумал Борис написать роман о святом Луке. И начать его решил так…

Жаркий день в Антиохии. Скучный день, похожий на все остальные.

Отрок Лука, тихий и рассеянный, отвлёкся от своей восковой таблички, на которой выводил стило прямые и угловатые цифры. Домашний учитель задал ему сложную задачу, а день такой жаркий, что думается с трудом.

Думается о той прекрасной сказке, что рассказала ему на ночь рабыня-нянюшка. О том, как к старым бездетным родителям пришли три неведомых вестника от Бога всех богов. А старый хозяин догадался, что перед ним непростые гости, усадил их в тени прекрасного дуба Мамврийского³, накормил всем лучшим, что нашлось в доме. За это вестники пообещали хозяевам, что родится у них, стариков, маленький сын, потому что они хорошие люди. И ведь родился же! Так все вокруг удивлялись!

Если быть хорошим, то, может быть, однажды придут к дому твоему три чудесных вестника. И тогда посадишь их под дубом… А где дуб?

Если посмотреть влево, с террасы видна лепная ограда. А если ещё и привстать, пока учитель отвернулся, то можно увидеть сквозь ограду круглый дворик. В этом дворике стоит мраморный Эрот с раковиной в руках, а из раковины бьёт упругая прохладная струя воды. Так и вскочил бы, так и побежал бы к Эроту, чтобы подставить голову под струю – вскрикнуть, поёжиться, поплескаться, похохотать… Но нельзя. Учитель рассердится и доложит отцу о непослушном ученике. А Лука не любил огорчать отца.

Лучше смотреть вправо. Там шумит полноводный и извилистый Оронт, поднимает на бегу кучи речного ила и выбрасывает мутными потоками в далёкое море. А за ним неуклюже тянется к небу серо-зелёная гора Сильпиус. Что там, за горой? Какие земли? Какие живут в этих землях люди? Они, конечно, строят храмы и украшают их куполами, горящими на солнце, как языки пламени.

Вот там можно и дуб посадить… для вестников…

– Господин Лука! Чтобы решить задачу, необходимо смотреть на изображённые вами числа… – недовольно заметил учитель.

Лука со вздохом уткнулся в свою табличку и стал поглубже процарапывать острым стило цифры на воске. А потом соединил эти палки крышей и вывел на ней купол – язык пламени. Но больше этот купол был похож на вкусную луковку…

Как-то так можно было бы начать роман.

Но откуда выплыли под бессмертный хит Корнелюка воспоминания о той?.. Как же её?.. Простое имя… Только не Катя!.. Люся?

Точнее, выплыли сначала строки, когда-то слышанные:

 
…Коль ты из прошлого пришла,
Ты в прошлое уйдёшь!
Туда, где я остался сам
Счастливым, молодым.
Твой чистый взгляд мне больше там,
Чем здесь, необходим.
 

Надо же. Был такой поэт в семидесятых годах⁴. Как же его?.. Не вспомнить… Он, Борис, литературовед и философ, а ныне, после роковой ссоры с руководством издательства, сотрудник службы охраны Эрмитажа, пожалуй, сейчас не в восторге от этого длинного и тягучего стиха. Но вдруг показалось, что это про неё, про ту девушку.

 
Ты, туфли скинувшая вдруг
И в тоненьких чулках
Бегущая под визг подруг
На праздничных снегах!
 

– Вообще-то меня зовут Людмила. Флейтман. Но лучше зовите Люся.

– Музыкальная фамилия…

– Ага! Но на флейте я не играю. На гитаре немножко… Нет, мне не холодно. У меня руки всегда горячие. И вообще могу босиком по снегу бегать…

Тогда его, выпускника филфака, в Пушкинские Горы привёл непростой случай. Люся была тут ни при чём, но так уж чудесно совпало: и встреча с ней, и события, переродившие его духовную жизнь.

А может, всё же?.. Она улыбнулась доверчиво, зазвучала флейтой музыкальная фамилия – и всё началось?

Хотя нет, пожалуй, началось раньше… летом… В каком же году? В семьдесят восьмом? В семьдесят девятом?

Он, уже студент, поехал в последний раз с матерью в небольшой городок – на её родину. Там они когда-то отдыхали каждое лето.

В провинциальном книжном магазинчике он купил двухтомник с избранными сочинениями Гоголя. Надо же, подумалось, почему-то провинциальное издательство решило воспользоваться не академическим вариантом текста, а ранними редакциями. Разница значительная. Меньше живописных деталей и стилистических завитков. Например, в этой грандиозной горной панораме во втором томе «Мёртвых душ»:

На тысячу с лишком вёрст неслись, извиваясь, горные возвышения. Точно как бы исполинский вал какой-то бесконечной крепости, возвышались они над равнинами то желтоватым отломом, в виде стены, с промоинами и рытвинами, то зелёной кругловидной выпуклиной, покрытой, как мерлушками, молодым кустарником, подымавшимся от срубленных дерев, то наконец тёмным лесом, ещё уцелевшим от топора. Река то, верная своим высоким берегам, давала вместе с ними углы и колена по всему пространству, то иногда уходила от них прочь, в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько извивов, блеснуть, как огонь, перед солнцем, скрыться в рощи берёз, осин и ольх и выбежать оттуда в торжестве, в сопровожденье мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.

В одном месте крутой бок возвышений воздымался выше прочих и весь от низу до верху убирался в зелень столпившихся густо дерев. Тут было всё вместе: и клён, и груша, и низкорослый ракитник, и чилига, и берёзка, и ель, и рябина, опутанная хмелем; тут… мелькали красные крыши господских строений, коньки и гребни сзади скрывшихся изб и верхняя надстройка господского дома, а над всей этой кучей дерев и крыш старинная церковь возносила свои пять играющих верхушек. На всех их были золотые прорезные кресты, золотыми прорезными цепями прикреплённые к куполам, так что издали сверкало, как бы на воздухе, ни к чему не прикреплённое, висевшее золото. И вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви, и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во всё продолженье своей многолетней жизни⁵.

Но мысль не останавливалась, устремляясь в новое русло.

Борис выбрал своей специальностью творчество Гоголя и уже искал интересную тему для диплома. Полистал он свеженькие страницы, прислушиваясь к себе – вдруг клюнет интересная мысль.

И мысль проклюнулась…

Незадолго до этого, будучи жадным до всякой интересной информации и выслеживая её с азартом охотника, Борис набрёл на книгу о живописи⁶.

Книга открыла ему «линию красоты». Талантливый английский художник Уильям Хогарт в восемнадцатом веке нашёл эту S-образную тайну всех творений природы, тайну движения, – и открыл её миру в своих теоретических работах. С волнового движения начинается существование живого существа и живого произведения искусства. А чтобы вовлечь в это движение и взгляд зрителя, линия поднимается, охватывая воображаемый конус. И возносится взгляд, взятый художником в полон, и не вырваться ему из этого чудного потока. Так «линия красоты» вырастает в «линию привлекательности».

И вот тогда, в маленьком городке, навсегда для него потерянном, вчитавшись в горную панораму на первой странице второго тома «Мёртвых душ», Борис эту линию внезапно увидел. И так ясно увидел, будто сам Гоголь начертил ему схему.

Исполинский крепостной вал – это тот самый конус. И вписались в него три эллипса под углом друг к другу: это горные вершины, это долины меж ними, это углы и колена неведомой реки, которая вьётся в роще на склоне. Догоняют её по берегам мосты, мельницы, плотины, подстерегают на каждом повороте – но нескончаем этот бег.

Хотя нет. Не просто эллипсы вписаны в конус. Это плоскости. Зеркальные. И в них бесконечно отражается движением S.

Всё бежит, всё летит… Откуда же видит Гоголь эти горные возвышения – «на тысячу с лишком вёрст»? Разве что с самолёта… А дальше взгляду предстают желтоватые отломы, «выпуклины», молодой кустарник, мосты, мельницы, плотины… Может быть, этот мир, нарисованный Гоголем, сам несётся навстречу читателю, чтобы закружить линией красоты S и отразиться в трёх зеркальных эллипсах?

Втянула Бориса в свои круги змеящаяся линия, полетели навстречу ему равнины, берёзы и ели, извивы реки, пять играющих верхушек старинной церкви. Вознесли к небесам, откуда так легко увидеть собственное опрокинутое отражение в зеркале сонной воды.

Осталось ему только записать всё это колдовство в виде статьи, где нашлось место умно построенным схемам – с окружностями и треугольниками, вписанными друг в друга, с конусом, в который эти окружности благополучно забрались и расположились, образуя замысловатые углы.

Где я, наблюдатель? Зачем поместил меня писатель в этой неведомой точке, вокруг которой змеится дорога S? Почему смотрит на меня из неведомой выси то, чему нет названия? Неужели тот конус, обвитый линией красоты, обратился вершиной вниз? Но почему? Это схождение Божественного на грешную землю? И стоит в этой точке «старинная церковь, возносящая свои пять играющих верхушек»?

Борис истово и скрупулёзно исследовал гоголевскую композицию, пытаясь связать воедино открывшиеся ему миры.

Что за старинная церковь? Это София-Премудрость, сходящая на землю великая тайна Откровения. Это лик самой Софии блеснул на нас, как огонь, в извивах реки. Это огонь змеящейся S, пойманный Хогартом, это пурпур святой Софии на иконах.

Перехватывало дыхание, и озноб пробегал по коже, будто потоками ледяной крови. Свершалось преображение…

Какой же дивный поворот сотворила судьба! В маленьком книжном магазинчике среди школьных учебников, гайдаровских «Тимуров» и тургеневских «Муму» нашёл Борис тот вариант гоголевской поэмы, который сам автор счёл несовершенным. Но если бы не случилась встреча с этим несовершенным вариантом среди безмятежного украинского лета, жизнь сложилась бы иначе.

А Пушкинские Горы – это было в каком же году?

Борис даже не собирался туда: бывал уже, и не раз. Он готовился к поездке на базу отдыха в Литве, в городке с уже забытым названием. Но вдруг на работе ему предложили трёхдневную автобусную экскурсию в Пушгоры. Что заставило его тогда сдать путёвку в Литву, где он ни разу не был, и отправиться в Пушгоры, где он бывал не раз?

Может быть, для того чтобы рядом с ним в автобусе села та Люся с музыкальной фамилией Флейтман?.. Вернее, она только-только собралась сесть, а он и предложил: «Хотите к окну?» Она хлопнула ресницами, улыбнулась и закивала.

Когда автобус тронулся, Борис решил, что поступил очень разумно. Теперь он мог искоса разглядывать соседку сколько душе угодно – будто бы в окно смотрит. Да только она тут же это заметила, с улыбкой повернулась, и они всю дорогу говорили и говорили, незаметно перейдя на «ты».

В тригорском старинном усадебном доме их сразу притянула к себе книжная лавка. Пока Борис листал книгу за книгой, Люся пошуршала газетным листом и окликнула:

– Глянь какая!

Это пронзило остро и на всю жизнь.

Всего лишь фото.

Жили, дышали, прорастали друг из друга круги – нимб вокруг Главы Божьей Матери, лоно Божьей Матери с Младенцем Христом-Эммануилом и нимб вокруг Главы Спасителя. Отзывались эхом овалы – покрывало на Главе Божьей Матери, Её Лик – и Лик Спасителя в Её лоне, покатость плеч Богородицы и покатость плеч Младенца Христа. Хор многогласный возносил до слёз в глазах, и сами собой рождались молитвы.

И это была всего лишь чёрно-белая иллюстрация к статье в местной газете. Авторы статьи убедительно доказывали, что стихотворный фрагмент «В начале жизни школу помню я…» посвящён именно этому образу⁷.

Вернувшись в Ленинград, Борис разыскал всё, что было о нём известно.

Образ древний, византийский⁸. Царь Пётр привёз его из Москвы. Перед этим образом молилась Елизавета Петровна в ту декабрьскую ночь 1741 года, когда решалась её судьба, а придя к власти, построила в Царском Селе обитель для этой иконы – Знаменский храм. И конечно, видел её лицеист Пушкин все шесть лицейских лет, преображаясь из отрока в юношу.

А мог эту икону видеть Гоголь? Несомненно! Должен был видеть. Он ведь часто бывал в Царском Селе.

Перечитал Борис свою статью⁹ отстранённо, как чужую, и понял, что композиции одинаковы: что на иконе «Знамение», что в той гоголевской горной панораме – тот же опрокинутый конус, то же благодатное нисхождение Великого к Малому. Верхняя окружность, очерченная нимбом над головой Богоматери, – это у Гоголя огромный блистающий извив реки, женское начало, Она. Средняя окружность, лоно Богоматери, – это пятиглавая церковь, Христос в материнском лоне. И третья, самая малая окружность, нимб над головой Христа, – это отражение церкви в воде, Он же, Спаситель, сошедший к людям.

Борис чувствовал, что стоит на пороге Откровения – великого Явления, Закона, который постигли и неведомый иконописец, и великий Гоголь.

А с Люсей они распрощались в Ленинграде. Выйдя из автобуса, обменялись телефонами, но так друг другу и не позвонили.

2. Первая встреча с Рогиром ван дер Вейденом

Стоял летний полдень. Жара просачивалась даже сквозь стены Эрмитажа. Борис пробирался сквозь толпу экскурсантов в Романовской галерее и уговаривал себя: «Тесно и жарко? Зато ты в культурной столице!»

Это заклинание вызвало из неведомых речных далей жутких чудовищ.

Вот уже готов пристать к берегу старый корабль с опавшим парусом, населённый отвратительными существами. Уродец с крысиным хвостом в монашеском капюшоне держит в руке горшок с пылающими углями. Рядом угрюмый воин в латах орудует кузнечными мехами – раздувает огонь. Мерзкий толстяк в меховой шапке бюргера хлебает варево из тарелки. Чуть дальше плывёт по реке сооружение, увенчанное рыцарским шлемом. Как муравьи, облепили его копошащиеся чёрные существа. И вскипает всё пространство отвратительными бурыми пузырями, гнойниками, наполненными пороком.

А совсем рядом, в древесном дупле, тёмные существа заключают страшный договор. И в ужасе забрался на дерево старец с фонарём.

Но ускользнул от корабля чудовищ и благополучно выбрался из клокочущей воды великан с доброй улыбкой. Он вынес на протянутых руках скипетр. Крест на одном его конце, окованная металлом прозрачная сфера – на другом. Безмятежно улыбаясь, сидит на этой сфере Младенец и благословляет Своего спасителя. И не тревожат Младенца ни висящие вокруг трупы, ни отрубленная голова на ветке дерева.

Борис стоял у картины Яна Мандейна «Пейзаж с легендой о святом Христофоре»¹⁰, слушал бойкую речь экскурсовода о том, как в 1555 году в антверпенской мастерской Иеронимуса Коха мастер Мандейн перевёл в гравюры фантасмагорические сцены босховского ада. А слышал Борис другое.

– Кто ты, великан, и что делаешь на этих страшных берегах?

– Я служу Самому Великому в этом мире.

– Царю?

– Нет. Царь боится дьявола.

– Ты служишь дьяволу?

– Нет. Дьявол боится креста.

– Кому же служишь ты?

– Богу. Он повелел мне переносить путников через этот поток, где идёт вечный бой тёмных сил. А помогает мне старый отшельник: светит фонарём во тьме, чтобы не сбился я с пути.

– А что за Дитя с тобой рядом?

– Я едва донёс Его. Он тяжёл, как целый мир, потому что Он Христос, Сын Божий. Но я донёс! Вот Он улыбается и хлопает ладошкой по моему щетинистому лицу. Обрёл я наконец счастье и славу в этом мире! Я Христофор – несущий Христа!

Круглый лик Младенца надолго приковал к себе Бориса. А когда он наконец отвёл взгляд, то увидел рядом, на соседней картине, другого Младенца Иисуса.

Недавно рождённый, худенький, с напряжённо вытянутым тельцем и заведёнными в потолок глазами, Он ещё не умеет сам брать грудь. Великое таинство первого кормления наблюдает художник, апостол Лука.

В романе это, пожалуй, будет так…

Он сидел за столом в своей каморке над рукописью, которую через несколько веков нарекут Евангелием от Луки. Сидел он над своим святым трудом день и ночь без устали, так же как без устали ходил он когда-то по миру, разнося людям весть о Царствии Небесном. Сколько уже сказано было им, а сколько ещё надо сказать. Кто, кроме него?

Но как сказать о Ней, о Великой Матери? Где найти слова, от которых задрожит сердце и воочию проявится кроткий и прекрасный лик? А иначе зачем нужны слова?

За решётчатым окном змеится река, рисует бесконечные S и уходит далеко в горы на горизонте. Под столом полка, на ней старинные свитки. Рядом за перегородкой вздыхает брат телец, его второе «Я». От его дыхания змеится геральдическая серебристая лента.

Сами собой рождаются слова, прикипая одно к другому:

«…благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего!» (Лк. 1:42).

«И сказала Мария: величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моём, что призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне будут ублажать Меня все роды» (Лк. 1:46–48).

Растаяли стены тёмной каморки. Распахнулось бытие, открыв врата неземному. Сошла с трона Мария, кротко присела на ступеньку, чтобы покормить рождённого Ею Спасителя. Кто же, кроме Неё?

И вознёс Лука безмолвный крик к небесам:

«И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?» (Лк. 1:43).

Терять этот миг нельзя, и пришло в движение серебряное стило в руке апостола, нанося на белый лист черты прекрасного лица¹¹.

Так ли это будет в романе?.. Нет, наверно, иначе… И для чего понадобился ему святой Христофор среди толпы уродцев? Нет, в сторону Христофора. Этот роман – о святом Луке.

А был ли Лука художником?.. Был он лекарем. Был он знатоком законов. Стал апостолом – тем, кто на вечном своём пути не собирает сокровищ на земле, не строит себе дом, а в нём мастерскую, чтобы писать картины на дубовых досках. Но Мадонна выбрала его…

Так сосредоточенно было лицо художника Рогира ван дер Вейдена в облике апостола Луки, так глубока и тревожна была мысль в его взоре. Спросить хотелось: что видишь?

Видишь ли ты того несчастного гоголевского художника Чарткова, которому явилась Божия Матерь с Младенцем, чтобы спасти от козней дьявола Петромихали? Рогир ван дер Вейден, апостол Лука, не ты ли рассказываешь миру об этой трагедии?

Борису захотелось припасть к картине лицом, чтобы поймать взгляд апостола… и стать кровавым потоком…

Под песню о городе, которого нет, до сих пор звучащую в закоулках памяти, Борис отныне ежедневно проходил по Романовской галерее Эрмитажа и останавливался перед «Святым Лукой». Любовно скользил взглядом по тяжёлым складкам бархатного платья Марии: Она сделала резкое движение, садясь на ступеньку трона. Складки взметнулись и застыли, отмеченные взглядом апостола-художника. А сам апостол – да нет же, это сам Рогир ван дер Вейден! – в красной длинной хламиде, преклоняя колено, замер в бесконечном движении линии S, будто невесомый.

Как же внимательно изучил Борис заметную полосу, шов на том месте, где когда-то была нанесена картине жестокая рана. Она на столетия разлучила апостола Луку с его Мадонной. Две разрозненные части были соединены в России в девятнадцатом веке, но след остался. И разные по яркости сложились эти половины – разные жизни прожили в разлуке. Сошлись, но не слились. Не сложилось пока…