Kitabı oxu: «Зорге и другие. Японские тайны архивных дел»

Name: Зорге и другие. Японские тайны архивных дел
Author: Александр Куланов
ISBN: 978-5-235-04846-1

Şrift:

После меня —
Что останется в мире?
Вишни – весной,
Летом – песня кукушки,
Осенью – красные клёны…

Рёкан
(перевод Алексанра Долина)

Предисловие

Говорят, древнегреческий философ Гераклит утверждал, что в одну реку нельзя войти дважды. Он, конечно, был прав в том смысле, что нельзя два раза войти в одну и ту же воду – раз уж это река, то вода в ней течёт и сменяет сама себя. Но помимо ускользающих струй у каждой реки есть русло, берега, название. И то, и другое, и третье тоже могут изменяться, но всё-таки скорость подобных перемен не так уж высока – на протяжении жизни одного поколения этого обычно не происходит (конечно, если этому поколению повезло). Историкам сложнее. Им приходится входить в реку времени беспрестанно – такая работа. Для них эта река течёт в архивных берегах. Бродя по ним в поисках улова редких фактов, неизвестных сведений, преследуя фантастическую рыбу истины, историк вновь и вновь вынужден погружаться в толщу архивных вод, копаться в иле недостоверных сведений, стараться не захлебнуться в волнах документов, которые течение времени то и дело выносит ему навстречу. Приходится возвращаться на берег, размышлять над уловом снова и снова… Поэтому неудивительно, что автор этой книги однажды решил вернуться к теме, закрытой им, как ему самому тогда казалось, десятилетием ранее.

В 2014 году вышла моя книга под названием «В тени Восходящего солнца». В ней рассказывалось о почти забытых на тот момент российских японоведах, жизнь которых, по их ли собственному решению, по прихоти ли судьбы – у каждого по-разному, – оказалась связана со спецслужбами. Все мои герои жили в первой половине ХХ века. Это было время не только востоковедческих открытий, но порой и полного закрытия изучаемых стран от отечественных исследователей, да и самих учёных к середине века осталось совсем немного. В той книге я предпринял попытку воссоздать биографические портреты девяти канувших в Лету героев своего времени: Василия Ощепкова, Трофима Юркевича, Владимира Плешакова, Исидора Незнайко, Василия Крылова, Николая Мацокина, Романа Кима, Игоря Ковальчука-Коваля, Валерия Щёголева. Все они были очень разными и жизни прожили совсем непохожие. Из них только «секретный связист» Исидор Яковлевич Незнайко, советский контрразведчик Роман Николаевич Ким, приговорённый в 1940 году к двадцати годам заключения, да бывший сотрудник японской разведывательной школы Игорь Константинович Ковальчук-Коваль, получивший в 1945-м тоже 20 лет, а потом арестованный ещё раз, смогли умереть своей смертью. Чекист-садист Щёголев отравился. Остальные не пережили страшных 1937–1938 годов. Мутный, бессмысленный и беспощадный поток репрессий раздавил их. Смыл, казалось, навсегда, стёр даже упоминания о многих из них.

Однако книга эту память воскресила. Более того, у некоторых из героев нашлись родственники и потомки. Кто-то вообще не знал о судьбе своих предков. Кто-то был знаком с ней лишь частично. Кто-то, наоборот, нашёл меня, чтобы помочь, дополнив имевшиеся сведения своими рассказами и документами. Мне захотелось рассказать о некоторых из персонажей той книги как можно больше. Вскоре в старейшей русской книжной серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» отдельными томами вышли биографии Романа Николаевича Кима и Василия Сергеевича Ощепкова.

Постепенно стали накапливаться материалы и об их современниках, коллегах, друзьях, оставшихся на периферии повествования. Случайным, в общем, образом развитие получила тема противоборства советских и японских спецслужб. Все герои – и старые, и новые – оказались с ними связаны. Тем более что вслед за книгой «В тени Восходящего солнца» появился своеобразный «путеводитель» под названием «Шпионский Токио». Действующих лиц, проплывавших передо мной в лодке истории, становилось всё больше. Отметки мест явок и тайников запестрели на картах не только Токио, но и почти всей Японии, а один из персонажей «Шпионского Токио», Рихард Зорге, со временем тоже получил свой том в серии «Жизнь замечательных людей». Из архивного полумрака, как сквозь плотную листву деревьев, проступали всё новые и новые силуэты. Кубами выступали очертания организаций (в первой упомянутой книге таковые тоже имелись – Токийская православная духовная семинария и школа дзюдо Кодокан). Появились и совсем новые лица, способные, как мне кажется, помочь по-новому взглянуть на Японию, японский характер, историю отношений наших стран. И да – все они, как и предыдущие, оказывались так или иначе связаны со спецслужбами. Такая уж у нас история.

Снова и снова я перелистывал жёлтые страницы архивных дел, перекладывал маленькие фотокарточки этих новых героев. Разбирал напечатанные без пробелов тексты, карандашные метки на полях, определяющие, кому жить, а кому – нет. Старался не касаться руками бурых пятен на ломких листах протоколов допросов. И я сразу обязан поблагодарить сотрудников Центрального архива Федеральной службы безопасности России (ЦА ФСБ РФ) и Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), немедленно откликавшихся на мои просьбы и по мере сил помогавших мне в поисках нужных документов. Без них этой книги просто не было бы.

Но архивы – это ещё и те стопки бумаг, папки, коробки, сложенные в старые пыльные чемоданы и «дипломаты» (кто сейчас ещё помнит, что это такое?) и убранные на антресоли в квартирах потомков наших героев. И если сотрудники – архивов государственных, ведомственных, муниципальных – обязаны заниматься хранением человеческой памяти по долгу службы, то те, кто сохранил письменное наследие своих предков (часто – не прямых), достойны благодарности ещё большей. Особенную же признательность я выражаю Ирине Анатольевне Ефимовой – родственнице крупного японоведа Мариам Самойловны Цын, не только сохранившей её наследие, но и щедро им со мной поделившейся.

«Сокрытые в листве»¹ этих архивных дел тайны, так или иначе связанные с Японией, и позволили мне подготовить эту книгу, которая, надеюсь, окажется для кого-то одновременно интересной и полезной.

Стараниями башкирского краеведа Владимира Георгиевича Зарубина и внучки Степана Федотовича Зарубина Елены Владимировны Алексеевой восстановлены многие пробелы в биографии блестящего переводчика Степана Зарубина.

Но довольно лишних слов. Пора, пожалуй, перечислить, кто и что ждёт читателя на её страницах:

Александр Алексеевич Вановский – один из девяти участников I съезда РСДРП в Минске, один из создателей партии, впоследствии доросшей до памятной всем КПСС, и проживший бо`льшую часть своей непростой жизни в Японии.

Георгий Васильевич Чичерин – второй (по хронологии) народный комиссар иностранных дел РСФСР и первый – СССР. В Японии не жил и даже не бывал, но оставил ценнейшие, до сих пор мало кому известные и, к нашему несчастью, по сей день невостребованные записки о том, как можно разумно сосуществовать с нашим дальневосточным соседом. В них он много размышлял о том, насколько в этом могут быть полезны (чаще, впрочем, наоборот) спецслужбы.

Иван Михайлович Майский – старый партиец и новый – советский дипломат. Человек, в Японию, как и в большевизм, попавший случайно, Японию не любивший, но умевший, подобно многим специалистам дореволюционной закалки, учиться. Майский в Японии разобрался, понял её, внёс огромный вклад в укрепление советско-японских отношений и оставил небольшое, но очень ценное аналитико-эпистолярное наследие, посвящённое особенностям работы в этой стране. Наследие настолько важное и неизвестное, что, найдя его в архиве, никак нельзя было оставить его пылиться там же.

Катаяма Тиёко – дочь основателя Компартии Японии «товарища Сэна Катаямы», драматическим образом попавшая в СССР и окончившая здесь свои дни совсем не так, как хотелось её родителям и ей самой. История расследования финала её жизни, проведённого с помощью архива медицинского, – документальный детектив, не последний в этой книге.

Степан Федотович Зарубин – выдающийся переводчик-синхронист, автор одного из лучших словарей русско-японского языка, неудавшийся агент советской разведки. Он удивительным образом не погиб в огне репрессий, но после освобождения из-под ареста внутренне изменился до неузнаваемости. Как? Почему? Мог рассказать только он, но, как и большинство его современников, воздержался от этого, а потому приходится восстанавливать его портрет по осколкам архивных «фресок» – документов.

Трое немцев, из которых имя только одного хорошо известно старшему поколению наших соотечественников – Рихард Зорге, Ойген Отт и Фридрих Хак. Они из партера наблюдали, а отчасти и играли свои роли в важнейшем акте пьесы под названием «Интербеллум»². У каждого был свой текст и своя доля импровизации. Каждый выполнял чужой приказ, но следовал при этом своим интересам и интересам своей родины, не зная, какое продолжение уготовила им судьба. Благодарю профессора Василия Элинарховича Молодякова за помощь в подготовке этого материала.

Владимир Михайлович Константинов – разведчик и японовед, проживший не самую долгую, но удивительную, как многосерийный «сон», жизнь. И, как обычно для той эпохи, значительную часть этого «сна» составлял кошмар реальности, от которого не всем посчастливилось очнуться. Ему повезло: он успел уйти после того, как рассказал о своих и чужих «снах». Чужие обсуждать не станем, а вот в его «снах», как часто бывает, многое оказалось не связанным с реальностью, многое непонятно, многое перепутано. Не могу не отдать должное Римме Александровне Столяровой, сподвигшей меня на более тщательный сбор материалов об этом человеке и поделившейся уникальными фотографиями из семейного архива.

Окада Ёсико – японская актриса, прожившая десятилетия в Советском Союзе. Через снега Сахалина, пытки и тюрьмы её привело туда драматическое сочетание любви и незнания. В результате она потеряла себя, возлюбленного, родину, хотя и обрела позднюю, посмертную славу. Прожила долгую, но не совсем свою жизнь, а ту – свою, украденную – ей так и не удалось вернуть.

В главе, посвящённой организации – Научно-исследовательскому институту № 9 Императорской армии, нет главного героя. В этом японском НИИ вообще с героями было не очень, да и слово «человек» там не звучало гордо, а означало единицу живой силы противника, которую надо было сделать единицей мёртвой – самыми невероятными способами. Оставшиеся в мрачнейшей тени своих печально известных коллег из отрядов 731 и 100, военные инженеры из НИИ № 9 верили в торжество божества разума, не замечая в этом никакого противоречия – как, впрочем, и в своей деятельности по уничтожению всего живого ради процветания Японии. Попасть в музей НИИ № 9 нам удалось благодаря бескорыстной помощи давнего друга нашей страны Ёсида Синго, за что я ему также очень благодарен.

Сергея Григорьевича Елисеева – уникального учёного-японоведа – всё чаще называют «спасителем Киото». Насколько справедливо награждение его этим титулом? Попробуем разобраться с очередным бомбическим детективным сюжетом, а заодно познакомимся поближе с человеком, которого мы потеряли.

И снова от истории людей к людям в истории. 18-е мгновение весны – широко известная среди западных исследователей и почти не освещавшаяся у нас история о том, как в Берне, после того как «Штирлиц вернулся в Берлин», японские разведчики постучали в двери номера Аллена Даллеса, но так и не смогли сказать, чего они хотели.

Кузьма Николаевич Деревянко – «человек и остров». Загадочная биография спецназовца, военачальника, япониста по образованию, чем дальше, тем больше обрастает мифами. К сожалению, порой довольно агрессивными. Почему человека, которого выбрали для того, чтобы поставить последнюю точку во Второй мировой войне, почти не знали? На этот вопрос не смог бы ответить и он сам. Каждый имеет право на свою версию причины такого решения, но попробуем обойтись без необоснованных домыслов.

Анастас Иванович Микоян – член советского политбюро. Однажды, ещё в годы войны, он едва не стал жертвой покушения – террорист спутал его автомобиль с машиной Сталина. Пришла пора рассказать, как в Токио он, став первым (по статусу, а не по хронологии) заместителем председателя правительства СССР, дважды чуть не лишился жизни, и на этот раз никакой путаницы не было.

Онода Хиро стал легендой ещё при жизни. Японский спецназовец партизанил в горных джунглях филиппинского острова Лубанг почти 30 лет, отказываясь поверить в то, что война уже кончилась. Его превращение из паренька, целиком отдававшегося спорту и танцам, в фанатика, его поведение, которое ни в коем случае нельзя считать показательным для японских солдат, хорошо иллюстрируют японскую психологию в целом.

Юлиан Семёнович Семёнов – прославленный «отец Штирлица» – сотворил своего супергероя СССР настолько убедительно, что простые граждане были уверены: автор был полковником КГБ, а некоторые представители КГБ всерьёз рассматривали его книги как неизвестные им самим свидетельства о тайных операциях спецслужб. Мало кто знает, что значительную часть весны 1969 года Юлиан Семёнов провёл в Японии, о чём оставил интереснейшие воспоминания. Работая там под прикрытием журналиста, он преследовал тайную – писательскую цель: уточнял детали переговоров Даллеса с Вольфом, для чего ему понадобилось найти в Токио участника того процесса – бывшего первого резидента ЦРУ США в Японии Пола Блюма.

Юрий Хангереевич Тотров – сотрудник советской резидентуры КГБ СССР в Токио. В 1969 году он стал тем самым человеком, который свёл Юлиана Семёнова с Полом Блюмом и который рассказал автору этой книги ещё одну увлекательную историю, и наконец настало время её опубликовать.

А теперь к этому списку непосредственных героев книги необходимо добавить ещё одно имя. Чекист, писатель, японовед, первый иностранный исследователь ниндзюцу Роман Николаевич Ким сыграл здесь роль куромаку. В спектаклях японского театра кабуки так называли работников сцены, задвигавших или раздвигавших занавес, помогавших актёрам прямо на сцене переодеться, менявших декорации и выполнявших массу других функций. Всё – на глазах у зрителей. А чтобы куромаку не были особенно заметны, они одевались во всё чёрное, отсюда и название: «куромаку» буквально – «чёрный занавес», смыслово – «серый кардинал». О Романе Киме написано уже много, и в этой книге он упоминается лишь мимоходом, но… почти в каждой главе. Роман Николаевич участвовал в попытке претворения в жизнь рекомендаций Георгия Чичерина, знал Катаяма и Зарубина. Он был одним из немногих посвящённых в тайну Рихарда Зорге, когда о «Рамзае» ещё не разрешали говорить. Ким стал учителем и другом Владимира Константинова и одним из тех, кто фактически спас жизнь арестованной его коллегами Окада Ёсико. Он писал о японских секретных институтах и о Сергее Елисееве – своем коллеге и alter ego, обучавшем американских разведчиков. Роман Ким стал одним из вдохновителей Юлиана Семёнова, включившего старого чекиста в свой первый роман о Штирлице под фамилией Чен. Он был легендарным разведчиком для начинающего офицера КГБ Юрия Тотрова. Словом, Ким был почти везде и почти всегда. Как его любимые синоби-ниндзя, он умудрился почти не выходить из тени, как будто следуя фразе одного из героев его собственной повести: «Никогда барды и менестрели не будут слагать од о нас, и ни один пес не будет знать о деяниях наших. Таков наш удел. Во мраке творим дела и во мраке растворимся как призраки». Так можно сказать и о многих других героях этой книги.

В заключение неспешного предисловия обычное пояснение: японские имена не склоняются и приводятся так, как это принято в Японии и на всем зарубежном Дальнем Востоке: сначала фамилия, потом – имя. Окада – фамилия, Ёсико – имя в так называемой поливановской транслитерации.

Как обычно, искренне благодарю всех, кто помогал мне в сборе материалов для этой книги и особенно – моего многолетнего неизменного и незаменимого помощника Марию Николаевну Бересневу.

Глава первая
Александр Вановский. Японский друг Ленина

Весеннее небо над Токио,
И вишни давно зацвели,
А люди, такие жестокие,
Дерутся где-то вдали.

Мария Моравская. 1917 год

Я в Токио еду, домой еду,
И радостно мне не без повода!
Я бросаюсь в дремлющий город,
В сонную тишь вокзала, —
С Лениным вместе, с Лениным вместе!

Усами Наоки³

В токийском магазине русской книги «Наука» я увидел незнакомое мне издание. Яркий оранжевый переплёт с белым корешком. Сакраментальное название: «Куда ушла моя жизнь?». Взял в руки, пролистнул страницы. В фототетради взгляд случайно зацепил знакомые имя и название: «Примерно 1905 год. На крыльце дома Владимира Ивановича Яковенко в Мещерском». Фамилия мне хорошо знакомая – психиатр Яковенко был одним из основоположников так называемой социальной психиатрии в нашей стране. Его именем названа та самая больница в Мещерском, которую он возглавил сразу после открытия, где был главным врачом, где подружился с Чеховым. Тот жил неподалёку, в Мелихове, и ставил в лечебнице свои пьесы – доктора дружили. В этих же местах прошло моё детство, я помню бюст Яковенко на территории больницы, помню удивительную для лечебницы архитектуру с египетскими мотивами, но вот книги этой я не знал. Купил и – открыл для себя новую страницу… истории русской эмиграции в Японии. А когда познакомился с дочерью автора, то с её помощью сумел прочесть и многое, написанное в этой истории между строк.

Неопубликованное интервью

Своим размашистым: «…мы говорим партия, подразумеваем – Ленин…» – поэт революции закрепил представление нескольких поколений о начальной истории той самой партии. Она стала прочно ассоциироваться в нашем сознании с Ильичём – с самого начала. В действительности же на I съезде РСДРП – Российской социал-демократической рабочей партии Владимир Ульянов (ещё не ставший Лениным), вообще не присутствовал. В то время он был крайне занят – находился в сибирской ссылке. А встретились в марте 1898 года на явке в Минске девять ныне неизвестных нам людей: Степан Радченко, Павел Тучапский, Казимир Петрусевич, Шмуэл Кац, Арон Кремер, Абрам Мутник, Борис Эйдельман, Натан Вигдорчик и Александр Вановский. Трое из них представляли еврейский рабочий союз Бунд, двое – киевскую «Рабочую газету», четверо – Союз борьбы за освобождение рабочего класса. Все девять мечтали о революции. Один из них – Радченко – до неё не дожил. Лишь один – Вановский – отметил её полувековой юбилей. Причём встретил он его в Японии, где провёл большую и самую спокойную часть своей жизни.

В Советском Союзе это не было особым секретом, но интересовало, вероятно, только специалистов по истории партии. В середине 1960-х годов, когда приближался её полувековой юбилей, с Вановским встретился корреспондент газеты «Известия» в Токио Борис Чехонин. На рандеву с ним старый партиец пришёл в сопровождении сотрудника японских спецслужб. «Я не хочу иметь потом дело с японской полицией», – объяснил Александр Алексеевич появление «кузнеца»¹. Чехонин проговорил с ветераном партии около часа и констатировал: «Он многого не понимает и просто не знает. 45 лет – ровно половина жизни, проведённой в эмиграции, не прошли бесследно»⁴.

Публиковать интервью не решились. Но грандиозный юбилей подступал всё ближе. Журналистам позарез требовались ветераны, помнившие, как всё начиналось, но при этом сумевшие пережить сталинские репрессии. И на очередную встречу с Вановским отправили корреспондента Гостелерадио в Токио Владимира Цветова. Беседа у них не заладилась с самого начала. Цветов с места в карьер поинтересовался, согласится ли ветеран РСДРП поехать в СССР на празднования. Вановский потребовал выключить микрофон:

«– Я хочу сперва вам рассказать без этого… А потом…

– Успокойтесь, успокойтесь!

– Я вам, знаете, расскажу так. А вы закройте эту штуку.

– Я не буду использовать это…»

Цветов, судя по звукам, сделал вид, что выключил магнитофон, но, пощелкав клавишами, наоборот, оставил пленку на записи.

«– Если вопрос встанет о том, чтобы вас пригласить в Советский Союз на празднование юбилея – пятидесятилетия, вы согласитесь поехать?

– Трудно сказать, понимаете ли. Здоровье у меня, знаете, так сказать…

– Но родину хотелось бы, наверно, посмотреть, а?

– Так ещё бы не хотелось!»

Видимо тронутый воспоминаниями о России и вроде бы появившейся реальной возможностью вернуться, Александр Алексеевич вдруг произнес довольно длинный монолог:

«Я дружил с Лениным. Очень его высоко ценил. В 1905 году я пришёл к заключению, что нужно иметь нового человека в виду при создании социалистического общества. И вот оказалось, что этот новый человек – Христос. У меня вышло, что атрибут социалистического общества – это человечность. Против этого ничего не мог бы возразить Ленин, потому что Маркс во имя человечности свой Манифест выпустил. Во имя чего он боролся? [Во имя] человечности. В его время был жестокий режим, он во имя человечности восстал. Тут вообще никакой драмы нет – в том, что я пришёл к новому человеку. Но драма для меня лично начинается, когда [пришёл] Октябрь. Ленин связал создание социалистического общества с массовым террором. Вот это, я считаю, его ошибка»

Цветов, поначалу пытавшийся перебивать старика, теперь молчал и слушал внимательно. Вановский же продолжал говорить о том, о чём в 1967 году в СССР говорить было уже можно, но все воспринималось ещё странно:

«Он выдвинул Сталина. Он после понял, что Сталин не подходит, что он извратит его идеи. Но так или иначе, оказалось, что социалистическое общество [находится] в связи с ЧК. Потом эти агенты – служащие ЧК составили особый класс, который очень много навредил партии. Вот тут для меня драма. Я во имя человечности не могу принять массовый террор и, следовательно, вместе с тем коммунизм. Но в то же время у меня есть желание защитить Ленина! Вот мне и приходится окунуться в философию и историю. Доказать, что в истории действуют тёмные, демонические силы, которые могут влиять на волю человека. Человек сам не виноват – это их дело. Я оправдываю до известной степени Ленина и, кроме того, учитываю то обстоятельство, что Ленин очень много сделал полезного.

<…> Ленин, хотя и жестокими средствами, государство [от распада] сохранил – это его большая заслуга.

Потом его мысль [состояла в том, чтобы] взять власть в руки, а потом постепенно улучшать положение, постепенно отказаться от террора – это до известной степени партия осуществила. С каждым годом положение в стране улучшается. Всё лучше и лучше. Так что до известной степени он оказался прав.

Но вот теперь, я считаю, положение партии трудное. Дело в том, что Китай получил водородную бомбу. И они давно целят на Дальний Восток. Возможен конфликт. Я считаю, что внутренняя политика партии ведёт страну к подъёму, к возрождению. А внешняя политика, попытки сговориться с Китаем, из чего ничего не выйдет, это опасная политика. Советскому Союзу один на один бороться с Китаем трудно. Так же как Гитлера один на один Сталин не мог бы одолеть. А с помощью Америки и Англии одолел. Объективные обстоятельства внешней политики сейчас таковы, что требуют от Советского Союза не вражды к Америке, а, наоборот, дружбы, чтобы соединёнными усилиями не дать развиться китайской агрессии. <…>

Моя мысль такова: желательно, чтобы партия имела какое-то представление о том, в какую сторону эволюционировать. Вот в Гражданскую матросы выдвинули лозунг “Советы без коммунистов”. Они очень помогли Ленину, а потом пошли против коммунистов. Но я считаю, что коммунистическая партия не имеет права уходить. Так или иначе, но коммунизм – идеология, которая объединяет государство. Уйти, ликвидировать, оставить одни Советы – это будет распад. Поэтому я и выдвигаю идею гуманитарного, духовного социализма, который поможет партии найти выход».

На этом месте Владимир Яковлевич Цветов, похоже не ожидавший такой прыти от ветерана, наконец-то обрёл дар речи и начал задавать вопросы. Так много времени на то, чтобы справиться с растерянностью, ему понадобилось из-за того, что он явно не был в курсе сложных отношений одного из основателей РСДРП с лидером большевиков.

«Давай, до свиданья!»

Александр Алексеевич Вановский родился 11 сентября 1874 года в Тульской губернии в зажиточной семье. Фамилию свою писал то с одним «н» – Вановский, то с двумя – Ванновский. Дед его крепко пил – кто знает, может быть, поэтому один из братьев Александра – Николай и его сестра страдали депрессиями и некоторыми психическими отклонениями. Образование Александр получил в 3-м Московском кадетском корпусе, где однажды даже встретился с царём, память о чём хранил всю жизнь. Причём встреча произошла по «инициативе» юноши – во время визита государя в Москву кадет Вановский вскочил на подножку его кареты с криком: «Ваше величество, пожалуйста, посетите наш корпус». Разбирая потом этот инцидент, ротный командир капитан Жуков предрёк: «Вы всегда действуете по первому побуждению, не взвешивая последствий. Предрекаю вам, что из вас выйдет революционер!»

Пророчество ротного сбылось не сразу и как-то не затронуло воли самого Вановского. В 1890 году его старший брат был исключён из института за участие в студенческих волнениях. Обычное дело для братьев младших – ступать там, где прошёл старший, и только Ленин пошёл своим путём. Александр Вановский взялся читать «либеральную» литературу и был очарован, – но не идеями, в ней высказанными, а героями вроде Рахметова у Чернышевского: «В истории революционного движения, с которым я знакомился в юношеские годы, меня интересовали не столько программы, сколько личности революционеров»². Очень скоро Александр должен был бы понять, сколь опасным может стать увлечение романтическими идеями совершенствования общества. Старший брат Виктор в 1892 году был арестован, а двумя годами позже был выпущен из Таганской тюрьмы по причине развившегося у него заболевания – мании преследования.

Пока Виктор сидел в тюрьме, Александр окончил кадетский корпус и поступил на Военно-училищные курсы в Киеве, где тоже имелся свой кружок народовольцев. Получив среднее военное образование, Александр Вановский в погонах подпоручика тут же отправился в отставку, чтобы поступить в Московское техническое училище. Там, «на гражданке», он окончательно погрузился в революционное движение, в которое в столице уже были вовлечены не только студенты, но даже гимназисты и гимназистки. После разгрома полицией социал-демократического «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» братья Вановские в 1897 году вступили в социал-демократический же «Московский союз борьбы за освобождение рабочего класса», а на одной из старшеклассниц – своих учениц в подпольном революционном кружке, Александр позже женился.

Девушку звали Вера, она была дочерью Владимира Ивановича Яковенко, психиатра, симпатизировавшего революционерам. Зять с тестем много общались, вместе жили при лечебнице в подмосковном селе Мещерском-Покровском. Не исключено даже, что знакомство с основами психиатрии с точки зрения не родственника пациентов, а врача сыграло потом в судьбе Александра Вановского важную роль.

Пока же он со всей страстью погрузился в подпольную работу. «Московский союз борьбы за освобождение рабочего класса» делегировал Александра Алексеевича для участия в скромном мероприятии, которому предстояло войти в мировую историю.

I съезд РСДРП проходил нелегально, программы не выработал, устава не принял (за что Ильич его участникам потом неустанно пенял), но главную задачу выполнил: официально провозгласил объединение разных пролетарских организаций на основе следования марксистской теории. Вскоре Вановского, как и ещё семерых причастных к историческому событию в Минске, арестовали. Суд отправил Александра Алексеевича сначала в Вологду. Город этот за высокую плотность «прогрессивно мыслящих» поселенцев прозвали «Северными Афинами». Властями там дозволено было ссыльным построить свой дом для собраний и лекций, немедленно наречённый «Парнасом», только полигона для тренировки в массовых беспорядках и терактах не хватало. Александру в Вологде понравилось, и в ссылке к нему присоединилась супруга с двухнедельной (на время выезда из Москвы) дочерью Оксаной. Оттуда они отправились дальше на север – в Сольвычегодск – название этого городка станет потом основой псевдонима Вановского.

После освобождения в 1903 году Вановский немедленно вернулся к подпольной работе и вскоре снова был арестован. Вышел на свободу он только два года спустя, уже во время первой русской революции, и сначала перебрался к тестю, жившему тогда в ссылке под Полтавой. А позже поселился в Киеве, где митинги начинали перерастать в плохо организованное вооружённое восстание: «Стрельба по демонстрантам, казачьи неистовства, погромы и грабежи заставили обратить особое внимание на работу в армии, а также отказаться от тактики “скрещенных рук”, что проповедовал тогда Троцкий, и подумать об организации самообороны. Всё это дело поручили мне»³.

Бывший подпоручик участвовал там в испытаниях самодельных бомб, а потом лично возглавил колонну распропагандированного социалистами понтонного батальона, вышедшего на улицы города вместе с рабочими. Однако другие воинские части мятежников не поддержали, казаки рассеяли демонстрантов, и восстание захлебнулось. Александр Вановский тайно перебрался в Москву – ещё захваченный революционным энтузиазмом, он готов был воевать по-серьёзному.

Став военным руководителем Московского комитета меньшевиков, он пытался вывести на улицы солдат из Покровских казарм и просил помощи у комитета: «Дайте мне тысячу рабочих, мы соединим этих рабочих с солдатами, мы захватим город, мы возьмём Кремль!..»⁴

Александр Алексеевич был настолько решителен, что соратники по партии испугались его пыла и отказались принять план по захвату старой столицы. Восстание провалилось и здесь, и Вановскому снова пришлось уйти в подполье. Скрываясь на конспиративных квартирах, он целыми днями сочинял методички по тактике уличного боя и изготовлению взрывчатки в кустарных условиях (существует даже легенда, что испанским переводом одной из его брошюр пользовался Че Гевара⁵). Вановский нашёл единомышленников среди инженеров, и вместе они задумали наладить производство не только метательных бомб, гранат, но и боевых ракет («опыт был очень удачен», – вспоминал бывший революционер спустя полвека). Кроме того, под псевдонимом «С. Вычегодский» задумал «целый трактат о возможности вооружённого восстания» и решил посоветоваться с товарищами по партии.

Ленин, ставший к тому времени одним из главных авторитетов среди соратников, его работу в целом «одобрил, но печатать её нашёл несвоевременным». Вановский согласился и некоторое время обсуждал с Владимиром Ильичом стратегию борьбы. В 1906–1907 годах они общались больше всего: встречались ещё в Москве, затем оба перебрались в Петербург, а позже уехали в Финляндию. Вановский вошёл в узкий круг приближённых Ильича, но очень скоро между ними наметились разногласия.

«Я-то пережил киевское восстание, – вспоминал Александр Алексеевич, – на моих глазах – сотни убитых…надо действовать так, чтобы поменьше жертв, а Ленин как-то об этом не думал. “Да, – говорил он, – ничего не поделаешь. Без жертв ничего не будет”… Он сам не участвовал, он рассуждал как теоретик, сам ни одного восстания не устраивал, не видел, не пережил, поэтому он относился к этому проще»⁶.

В отличие от Ленина, надолго уехавшего в Европу, Вановский скрывался на родных просторах. В это время его непрестанные размышления о причинах революции и её крахе оказались дополнены философской, а позже и религиозной мистикой. Из бывшего военного, неудавшегося террориста-пассионария, из человека дела Александр Алексеевич быстро превращался в человека мысли: «Я сейчас работаю над психологическим объяснением неудавшейся революции». Теперь главным вопросом для Вановского стало не преобразование общества путём неизбежной революции, а то, что произойдёт потом с людьми, то, как переворот, когда он свершится, повлияет на человека: «Что даст грядущая революция народу? Прежде всего, отомкнув бездну духа, она развяжет страсти, даст ход подавленным желаниям и вызовет к жизни скрытые силы»⁷.

Десятилетия спустя он подробно рассказал советскому журналисту Цветову о том, какие изменения претерпевали его собственные взгляды и убеждения и как он начал работу над своей первой книгой, не имеющей отношения к тактике вооружённой борьбы – «Сын человеческий. Выявление скрытого иудейского сюжета трагедии Шекспира “Гамлет”». Александр Алексеевич резюмировал свои искания простым, но ошеломляющим выводом: «Я дополнил Маркса Шекспиром». Экс-боевик начал «склоняться к мысли, что истинный социализм требует духовного обновления человечества, в силу чего классовая борьба должна быть соединена с борьбой за личность, способную творить новую, более совершенную культуру» (чего, кстати говоря, не отрицал и Ленин), и решил, что на этом пора закончить своё участие в революции.

С началом Первой мировой войны Вановский добровольно отправился на фронт, хотя, выходя из подполья, по его собственному выражению, мог угодить на эшафот, «но чувство патриотизма взяло верх». Два года он провёл в должности начальника главной радиостанции при штабе командующего Западным фронтом и за заслуги в организации радиосвязи между воинскими частями получил орден Святой Анны III степени с мечами и бантом. Затем, пройдя обучение в Петроградской офицерской радиотехнической школе, в 1916 году вдруг оказался очень далеко от окопов – в Хабаровске, в малозаметной должности начальника местной военной радиостанции. Именно дальневосточный, хабаровский период Александр Алексеевич потом называл переломным в отношениях с Ильичом. «Он был против войны, а я опасался, что если заключать сепаратный мир, то Германия захватит Россию и будет ещё хуже, чем было раньше, хуже будет под властью кайзера, чем было под властью царя. И это наше расхождение заставило меня не возобновлять моего знакомства с Лениным»⁸, – вспоминал потом Вановский.

Несогласие с политикой большевиков пока не означало для Александра Алексеевича ухода из политики совсем. Наоборот, в Хабаровске он стал членом Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, в августе 1917-го был избран в гласные местной городской думы, писал в хабаровское издание «Известий». Сборник этих публикаций издали потом отдельной брошюрой под названием «Проблемы революции». Главную проблему Вановский видел в большевиках, умел, используя своё образование, огромный опыт революционной работы и понимание сути большевизма, доказать это. Твёрдые ленинцы решили устранить Вановского физически, но охрана из добровольцев-солдат сорвала покушение⁹.

Тогда же, в августе 1917 года, Вановский отправился на солдатский съезд в Петроград как делегат от Приамурского военного округа. Там он в последний раз встретился с Лениным и принялся убеждать бывшего соратника в пагубности идеи мира с Германией. Вождь выгнал из своего кабинета старого друга взашей: «До свиданья! До свиданья! Когда одумаетесь, приходите!»¹⁰

Потрясённый таким приёмом, Вановский вернулся в Хабаровск и «сразу занял враждебную позицию к коммунизму, с которой уже никогда не сходил». В 1918 году он лично приветствовал представителей американских войск, входивших в город, и тогда же впервые открыто связал своё неприятие коммунизма с религией. В брошюре «Знамя возрождения» он писал: «…религия не только мобилизует наши духовные силы в минуты бедствия, она также наиболее целесообразно направляет их в интересах нашего спасения. <…> если мы поймём, что великое будущее нашей страны требует от нас великого единения в борьбе за лицо гражданина нового, действительно трудового общества, в котором несть “ни эллина”, “ни иудея”, “ни пролетария, ни буржуя”, а есть только работники духа, творцы общечеловеческих ценностей, то мы поймём также и бессмыслицу кровавого хаоса, в котором пребываем, и найдём средства к его преодолению»¹¹.

Став убеждённым пацифистом, в 1919 году Вановский отказался служить в армии Колчака и в апреле того же года добился увольнения с военной службы, как «совершенно к ней неспособный». Неспособность выражалась в нервном расстройстве – настолько серьёзном, что медицинская комиссия отправила бывшего начальника радиостанции лечиться в Приморье, на пляжи залива Посьета. Неясно, в какой степени Вановский симулировал и симулировал ли вообще, но он вернулся в Хабаровск, пожаловавшись на то, что июньское море для него слишком холодное и… получил загранпаспорт и путёвку на два месяца для восстановления нервов на море тёплом – в Японии. Там он и провёл следующие 48 лет своей жизни.

Шекспир и вулканы

В Иокогаме Вановскому понравилось, как когда-то в Вологде. После революции там обосновалось немало русских эмигрантов. Возможно, с их помощью ему удалось на удивление быстро найти контакты среди японской профессуры. Александр Алексеевич принял приглашение профессора Катаками занять только что открывшуюся вакансию преподавателя русского языка и литературы в престижном токийском университете Васэда. Поначалу темы внеурочных изысканий Александра Алексеевича были непосредственно связаны с русской литературой. Это естественно – японская интеллигенция, студенты зачитывались трудами наших классиков, обожали Толстого, Достоевского, Чехова, а революция стимулировала интерес и к политической жизни ближайшего соседа, и к «загадочной русской душе». Теперь этот интерес было кому утолить. Позже в Токио Вановский познакомился с дочерью великого писателя – Александрой Львовной Толстой, на два года задержавшейся в Японии по пути в Америку. Её письмо Вановскому, уже из Сан-Франциско, намекает, что отношения между тёзками были несколько теплее и ближе, чем просто дружеские.

Внезапно и круто изменившаяся жизнь основателя РСДРП обещала стать насыщенной и разносторонней, но в числе первых опубликованных опытов нашлось место для статьи на старую тему: «Новые данные о влиянии Шекспира на Пушкина. Загадки мести за душу». Вановский всё ещё не оставлял попыток разобраться в общности обозначенных гениями религиозно-нравственных проблем. Но время шло, и, живя в Японии, Александр Алексеевич постепенно всё дальше удалялся от берегов европейской философской мысли. Тем более что с самого начала его эмиграции жизнь складывалась так, чтобы приковать внимание мыслителя к сюжетам необычным, для европейца экзотическим, а для японцев – относящимся к страшной, но повседневной реальности.

В 1923 году Александр Алексеевич побывал на небольшом островке Идзуосима, где на него большое впечатление произвёл действующий вулкан Михара (вскоре потухший кратер станет популярным местом самоубийств для несчастных токийцев). Потом поднялся на неактивный вулкан Акаги в 110 километрах от Токио. А 1 сентября грянуло Великое землетрясение Канто, унесшее жизни более 140 тысяч японцев и почти полностью уничтожившее города Токио и Иокогама. Эти путешествия, подъёмы в горы, картина жуткого землетрясения настолько поразили Вановского, что с тех пор он стал «пленником вулканов», а заодно японских преданий о них, японского культа гор, культа островной природы. Разумеется, поднялся он и на священную гору Фудзи, а позже написал о ней поэтическое эссе, назвав этот спящий вулкан «Огненным богатырём». В лучших традициях японской пропаганды того времени Вановский сравнивал его со стражем счастья и покоя японского народа. Полному и окончательному слиянию с местной научной мыслью мешал языковой барьер.

Необходимый для повседневной жизни уровень японского языка достигается быстро, а вот для исследовательской работы его не хватало, и Александр Алексеевич обратился за помощью к другому эмигранту – бывшему поручику Михаилу Петровичу Григорьеву, блестящему переводчику, гражданину Японии и сотруднику Военной академии. Григорьев тогда как раз работал над переводом «Кодзики» – священного текста VIII века о происхождении Японии. Вановский использовал его труды и их совместные философско-религиозные изыскания для своей статьи «Мифология “Кодзики” и Библия», опубликованной в 1934 году в Париже. Работа получила благожелательные отзывы Рериха и Бердяева.

Александр Алексеевич вспоминал: «В 1939 году, когда Григорьев окончательно переехал в Харбин, я задумал написать свои воспоминания о бурном прошлом, пережитом в царской России. <…> …и вот тут меня, что называется, озарило – если на меня, человека ХХ столетия, вулкан произвёл столь сильное впечатление, то тем более это можно сказать про предков японского народа, пришедшего из глубины Азиатского материка, где нет вулканов»¹².

К 1941 году Александр Алексеевич завершил работу над книгой «Вулканы и Солнце», в которой предлагал новое толкование «Кодзики» с точки зрения вулканической природы Японии. Уже после войны книга вызвала бурный восторг японских учёных, изучающих мифологию своей страны. Она переиздаётся в Японии до сих пор. И всё же, при всей его восторженности от вулканов, основная и глубоко личная тема эссе Вановского не изменилась: Шекспир и христианство. Этому посвящены его работы «Путь Иисуса от иудаизма к христианству в толковании Шекспира», «Третий завет, или Апокалипсис», уже упоминавшийся «Сын человеческий…» и другие.

«Затруднение для ликвидации»

Хотел ли Вановский вернуться? Безусловно. В 1926 году он обратился в советское полпредство с просьбой о предоставлении ему гражданства. Второй секретарь консульского отдела Л. Сверчевский, личность которого не установлена до сих пор, и есть основания полагать, что это не настоящая фамилия, а псевдоним, побеседовал с эмигрантом и составил отчёт под грифом «Секретно»: «Заключение по делу Александра Алексеевича Вановского, возбудившего ходатайство о восстановлении гражданства»¹³. В многостраничном документе дипломат самым подробным образом воспроизвёл жизненный путь кандидата на репатриацию. Начал с подавления восстания в Киеве в 1905 году, о котором Вановский сообщил следующее: «Событие это произвело на меня ужасное впечатление, послужившее истоком всей моей дальнейшей эволюции. Впервые для меня, правда смутно, возник вопрос моральной ответственности партии за жертвы революции». Можно представить, как, услышав это, Сверчевский живо осознал перспективу его личной ответственности перед той же партией и её карающим мечом – ОГПУ за поддержку отступника. В протоколе он констатировал: «В итоге с этого момента начинается факт отхода Вановского от революционного движения».

После признания же Александра Алексеевича в том, что Шекспир со временем стал ему интереснее пролетариата, Сверчевский ещё раз подстраховался, причём в его тексте хорошо слышна интонация судьи, приближающегося в чтении приговора к обвинительной части: «Итак, от подлинно революционной деятельности, от участия в подготовке революционного восстания – к культурничеству, к изучению Шекспира – вот эволюция Вановского после подавления революции 1905 года». Затем страница за страницей дипломат продолжал записывать это неформальное, но безусловно становящееся все более обвинительным заключение по делу об «идеологической эволюции бывшего большевика Вановского от участия в вооружённом восстании в 1905 году – к изучению Шекспира, от изучения Шекспира – к участию в империалистической войне во имя защиты культуры царской России».

Не лишенный литературного дара, Сверчевский даже принялся дискутировать сам с собой прямо в аналитической записке, задавая себе и кому-то, кто должен был прочитать эту записку, вопросы: «Что же собой представляет в настоящее время Вановский? <…> Каково отношение Вановского к Советской власти и каковы его намерения по возвращении в СССР? <…> Каковы причины, побудившие Вановского в 1926 году возбудить ходатайство о возвращении в СССР? <…> Представляет ли в настоящее время ту или иную опасность для СССР возвращение Вановского?»

Ответы на первые вопросы Сверчевскому не удалось сформулировать точно – он запутался в туманных революционно-мистических взглядах своего визави, но очевидно, что Александр Алексеевич для него, как минимум, представлялся субъектом до крайности подозрительным. А то и попросту – врагом. Потому и ответ на последний вопрос – об умозрительной опасности возвращения Вановского на родину – оказался вполне предсказуемым:

«На этот вопрос надо ответить утвердительно, и вот почему. Мистические поправки к учению Маркса и Ленина, несомненно, могут прийтись по вкусу и найти себе аудиторию. <…>

Особенно это явление возможно в период тех или иных затруднений, перед которыми может оказаться в тот или иной момент наша партия и Советская власть, когда учение об иррациональных величинах и некий Высший промысел, смыкающий пути революции в некий заколдованный круг, могут иметь тот или иной успех и создавать в той или иной степени затруднение для ликвидации возникающих перед партией препятствий.

Выводы: Не входя в рассмотрение морального элемента в этом вопросе (возможно ли оставление за границей в материальной нужде пусть и бывшего большевика, пусть и заражённого мистицизмом), подходя к данному вопросу лишь с точки зрения голой целесообразности, нужно признать, что возвращение Вановского в СССР, по крайней мере в настоящий момент, вряд ли желательно».

Предусмотрительный Сверчевский на всякий случай вынес заключение и о возможности использования Вановского в Японии для нужд советской разведки. С этой точки зрения была зафиксирована полная бесполезность эмигранта:

«1. Японии он совершенно не знает, а потому в этом вопросе полезен быть не может. 2. От своей специальности (окончил Третий московский кадетский корпус, Московское бывшее Императорское техническое училище, Петроградские радиотелеграфные офицерские курсы) Вановский открещивается. <…> Единственное, чем Вановский выражает определённое желание заниматься, это литературная деятельность, главным образом в области исследования творчества Шекспира, в каковой области, по заявлению Вановского, у него имеется много неизданных оригинальных материалов».

Сверчевскому основатель РСДРП не понравился и не показался полезным. Возможно, в том числе и потому, что Александр Алексеевич в анкете указал: «В настоящее время нахожусь в больнице доктора Сано уже семь месяцев, лечусь от неврастении. Адрес: Токио, Суругадай, Больница доктора Сано для нервных болезней».

На генконсула Советского Союза Константина Лигского⁵, который сам был когда-то подпольщиком и жил в эмиграции, история Вановского и его бедственная ситуация со здоровьем произвели совершенно иное впечатление. При чтении данного им заключения временами складывается впечатление, что генконсул беседовал с другим человеком – не с тем, что приходил к Сверчевскому. Появляется оно из-за того, что Лигский явно сочувствовал кандидату, а Сверчевский столь же явно – нет:

«Вановский хворал неврастенией до 1905 года, болен ею теперь. В прошлом году болезнь его до того обострилась, что он не мог ни писать, ни говорить, вообще не мог выносить никакого шума и присутствия поблизости людей. Несколько месяцев прожил на Хоккайдо на положении отшельника, вдали от жилых мест в палатке. <…> …анкеты заполнены им лишь с его слов гр-кой Бубновой⁶, и то с большим трудом, и им подписаны и т. д.

По личному впечатлению – это человек с тонкой душевной организацией, болезненно реагирующий на все более или менее крупные внешние явления… <…>

Временами производит впечатление настоящего ребёнка со всей непосредственностью последнего. Временами настораживается и болезненно прислушивается, приглядывается, точно ожидая откуда-то удара. Очевиден уклон к мистике, который начался в том же 1905 году. Занимался много литературой, специализировался на Шекспире, имеет много написанных уже литературных работ.

Во время посещения Г[енерального] консульства 11 июня 1926 г. Вановский сообщил между прочим, что довольно хорошо знаком с т.т. Богдановым, Цюрупой, встречался с т. Каменевым, Луначарским, Красиным⁷, и заявил, что теперь, основательно продумав события последних лет, он активно может работать в СССР, принимая участие в строительстве и вполне разделяя точку зрения Советской власти.

Производит впечатление человека, который не любит пускать слов на ветер и говорит правду.

Гр. Вановский – инвалид революции, в контрреволюционных организациях никакого участия не принимал, по своей специальности может быть в СССР очень полезным, бременем для государства быть не может, так как жена его, работающая врачом в Москве, дала подписку о том, что берёт его на своё иждивение.

Принимая это всё во внимание, Г. консульство полагает, что гр. Вановского в гражданстве СССР восстановить следует, причём просит дело восстановления провести в самом ускоренном порядке, так как оформление последнего затянулось в Г. консульстве не по вине гр. Вановского».

Лигский раскритиковал допросные методы общения Сверчевского с «инвалидом революции», не обратившего внимания «на тюрьмы, ссылку и болезнь последнего». Что же касается потенциальной возможности Александра Алексеевича высказать своё мнение на пути развития революции, то тут генконсул ещё раз прямо заявил:

«Опасности от возвращения Вановского в СССР, если бы он даже и занялся там поправками к марксизму, едва ли можно бояться, так как фактически поправками этими в СССР заниматься не смог бы.

Слишком уж велики глаза у страха т. Сверчевского.

Кроме того, Вановский явно указал на то, что желает быть в СССР полезным именно в области Шекспира и литературной деятельности вообще. Подписку он, конечно, даст».

В конце концов Лигский победил. Полпредство СССР в Японии поддержало точку зрения своего генконсула, и спустя год, летом 1927-го, Вановский получил советский паспорт. Он даже чуть было не отправился уже на родину, но как раз в это время в Токио приехала его дочь Оксана. Родившаяся во время его вологодской ссылки, а теперь пережившая Гражданскую войну, взятие большевиками Крыма, своими глазами видевшая морских офицеров, «стоявших» на дне моря с привязанными к ногам камнями, работавшая у большевиков в статусе «трофейного врача», дважды арестованная, познавшая все ужасы и унижения и чудом избежавшая расстрела, она рассказала отцу о том, что происходило и происходит в Советской России на самом деле. А тут ещё в Токио приехал назначенный новым советником полпреда СССР, бывший товарищ братьев Вановских по подпольной работе Иван Михайлович Майский. На вопрос Александра Алексеевича, стоит ли ему возвращаться на родину, советник ответил без дипломатических экивоков: «Нет. Не советую»¹⁴.

Токио Вановский не покинул. Потому 40 лет спустя его реакция на вопрос Владимира Цветова, не хочет ли он хотя бы на время приехать в СССР, оказалась несколько смятой.

«Наш корреспондент сообщает…»

Борис Чехонин разыскал Вановского в 1964 году. Это была первая из нескольких встреч с ветераном – та самая, на которую Александр Алексеевич пришёл с сотрудником японской контрразведки. Они встретились в холле престижной гостиницы «Окура», и почти девяностолетний Вановский произвёл на Чехонина в целом хорошее впечатление. Мы не знаем, о чём они говорили на самом деле, но поначалу Борис Иванович собрался подготовить «позитивный» репортаж о первом партийце: «Разной силы тайфуны потрепали моего собеседника. Там, где-то в России, – тюрьмы, подполье, борьба, здесь, в Японии, – страх потерять работу, бесправие лица, не имеющего гражданства, но он выстоял и сейчас, когда ему 90 лет. Он прям как стрела, отлично видит и слышит».

Во время интервью «инвалид революции», поинтересовался, не извратят ли «Известия» его слов. Чехонин уверил, что нет, и не солгал – интервью просто не напечатали. Беседу Вановского с Владимиром Цветовым не опубликовали тоже, но…

В журнале «Юность» № 4 за 1969 год вышла большая статья Цветова под названием «Наш корреспондент сообщает из России…». Материал был посвящён поискам японских журналистов, встречавшихся с Лениным, но начинался с рассказа о Вановском – в варианте Цветова – Ванновском. Владимир Яковлевич писал, что о старом партийце, живущем в Японии, ему рассказал тот самый Майский – бывший советник полпреда СССР в Токио. Найти же Вановского в токийском районе Синдзюку удалось лишь спустя несколько лет и после долгих и сложных поисков, что странно – ведь совсем незадолго до этого с Александром Алексеевичем встречался Чехонин, и Цветову, чтобы получить адрес, достаточно было спросить его у коллег. Впрочем, главное, что встреча состоялась.

«Совсем лысый, с дрожащими руками, старый, но всё ещё прямой, – писал советский журналист, – Ванновский, казалось, забыл обо мне. Он вспоминал свою долгую жизнь, обращаясь только к микрофону. Мысленно Ванновский был далеко, за пределами этой комнаты. Я оглядел ее. На полках расставлены как попало посеревшие от пыли книги – рядом с английским изданием “Гамлета” виднелись корешки прошлогодних номеров эмигрантского “Нового журнала”; сборник материалов “Первый съезд РСДРП”, выпущенный в Советском Союзе, соседствовал с дореволюционным изданием Александра Блока и томиком древних японских преданий “Манъёсю”. Видно было, что за письменный стол никто давно не садился: на пыльной поверхности остался чёткий след от футляра моего магнитофона. Ванновский говорил о дореволюционной Роccии, о Первом съезде РСДРП, делегатом которого он был, о расправах с революционерами, о тюрьмах, ссылках…»

Сегодня, имея на руках запись того интервью, сделанного вопреки желанию интервьюируемого, мы знаем, что Александр Алексеевич не говорил «о проникновении в Японию ленинизма, об огромном влиянии вышедших здесь трудов Ленина», как писал об этом Цветов в «Юности». Да, старейший из партийцев должен, обязан был об этом говорить – ради последней в жизни поездки на родину. И говорить исключительно в положительном ключе. «Если что-то против Ленина – нет», – чётко зафиксировал позицию Москвы журналист. Вановский и сам это прекрасно понимал. Россию перед смертью он увидеть хотел и на встрече с корреспондентом как будто тренировался, много говоря о бывшем единомышленнике и разделяя позицию КПСС, но… только во внутренней политике:

«Во-первых, он сохранил государство от распада. Оно распадалось, Керенский не мог сохранить его. Ленин, хотя и жестокими средствами, государство сохранил – это его большая заслуга».

Но «во-вторых», Вановский переходил к критике советской внешней политики, что, конечно, было совершенно недопустимо: «В Пекине сидят умные люди. Они понимают, что соединяться им с Советским Союзом против Америки нет расчёта, так как это приведёт к ослаблению Китая. Гораздо выгоднее, если Америка столкнётся с Советским Союзом. Тогда обе стороны ослабнут и они голыми руками возьмут Россию. Поэтому Советскому Союзу нет смысла враждовать с Америкой».

Услышав это, Владимир Цветов вновь опешил, попытался возражать, а потом, будто вспомнив что-то, вдруг спросил: «Александр Алексеевич, а вот знаете, я слышал от кого-то, что вы поддерживаете связь с кем-то из американского посольства – работником американской разведки. Это правильно?»

Тут пришла очередь замешкаться Вановскому: «Я знаком с русскими американцами, а что они там делают – чёрт их знает. Я не знаю. Один мой ученик был, а так никаких особенных связей у меня нет. Насчёт разведки… я совершенно не интересуюсь этим вопросом. Я по-японски не говорю. Никакой от меня пользы не может быть. По-английски тоже не очень…»

В конце концов опытный советский журналист пришёл к тому же выводу, что и дипломат из ОГПУ ровно за 40 лет до этого: пускать Вановского на родину нельзя – даже ненадолго, и дальше просто записывал на плёнку… самого себя. Цветов самым обстоятельным образом изложил Вановскому «позицию партии и правительства», завершив разговор, возможно, неожиданным для самого себя выпадом: «Если вы до конца честный и твёрдый человек, эмигрировать нечего. Если вы не согласны с коммунистическим строем, оставайтесь, выступайте против, боритесь – пусть даже вас расстреляют!»

Вановского не расстреляли – он не поехал, а интервью не напечатали. Спустя два года в «Юности» появилась статья о том, что должен был сказать «инвалид революции», но так и не сказал, а опровергнуть текст было уже некому.

28 ноября 1967 года Александр Алексеевич потерял сознание и попал в больницу. Когда 16 декабря в возрасте девяноста трёх лет он скончался, его японские друзья исполнили завещание: похоронили старого революционера у подножия горы Такао неподалёку от Токио, где тот до последних лет любил совершать конные прогулки. Надпись на памятнике выбили на русском языке, – чтобы те из соотечественников, что окажутся в этих местах, легко могли найти его могилу.

Когда мы пришли туда в ноябре 2022-го, это оказалось невозможно. По истечении полувека после захоронения, могила одного из девяти основателей РСДРП была признана бесхозной и уничтожена. Осталась лишь поминальная табличка за спиной у огромного лежачего Будды, бесстрастно взирающего на очередные войны, революции, юбилеи и могилы, каждые полвека сменяющие одна другую.

Глава вторая
Георгий Чичерин. Мягкая сила против «ленинской» пропаганды

Пусть же люди вздымают мечи —
Жалок мир, собирающий рать.
Пусть клянут они время своё —
Их стенаньям недолго звучать.

Симадзаки Тосон⁸

Приезжайте и взломайте этот твёрдый толстый, скользкий лёд.
Пусть же хлынет вода, что так долго была скована ледяным покровом!
До свиданья, воины японского пролетариата,
До встречи в день возмездия и победы, когда мы вместе
Будем плакать и смеяться от счастья.

Накано Сигэхару⁹

Георгий (он же Юрий) Васильевич Чичерин (он же Орнатский, он же Баталин, он же Чича) был старше Александра Алексеевича Вановского всего лишь на два года. Неудивительно, что в биографиях этих двух людей немало общего. Тем более что оба происходили из дворянских семей, разве что Чичерин был куда более родовит. Отец Георгия служил по внешнеполитическому ведомству, а матушка – баронесса Жоржина фон Мейендорф, из обрусевших остзейских немцев, приходилась родственницей сразу нескольким фон Мейендорфам, составлявшим цвет российской имперской дипломатии. Кем мог стать их ребёнок, если не дипломатом? Например, священнослужителем. Семья Чичериных по вероисповеданию принадлежала к пиетистам – представителям изначально лютеранского религиозного течения, исповедующего абсолютное личное благочестие и выше прочего ставящего личное общение с Богом. По рассказам их близких знакомых, молитвы, чтение вслух Библии и распевание псалмов заполняли всё свободное время. И всё же Георгий стал дипломатом, от чего выиграл, пожалуй, весь мир. Вот только вряд ли можно сказать, что он оправдал ожидания своих родителей или сам был полностью доволен своей судьбой. Ведь дипломатом он стал «красным». Но даже в Советском Союзе, а теперь и в России Чичерин остаётся недооценённым потомками, почти забытым. Жаль, – его дипломатическое наследие могло бы дать многое следующим поколениям, если бы оно оказалось востребованным. В том числе, как выражаются его современные коллеги, на японском направлении.

Дипломат со «слабостями»

Чичерин пришёл в партию намного позже Вановского, хотя по возрасту был старше. Георгий Васильевич окончил гимназию, но поступил не в военное училище, а на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, вскоре после окончания которого отправился на службу по «семейной линии» – в МИД Российской империи. Разбирая ведомственные архивы, за три года выслужил титулярного советника, взялся за написание «Исторического очерка дипломатической деятельности А. М. Горчакова». Соученик Пушкина и дипломат, которого Бисмарк считал своим учителем, возможно, казался молодому Чичерину идеалом чиновника и патриота. Сам же он, во всяком случае по понятиям того времени, идеален не был. Эрудит, музыкант, поклонник модного тогда модернизма в искусстве, увлекался поэзией и… поэтами. Точнее, одним поэтом. Его нежная дружба с Михаилом Кузминым уже тогда была секретом Полишинеля. Интересы молодого дипломата лежали в областях, бесконечно далёких от нужд рабочего класса и трудового крестьянства. И если Вановский 1904 год встречал, полагая себя зрелым коммунистом, готовым к вооружённому восстанию, то выросший в тепличных условиях Чичерин к тому времени лишь начал увлекаться левым движением, чему в немалой степени способствовал отрыв от родины. Как и Вановский, «для восстановления здоровья», подорванного работой в архиве, Георгий Васильевич отправился за границу, но не в Токио, а в Лондон. Оттуда, из Англии, бороться за права угнетённых российских рабочих и крестьян казалось особенно удобно.

В партию Чичерин вступил там, на Островах, уже в 1905-м, а двумя годами позже стал секретарём Заграничного центрального бюро РСДРП. Вскоре после этого впервые попал под арест – в Берлине. Отделался штрафом, много ездил по Европе, участвовал в работе Французской социалистической партии, но вступил в Британскую. От пролетариата при этом оставался точно так же далёк, как и в детстве и юности, но во время Первой мировой войны взялся в Лондоне за организацию Комитета помощи русским политкаторжанам и ссыльнопоселенцам. Впрочем, даже среди этих каторжан и поселенцев рабочих и крестьян насчитывалось не более трети. В Лондоне же в августе 1917-го Чичерин был арестован снова и освобождён только в начале января нового, 1918 года – с этого эпизода начинается биографический фильм 1986 года, где заглавную роль сыграл Леонид Филатов.

Освобождения Чичерина упорно, с помощью дипломатических нот, добивался первый советский нарком по иностранным делам Троцкий. Льва Давидовича можно было понять. Взяв власть в свои руки, большевики поначалу имели самые общие представления об управлении государством. Особенно это касалось вопросов военных и международных, где оказалось особенно трудно рассчитывать на собственные силы. И если в армии ещё можно было рассчитывать на помощь многочисленных «военспецов», то в МИДе по многим причинам большевики такой поддержки почти не нашли. Оттого профессиональные дипломаты, тем более дипломаты «урождённые», каким был Георгий Чичерин, должны были цениться не на вес золота, а куда выше. Правда, с оценкой нередко возникали сложности из-за пресловутого человеческого фактора.

В только что созданном Наркомате иностранных дел отдел сношений с Востоком возглавил было молодой не дипломат, но совершенно уникальный востоковед, полноценная биография которого обязательно ещё должна быть написана, – Евгений Дмитриевич Поливанов¹⁰. Он в разной степени владел восемнадцатью языками, изучал ещё более десятка и несколько раз уже побывал в командировках в Японии. Выпускник того же факультета Санкт-Петербургского университета, что и Чичерин, Поливанов, меньшевик по своим политическим взглядам, не был членом партии, не имел за спиной опыта подпольной работы в Европе, но исполнял разведывательную миссию в Японии, а в феврале 1917-го решительно перешёл на сторону новой власти. Троцкому Поливанов не нравился столь же решительно. Лев Давидович о лингвисте мирового уровня вспоминал так: «…молодой человек, лет 25, без руки (у Поливанова не было левой кисти), фамилия его, кажется, Поливанов, приват-доцент. Так как он был мне рекомендован Маркиным¹¹, то он и помогал ему. <…> Кажется, он даже знал азиатские языки. Филолог ли он был, что ли, – в точности не могу сказать. Работал он не на секретных ролях. <…> Но потом оказалось, что Поливанов был членом Союза русского народа¹². Руку он потерял, во всяком случае, не на баррикадах. Он обнаружил потом большое пристрастие к спиртным напиткам, и даже были сведения, что он принимал разные приношения. Персидское посольство ему какую-то корзинку с какими-то приношениями прислало. Он был по этому поводу устранён. Первое время он работал довольно активно»¹⁵.

Чичерина Троцкий, наоборот, очень ценил и назначил заместителем наркома по иностранным делам после устранения с поста Поливанова. Это произошло сразу по прибытии в Петроград – 21 января 1918 года. Георгий Васильевич немедленно включился в тяжелейшие переговоры с Германией и в составе делегации Советской России 3 марта подписал знаменитый Брестский мир. Через десять дней он стал исполняющим обязанности наркома и вступил в партию большевиков – положение обязывало. После переезда правительства в Москву 30 мая того же года Георгий Васильевич принял портфель второго в истории новой России народного комиссара иностранных дел.

И раньше выглядевший не совсем обычным дипломатом, теперь Чичерин стал огромной «белой вороной» на фоне серо-чёрной солдатско-матросской массы советских чиновников. Его профессионализм и неумение «драть горло» на собраниях бросались в глаза. Это заметил Ленин, в июле 1918-го тонко определивший сильные и слабые стороны нового наркома: «Чичерин – работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий. Таких людей надо ценить. Что его слабость – недостаток “командирства”, это не беда. Мало ли людей с обратной слабостью на свете!» Слаб человек, но… лишь бы работал хорошо.

Работы на Георгия Васильевича навалилось много. Когда Европа и Америка наотрез отказались признавать новое государство, возникшее на месте Российской империи, у Москвы не оставалось иного выбора, как развернуться на Восток. Во главе этой политико-дипломатической колонны, естественно, шёл нарком.

Разворот на Восток

И снова человеческий фактор: Георгий Чичерин внёс огромный личный вклад в подписание в 1921 году договоров с Турцией, Ираном и Афганистаном, по которым эти страны фактически признавали Советскую республику. РСФСР при этом лишалась бывшей российской собственности, но сохраняла ряд неочевидных тогда, но оказавшихся крайне важными потом преференций. Например, в случае с Ираном договор предусматривал возможность ввода советских войск на территорию этого государства, что и произошло в 1941 году. В 1923-м Чичерин возглавлял советскую делегацию на Лозаннской конференции, где был определён послевоенный статус турецких проливов, после чего продолжил линию на создание прочного положения СССР в Азии. И конечно, особое внимание Чичерина привлекали отношения с Японией – давним противником России на Дальнем Востоке. Противостояние с ней обострилось в результате так называемой Сибирской экспедиции – участия японских войск в иностранной интервенции на территории Дальневосточной республики в 1918–1922 годах и оккупации японцами северной половины острова Сахалин (южную они отвоевали в 1905-м). Между представителями СССР и Японии в Пекине произошли крайне сложные переговоры. После изнурительного торга, когда Чичерин, координировавший действия советской делегации, в полной мере проявил свой дипломатический талант, 20 января 1925 года была подписана Конвенция об основных принципах взаимоотношений между СССР и Японией. В историю этот документ вошёл как Пекинский договор. Исполняя его, Токио пришлось вывести свои войска с северной части Сахалина, и между СССР и Японией наконец-то устанавливались дипломатические отношения.

Вскоре страны обменялись послами, установили межгосударственные связи на высоком уровне, внешне полностью восстановив status quo. Однако Советская республика рабочих и крестьян и страна со старейшей монаршей династией в мире являлись принципиальными противниками даже во взглядах на мироздание. Россия и Япония – недавние противники на поле боя всё ещё с огромным трудом уживались друг с другом. Чичерину как наркому иностранных дел не раз и не два приходилось лично выправлять то и дело обострявшуюся ситуацию. Нередко это происходило наперекор воле разнообразных «инстанций» и преодолевая непонимание членов правительства и лидеров тогда ещё неоднородной в своих убеждениях партии. В значительной степени личной заслугой Георгия Васильевича может считаться открытие в Токио на принципах экстерриториальности Торгового представительства СССР. Де-факто СССР получил в Японии своё второе представительство с очень широкими правами и возможностями. Это был триумф. Но случались и грандиозные провалы вроде миссии парохода «Ленин», который должен был доставить гуманитарную помощь жителям Токио, Иокосуки и Иокогамы, пострадавшим от Великого землетрясения Канто.

Дерзновения «Ленина»

Подземные толчки силой более восьми баллов сокрушили центр Японской империи около полудня 1 сентября 1923 года. Жители тогда уже миллионного, но всё ещё деревянно-бумажного мегаполиса готовили еду – многие на открытых очагах. Начался пожар, тушению которого препятствовали афтершоки – за двое суток земля в Токио окрестностях содрогалась 356 раз. К этому добавились паника, сильнейший ветер, а в прибережных районах ещё и цунами. В порту Иокогамы по морю разлился бензин, и взвившееся пламя достигало высоты 60 метров. Из миллиона токийских зданий уцелело около 600 тысяч. Из 675 мостов 360 сгорели или рухнули в реки, вода из которых испарялась на глазах от ужасающей температуры воздуха. Люди обращались в пепел. Только на одной из токийских площадей заживо сгорели около сорока тысяч человек. Четыре миллиона японцев остались без крыши над головой, и помочь им было сложно – ущерб от стихийного бедствия в пять раз превысил расходы Японии на войну с Россией в 1904–1905 годах. Ультрапатриоты немедленно обвинили корейцев в поджёгах, и начались настоящие погромы, а за ними последовали политические репрессии. О токийском огненном кошмаре немедленно стало известно за границей, и большая часть мира сочувствовала японцам и хотела помочь им. Правда, в некоторых случаях весьма своеобразно.

Через три дня после землетрясения, 4 сентября 1923 года, Политбюро ЦК РКП(б) приняло «строго секретное» постановление «О Японии», в котором рекомендовало правительству – Совнаркому «принять меры для оказания помощи трудящимся Японии, пострадавшим от катастрофы», и… одновременно «вести агитацию за помощь пострадавшим рабочим Японии»¹⁶. В тот же день Чичерин обратился в политбюро с весьма прагматичной и дальновидной запиской «О помощи Японии стройматериалами в связи с землетрясением», в которой, в частности, говорилось:

«Кроме посылки сочувственной телеграммы, тов. Карахан¹³ предлагает, чтобы мы открыли через Союзный ЦИК торжественно и шумно приём пожертвований для Японии. Он предлагает также разрешить ему заявить японскому правительству, что мы готовы на самых льготных условиях предоставить строительный лес для восстановления разрушенных зданий. Все дома в Японии деревянные, причём лес покупается японцами в Канаде и Сибири.

Цены на лес будут теперь бешеные. Тов. Карахан не предлагает давать лес бесплатно, но только на льготных условиях. Мы этим не лишимся своих выгод, но в то же время произведём впечатление»¹⁷.

Похвальный рационализм наркома в политбюро не оценили, вопрос сняли с обсуждения. Почему? Возможно, сочли такое поведение дипломата по отношению к пострадавшему от землетрясения пролетариата некорректным и даже циничным. Может быть, принципиально не хотели помогать вчерашнему врагу. И в то же время проходной поначалу пункт о ведении агитации в пользу рабочих Японии, относящийся к внутрисоветским делам, внезапно расширился до чуть ли не вселенского масштаба. Агитировать – не торговать, и на удивление быстро к берегам Японии отправился советский пароход «Ленин» с грузом гуманитарной помощи и японскими коммунистами на борту. Однако по прибытии в Иокогаму ход миссии застопорился. На берег не менее прагматичные японцы никого не пустили. Материальная помощь с довеском в виде местных, бежавших ранее от репрессий за границу революционеров им оказалась не нужна.

План сорвался всё из-за того же человеческого фактора. Разгневанному Чичерину оставалось только констатировать в записке от 25 октября своеобразие поведения пассионариев из Советского Союза в стране самураев:

«В дополнение к моему сообщению о том, что руководитель экспедиции помощи пострадавшим от японского землетрясения тов. Батис¹⁴ сам заявлял, что хотел прорваться в район землетрясения, чтобы соединиться с революционными рабочими, и что в определённые часы дня все бывшие на пароходе “Ленин” пели “Интернационал” и революционные песни, а японские коммунисты с парохода перекликались с матросами японских судов (перед этим японской стороне было заявлено, что японцев на борту «Ленина» нет. – А. К.), позволю себе указать ещё на следующий факт, показывающий, как неосторожно набирался персонал на пароходе “Ленин”.

При корреспонденте РОСТА тов. Антонове в бытность его в Японии находился переводчик, некий Мацокин. Тов. Антонов его уволил за саботаж и за бестактные заявления японцам. После этого произошёл недопустимый факт: этот самый Мацокин оказался в составе персонала на пароходе “Ленин”. Он после этого из Владивостока приехал в Цуругу, где сделал японской печати совершенно провокационное сообщение, а именно заявил, что отказ японских властей допустить участие персонала “Ленин” в деле помощи объясняется отчасти поведением российского делегата, бывшего на “Ленине”.

Мацокин дальше заявил, что российский делегат Батис говорил, что пароход “Ленин” прибыл для поддержки революции в Японии. Передавая это провокационное сообщение Мацокина, газета “Осака майнити”объясняет, что он был раньше сотрудником тов. Антонова, представителя РОСТА. И другие газеты ссылались на Мацокина.

Я считаю факт присутствия на “Ленине” этого типа ярким доказательством того легкомыслия, с которым к экспедиции помощи отнеслись её устроители»¹⁸.

Разозливший Чичерина, легкомысленный, дерзкий и не в меру разговорчивый Николай Петрович Мацокин, ставший одним из тех, кто сорвал доставку помощи и коммунистов из Советской России в Японию, был к тому времени хотя и молодым, но уже известным японоведом. Окончил Восточный институт во Владивостоке, но из-за личных причин диплом смог получить только четыре года спустя. Работал переводчиком на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), учился в Японии, где одновременно как драгоман¹⁵ участвовал в российско-японских переговорах, за что удостоился японского ордена. После революции жил то в России, то в Китае, то в Японии. Нигде подолгу не останавливался, из-за неуживчивого характера одно за другим теряя места. Суть своего взгляда на мир Мацокин высказал в одном из своих произведений, названном «Дерзновения»: «Будь силён – вот единственный долг человека. Будь силён – вот что следовало бы сказать всякому, появляющемуся на свет». Со временем Мацокин стал секретным сотрудником Иностранного отдела ОГПУ, где числился под псевдонимом «Профессор». До конца дней – его расстреляли в октябре 1937 года на Бутовском полигоне – он оставался человеком сколь образованным и оригинальным, столь и неуживчивым и скандальным, немало навредившим другим, но, кажется, больше всего – себе¹⁹.

Чичерин же в результате инцидента с «Лениным» в Японии приобрел ещё один опыт взаимодействия с новой властью, который позже позволит ему написать в профессиональном «завещании» своему преемнику на посту наркома: «Из наших, по известному, шутливому выражению, “внутренних врагов” первый – Коминтерн. До 1929 г. неприятностей с ним хоть и было бесконечно много, но в общем удавалось положение улаживать и преодолевать миллионы терзаний».

Чичерин старался как мог преодолевать терзания и, если бы всё, что он делал, а тем более предлагал было доведено до конечной стадии исполнения, возможно, и наши отношения с Токио были бы несколько иными. Пример тому – записка наркома в Политбюро ЦК ВКП(б) с программой по укреплению и развитию гуманитарных связей между СССР и Японией²⁰.

Поддержать, оживить и расширить

Эта записка (в таком неформальном стиле на вершине раннего советского политического истеблишмента именовались многие важные государственные документы, не дошедшие до оформления в официальный стиль) была представлена Чичериным 7 мая 1926 года. Она стала ответом на поручение Коллегии НКИД (высшего органа руководства советской дипломатией) «выработать систему мер для подготовки будущего соглашения с Японией». Имелось в виду Торговое соглашение, над которым как раз тогда – весной 1926 года – работали. При Главном концессионном комитете, занимавшимся вопросами торгово-экономического сотрудничества с зарубежными странами, под руководством уже опального в то время экс-демона революции Льва Троцкого была создана специальная комиссия, разработавшая конкретные меры по развитию этого сотрудничества. В их числе имелась и такая рекомендация: «п. 19. Сейчас общих переговоров с Японией не начинать, а сосредоточить внимание на фактическом улучшении отношений путём проведения всех намеченных выше мероприятий и путём соответственного воздействия на японское общественное мнение, поручив НКИД разработать соответственную систему мер»²¹.

Отвечая на этот пункт, коллегия наркомата во главе с Чичериным подготовила следующий документ:

«7 мая 1926 г.

В Политбюро ЦК ВКП(б)

Копии: членам Политбюро и т.т. Трилиссеру¹⁶, Радеку¹⁷ и Войтинскому¹⁸

Коллегия НКИД, исполняя данное ей поручение выработать систему мер для подготовки будущего соглашения с Японией, приняла нижеследующую программу, в которую включены поправки т. Коппа¹⁹.

I. Мероприятия общего характера

1) В Харбине²⁰ как главном источнике яп[онской] информации о нас необходимо создать атмосферу содружества и доброжелательности в отношении находящихся там в большом количестве яп[онских] журналистов, коммерсантов и официальных лиц.

До настоящего же времени наши взаимоотношения с ними сводились к разжиганию и без того враждебных отношений.

2) Дать директивы дальневосточным советским органам в отношении необходимости создания более дружественной для японцев атмосферы в Хабаровске, Владивостоке, Николаевске и др[угих] городах, чем это наблюдается в настоящее время.

3) Поддерживать благоприятную обстановку для яп[онских] журналистов и корреспондентов в Москве, аккуратно и доброжелательно снабжать их материалами, регулярными сведениями и т. п.

II. Конкретные мероприятия для данного момента

1) Издание 2—3-х литературно-художественных сборников в Москве на русском яз[ыке], в Токио на японском в целях взаимного ознакомления с новейшей литературой. Тов. Копп сообщает, что можно будет найти подходящую японскую издательскую фирму для заключения с ней соответствующего договора.

2) Использовать нашу печать для информации о Японии путём печатания ряда статей.

3) Издание научного журнала по краеведению и географии нашего Дальнего Востока и Японии с привлечением японских научных сил к этой работе.

4) При участии НКЗдрава²¹ – совместное издание медицинского журнала.

5) Регулярное снабжение через наше полпредство японских иллюстрированных изданий нашими снимками и пояснениями к ним. До сих пор в этом отношении почти всё заполняет Америка.

6) Посылка в распоряжение полпредства в Токио избранных кинофильмов бытового и иного характера, которые можно было бы демонстрировать или публично, или перед специально приглашёнными.

7) Теперь же приступить к подысканию подходящих кандидатов из числа наших крупных научных величин в целях посылки в Японию для чтения лекций в университете в течение 1—2-х семестров. Весьма желательной была бы командировка в Японию физика Иоффе²² и академика Лазарева²³.

Кроме этого, в зависимости от возможностей и условий обстановки желательно постепенное проведение в жизнь следующих предположений:

1) Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (далее ВОКС. – А. К.) должно обратить более серьёзное внимание на работу с Японией, хотя бы в ущерб другим странам, с созданием отделения в Японии.

2) По возможности расширить персональные командировки видных учёных, литераторов и др.

3) Более тесно увязать нашу и японскую научную работу через Академию наук СССР. В частности, в этой области многим могут помочь востоковедные вузы (Дальневосточный университет, Институт востоковедения, Институт живых восточных языков в Ленинграде и т. п.). В СССР развить эту работу путём организации различного рода публичных докладов о Японии, устройства вечеров и т. д.

4) Оживить работу “Советско-японского общества сближения” в Японии. Нам необходимо принять в нём более активное участие, чтобы оно стало действительно “советско-японским”, а не “японско-японским”, как сейчас. Отделения этого общества организовать в Москве, Хабаровске и Владивостоке.

5) Поскольку экономические вопросы тесно связаны с вопросом о торгпредстве, после разрешения последнего следует при первой возможности организовать в Токио выставку образцов нашей промышленности и сельского хозяйства, разрешить японцам организовать японский торговый музей во Владивостоке наподобие такового же в Харбине и создать в Токио постоянную советскую выставку или музей.

6) В целях создания более тесных научных и экономических взаимоотношений следует с большей готовностью откликаться на получаемые приглашения из Японии на разного рода выставки и съезды и посылать японцам подобные же приглашения, в частности принять участие в санитарной выставке в Осаке.

7) Приступить к организации постоянного воздушного сообщения между СССР и Японией.

Наркоминдел Г. Чичерин».

13 мая этот документ был внесён на утверждение Политбюро ЦК ВКП(б), которое в тот же день на своём заседании постановило передать предложения наркома на предварительное рассмотрение специально составленной комиссии в составе уже знакомых с ним Меера Трилиссера и Георгия Чичерина, а также заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам СССР Иосифа Уншлихта, члена коллегии Наркомата внешней торговли Якуба Ганецкого и М. Г. Гуревича²⁴, возложив её созыв на Чичерина: кто предлагает, тот и выполняет. Комиссия завершила свою работу невероятно быстро. 26 мая ею была принята окончательная редакция «Мероприятий по укреплению взаимоотношений с Японией». Помимо прочего, там говорилось следующее:

«I. Мероприятия общего характера.

Указать нашим организациям в Москве, Харбине и дальневосточным советским органам на необходимость изменения тона в обращении с японскими гражданами (журналистами, коммерсантами и пр.) в смысле большего проявления дружелюбия, чем это имело место до сих пор, решительно воздерживаясь от каких-либо враждебных по отношению к Японии выступлений.

Вместе с тем обратить особое внимание на обработку японских журналистов с целью соответствующей обработки через них японского общественного мнения.

Примечание. Конкретные мероприятия, вытекающие из этого основного положения, должны быть указаны в особой инструкции отдельно для Харбина, Москвы и Дальнего Востока».

В параграфе II («Конкретные мероприятия для данного момента») предложения Чичерина остались почти без изменений. Из них лишь исчезли указания на согласование с полпредом Коппом и уточнение о заполнении иллюстративного информационного поля Америкой. Пропали и фамилии академиков Иоффе и Лазарева. Возможно, их вычёркивание объяснялось добавлением определения «абсолютно надёжных» к словам «крупных научных величин». Полностью исчез параграф IV о совместном с Японией издании медицинского журнала. Под тем же номером его заменило постановление об «Организации взаимной информации в различных областях жизни СССР и Японии».

Подвергся редактированию и параграф III, уже в первом предложении которого исчезло слово «постепенное». Первый пункт звучал теперь более расплывчато и был лишён темы превалирования японского направления над другими в деятельности Всесоюзного общества культурных связей с заграницей: «Обратить внимание ВОКС на необходимость более серьёзной работы в отношении Дальнего Востока и особенно Японии». Второй пункт о научных командировках исчез совсем (вероятно, по той же причине, что и фамилии академиков Иоффе и Лазарева), и в новой редакции несколько пунктов приняли ещё более краткий и сдержанный вид:

«2. Более тесно увязать нашу и японскую научную работу через Академию наук СССР. В частности, в этой области многим могут помочь востоковедные вузы (Дальневосточный университет, Институт востоковедения, Институт живых языков в Ленинграде и т. п.).

3. Оживить работу советско-японского о[бщест]ва сближения и принять в нём более активное участие.

4. Желательно организовать в Токио выставку образцов нашей промышленности и сельского хозяйства».

12 августа 1926 года итоговый вариант предложения был внесён Чичериным на утверждение Политбюро ЦК ВКП (б)²².

Конечно, сегодня нам интересно узнать, что из предложений Чичерина и коллегии НКИД удалось реализовать на практике. Если вернуться к параграфу I, суть рекомендаций которого сводится к безусловно важному, но общему (что подчёркивал и сам нарком) требованию по созданию «благоприятной» и «доброжелательной» обстановки для японских журналистов в регионах их наибольшей активности, то, увы: каким-либо образом измерить рост доброжелательности вряд ли возможно, хотя, безусловно, интересно было бы проанализировать изменения отношения к японским корреспондентам по их публикациям в прессе и, возможно, по частным отзывам.

Выполнение «конкретных мероприятий» в привязке к записке Чичерина не слишком интересует отечественных историков, но отметить хорошо известные яркие события советско-японского культурного сотрудничества несложно. Кое-что из случившегося много позже можно причислить к исполненным пунктам программы Чичерина, но для краткости взглянем только на те из них, что пришлись на время его работы на посту наркома, то есть до 1931 года. Тем более что его отставка совпала с начавшимся тогда обострением советско-японских отношений, вызванным «маньчжурским инцидентом» – началом захвата японской Квантунской армией китайской Маньчжурии.

Ещё в период подготовки записки, 5 апреля 1926 года в ВОКС состоялся вечер, посвящённый японской классической и современной литературе. Открыла мероприятие глава организации Ольга Давидовна Каменева (родная сестра Троцкого), которая, в полном соответствии с духом процитированного выше замечания «комиссии Троцкого», заметила, что «японская общественность сама подняла голос за объединение двух культур»²³.

Как бы в ответ, в том же 1926 году японская издательская фирма «Сюндзюся» издала собрание сочинений Л. Н. Толстого, задействовав в этом процессе уполномоченного ВОКС и сотрудника советского полпредства в Токио Евгения Генриховича Спальвина²⁴.В следующие несколько лет в Токио почти непрерывно организовывались литературные вечера и диспуты, посвящённые обсуждению творчества русских и советских писателей, авторов японской «пролетарской» литературы. Это, в свою очередь, дало импульс к переводу на японский язык произведений советских писателей: Ильи Эренбурга, Евгения Замятина, Льва Лунца, Михаила Зощенко, Алексея Толстого, Сергея Есенина (справедливости ради, необходимо отметить, что часть переводов была выполнена до 1926 года). Впрочем, классиков тоже не забывали. В 1929 году газета «Токио Асахи», опять же с помощью ВОКС, устроила вечер по случаю 25-летия со дня смерти А. П. Чехова, на котором присутствовало около двух тысяч человек²⁵.

Особое место в списке подобного рода мероприятий занимает поездка в Японию в марте – апреле 1926 года культового в то время советского литератора и председателя Всероссийского союза писателей Бориса Андреевича Пильняка, ставшая поводом для написания до сих пор актуальной книги «Корни японского солнца» с приложениями (глоссами) «Ноги к змее» авторства известного японоведа, профессора Московского института востоковедения и агента ОГПУ Романа Николаевича Кима. Очевидно, что вояж Пильняка не мог быть осуществлён в ходе выполнения предложений Чичерина – они только готовились и обсуждались, пока Пильняк был в Японии. Скорее всего, наоборот, нарком, зная об этой поездке, обезличенно вставил её в свой проект как удачный пример уже начатых культурных обменов. Тем более что вопрос о командировке Пильняка вряд ли решался без участия Чичерина.

Еще 7 января 1926 года на заседании коллегии ВОКС констатировалось, что «в течение последних месяцев культурные связи между советским Дальним Востоком и Японией приняли устойчивый характер»²⁶, и как примеры исполненных предложений упоминалась промышленно-торговая выставка, открывшаяся в тот же день в Осаке под эгидой «Осака Асахи», «Осака Майнити» и Русско-японской ассоциации, перелёты советских лётчиков в Японию, а японских – через СССР в Европу в 1925 году и многие другие мероприятия.

В октябре – ноябре 1926 года советские учёные в надежде установить научные связи с представителями стран Азиатско-Тихоокеанского региона приняли участие в работе III Тихоокеанского конгресса в Токио, организованного Всетихоокеанской ассоциацией (AU-Pacific Association). В состав советской делегации вошли представители разных научных специальностей: от ботаников до лингвистов. Вице-председателем президиума конгресса был избран поверенный в делах СССР в Японии и будущий скандальный перебежчик Григорий Беседовский²⁷. Затем последовала выставка 140 полотен и 200 рисунков русских художников-авангардистов, проведённая в мае 1927 года газетой «Асахи» и Советско-японской ассоциацией, которая действительно постепенно переставала быть «японско-японской». Начались поставки советской литературы крупной книготорговой компанией «Марудзэн», и, наконец, свершилось поистине эпохальное ответное мероприятие – первый в истории выезд японского национального театра кабуки за границу – и сразу в советскую Москву в августе 1928 года²⁸.

«Мягкая сила», которой не было, но… она была

История организации этих и иных событий, касающихся советско-японских отношений, изучена специалистами довольно неплохо. И всё же, перечитывая записку Чичерина с позиций сегодняшних дней, трудно не задуматься над тем, насколько мысли, изложенные в ней, оказались вневременными. Идеи советского наркома по сути своей явились предложениями по реализации «мягкой силы» в международных отношениях, хотя сам термин этот тогда был ещё неизвестен. Его впервые ввёл в оборот профессор Гарвардского университета Джозеф Най в своей работе «Bound to Lead: The Changing Nature of American Power» лишь в 1990 году²⁹. Но ведь то, что в 1926 году термина «мягкая сила» не существовало, не означает, что разные страны, в том числе Советский Союз, не прибегали к этой самой «мягкой силе». Несмотря на отсутствие в то время современного понятийного аппарата для описания различий в пропаганде и «мягкой силе», эти различия ещё около столетия назад чётко улавливались участниками процессов. Во всяком случае, такими профессионалами и очень умными людьми, как Георгий Чичерин.

«Мягкая сила» кардинально отличается от пропаганды. На первый взгляд вроде бы вещи похожие. И то и другое направлено на решение одних и тех же задач с помощью воздействия на общественное мнение. Разница в том, что пропаганда основана на прямом давлении, а это исключает появление симпатии и добровольный выбор, на которые делает ставку «мягкая сила» – опаснейшее дипломатическое оружие в умелых руках.

Последний посол досоветской России в Японии Дмитрий Иванович Абрикосов ещё в самом начале 1920-х годов высказывал опасения, что признание СССР «даст Советам свободный пропуск в Японию, прямой допуск к контактам с японской общественностью». Тогдашний министр иностранных дел Японии Сидэхара Кидзюро в ответ на это признавал, что «японцы очень хорошо это понимают, но получили от большевиков обещание не вести в Японии никакой пропаганды». Рассказывая об этом в своих воспоминаниях, Абрикосов делал вывод, что «советско-японские отношения зарождаются в не особенно дружественной атмосфере»³⁰.

Но и в Москве это понимали с не меньшей ясностью. Поэтому таким показательным стал инцидент с пароходом «Ленин». Прибытие корабля с гуманитарной помощью использовалось Москвой как средство пропаганды – и Чичерин не был (да и не мог быть) против. Но сама организация исполнения оказалась настолько топорной, что сопротивление японских властей, так и не давших разрешения на его разгрузку, можно было понять. Чичерин был вынужден лично разъяснять членам Политбюро ЦК ВКП(б), какой вред могут нанести подобные действия: «Что бы мы сказали, если бы американский пароход с продовольствием прибыл в нашу гавань, если бы на пароходе оказались русские белогвардейцы, если бы эти белогвардейцы стали что-нибудь кричать местной буржуазии и если бы все на пароходе в определённые часы пели “Боже, царя храни”? <…> Эти действия нашей экспедиции сильно повредили не только дальнейшим возможностям оказания помощи, но и делу возобновления сношений с Японией вообще. Первый контакт с Советской Россией был такой, который мог только сильнейшим образом напугать японские правящие круги и отнять у них всякое желание возобновления с нами сношений»³¹.

Очевидно, что исходя из этой же логики возникли предложения о создании нормальных и даже поощрительных условий для работающих в СССР и на КВЖД японских журналистов, и Чичерин позже отвечал, что являлось главной трудностью в исполнении этого решения: «Следующий [после Коминтерна] „внутренний враг“, понятно, – ГПУ. <…> …аресты иностранцев без согласования с нами вели к миллионам международных инцидентов, а иногда после многих лет оказывалось, что иностранца незаконно расстреляли (иностранцев нельзя казнить без суда), а нам ничего не было сообщено. <…> Ни одна полиция в мире не базировала бы дела на таких никчемных основах. Отсюда вечные скандалы. Ужасна система постоянных сплошных арестов всех частных знакомых инопосольств. Это обостряет все наши внешние отношения. ещё хуже вечные попытки принудить или подговорить прислугу, швейцара, шофёра посольства и т. д. под угрозой ареста сделаться осведомителями ГПУ»³².

Георгий Чичерин как мог стремился избежать создания негативного образа Советского Союза, придя к идее о создании механизма конструирования образа позитивного, к механизмам «мягкой силы». Посмотрите, например, как похожи пункты его записки с основными сферами реализации «мягкой силы» в Соединённых Штатах, где её проводником является Агентство США по международному развитию³³:

Формулировки, конечно, разные – сказываются различия эпох и подходов. Но по сути большинство понятий совпадают. И авторам концепции «мягкой силы», и тем, кто продолжает работать над ней сегодня, пришлось пройти огромный путь длиной в десятилетия, чтобы сформулировать современное понимание этого важнейшего атрибута международных отношений. В 1920-х годах, исполненный недостатков и достоинств, первый советский нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин старался сделать максимально актуальными и практичными меры по «политическому и экономическому улучшению отношений с Японией»³⁴. Если требовалось, включал в этот процесс другие советские организации и ведомства, включая даже сильно нелюбимое им ОГПУ³⁵. Стремился мыслить стратегически, прекрасно понимая, что, несмотря на свой высокий пост, глава внешнеполитического ведомства всё равно остаётся исполнителем воли абсолютного руководства страной, и чем дальше, тем больше эта исполнительская функция будет усиливаться. Проще говоря, Георгий Чичерин был талантливым дипломатом и настоящим патриотом, многое из задумок и начинаний которого не удалось отнюдь не по его вине. Жаль – даже с практической точки зрения, а не только по-человечески, что сегодня ни о нём, ни о тех самых задумках почти никто не помнит.

Глава третья
Майский. Ответ Херну

Япония, прекрасная страна!
С тростникового листа
падает наземь и разбивается
капелька утренней росы.
Хочется сказать,
что и эта страна возникла так же – Япония.
Плавающая на поверхности океана милая Япония!

Ямамура Ботё²⁵

Чтобы ты знала жестокие
Наши мучения,
Хоть мысленно съезди в Токио
Для их изучения.

Константин Симонов «Футон».
Япония, 1946 год

Георгий Чичерин сидел в британской тюрьме, но, вероятно, был в большей степени англофилом, чем японофилом (хотя накидка хаори с плеча крупного бизнесмена Кухара Фусаносукэ занимала почётное место в коллекции подаренных ему иностранных одеяний). Не получилось из Георгия Васильевича и японофоба – дальневосточного соседа нарком не боялся, не сторонился, умел и на место поставить, и отступить, когда требовалось. Одним словом, Чичерин был профессиональным, опытным и очень талантливым дипломатом, делавшим быстрые, точные, интересные выводы из, казалось бы, мимолётного знакомства со страной. Чего стоит его упоминание «чрезвычайно медленной работы японских мозгов» при обсуждении возможных кандидатур на место первого посла в Японии в СССР ³⁶.

Пожалуй, каждый, кому доводилось вести серьёзные переговоры с японцами, об этих «медленных мозгах» задумывался, что-то такое подозревал, но не каждый так остро формулировал. Откуда брал Георгий Васильевич сведения об интересовавших его странах и народах? Пример с Японией даёт интересный ответ на этот вопрос, а заодно возвращает из архивных папок ещё одно почти забытое имя – Иван Михайлович Майский. Тот самый Майский, что отсоветовал Александру Вановскому возвращаться на родину, чем, возможно, спас ему жизнь.

Майский

Ян Ляховецкий родился в январе 1884 года в Новгородской губернии. Свою молодость он посвятил делу борьбы за освобождение рабочего класса и против… большевиков, боровшихся вроде бы за то же самое. Вступив в РСДРП в 1903 году, молодой человек (ставший в подполье Иваном Михайловичем Майским), как и Вановский, разделял взгляды меньшевиков. Как и Вановский, пережил ссылку и эмиграцию. Во время последней в Германии, где он заодно окончил университет, произошло знакомство Майского и Чичерина. Поначалу оно было эпистолярным – в 1909–1911 годах товарищи по партии обменивались письмами на рабочие темы. Иван Михайлович исполнял тогда обязанности секретаря мюнхенской группы содействия РСДРП, а Георгий Васильевич – секретаря Центрального бюро заграничных групп партии.

В 1912 году они впервые встретились лично – в Париже, когда Майский перебирался из Германии на жительство в Лондон. Там, естественно, общение между единомышленниками стало более интенсивным. Иван Михайлович с нескрываемой ностальгией вспоминал потом их «встречу в Лондоне, в самом начале империалистической войны, когда Вы (Чичерин. – А. К.) поселились на мансарде 12 Оаклей Сквер, и наши горячие дискуссии о войне, о социализме, о революции. Потом годы эмигрантской жизни в Англии во время войны, борьбу интернационалистов и оборонцев, Герценовский кружок, “Коммунист клаб”²⁶ на 107 Чарлотт Стрит (от которого сейчас ничего не осталось), кампанию против конскрипции²⁷, каторжанский комитет²⁸ Бриджес-Адамс, наконец, февральскую революцию, Комитет по отправке [на родину] политических эмигрантов, в котором я председательствовал, а Вы секретарствовали, и нашу последнюю встречу где-то в Уайтчэпеде, накануне моего отъезда в Россию в мае 1917 г.»³⁷.

Совпадение, которых в истории не счесть: в марте 1918 года, когда советское правительство переезжало в Москву, Чичерин только что был освобождён и вернулся на родину, а большевики ещё не были единственной фракцией в только что родившемся руководстве Страны Советов, меньшевик Майский явился в НКИД к бывшему меньшевику Чичерину с требованием освободить особняк Рябушинского на Малой Никитской, 6, для нужд ЦК партии меньшевиков. Особняк не отдали, а вскоре именно в нём разместилось ВОКС, на которое Чичерин возлагал большие надежды в установлении и развитии контактов с Японией и с которым Майский, став советником полпреда СССР в Японии Александра Трояновского (бывшего члена ЦК партии меньшевиков, а ещё раньше – участника Русско-японской войны), устраивал многие мероприятия для достижения этой, поставленной наркомом цели.

О встрече в особняке на Малой Никитской Иван Михайлович вспоминал в письмах старому знакомому, коллеге и начальнику, которые отправлял из Токио. Там с 1927 года – времени начала расцвета тех самых культурных связей – Майский служил в советском дипломатическом представительстве. Неудивительно поэтому, что именно к нему Георгий Васильевич Чичерин и обратился с просьбой дать ответ на простой вопрос: кто прав – советские дипломаты или британско-японский подданный Лафкадио Херн? Мог, конечно, спросить и у московских японоведов, у того же Кима, выросшего в Японии, но обратился к другу, которому доверял. Тем более что по сути, по смысловой наполненности вопрос носил характер очень общий: Япония – какая она?

Вопрос

12 октября 1928 года, вскоре после успешных и первых в истории зарубежных гастролей театра кабуки, прошедших в СССР, Чичерин отправил Майскому небольшое послание страноведческого характера:

«Уважаемый Т[о]вар[ищ]

горячо благодарю Вас за Ваше письмо 10.IX. Меня удивляет резкая противоположность Ваших (и других наших т[оварищей]) отзывов о Японии, её климате, обществе и отзывов Lafcadio Hearn. Его очерки (по-английски в Tauchnitz Edition)³⁸ говорят о прелестнейшем климате, воздухе, небе, очаровательной природе, очаровательности и общительности самих японцев, среди которых он моментально приобретал самых любящих друзей, вообще о особенной тонкости, привлекательности, прелести японской культуры. Даже считаясь с преувеличениями и литературщиной у Lafcadio Hearn, нет ли с нашей стороны каких-то препятствий сближению с японцами?

С товарищеским приветом Г. Чичерин»³⁹.

Как видим, это не просто просьба об обмене мнениями одного читателя к другому. Чичерина интересовала практическая составляющая образа Японии, ему это было важно и нужно для работы. Что же такого важного «о прелестнейшем климате, воздухе, небе, очаровательной природе, очаровательности и общительности самих японцев» написал Иван Михайлович, что это вызвало тревогу Георгия Васильевича за перспективы сближения с японцами? Как ни странно, ничего особенного. Письмо это, по крайней мере в интересующем нас смысле, выглядит обычной жалобой русского человека за границей, лишённого волею судеб привычного климата, друзей и еды:

«Жить в Японии вообще скучно и томительно: политической работы мало (на двоих не хватает), все мало-мальски важные вопросы решаются в Москве. Спасаюсь пока лишь исследовательской работой. Руковожу Кружком японоведения, изучаю сам Японию и Тихий океан. Во многих вопросах уже разобрался, в частности хорошо ориентируюсь в японской экономике и японо-китайских отношениях (экономических и политических). Окончательно решил, что заниматься японским языком не стоит: для того чтобы прилично овладеть разговором и чтением по-японски, надо затратить минимум пять лет чрезвычайно усиленных занятий. Это я считаю нерациональным. Не удивляйтесь, что я говорю о пяти годах, все наши молодые японисты, приезжающие из СССР после окончания вуза (т. е. после трёх лет изучения японского языка), оказываются здесь совершенно беспомощными и только через 2–3 года начинают, действительно, говорить и читать по-японски, если эти 2–3 года они серьёзно занимались, а не лодырничали.

Очень донимают здешние климатические условия».

Это всё. При чём здесь Херн?

Херн

Человек с трудно произносимым для нас греческо-саксонским именем Патрик Лефкадио (Лафкадио) Кассимати Чарлз Херн (пишут ещё и как Хирн, и как Хёрн) и произносимым куда как легче именем японским: Коидзуми Якумо, родился в Греции, вырос в Ирландии, а прославился на весь свет благодаря своей жизни в Японии. В недавно открытую для иностранцев Страну солнечного корня он отправился как репортёр в 1890 году и остался навсегда. Женился там на дочери самурая, принял её фамилию, получил японское имя, сменил православие на католицизм, а тот – на буддизм, одним словом, – окончательно ояпонился. Обладая бойким пером и тонким романтическим писательским слухом, не страдая комплексами относительно объективности сообщаемой им информации и явственно ощущая тренд на японизм в европейской культуре, на рубеже XIX – ХХ веков он стал едва ли не популярнейшим певцом Японии на Западе. В своих книгах Херн построил в воображении непритязательного европейско-американского читателя чудесный новый мир. Япония Херна – фантазия наяву, страна, где все женщины немножко гейши, а все мужчины настолько самураи, что кажется, этому немножко удивлялись сами японцы.

При жизни и сразу после смерти (Херн скончался в сентябре 1904 года) вышло порядка полутора десятков его книг, в которых Япония представала неизменно мужественной и женственной, загадочной и простой, внушающей ужас и неимоверно притягательной – одним словом, абсолютно гармоничной страной. Всё в той Японии было прекрасно: и люди, и природа, и климат. Не случайно Чичерин в письме Майскому называет такую Японию «сказочными островами». Собрание сочинений Херна о Японии до сих пор популярно у японофилов, даже если они об этом не знают, ибо современная японофилия взросла как рис на затопленной слезами умиления благотворной почве японофилии Херна.

Вот, например, как описывает исключительную способность японцев воспроизводить картину внешнего мира в рассказе «Гейша», и кажется, что пишет о себе:

«…только японец способен воспроизвести японский пейзаж. Если сродниться с японской интерпретацией местной природы, иностранные попытки на том же поприще покажутся нам необыкновенно плоскими и бездушными. Западный художник реально воспроизводит то, что он видит, но не больше. Японский же художник передаёт то, что он чувствует: настроение времени года, какого-нибудь мгновения или места. Его произведение проникнуто гипнотической силой, которою редко обладает западное искусство.

Западный художник воспроизведёт мельчайшие детали, а его восточный собрат скроет или идеализирует деталь: его дали тонут в тумане, виды окутаны облаками, его впечатление становится воспоминанием, в котором живо только его настроение, а из виденного лишь своеобразие и красота. Он проявляет необычайную фантазию, разжигает её, усиливает её жажду очарования, на которое он лишь намекает мимолётным, как молния, намёком. Но таким намёком он способен, как чародей, вызвать в зрителе ощущение известного времени, характерную особенность места. Он скорее художник воспоминаний и ощущений, чем резко очерченных линий; в этом тайна его изумительной власти, которую только тот может вполне оценить, кто сам созерцал природу, вдохновившую художника.

Прежде всего японский пейзаж совершенно безличен: человеческие фигуры лишены всякой индивидуальности, но они неоценимы как типы, олицетворяющие характерную особенность известного класса людей: вот наивное любопытство крестьянина, девичья застенчивость, геройство воина, самоуверенность самурая, забавная, прелестная неловкость детства, покорная кротость старости».

Херн был более чем японским художником слова. Он передавал читателям не только то, что чувствовал, но и то, что хотел бы ощутить читатель. Реальность при этом только мешала. Но Георгий Чичерин отнюдь не был японофилом или хотя бы порывистым романтиком, которого могла бы захлестнуть большая волна япономании Херна. Но он читал его книги, а оттого и изрядно удивлялся тому, что Майскому в Японии не нравится. Иван Михайлович слёзно просил перевода на Запад, в милую его сердцу Европу, мотивируя это прогрессирующей на Японских островах болезнью жены, возможно, развивающейся из-за неподходящего климата. Когда же Георгий Васильевич запросил подробностей – что, собственно, с Японией не так? – Майский не заставил себя ждать. Его ответ Чичерину, а точнее Херну, ибо это херновский образ Японии смутил советского наркома, длинен, подробен и точен. Фактически он написан в формате лекции, которую можно было бы (и нужно было бы!) читать всем отбывающим в Японию на долгий срок соотечественникам.

Обратимся же к ней, взяв на себя труд сделать то, что не сделал автор, – несколько упорядочить его письмо-лекцию, разбив для этого на «учебные вопросы» (выделены курсивом в квадратных скобках).

Ответ

«Г. В. Чичерину

Токио

6 января 1929

[Висбаден²⁹]

Лично

Дорогой Георгий Васильевич!

Вы спрашиваете, почему такая разница во взгляде на Японию между Лефкадио Хирн и нами? Почему Лефкадио Хирн полон восторга пред красотой и изяществом страны, пред её климатом, народом и т. д., а мы не перестаём жаловаться на жестокую судьбу, забросившую нас на эти сказочные острова? Нет ли здесь какой-либо ошибки с нашей стороны? Нет ли каких-либо специфических препятствий к сближению между нами и японцами?

Вопрос очень интересный и весьма важный практически, ибо нам приходится иметь много дел с Японией, много народу посылать сюда на работу. Попробую на него ответить. Если бы Вы были сейчас в Москве, я, пожалуй, не рискнул бы отрывать Вас рассуждениями на эту тему от более срочной и серьёзной работы. Но так как Вы сейчас в отпуске, на отдыхе, то, может быть, найдёте свободную минутку для того, чтобы пробежать моё письмо…

[Климат и связанные с ним трудности бытия]

Начну с климата. Плох он или хорош? На этот вопрос не может быть одного общего ответа. Если оставить в стороне даже Ю[жный] Сахалин и Формозу³⁰ и ограничиться Японией в узком смысле этого слова, всё-таки надо затратить 3½ суток для того, чтобы в экспрессе проехать от Ваканаи (северная оконечность Хоккайдо) до Кагосима (южная оконечность Кюсю). На таком протяжении встречаются различные климаты. В Кагосима климат близок к субтропическому, а в Ваканаи – к климату нашего Приморья. Товарищи, работающие на Хоккайдо (в Хакодате и Отару), на климат никогда не жалуются: лето там вроде нашего, а зимой можно на лыжах ходить по всем направлениям. В центральных частях Хоккайдо морозы доходят до 20–25 градусов, и каждую зиму японцы устраивают там маневры, тренируя свои войска специально для борьбы… с кем, ясно само собой.

Совсем иначе в центральной части Японии, в Токио, Кобе, Цуруге и т. д., т. е. как раз в той части её, где сконцентрировано большинство работающих здесь товарищей. В Центральной Японии климат для нас весьма тяжёл. Во-первых, он очень сырой, гораздо более сырой, чем, напр., в Англии. Во-вторых, в течение 4–5 летних месяцев (примерно май – сентябрь) к сырости ещё прибавляется очень сильная жара. В результате получается комбинация для нас весьма тяжёлая и непривычная. Сколь велика разрушительная сила этой комбинации, можете судить хотя бы по таким примерам. Если в летнее время ботинки простоят сутки без употребления, они покрываются плесенью. Если костюм два дня провисит в шкафу, он также зеленеет. Поэтому в мае – июне во дворе полпредства вы каждодневно наблюдаете любопытную бытовую картинку: фраки и смокинги советских дипломатов висят на верёвках и сушатся на солнце. А к июлю месяцу всё зимнее платье запаивается в специальные металлические ящики и сохраняется в них до октября. Но даже и эти меры не всегда достигают своей цели. Нынче напр., у большинства наших дам в результате “ньюбая” (месяц дождей) совершенно разлезлись все платья, сшитые не из японского, а из европейского шёлка.

Влияет ли такой климат на здоровье? Конечно, влияет, хотя и не на всех одинаково. Сын т[ов]. Путно³¹, например, мальчик лет 7, сразу по приезде в Японию заполучил туберкулёз, а вот сын нашего делопроизводителя т[ов].Соловьёва, приехавший в Японию тоже в возрасте 7 лет, цветёт, как маков цвет. Наш старший шифровальщик т[ов]. Арцыбашев за 3½ года пребывания в Японии сильно поправился, моя жена за 15 мес[яцев] своей жизни здесь только расстроила своё здоровье. В общем и целом, всё-таки японский климат действует на здоровье европейцев разрушительно. Финский шарже д’аффер³² Рамстедт, живущий в Японии уже 8 лет, не раз говорил мне, что, по его наблюдениям, европейцы почти не в состоянии приспособиться к японскому климату. Чем дольше европеец здесь живёт, тем тяжелее отражается на нём климат.

[География и путешествия]

Теперь о ландшафте. Красива ли Япония? Очень красива. Когда осенью 1927 г. мы с женой ехали через Корею и южную часть Хонсю (главный остров), мы глаз не могли оторвать от окружающей картины. Сказочно затуманенные горы, дивные долины, серебристые ленты рек и потоков, сверкающие дали океана, яркое солнце, синее глубокое небо – всё это поражало, очаровывало, захватывало. После того мы видели север Хонсю, Хоккайдо, берег Японского моря. По совести могу сказать: Япония очень красива. Правда, красота эта немножко однообразна и потому сравнительно легко приедается. В ней нет также никакой мощи, никакого величия, как на Кавказе или в Альпах, всё довольно миниатюрно, подстрижено, приглажено. Не только людьми, но и самой природой. Японская красота мне больше всего напоминает красоту Крыма. И потому лично меня она не совсем удовлетворяет. Но это между прочим. Объективно, повторяю, Япония чрезвычайно красива и вполне заслуживает тех похвал, которые расточаются по её адресу за границей. Беда только в том, что интенсивно пользоваться этой красотой нашим товарищам, особенно живущим в Токио, довольно трудно. Причин тому несколько, но главные из них две – незнание языка и ограниченность материальных средств. О языке я буду говорить подробнее дальше, а сейчас насчёт денег. Хотя установленный для Японии коэффициент чуть ли не самый высший, но жить нам здесь на получаемые оклады не слишком-то легко. Стоимость жизни в Японии для японцев очень низка, но для европейцев “совсем наоборот”. В частности, страшно дороги отели с европейским столом. Их вообще не так-то много, отсюда ограниченность пунктов, куда можно поехать, и цены в них самые зверские: комната и пансион стоят обычно не ниже 10 иен в день, чаще 15 и выше. Это нашему брату не по карману. В японских отелях много дешевле, но там надо жить по-японски, а главное есть по-японски. Лично я не питаю какого-либо отвращения к японскому столу. Я нахожу, что среди японских блюд есть целый ряд вполне приемлемых и даже вкусных. Однако подавляющее большинство наших товарищей японской кухни совершенно не переваривают, и потому японские отели для них закрыты. А вместе с японскими отелями пред ними закрыты и пути к интенсивному использованию красот японской природы.

[Японцы, знание языка и досуг]

Далее, народ. Что он из себя представляет? Какова его психология, поскольку вообще можно говорить о психологии народа, не разделяя его на классы? Каковы его навыки, его нравы, обычаи, его бытовой уклад? Затрудняюсь дать на все эти вопросы какой-либо определённый ответ, ибо прожил в Японии слишком мало, а главное, не знаю японского языка. Вот тут-то и зарыта собака. Нельзя узнать народ, нельзя подойти к нему поближе, нельзя подслушать его мысли и чувства, если не знаешь языка. Ходишь среди людей, как слепой и глухой. А ведь подавляющее большинство наших товарищей находятся именно в таком положении. У нас широко распространено убеждение, что для Японии достаточно знания английского языка. Это не совсем так. Конечно, английский язык здесь серьёзная подмога. С английским языком вы обойдётесь в МИД, в крупных газетах, в больших магазинах, среди верхов буржуазии и интеллигенции. Но дальше вы совершенно беспомощны. Вся пресса и литература для вас не существует, ни с крестьянином и рабочим, ни с мелким лавочником или студентом вы сговориться уже не сможете. Все они говорят только по-японски. При этом надо иметь в виду, что популярность английского языка в Японии сейчас сильно идёт на убыль. Растёт “национализм”, и молодое поколение учит английский язык уже очень плохо. Кроме того, как общее правило, японцы говорят по-английски чрезвычайно скверно. Даже те, кто считают себя владеющими этим языком, в состоянии большей частью оперировать лишь крайне ограниченным количеством фраз, и вести с ними по-английски какие-либо серьёзные разговоры на серьёзные темы в высшей степени затруднительно.

Стало быть, надо самому изучать японский язык? А стоит ли? Из опыта наших японистов я вижу, что для более или менее приличного овладения японским языком (устным и письменным) необходимо затратить 5–6 лет весьма упорного труда, притом не занимаясь в течение этого времени ничем, не имеющим прямого отношения к изучению языка. Большинству наших товарищей нет никакого смысла приносить такую жертву, ибо мало кто собирается становиться специалистом-японоведом. В других же странах японский язык почти неприменим. Вот и живут люди без языка, слепыми и глухими, не зная народа, не зная его культуры, его чаяний и стремлений.

То же незнание языка крайне затрудняет всякое более интимное сближение с японцами (даже тогда, когда к этому нет других препятствий) и делает жизнь наших товарищей в Японии неимоверно скучной. В Токио, напр., когда имеешь свободный час, просто не знаешь, куда деваться. В “Отель Империаль”, в котором, как в клубе, толкутся всякие иностранцы, мы не ходим: и денег для этого нет, да и обстановка там несколько сомнительная. Митинги и собрания (даже такие, где по политическим соображениям можно было бы бывать) пред нами закрыты из-за незнания языка. Театры и кино в большинстве тоже закрыты по той же причине (только в кабуки имеются английские либретто). К тому же театры в Японии очень дóроги (кроме театров типа наших балаганов). Европейской музыки в Токио мало, и в большинстве она весьма посредственного свойства, а японская музыка нас совершенно не трогает и не удовлетворяет. Картинных галерей и музеев, сколько-нибудь заслуживающих этого имени, в Японии нет. Что же остаётся? Остаются кино, рассчитанные на европейцев, где демонстрируются американские картины с английскими надписями и где почти всегда, особенно по субботам и воскресеньям, можно встретить “цвет” здешнего дипкорпуса и вообще здешней европейской колонии.

[Полицейский надзор]

Однако всё то, что я до сих пор говорил об отрицательных сторонах нашей жизни в Японии, ещё не самое главное. Основное зло, которое здесь буквально отравляет нам существование и связывает нас по рукам и ногам, это полиция. Человек, не побывавший сам в Японии, не может себе конкретно представить, какой всемогущий, вездесущий и всеведущий аппарат представляет из себя это почтенное учреждение. Недавно один из наших дипломатов, работающих на Западе, человек опытный и толковый, в письме спрашивал меня, часто ли я встречаюсь с японскими рабочими лидерами и какое они производят впечатление? Я долго смеялся, получив это письмо. Встречаюсь ли я с рабочими лидерами? За 15 месяцев моей жизни в Японии я даже издали не видал ни одного рабочего лидера, хотя бы и правого толка! Да иначе и не может быть в тех условиях, в которые нас ставит японское правительство.

Полиция отравляет нам жизнь здесь двумя способами. Во-первых, она самым тщательным образом следит за каждым нашим шагом. Иногда шпик ходит за нашими работниками по пятам, ничуть не скрываясь, а, наоборот, весьма мило улыбаясь и даже оказывая тому, за кем он следит, различные мелкие услуги (укажет дорогу, поможет нести покупки и т. д.). Однако сейчас эта система применяется не так-то часто. Обычно для целей полицейской информации употребляются более тонкие средства, получение детальных сведений о нас от всех японцев, которые так или иначе с нами соприкасаются. И это совсем не трудно.

Япония Токугавской эпохи была изумительно организованным полицейским государством. Это не прошло даром. Япония наших дней тоже глубоко полицейское государство, несомненно, самое полицейское из всех существующих сейчас в мире.

Я склонен думать, что в этом отношении она превосходит даже царскую Россию. И вот почему. Хотя полиция в царской России была необыкновенно могущественна, она не пользовалась престижем в широких слоях населения, даже в кругах буржуазии и бюрократии (гражданской и военной). Вы, вероятно, помните, с каким презрением к ней относилось офицерство старой армии, как косо на неё поглядывало чиновничество разных ведомств, как враждебно относились к ней люди “свободных профессий”. Для дочери армейского полковника выйти замуж за полицейского пристава был мезальянс. Ещё больше это был мезальянс для дочери инспектора гимназии, не говоря уже о дочери адвоката или врача. В царской России полиции боялись, но её не уважали. И за вычетом штатных полицейских агентов мало кто готов был оказывать ей услуги по части доносов и “информации”. Наоборот, дача такой “информации” в сколько-нибудь “приличном обществе” считалась совершенно непристойным делом. В Японии совсем, совсем иначе. Полиция здесь пользуется большим авторитетом в широких обывательских массах. Выйти замуж за полицейского офицера здесь значит сделать “хорошую партию”. Давать полиции сведения и указания никто, кроме сознательных революционеров, не считает зазорным. Наоборот, делиться всякой “информацией” с полицией тут рассматривается как самое нормальное и естественное дело. Ибо к этому население приучили 2½ века Токугавского режима и 60 лет пореформенной Японии, в данном отношении целиком оставшейся верной “заветам прошлого”. И, наконец, если бы кто-либо по тем или иным соображениям вздумал отказать полиции в нужных ей сообщениях, в руках последней имеются весьма сильные средства воздействия на непокорного. Ведь нравы японской полиции очень жестокие (избиения, пытки применяются на каждом шагу), а люди в большинстве не герои.

И вот в результате полиция имеет возможность следить за мельчайшими деталями нашей жизни. Наша японская прислуга в полпредстве и торгпредстве, вне всякого сомнения, даёт “информацию” полиции, и притом, на мой взгляд, вся, без исключения. В том числе и те, кто состоит в “левых” организациях, кто был в Родо-Номинто³³, Хиогикай³⁴ и т. д. Разница между отдельными японскими служащими сводится только к тому, что одни в этом отношении более активны, другие менее активны, одни по “советской” линии являются хорошими работниками, а другие – плохими. Не больше. Все рабочие, которые работают в полпредстве и торгпредстве по ремонту, перестройке зданий и т. д., равным образом находятся в контакте с полицией. Все “ами” (прислуги), нанимаемые нашими товарищами для варки пищи, уборки квартир и т. д., точно так же дают “информацию” полиции. К тому у нас имеется много самых разнообразных, подчас весьма курьезных доказательств. Японцы-учителя, занимающиеся с нашими студентами-японистами, японцы-врачи, которые нас лечат, японцы-журналисты, которые к нам приходят, – все “информируют” полицию по интересующим её вопросам. Особенно журналисты: в Японии вообще очень трудно отличить, где кончается журналист и начинается агент полиции. Тем же делом занимаются и все чиновники МИД и других министерств, входящие с нами в соприкосновение, купцы, промышленники, посредники и т. д. и т. д., ведущие дела с торгпредством, даже высшие сановники государства вроде Гото³⁵ и Кухары. Разница, скажем, между нашим “боем” и Кухарой состоит только в том, что “бой” бегает к мелкому полицейскому чинуше, а Кухара беседует с министром внутренних дел. Но все, решительно все “информируют”…

Вы легко себе можете представить, как такая обстановка действует на наше настроение. Чувствуешь себя буквально связанным по рукам и ногам. Боишься лишний шаг сделать, ибо знаешь, что этот шаг немедленно же станет известным полиции. И, во всяком случае, здесь всегда исходишь (должен исходить!) из уверенности, что полиция о твоём шаге очень быстро узнает.

В связи с этим хочу сказать несколько слов по поводу той переписки, кот[орая] в прошлом году велась между НКИД и полпредством по поводу увольнения некоторых из наших “боёв”, как ненадёжных. Москвичи, видимо, исходили при этом из той, как будто бы естественной презумпции, что в Японии вообще можно иметь надёжных, не связанных с полицией японских служащих, стоит их только найти. Из предыдущего Вы видите, что такая задача в здешних условиях является довольно утопичной. Я, во всяком случае, на основании моего японского опыта, твёрдо убеждён, что сейчас она абсолютно неразрешима. Если мы уволим сегодня одного шпика, завтра его место займёт другой шпик. И, если даже наш новый служащий поступит к нам, ещё не будучи шпиком, через два месяца он им станет, вольно или невольно. В этом отношении даже рекомендация “левых” партий и союзов весьма мало помогает: в их комитетах и правлениях сидит тоже достаточно полицейских агентов, а рядовые члены этих организаций, по моим наблюдениям, весьма легко поддаются “полицейскому” разложению. Стараться обеспечить полпредство надёжными японскими служащими примерно то же самое, что искать квадратуры (так в документе. – А. К.) круга. Гораздо безопаснее не предаваться иллюзиям о возможности разрешения такой теоремы, а исходить из аксиомы, что все “бои” – полицейские агенты, и отсюда делать необходимые практические выводы, т. е. там, где можно, заменять японцев русскими (охрана, уборка кабинетов, внутренняя разноска бумаг и пр.), не пускать японцев в служебные помещения в нерабочее время, иметь постоянные дежурства в секретно-шифровальной части и т. д. Мы здесь пошли по этому пути, и я считаю его наиболее правильным и надёжным.

Возвращаюсь, однако, к тем неприятностям, которыми полиция отравляет нам жизнь в Японии. Итак, самый тщательный надзор за каждым нашим движением – это один способ. Другой, не менее действительный (так в документе. – А. К.), – это репрессии по отношению ко всем тем, кто пробует войти с нами в более или менее тесный контакт. Конечно, есть небольшой круг лиц, которым “разрешается” иметь с нами дело, ибо японское правительство не хочет создавать впечатление, будто бы оно нас искусственно изолирует от окружающей среды. С нами “дружит” Гото со всеми своими прихлебателями, к нам ходят журналисты (они же обычно полицейские агенты), на наших официальных обедах иногда присутствуют представители науки и делового мира. Полиция мирится также с тем, что у нас от времени до времени бывают различные “специалисты” по России вроде покойного Осанаи³⁶, Ионекава (переводчик Толстого), Ясуги (проф. русского языка) и др. Однако даже по отношению к этим последним полиция весьма зорко следит, чтобы их посещения не происходили слишком часто и чтобы их отношения с нами не принимали формы слишком тесной личной дружбы (в скобках должен заметить, что даже и специалисты в большинстве “информируют” полицию). А от времени до времени полиция даёт им предметные уроки, которые не легко забываются. Так, например, в августе прошлого года на Толстовские торжества по приглашению ВОКС ездил профессор Нобори (тоже переводчик Толстого). Ездил с ведома и разрешения военных властей (он преподает в Военной академии). И тем не менее под давлением полиции во время своего пребывания в СССР он был уволен со службы, так что по возвращении домой оказался без работы. Если же выйти за узкий круг “специалистов” по России, то положение окажется ещё хуже. Садандзи³⁷, напр., поставлен сейчас в такое положение, что вынужден нас избегать. А ведь это артист с “национальным” именем, кот[орый] может не так уж бояться мелких полицейских придирок! Я неоднократно делал попытки познакомиться с некоторыми профессорами и писателями (особенно экономистами) прогрессивного лагеря, почти всегда безуспешно. Почему? Единственно лишь потому, что пойти в советское полпредство или встретиться где-нибудь в ресторане с советским дипломатом, или даже принять его у себя дома, значит навлечь на себя всякие неприятности, включительно до обыска или увольнения со службы.

А конечный результат? Он ясен. С помощью тщательного надзора за нами и запугивания всех желающих поддерживать отношения с нами полиция создаёт вокруг нас искусственную пустоту. Мы сидим точно под стеклянным колпаком под перекрёстным огнём тысяч чужих взглядов, прежде всего взглядов многоголового полицейского спрута. И нет у нас ни способов, ни возможностей перекинуть через эту пустоту мостик к живой японской жизни.

1.Здесь аллюзия на знаменитый самурайский трактат «Хагакурэ» («Сокрытое в листве»).

2.Межвоенный период (от лат. inter – между и bellum – война).

3.Перевод Анатолия Мамонова.

4.Запись так и не опубликованного интервью была передана Б. И. Чехониным М. М. Яковенко и сохранилась в домашнем архиве её дочери – О. И. Яковенко. Запись интервью с В. Я. Цветовым также была передана последним, а затем попала мне в руки. – Прим. авт.

5.В указанном источнике ошибочно записан как «Лиговский». Константин Андреевич Лигский (1882–1931) – участник революционного движения, дипломат. С 1920 года в НКИД РСФСР/СССР: – управделами уполномоченного НКИД в Петрограде в 1920–1921 годах; заведующий консульским отделом полпредства СССР в Польше в 1921—1924-м; генконсул СССР в Токио в 1925—1928-м; первый секретарь полпредства СССР в Греции в 1928–1931 годах.

6.Вероятно, одна из сестёр Бубновых – Варвара или Анна, с 1922-го и с 1915 года соответственно живших в Токио. Анна Дмитриевна Бубнова (1890–1979) – музыкальный педагог, известная как «мать японских скрипачей», воспитавшая более двух тысяч музыкантов и награждённая за заслуги в этой области орденом Священного сокровища. Варвара Дмитриевна Бубнова (1886–1983) – её сестра, художник и искусствовед, оказавшая значительное влияние на развитие живописи в Японии. Награждена орденом Священной короны.

7.Председатель Высшего совета народного хозяйства СССР в 1921–1925 годах, нарком внешней и внутренней торговли СССР, председатель Госплана, нарком просвещения СССР, полпред СССР в Великобритании.

8.Перевод Александра Долина.

9.Перевод того же автора.

10.Евгений Дмитриевич Поливанов (1891–1938) – русский и советский лингвист, востоковед и литературовед. Автор первого в мировой науке описания фонологии японского языка, создатель японской акцентологии и исторической фонетики, первый исследователь японских диалектов, автор гипотезы о смешанном (алтайско-малайском) происхождении японского языка, автор теории конвергентно-дивергентных процессов, ставшей фундаментом современной диахронической фонологии. В его работах заложены основы современной психо- и социолингвистики, создана оригинальная теория языковой эволюции. Создатель принятой в российском японоведении системы записи японских слов кириллицей, разработчик методик обучения русскому языку как иностранному, участник языкового строительства в СССР, автор грамматики японского, китайского, дунганского, туркменского, казахского, а также таджикского и бухаро-еврейского языков. Расстрелян по ложному обвинению в шпионаже. Реабилитирован.

11.Николай Григорьевич Маркин (1893–1918) – революционный матрос, командующий Волжской флотилией, доверенное лицо Л. Д. Троцкого.

12.«Союз русского народа» – массовая черносотенная монархическая организация, действовавшая в Российской империи с 1905 по 1917 год. Программа и деятельность базировались на монархических, националистических и антисемитских идеях, а также православном радикализме.

13.Лев Михайлович Карахан (1889–1937) – профессиональный революционер, советский дипломат. В 1923 году заведующий Восточным отделом НКИД, затем полномочный представитель СССР в Китае, где вёл переговоры о заключении дипломатических отношений с Японией. Арестован по обвинению в участии в «профашистском заговоре» с целью свержения советского правительства. Расстрелян. Посмертно реабилитирован.

14.Эрнест Иванович Батис (1892–1937) – революционер, латыш по происхождению. До революции жил и работал в США и Англии. Участник Гражданской войны, профессиональный военный. В 1923 году помощник начальника Морских сил СССР по политчасти. Расстрелян. Посмертно реабилитирован.

15.Драгоман – переводчик с восточных языков при официальной дипломатической миссии.

16.Меир (Меер) Абрамович Трилиссер (1883–1940) – российский революционер, один из руководителей советских органов государственной безопасности и организатор службы внешней разведки. В 1926 году начальник Иностранного отдела (внешняя разведка) Объединённого государственного политического управления (ИНО ОГПУ) СССР.

17.Карл Бернгардович Радек (1885–1939) – революционер, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения, советский политический деятель; публицист, литератор, дипломат, литературный критик, журналист. В указанный период ректор Университета трудящихся Китая имени Сунь Ятсена в Москве, секретарь Исполкома Коминтерна.

18.Григорий Наумович Войтинский (Зархин) (1893–1953) – в 1922–1926 годах заместитель заведующего Восточным отделом ИККИ (заведующий Дальневосточным отделом, затем председатель Дальневосточного бюро Восточного отдела), в 1924—1927-м представитель ИККИ в Китае, в 1926—1927-м председатель Дальбюро ИККИ в Шанхае.

19.Виктор Леонтьевич Копп (1880–1930) – профессиональный революционер, затем дипломат. В 1925–1927 годах первый полномочный представитель СССР в Японии.

20.Здесь, в «столице русского Китая», главном пункте КВЖД, после революции 1917 года было основное прибежище эмигрантов из Советской России (по разным данным – от 100 до 150 тысяч человек). Одновременно Харбин – основная точка интересов Японии в Маньчжурии. Перешёл Японии (формально – Маньчжоу-Го) в 1935 году.

21.Народного комиссариата по здравоохранению.

22.Абрам Фёдорович Иоффе (1880–1960) – русский и советский физик, организатор науки, именуемый «отцом советской физики», академик, вице-президент АН СССР (1942–1945). Организатор и директор Физико-технического института, Института полупроводников АН СССР.

23.Пётр Петрович Лазарев (1878–1942) – русский и советский физик, биофизик и геофизик, педагог, академик АН СССР. Первый главный редактор и издатель журнала «Успехи физических наук». Специалист в области фотохимии и молекулярной физики. Руководитель исследований Курской магнитной аномалии.

24.Не установлен.

25.Перевод Александра Долина.

26.«Коммунист клаб» – Коммунистическое рабочее просветительское общество («Kommunistischer Arbeiterbildungsverein»). Основано в феврале 1840 года немецкими политэмигрантами. В клубе созывались собрания, организовывались дискуссионные вечера, устраивались любительские постановки, концерты. Интересно, что секретарём внепартийного культурно-бытового Русского кружка имени Герцена в Лондоне (Герценовского кружка) стал сменивший потом Г. В. Чичерина на посту наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинов.

27.Конскрипция – способ комплектования армии на основе воинской повинности. Кампания против неё развернулась в знак протеста против решения царского правительства о призыве в армию российских подданных, эмигрировавших в страны Западной Европы. Так как в выдаче эмигрантов отказали, был разработан проект их призыва во французскую и английскую армии, который поддержало английское правительство. Российские эмигранты заявили, что это «не их война», и организовали комитет против привлечения политэмигрантов в английскую армию, который возглавил Г. В. Чичерин, а помогал ему И. М. Майский.

28.Каторжанский комитет – английский комитет помощи политкаторжанам в России. Основной задачей комитета было собрание и пересылка в Россию денежных средств революционерам, отбывавшим тюремное заключение. Вскоре под руководством Г. В. Чичерина комитет превратился в политический орган, ведший систематическую агитацию против царизма, в его состав вошли английские социалисты, радикалы, либералы. Главной помощницей Чичерина стала радикальная суфражистка Мэри Бриджес-Адамс, в чьём доме находилась штаб-квартира комитета.

29.Нельзя не отметить, что в шифровках НКИД конца 1920-х годов «Москва, Центр» обозначаются так же, как в шифровках нелегальной резидентуры Зорге – «Висбаден». Поистине нет пределов отсутствию конспирации.

30.Старое название Тайваня, до 1945 года входившего в состав Японской империи.

31.Правильно Путна – военный атташе при полпредстве СССР в Токио.

32.Chargé d’affer (фр.) – поверенный в делах.

33.Родо-но минто (Рабоче-крестьянская партия) – политическая партия Японии, созданная в 1926 году. Сотрудничала с компартией. На парламентских выборах в феврале 1928 года партия провела двух своих кандидатов в парламент. В апреле 1928-го была запрещена правительством Танака.

34.Хёгакай – японский совет профсоюзов.

35.Гото Симпэй – политик, президент Общества японо-советских культурных связей.

36.Осанаи Каору (1881–1928) – японский прозаик и драматург левого толка. Умер за две недели до написания настоящего послания.

37.Итикава Садандзи II (1880–1940) – реформатор театра кабуки, «японский Станиславский». Возглавлял труппу театра кабуки во время гастролей в СССР в 1928 году.

Pulsuz fraqment bitdi.