Kitabı oxu: «Последнее слово»

Şrift:

Часть первая. Подлинники
Глава первая. Точное время не продаём



I

Санкт-Петербург, Сампсониевский проспект. Понедельник, 5 апреля 2027 года.

В мастерской одновременно шли сорок три часа, и ни одни не показывали одного и того же.

Родион Нестеров открывал в девять и первые десять минут ничего не делал. Опирался на трость у прилавка и слушал. Настенные «Янтарь» над дверью торопились на четыре минуты, напольные с медным маятником из старой квартиры на Петроградской отставали на полторы, кухонный будильник в форме совы спешил без всякого стыда. Десятки голосов, тяжёлых и лёгких, сухих и звонких, складывались в шум, похожий на дождь по жестяному карнизу. Если какие-то часы ночью вставали, Нестеров слышал это от самой двери, раньше, чем находил выключатель: в дожде появлялась дыра.

Сегодня дыры не было. Он повесил трость на крючок у верстака и включил лампу.

Вывеску заказывал ещё старик-хозяин, Филипп Корнеевич, и, когда Нестеров спросил, зачем такая, ответил:

— Затем, что точное время продают в Пулкове. А мы чиним механизм.

Белые буквы на синей жести давно облупились: «Ремонт часов. Точное время не продаём». Старик умер в девятнадцатом году и оставил мастерскую ему, вместе с вывеской, долгом за электричество и котом, который пережил хозяина на два года. Долг Нестеров погасил за три месяца. Вывеску менять не стал.

Мастерская занимала полуподвал, четыре ступеньки вниз от тротуара. Вторая ступенька шаталась ещё при старике, и каждую весну управляющая компания включала её в план и вычёркивала из него. Нестеров не торопил управляющую компанию. Человек, который один раз качнулся на второй ступеньке, дальше спускался, глядя под ноги, и входил в мастерскую аккуратно, как в чужую квартиру. А с часами иначе нельзя.

Сам он спускался боком: сначала трость, потом правая нога, за ней левая. Левая слушалась на дождь хуже, на мороз ещё хуже, но слушалась. Почти шестнадцать лет назад врач в Елизаветинской сказал, что ходить он не будет, и это была единственная ошибка в жизни, которую Нестеров простил человеку без всяких условий.

В половине десятого пришла Аглая Тихоновна с третьего этажа. Она приходила каждый первый понедельник месяца, всегда с одними и теми же кухонными часами с ромашками на циферблате.

— Опять встали, Родион Фомич?

— Это вы мне скажите. Вы же принесли.

— По-моему, встали, – твёрдо сказала она. – Утром на них было без двадцати, а по радио уже без пятнадцати.

Нестеров промолчал: с радио он не спорил.

— Оно не может спешить. Оно государственное.

Он открыл крышку. Часы шли. Батарейку он поменял ей месяц назад, и в прошлом месяце, и, судя по всему, поменяет в следующем. Аглае Тихоновне было восемьдесят два, муж у неё умер, дочь жила в Мурманске, и говорить ей было не с кем, кроме радио, которое не отвечало. Нестеров вынул батарейку, протёр контакты, вставил ту же самую обратно и закрыл крышку.

— Сто рублей.

— А в «Ленте» батарейки по семьдесят.

— Там вам контакты не протрут.

С этим она согласилась. Отсчитала сто рублей мелочью, по десять, складывая столбиком на прилавке, и, пока складывала, рассказала, что на Неве пошёл лёд, что корюшку в этом году обещают поздно и что внук соседки поступает в Горный, а там конкурс как в театральный. Нестеров слушал. Этого она и приходила купить, а сто рублей были приличием.

Сверху, с тротуара, донёсся её голос: «Осторожно, вторая!» Спускалась девочка лет восьми в розовой куртке нараспашку. Мама осталась наверху с телефоном. Девочка положила на прилавок пластмассовые часы с единорогом, у которых стрелки болтались под стеклом сами по себе, и честно призналась, что купалась в них. Нестеров вскрыл крышку ногтем, высушил механизм резиновой грушей под лампой, и через десять минут стрелки пошли.

— Сколько с нас? – крикнула мама сверху.

— Нисколько. Гарантийный случай.

— Мы же не у вас покупали.

— Тем более.

Девочка поднималась, держась за перила, и на второй ступеньке посмотрела под ноги.

II

К обеду пришёл подросток.

Сначала Нестеров услышал, как кто-то наверху топчется у двери и не решается. Затем в мастерскую боком, как в холодную воду, вошёл длинный худой парень лет пятнадцати, в чёрной куртке с капюшоном и в кроссовках таких белых, что на них было больно глядеть после апрельского Сампсониевского. Вторую ступеньку он пропустил вовсе, перешагнув со своей длиной сразу на третью.

Он остановился у прилавка и огляделся. Сорок три часа шли вразнобой.

— А почему они все разное показывают?

— Каждые – своё.

Ответ парню, кажется, понравился. Он расстегнул куртку и достал из внутреннего кармана свёрток в носовом платке. Платок был мужской, клетчатый, старый, отглаженный кем-то с большим уважением к платкам.

В платке лежали часы. «Полёт», советские, в позолоченном корпусе, на чёрном кожаном ремешке, который давно растрескался на сгибе. Стекло было целое, стрелки остановились на без десяти три. Нестеров взял часы на ладонь. Они были тёплые: парень нёс их у самого тела.

— Дедовы. У него в пятницу день рождения. Семьдесят три. Я хочу, чтобы к пятнице шли.

— Давно стоят?

— Года два. Он их не носит. Лежат в серванте, в коробке. Он иногда достаёт, смотрит и кладёт обратно. А я решил…

Он не договорил, что решил. Нестеров перевернул часы. На задней крышке, под затёртой позолотой, была гравировка, сделанная когда-то в мастерской при автобазе, неровной рукой и с пропущенной запятой: «Л. И. Пыжову 20 лет безаварийной работы. 1994».

Нестеров прочёл гравировку дважды. Ничего не изменилось ни в его лице, ни в его руках. Держать руки неподвижно его научил старик раньше всего прочего: часы не любят, когда у мастера что-нибудь происходит внутри.

— Почему сюда? На Выборгской мастерских много.

— Дед сказал – только сюда. Говорит, тут хороший мастер. Он сюда людей возит.

Нестеров поднял глаза от часов.

— Он на пенсии, у него машина. Пишет объявления: аэропорт, поликлиника, дача. И если у кого часы ломаются, говорит: на Сампсониевском, в подвале, мастер честный. Он всем так говорит. Лет восемь уже.

Этих людей Нестеров помнил. Лица у него держались плохо, но фразу, с которой они входили, он помнил: «Мне водитель вас посоветовал. Пожилой такой, в куртке, застёгнутой до горла». Нестеров ни разу не спросил, как водителя зовут. Был благодарен ему, как бываешь благодарен погоде.

— Сколько будет стоить? – И сразу, заранее приготовленным тоном: – У меня есть три тысячи.

Нестеров вскрыл заднюю крышку. Механизм был ухоженный, но густая старая смазка в нём застыла, как мёд в холодильнике, и одно колесо сидело косо. Чистка, смазка, колесо, ремешок.

— Четыре пятьсот. С ремешком пять.

В парне боролись арифметика и достоинство.

— А скидка внуку ветерана труда есть?

— Пусть дед придёт сам. Ему будет.

— Он не может. Он вообще не знает, что я их взял. Это сюрприз.

— Тогда без скидки.

— Четыре тысячи. И ремешок я сам куплю. На Сенной.

— Там тебе продадут такой, который через месяц порвётся. И будешь ты, внук ветерана труда, на дне рождения деда с часами на верёвочке.

Парень хмыкнул.

— Ладно. Пять. Но к пятнице.

Нестеров промолчал и раскрыл квитанционную книжку.

Деньги парень достал не из кошелька, а из чехла телефона: сложенные вчетверо тысячные, несколько пятисоток и сторублёвки, разглаженные под книгой. Пересчитал дважды, шевеля губами. Это были не родительские деньги. Чужие деньги отдают быстро. Свои – отпускают.

— Копил?

— На наушники.

— А уши?

— Подождут. Дед семьдесят три раз в жизни будет.

Логика была безупречная.

— Фамилия? Твоя, ты сдаёшь.

— Георгий Пыжов. Ну, Гоша. Фамилия у меня по деду, мама так записала.

Нестеров написал: «Пыжов Г. Часы наручные „Полёт“, жёлт. корпус. Чистка, смазка, замена ремешка. Готовность 09.04». Буквы вышли ровные, как чужой почерк.

III

Гоша не уходил. Он бродил вдоль стены и разглядывал часы, наклоняя голову то влево, то вправо.

— А эти вот, с кукушкой, – вы их тоже чините?

— Если принесут.

— А сами кукушки? Они пластмассовые?

— У хороших – деревянные.

— А у плохих?

— Врёт, сколько времени.

Гоша засмеялся и сразу оборвал смех. Остановился у верстака и сказал, глядя не на Нестерова, а на часы:

— Он вообще хороший. Дед. Его раньше все ругали, а он хороший.

— Кто?

— Ну, все. Мама. Соседи. Его в одиннадцатом году судили. Он человека сбил. Ночью, на шоссе. – Гоша говорил быстро, чтобы не передумать. – Условно дали. Он не сидел. И он был не пьяный, вы не думайте.

Нестеров положил отвёртку на верстак. Не бросил, а положил.

— А потом?

— В прошлом году он сам пошёл в следственное управление. С мамой, без адвоката. Пришёл и сказал, что за рулём был не он. – Гоша вдохнул. – Мама потом два дня с ним не разговаривала. За то, что пятнадцать лет молчал. А потом сказала: правильно. И пирог испекла.

— А кто тогда?

Гоша дёрнул молнию на куртке вверх и вниз.

— Дед говорит: это не моя история, чтобы её рассказывать. – Он сказал это чужим, взрослым голосом, явно не в первый раз. – Я его второй раз потом в управление возил. То есть он меня возил, а я в коридоре сидел. Кроссворд за него разгадывал. Там было «река в Сибири», пять букв. А телефон сел.

Нестеров не понял, знает ли парень. Мальчишки в пятнадцать дёргают молнию одинаково, когда не знают и когда знают слишком много.

— Енисей.

— Шесть.

— Ангара.

— Тоже шесть. – Гоша посчитал на пальцах. – Ну вот. Я так и не разгадал.

— Значит, и мне не судьба. Я по механизмам, не по буквам.

— Дед бы разгадал. Он в кроссвордах зверь.

Гоша застегнул куртку и задержался взглядом на вывеске, которую изнутри можно было прочесть только в зеркальном отражении в стекле двери.

— А почему «точное время не продаём»?

— Его по радио дают. Оно государственное. А у меня каждые отстают на своё.

Гоша прикинул что-то про себя.

— Это как у нас в классе.

Нестеров не понял, что у них в классе, но переспрашивать не стал. Парень поднялся по ступенькам, перешагнул через вторую, и дверь за ним закрылась.

Сорок три часа шли вразнобой, и в шуме по-прежнему не было ни одной дыры. Дыра была в другом месте.

Под копиркой на втором листе квитанции осталось бледное фиолетовое «Пыжов Г.», зеркальное, как вывеска в дверном стекле.

Лаврентий Ильич Пыжов. Эту фамилию Нестеров выучил раньше, чем научился заново ходить. Её назвал следователь утром девятого июля, когда Нестеров лежал под капельницей в Елизаветинской и не чувствовал ног: «Водитель явился сам. Пыжов. Пятьдесят семь лет». Через неделю этот человек сидел у него на кровати. Грузный, с широким лицом, он дышал тяжело, как после третьего этажа пешком. Сказал: «Прости, это я». И положил на тумбочку конверт. «От хозяина». Конверт Нестеров вернул через следователя нераспечатанным. Он не хотел, чтобы за его ногу кто-то был ему должен. Или он кому-то.

А ночью, на шоссе за Лисьим Носом, над ним наклонялся человек. Нестеров помнил фары сзади, удар, асфальт у самого лица, пахнущий дневной жарой. Помнил свет, яркий, белый, от которого нельзя было отвернуться: шея не слушалась. В свету стоял человек. Постоял и ушёл. Машина уехала. Все эти годы у человека в свету было лицо – широкое, тяжёлое, с одышкой. Лицо Пыжова. Нестеров говорил себе, что зла на это лицо не держит. И помнил его, не каждый день, но регулярно, как ноет нога на дождь, и привык к этой памяти так, что перестал называть её злостью.

И где-то в самом углу памяти лежала одна строчка, которую он однажды прочёл и отложил. В протоколе осмотра машины: «Водительское кресло отодвинуто в крайнее заднее положение». Пыжов был невысокий. Метр шестьдесят восемь, это тоже было в бумагах. Человек такого роста, отодвинув кресло до упора, достаёт до педалей носками. Если вообще достаёт.

Нестеров споткнулся об эту строчку в больнице, ночью, и отогнал её: мысль требовала что-то делать, а он тогда учился держать ложку. Позже она приходила ещё несколько раз, всё реже. Каждый раз он говорил ей: «Ну и что». И она уходила.

Осенью в мастерскую приходил человек. Лесовой, финансовый аналитик, вежливый, с усталыми глазами. Спрашивал про ту ночь, листал папку, задержался на одной странице и ничего не сказал. Нестеров тогда ответил ему: «Пятнадцать лет я строил жизнь, где мне никто не должен и я никому. Ваша правда – это снова долг. Не мой». Лесовой ушёл. Визитку не оставил. Нестеров и не просил.

А теперь человек, которого он столько лет не мог простить, сам пошёл в следственное управление и сказал, что за рулём был не он. И восемь лет присылал ему клиентов. И отправил к нему внука с часами.

«Дед сказал – только сюда».

— Ну и что, – вслух сказал Нестеров.

Мысль на этот раз не ушла.

IV

Вечером, когда за окном под потолком по тротуару пошли ноги – в ботинках, в кроссовках, в резиновых сапогах, – он закрыл дверь на ключ, повесил табличку «Закрыто» и не пошёл домой.

Полка над верстаком была старая, ещё стариковская, из толстой фанеры. Там стояли коробки с деталями, подписанные химическим карандашом, банка с часовым маслом, жестянка из-под монпансье с ключами и папка. Обычная картонная папка на завязках, серая, разбухшая. Сорок листов пересъёмки, а между ними его выписка из больницы и квитанция из ателье. В одиннадцатом году, когда он только вышел из больницы на костылях, следователь, человек случайный и, кажется, добрый, разрешил ему переснять материалы дела. Нестеров снял листов сорок и распечатал их в фотоателье на Лесном. Бумага была честнее телефона: она не обновлялась.

Он снял папку с полки и положил на верстак. Пыль на картоне лежала ровно, только в углу остался след пальцев. Лесовой, осенью. Больше папку никто не трогал.

Завязки он не развязал.

Вместо этого он взял «Полёт» и вынул механизм. Под лупой всё оказалось, как он и ждал: смазка загустела, а у колеса погнута ось – часы, видно, когда-то уронили. Работы было часа на три.

Он разобрал механизм, разложил детали на белой бумаге по порядку и опустил в промывку. Руки делали своё, а голова, которой полагалось молчать, возвращалась к одному и тому же.

Пыжов восемь лет не заходил сам. Присылал людей с часами. Как присылают деньги, когда не могут прийти. Нестеров вернул ему тот конверт, первый, и Пыжов, видимо, понял. И стал платить другой монетой, той, которую нельзя было вернуть. Каждый, кто спускался по четырём ступенькам и говорил: «Мне водитель посоветовал», – был переводом от Пыжова. Нестеров принимал эти переводы восемь лет и не знал, от кого они.

Это было неприятно, как найти в столе квитанцию на долг, который за тебя давно кто-то платит.

Ось он выправил под лупой, поставил колесо на место и тронул пинцетом. Колесо больше не косило.

Кресло в крайнем заднем положении. Метр шестьдесят восемь. Широкое лицо у кровати, широкое лицо в суде. Он прикинул ещё раз, и опять не сошлось.

Кресло, конечно, могли отодвинуть и после. На стоянке, при осмотре, любой, кто садился за руль, чтобы отогнать машину. Это он себе тоже говорил, шестнадцать лет назад, в больнице. Строчка ничего не доказывала. Она просто не сходилась.

А кто тогда стоял?

Он не хотел этого знать. За таким знанием всегда приходит следующее, и каждое потребует подняться по четырём ступенькам и куда-то идти. Жизнь у него получилась хорошая. Небольшая, но своя, и без долгов.

В девять вечера он собрал механизм и смазал: по капле на кончике иглы, не больше, лишнее масло для часов хуже грязи. Вставил механизм в корпус и завёл.

Часы молчали секунду, другую. Наконец в них что-то вздохнуло и пошло. Тиканье было тонкое, почти неслышное в шуме сорока трёх других, но Нестеров различал его отдельно, как слышат в толпе знакомый голос.

Он выставил время по своим наручным.

Он положил «Полёт» на белую бумагу рядом с серой папкой, циферблатом вверх. Часы шли. Папка лежала завязанная, с отпечатком чужих пальцев в пыли.

Ремешок он поменяет завтра. В пятницу дед откроет коробку и, может быть, догадается, где чинили часы. Это уже было не его, Нестерова, дело.

Он выключил лампу. В темноте шли сорок четыре часа: сорок три мастерских и пыжовский «Полёт» на верстаке. Он снял с крючка трость и запер дверь на два оборота.

Папку он так и не развязал.

Глава вторая. Член совета дома



I

Редакция «Невских ведомостей», Петроградская сторона. Вторник, 6 апреля 2027 года, утро.

Кактус на подоконнике у Эрнеста Гайдукова пережил трёх главных редакторов и теперь присматривался к четвёртому. Четвёртый был молод, носил кроссовки к пиджаку и говорил «давайте сверим ожидания», а кактус ожиданий не сверял ни с кем с девяносто восьмого года.

Сам Эрнест в кабинет заместителя не вернулся. В марте ему предложили, он поблагодарил и остался обозревателем, в углу общей комнаты, у окна на Большой проспект. Кактус переехал вместе с ним, в той же треснувшей керамике. Главный редактор решил, что это принципиальная позиция, и начал с Эрнестом советоваться. Эрнест решил, что кактусу в кабинете заместителя было бы тесно, и советоваться не мешал.

— Садись, – сказал он, когда Алиса подошла. – Прочти.

На экране висел документ на полторы страницы, с шапкой редакции и подписью главного: «О материалах, в которых сотрудник редакции является заинтересованным лицом». Не писать о своём деле, не править чужое о нём, не передавать автору того, что узнал как участник, колонку от первого лица – один раз, после окончательного решения и с пометкой.

— Это про меня, – сказала Алиса.

— Правило общее. Но писали, конечно, глядя на тебя. – Эрнест снял очки и протёр их краем свитера, что означало длинную мысль. – Я сам предложил. Главный хотел мягче. Я сказал: мягче нельзя. Если мы в этом году хоть раз ошибёмся в деле твоего отца, то это будет не наша ошибка. Это будет твоя. А тебя, Шелестова, после прошлой осени будут читать с лупой.

— Я привыкла.

— Теперь будут с двумя.

Алиса дочитала. Пункт четвёртый был о том, кто вместо неё. Дело Шелестова ведёт Даниил Курочкин. Сведения от Алисы Шелестовой он не получает. Если она сообщит что-то сама – передаёт главному, не в текст.

Курочкин сидел через два стола, в наушниках, и делал вид, что не слышит. Ему было двадцать девять, писал он быстро и чисто, и за три года Алиса ни разу не поймала его на непроверенной цифре. Это было хорошо. Хуже было то, что Курочкин теперь будет звонить следователю, которому звонить хотелось ей.

— Я согласна, – сказала она.

— Поэтому и дал читать до того, как подпишет главный. – Эрнест надел очки. – Теперь вторая новость. Ты мне в ноябре говорила про женщину из Мурина.

— Ремизова.

— Она написала ещё раз. Мне, а не тебе: тебе, по её словам, неудобно надоедать. – Он подвинул к ней распечатку. – Протечки, акты, деньги со спецсчёта. Подпись, которую она не ставила. Это не про твоего отца. Это просто дом, в котором течёт крыша. Мурино – твоё. Без прошлого.

— Ты меня ссылаешь?

— К людям. У которых есть настоящее. Полгода ты пишешь про мёртвых. Хорошо пишешь, честно. Но мёртвые не спорят. Тебе полезно, чтобы с тобой опять поспорили.

Письмо было длинное, в абзацах без отступов, с цифрами через точку и номерами квартир. Подпись внизу: «З. Ремизова, член совета дома № 3. Бывший диспетчер УВД Пулково. Пишу коротко, по-диспетчерски».

Коротко было на три страницы.

— Если это коротко… – сказала Алиса.

— Я тоже заметил. Возьми машину редакции, водитель всё равно с утра без дела. И пообедай там. Говорят, в Мурине есть теперь где.

II

Мурино. Вторник, 6 апреля, день.

Мурино начиналось внезапно: только что было поле с последним грязным снегом, и вот уже дома по двадцать пять этажей, плечом к плечу. На первом этаже каждого дома было одно и то же: пункт выдачи заказов, стоматология, пункт выдачи, кофейня, пункт выдачи. Город, в котором всё привозят.

Дом № 3 замыкал ряд у Охтинской аллеи, лицом к полю, за которым начиналась кольцевая. С поля дуло. Дом был семнадцатиэтажный, на ступеньку ниже соседей, и казался от этого скромнее, как младший брат на семейной фотографии.

Зоя Ремизова ждала у подъезда. Алиса узнала её сразу, хотя никогда не видела: невысокая, плотная, в синей ветровке поверх свитера и в шерстяной шапке, натянутой ровно до бровей. В руке у неё была толстая папка на резинке, под мышкой – тетрадь в коленкоровом переплёте. Шапку она то и дело поправляла свободной рукой, хотя шапка сидела ровно.

— Шелестова? – Рукопожатие было короткое и сухое. – Ремизова. Зоя Фёдоровна. Можно Зоя. Вы не замёрзли? Я вас тут с половины держу, а у нас с поля всегда так. Я уж думала, не приедете.

— Кольцевая стояла.

— Она всегда стоит. Сначала к Ткачукам. Без них вы ничего не поймёте. Потом ко мне, документы. Лифт работает через раз. Сегодня, по моим наблюдениям, раз.

Лифт работал. На семнадцатом этаже пахло мокрой штукатуркой, и Алиса решила было, что в подъезде ремонт, а потом подняла голову.

Потолок на площадке был в тёмных разводах, похожих на карту несуществующих островов. Под самым мокрым островом – синее пластмассовое ведро, на треть полное, и пустой пятилитровый баллон с отрезанным верхом. Резервный.

— Борт три-семнадцать, – сказала Зоя. – Протечка, посадка в ведро. Это я так записываю. Привычка.

Дверь в квартиру 312 открыл мальчик лет шести, серьёзный, вихрастый, в футболке с экскаватором. В руке он держал деревянную школьную линейку, сантиметров на тридцать, с чернильным пятном у отметки «двадцать».

— Здравствуйте. Вы из газеты?

— Да.

— Тогда вам надо на кухню. Там больше всего.

— Тёма, дай людям войти. – В прихожую вышла молодая женщина с рыжими волосами, собранными в узел, в фартуке, перепачканном мукой. Олеся Ткачук. – Извините. Я тесто ставлю. То есть у соседки ставлю, а сюда прибежала: Зоя Фёдоровна сказала – в одиннадцать сорок. Она всегда так, минута в минуту, попробуй опоздай.

Кухня у Ткачуков была светлая, с большим окном на поле, и потолка у неё не было. То есть был, но не тот. От натяжного полотна остались белые лохмотья по краям, у карниза. Ниже, на деревянных рейках, была натянута мутная строительная плёнка, и она провисла брюхом почти до верха холодильника. В брюхе плескалось. Под самым низким местом стояли два ведра и таз, и вода в них была цвета некрепкого чая.

— Натяжной два года держал, – сказала Олеся. Объяснение было чужое, мастерово. – Мастер говорил, это даже хорошо: был бы обычный, всё бы рухнуло. А в феврале лопнул. Ночью, как выстрел, Тёма под стол залез. Теперь вот плёнка, временная. Раз в неделю мастер приходит, сливает в таз и подклеивает. Тысячу за раз. – Она повернулась к окну. – Течёт с осени двадцать четвёртого.

Над холодильником висел листок в клетку, прикреплённый синей изолентой и расчерченный от руки, старательно и криво. Сверху большими печатными буквами, с перевёрнутой «Я»: «ЖУРНАЛ ВЁДЕР». Под шапкой – столбик: число, сколько вёдер, сколько сантиметров в тазу. Последняя строка: «6 АПРЕЛЯ. УТРО. 2 ВЕДРА. ТАЗ 11 СМ».

— Это я пишу, – сообщил Тёма. – Утром, и ещё когда капает. Папа уходит рано, мама печёт, а я меряю.

— А зачем?

Тёма почесал линейкой за ухом.

— Мама велела. А за каждую строчку мне конфета.

Алиса сфотографировала журнал, потолок, таз, линейку в руке у Тёмы. Олеся рассказывала у пустой плиты. Квартиру купили в двадцать первом, в ипотеку, на двадцать пять лет. Потекло осенью двадцать четвёртого. Управляющая компания «Северный двор» обещала, что весной двадцать пятого кровлю перекроют: деньги на спецсчёте есть, подрядчик выбран. Весной перекрыли соседний подъезд и сказали, что их очередь осенью. Осенью сказали, что работы выполнены.

— Кем?

— На бумаге. Нам Зоя Фёдоровна потом акт показала. С подписями. – Олеся вытерла о фартук руки, хотя они были уже чистые. – А у нас течёт. Я торты на заказ пеку. Я не могу печь, когда над головой вода. Теперь пеку у Светы из двести девятой, по вечерам, за торт в месяц. Денис городской автобус водит, от Девяткина. Хочет в Питере на трамвай переучиться, там платят лучше и ночных меньше. Учится по вечерам. А вечером тут таз.

Она помолчала.

— Денис хотел сам на крышу полезть. Зоя Фёдоровна не дала.

— Без допуска, – сказала Зоя. – Упадёт – и у них ещё и это.

III

Квартира Зои была на девятом, двухкомнатная, с геранью на всех подоконниках и с фотографиями внуков на холодильнике, под магнитами из Анапы. На столе – карандаши, калькулятор с большими кнопками, тонометр в чехле и перекидной календарь.

— Давление, – сказала Зоя, перехватив взгляд Алисы, и убрала тонометр в ящик. – С осени скачет. Как дождь, так я ночью встаю и слушаю: капает у Ткачуков или нет. Отсюда не слышно, а я всё равно слушаю. Чай будете? У меня только чёрный. Я в зелёный не верю.

Пока кипел чайник, Зоя раскладывала на столе бумаги слева направо, по датам, и дважды переложила одну и ту же.

Первой легла тетрадь в коленкоре. На обложке наклейка: «Дом 3. Кровля. Журнал». Внутри – записи, ровные, мелкие, по датам. «02.11.2024. Кв. 312, кухня, капает. Кв. 308, спальня, пятно. Сообщено в УК, вх. № такой-то». «15.03.2025. Обещали весной. Срок не назван». «22.05.2025. Над вторым подъездом залатали одну секцию. Над нами нет». Записи шли без пропусков.

— Олеся сказала, весной перекрыли соседний подъезд.

— Это им в управляющей так объяснили. Одна секция, латка. – Зоя поставила перед ней чашку. – Я тридцать один год в Пулкове отработала, на вышке. Там так: если не записано, значит, не было. А если не было, вас потом спросят, почему не было, и вы не ответите.

Алиса перелистнула на октябрь двадцать пятого. «07.10.2025. Видела на крыше двоих в оранжевом. Ходили 20 мин., ушли. Ничего не делали». «14.10.2025. Бочаров был, сказал: работ нет». «20.10.2025. Течёт. 312 – 3 ведра».

— Бочаров – это кто?

— Инженер управляющей компании. Матвей Бочаров. Молодой, лет тридцать пять, с планшетом. Пришёл ко мне четырнадцатого октября, я спросила: когда кровля? Он сказал: работ нет. Я записала.

— Он имел в виду, что работы не ведутся?

— Не знаю. Я записываю, что говорят. – Зоя отодвинула тетрадь на шаг вправо и положила на её место файл. – Те сканы, что я вам в ноябре слала, – это акты двадцать четвёртого года, текущий ремонт. Латки. Их Пётр Никанорович подписывал, а латок мы так и не увидели. А этот пришёл ко мне в марте. Через жилинспекцию, областную. Я туда писала с прошлой осени, раз в месяц, по инстанции. В марте прислали выписку по спецсчёту и копию акта. Управляющая компания его нам не показывала. Ни мне, ни совету, ни людям.

Акт был на трёх листах, ксерокопия, косо. «Акт о приёмке выполненных работ по капитальному ремонту крыши многоквартирного дома». Дом № 3. Демонтаж старого покрытия, устройство нового, примыкания, водоотвод. Сумма. Подрядчик – ООО «КровСтрой Норд», юридический адрес в Кудрове. Дата – двадцать восьмое октября двадцать пятого года.

Подписи стояли внизу третьего листа, в четыре строки. От подрядчика – подпись и печать. От управляющей компании – подпись директора и печать. От собственников: «Уполномоченное лицо – Сазонов П. Н.» и подпись. «Член совета дома – Ремизова З. Ф.» и подпись.

— Сазонов, – сказала Зоя, – Пётр Никанорович. Председатель нашего совета, уполномоченный собрания. С двадцатого октября по пятнадцатое ноября лежал в Мечникова. Я к нему ездила. Двадцать восьмого он был в реанимации, на аппарате. В январе умер. Не от этого, от сердца. Но двадцать восьмого октября он ручку держать не мог.

— У него есть родные?

— Дочь, в Колпине. Телефон дам.

Алиса записала даты и сбоку поставила: «Мечникова – подтвердить у больницы или у дочери». Зое она верила. Но Зоину тетрадь в газете не напечатаешь.

Подпись Сазонова была уверенная, с росчерком.

— А это, – Зоя положила палец на четвёртую строку, – моя подпись.

Алиса подняла глаза.

— Моя. – Зоя не повысила голоса. – Я так расписываюсь с семьдесят девятого года, с тех пор как паспорт получила. «Р», потом петля, потом росчерк вниз и черта. Это моя подпись. Я её не ставила.

В квартире было тихо. На кухне капал кран. Зоя, кажется, не замечала.

— Вы уверены? Иногда люди подписывают много бумаг подряд не читая…

— Я квитанцию за свет и ту от строчки до строчки. Дочь смеётся. – Зоя сказала это без обиды, как сообщают факт. – И двадцать восьмого октября я весь день была у Сазонова в больнице, потом у дочери в Купчине, потом дома. Это у меня записано.

Она достала из ящика старый перекидной календарь и нашла страницу. «28.10. Мечникова. П. Н. без изм. Вечер – Лена».

— Тогда как?

— Вот это я и хочу узнать. – Зоя откинулась на спинку стула и впервые за всё время немного ссутулилась. – Я думаю, Бочаров. Он ходил к нам с бумагами. Всегда он. Договор, план работ, уведомления. Я подписывала, он уносил. У него моих подписей было много. А четырнадцатого октября он мне сказал: работ нет. – Она постучала по тетради. – Чтобы я успокоилась и не полезла. Понимаете? Правду сказал, а вышло – враньё прикрыл. Хитро же.

Алиса записала. Записала и то, что Бочаров сказал Зое правду, и то, что Зоя сочла эту правду хитростью.

— А вы писали в управляющую компанию? Сами, письменно?

— Десять раз. – Зоя вынула из папки стопку листов. – Это копии, с отметками о приёме. Я всегда в двух экземплярах: один им, на втором пусть поставят штамп.

Алиса пересчитала.

— Здесь семь.

— Три я в марте в полицию отдала, к заявлению. – Зоя нахмурилась, будто это была её недостача. – Не догадалась себе отксерить. Там номера есть, в тетради, всё записано.

Алиса пометила в блокноте: «3 жалобы – в полиции, сверить номера по журналу». Зоя перебрала стопку, и среди листов мелькнула февральская, двадцать пятого года, о протечке над Ткачуками. Наконец Зоя вытянула последнюю, сентябрьскую, с синим штампом «Принято» и чьими-то инициалами.

— Сама отнесла, в приёмную. Девочка поставила штамп, говорит: передам руководству. Руководство не ответило.

Ровный почерк, абзацы без отступов, «Прошу в срок до… принять меры…» и подпись внизу: «Р», петля, росчерк вниз, черта. Алиса отложила лист не задумываясь.

Под стопкой жалоб лежал ещё один документ, сшитый скрепкой: «Протокол общего собрания собственников помещений многоквартирного дома № 3. Июнь 2024 года».

— Это?

— Собрание, где мы выбирали, кто будет держать спецсчёт. – Зоя пододвинула протокол к ней, но не открыла. – Решили – управляющая компания. Чтобы людям не возиться. И чтобы подрядчика выбирала она. Сазонов был председатель собрания, я – секретарь. Всё по закону. Кворум был, я лично считала.

На последней странице, под словом «Секретарь», стояла та же подпись: «Р», петля, росчерк, черта.

Алиса ничего не сказала. Секретарь собрания обязан подписывать протокол. Только пододвигала его Зоя, глядя в окно, где ветер гнал по полю обрывок полиэтилена.

Зоя вынула из файла выписку.

— Договор по нашему дому – шесть миллионов сто сорок тысяч. Аванс тридцать процентов, миллион восемьсот сорок две тысячи, в июле двадцать пятого. Остаток, четыре миллиона двести девяносто восемь, – в ноябре, после акта. По первому и второму дому договоры такие же. Всего восемнадцать миллионов четыреста двадцать тысяч. – Она положила выписку на акт, край к краю. – Восемнадцать миллионов за крышу, которой нет. И моя подпись.

— Вы были в полиции?

— В марте. Написала заявление. Мне сказали: ждите. – Зоя не отвела глаз. – Вы мне в ноябре ответили одной строкой: «Посмотрю». Я понимаю, у вас тогда было своё. Я видела в газете, про вашего отца. Я поэтому вам и написала: вы признали ошибку. Публично. Я таких людей мало видела.

Алиса закрыла блокнот.

— Я не обещаю, что найду, кто подделал подпись.

— И не надо. – Зоя поднялась, собрала чашки. – Я прошу, чтобы кто-то посмотрел. Не полиция, не жилинспекция, те уже смотрели. Человек. Посмотрел и сказал, что видит. А дальше я уж сама.

IV

Перед отъездом Алиса снова поднялась на семнадцатый: ей хотелось ещё раз увидеть журнал на стене.

Олеся ушла печь к соседке. Дома были Тёма и бабушка Дениса, маленькая, в вязаной кофте, у телевизора. Тёма взобрался на табуретку под плёнкой и задрал голову. В брюхе у плёнки покачивалась вода.

— Сейчас будет капать, – сообщил он.

— Откуда ты знаешь?

— Там пузырь двигается. Когда пузырь вон туда доходит, капает.

Пузырь дошёл. Капля сорвалась с края плёнки, где была заклеенная дырочка, и упала в таз. Тёма слез с табуретки, опустил в таз линейку, вынул, сверился с мокрой отметкой и сказал:

— Двенадцать.

Он взял с холодильника фломастер и под утренней строкой, сопя от старания, вывел: «ДЕНЬ. ТАЗ 12 СМ». «Я» в этот раз не понадобилась.

— Утром было одиннадцать, – сказала Алиса.

— Ага. Каждый раз прибавляется. – Тёма закрыл фломастер. – Мама говорит, когда придут, надо будет показать. А то никто не верит.

Алиса ждала.

— Взрослые. – Он положил линейку на холодильник, рядом с фломастером, аккуратно, параллельно краю. – Мама говорит, им надо в сантиметрах. А у меня линейка только до тридцати.

Глава третья. Сводка выводов

I

Набережная Карповки. Среда, 7 апреля 2027 года.

По средам Инги не было, и кофе Антон варил себе сам.

Кофеварка в угловой комнате на Карповке досталась ему вместе с комнатой. Она жила на подоконнике, рядом с горшком, в котором что-то когда-то росло, и была старше всех его клиентов вместе взятых. Хозяин дома, старик с тростью, живший двумя этажами выше, сказал при заселении: «Аппарат работает. Только с ним надо разговаривать». Антон тогда решил, что это фигура речи. Это была инструкция. Без разговора аппарат шипел, плевался и выдавал полчашки бурой жидкости, по вкусу похожей на отвар из коры. С разговором, ласковым и терпеливым, он выдавал полную чашку той же жидкости.

Инга умела с ним разговаривать. Антон не умел и по средам пил отвар из коры.

Он поставил чашку на стол и открыл письмо, которое помнил наизусть.

«Онега Капитал» писала через свою юридическую фирму, вежливо и без единого лишнего прилагательного. Фонд намерен требовать с фирмы, подписавшей заключение, возмещения убытков – двести двенадцать миллионов рублей. В отношении г-на Лесового фонд оставляет за собой право предъявить требования. Подписант в пояснениях сослался на методику А. Г. Лесового, предусматривающую проверку по документам, представленным заказчиком. Выводы заключения дословно совпадают с проектом финансового директора эмитента, где экспертом значился г-н Лесовой. Проект фонд показал ему двадцать девятого января. Три вопроса. Предусматривает ли методика сверку данных о выбывших участниках. Видел ли он проект. Участвовал ли в его подготовке. Ответ – до девятого апреля.

Девятое было в пятницу. Сегодня была среда.

Неделю Антон писал этот ответ в голове: ночью, в машине, в очереди у школы Мирона. Ответ получился юридически безупречным, сухим и коротким. Методика сверку предусматривает: графа «сверено» четвёртая из шести. Проект он видел, подписывать отказался, в подготовке не участвовал. Всё правда. Ни одной ложной строки.

Он перечитал черновик, и ему стало нехорошо, как бывает, когда в стекле витрины мелькает человек с чужой походкой и через секунду понимаешь, что это ты.

Ни одной ложной строки. Именно так.

Телефон показал сообщение от Мирона, с перемены: «пап муха летит из А в Б со скоростью 5 а поезд навстречу 3 сколько раз муха встретит поезд». Антон ответил: «А сколько поездов?» Через минуту пришло: «1. я думаю бесконечно». И следом: «но учительница говорит так не бывает». Антон написал: «Учительница права. Бесконечно бывает только в математике. Посчитай, когда поезд приедет в А». Пауза затянулась. Наконец: «а если муха сядет на поезд». Антон ответил честно: «Тогда это другая задача».

Мирону было одиннадцать, и задачи он решал так же, как Антон в его возрасте делал всё остальное: выбирал самый длинный путь и проходил его до конца.

В десять позвонила Ветлугина.

— Антон Германович, это Карина Дмитриевна, «Онега». Мы с вами не знакомы. Я юрист фонда, в претензии моя фамилия третьей строкой. – Голос был низкий, ровный, без напора. – До девятого вы ответите письменно, это ваше право. Но я бы хотела увидеть вас до письма. Завтра в одиннадцать вам удобно?

— Зачем?

— Хочу показать вам один лист. Мне кажется, вы его никогда не видели так, как видит его мой комитет.

II

Васильевский остров, бизнес-центр у Тучкова моста. Четверг, 8 апреля.

Офис «Онеги» был на восьмом этаже, с видом на Малую Неву, по которой шёл серый весенний лёд, большими кусками, неровно. Ветлугина ждала Антона в переговорной, где на столе были вода в стеклянной бутылке, два стакана и одна папка.

Ей было около сорока. Короткая тёмная стрижка, очки в тонкой оправе, серый жакет. Никаких украшений, кроме часов – мужских, на стальном браслете, великоватых для её запястья. Она поднялась, пожала ему руку и не предложила кофе. Антон был ей за это благодарен.

— Я не буду вас ни о чём спрашивать, – сказала она, когда они сели. – Всё, что вы скажете, я буду обязана учесть, а вы, насколько я понимаю, хотите сначала ответить письменно. Правильно хотите. Я только покажу.

Она открыла папку и вынула два листа.

Первый Антон узнал сразу. Таблица в шесть граф. Показатель, источник, первичный документ, сверено, расхождение, вывод. Под таблицей – сноска мелким кеглем, со звёздочкой: «Исследование проведено по документам, представленным заказчиком». Первая страница заключения по «Сердолику» от десятого февраля, подпись Гурьева с длинным росчерком. В строке «Участники, выбывшие до завершения» в графе «сверено» стоял прочерк. Этот лист Антон держал в руках в марте. Отдал Трофимук.

— Это вы знаете, – сказала Ветлугина и отложила первый лист. – А вот это читал мой комитет.

Второй лист был тоньше и проще. Наверху – «Сводка выводов», название компании, дата, объём выборки. Ниже – девять строк: показатель и вывод в одно-два слова. «Выручка – подтверждена». «Дебиторская задолженность – в пределах нормы». «Участники, выбывшие до завершения – данных о нарушениях нет». Внизу – подпись и ещё одна звёздочка, а под ней та же фраза про документы заказчика.

Граф на этом листе не было вовсе. Были только выводы.

— Этот лист к заключению не подшит, – сказала Ветлугина. – В нумерацию не входит. Он лежит сверху. Его и читают. – Она положила на сводку ладонь. – Комитет читает то, что сверху. Не от лени: лист для этого и сделан. Таблицу открывает аналитик, если у него есть вопрос. А если сверху написано «данных о нарушениях нет», вопроса не возникает. Неправды здесь нет. Данных о нарушениях и правда не было. Их, насколько я вижу, просто никто не искал.

Антон молчал.

— Кто рисовал этот лист, Антон Германович?

Он не ответил. Сводку придумал он. В пятнадцатом году, когда фирма выросла до шести человек и клиенты начали жаловаться, что заключения слишком длинные, он сам нарисовал шаблон: показатель, вывод, девять строк, подпись. Выводы переносились из шестой графы автоматически, макросом, который написал тогдашний стажёр. Четвёртая графа не переносилась. Зачем? Сводка – для тех, кто принимает решения. Детали – в таблице.

Двенадцать лет он считал это удобством.

— Я пригласила вас не для признаний, – сказала Ветлугина. – Признания мне нужны письменные. Ваш бывший сотрудник в пояснениях пишет: «по методике Лесового». И мне нужно понять, что он имеет в виду. Таблицу? Или вот это? – Она снова коснулась сводки. – Если таблицу, то методика не виновата. Прочерк в таблице виден. А если вот это…

Она не договорила. Антон договорил за неё, про себя.

— Мне не нужна ваша голова. Мне нужно знать, что лежало у человека на столе, когда он подписывал. Остальное – дело суда.

— Ответ будет завтра.

— Я знаю. – Она убрала листы в папку. – Ещё одно. Не для протокола. В феврале Гурьев сам писал нам, просил отсрочки по претензии и ссылался на то, что банк отказал ему в реструктуризации ипотеки. На прошлой неделе он просьбу отозвал. Написал: вопрос решён. И адвокат у него теперь новый, хороший и дорогой: я вижу его подпись на бумагах и знаю его ставки. Кто платит, я не знаю.

— Зачем вы мне это говорите?

— Вы аналитик. – Ветлугина встала. – Вам виднее, что это значит. Я говорю только то, что вижу в бумагах.

Она проводила его до лифта. Когда двери закрывались, Антон заметил её у окна: она смотрела на лёд, и мужские часы на её запястье блестели, как блесна.

III

Набережная Карповки. Четверг, 8 апреля, ночь.

Архив фирмы с одиннадцатого года занимал семь коробок, составленных у стены угловой комнаты одна на другую так, что шкаф открывался наполовину. На Петроградской, когда у фирмы был свой офис, эти коробки жили в отдельной комнате, на стеллажах, по годам. Теперь в нижнюю кто-то из прежних арендаторов когда-то сунул мокрый зонт, и угол её размяк.

Антон снял верхние три и открыл четвёртую. Шестнадцатый год.

Он перебирал папки подряд, как перебирают старые письма, когда ищут одно, а вспоминают все, и делал вид, что не знает, что ищет. Заключение для девелопера с Парнаса. Для сети аптек. Для «Тосна-Лизинга», лизинговой компании из Колпина, которую потом купил банк. Сентябрь шестнадцатого года. Подпись его.

Сверху – «Сводка выводов». Девять строк.

«Просроченная дебиторская задолженность – в пределах нормы».

Под сводкой – таблица. Строка «Дебиторская задолженность, просроченная свыше 90 дней». Источник – оборотно-сальдовая ведомость. Первичный документ – акты сверки с контрагентами. Сверено – прочерк. Расхождение – прочерк. Вывод – «в пределах нормы».

Он помнил, почему прочерк. Акты сверки клиент обещал прислать и не прислал, сроки горели, и финансовый директор «Тосна-Лизинга», приятный человек с бородкой, сказал по телефону: «Антон Германович, вы же видите ведомость, там всё нормально, а акты я пришлю на следующей неделе». Акты пришли через месяц. Антон их не открыл: заключение было уже сдано. С «Тосна-Лизингом» всё обошлось. Банк, который его купил, провёл свою проверку и ничего страшного не нашёл.

Обошлось.

Он сел на пол, спиной к коробкам, с папкой на коленях. Лампа на столе светила в потолок, и в комнате было полутемно.

Гурьев переносил выводы Шмакова дословно. Это была вина Гурьева, и он её признал, по крайней мере наполовину. Но лист, на который Гурьев их переносил, рисовал не Гурьев. Лист, где выводы стоят без проверки, а проверка видна только тем, кто полезет глубже, рисовал Антон. А в семнадцатом году, в офисе на Петроградской, младший аналитик Гурьев спросил его: «А зачем звёздочка?» – и Антон ответил: «Чтобы потом было на что сослаться». Гурьев записал это в блокнот. Он всегда всё записывал.

Чтобы потом было на что сослаться.

Он встал, сел за стол и открыл свой ответ. Ниже, курсором, начал новый абзац. Получилось вот что: «Заключение от 10.02.2027 подготовлено и подписано старшим аналитиком Гурьевым самостоятельно, после его увольнения из моей фирмы, без моего участия и согласования». Абзац был правдой. И абзац был ровно тем, что Гурьев написал про него: «по методике Лесового».

Он посидел над абзацем минуту. Затем выделил его и удалил.

Клиенты говорили: «У Лесового заключения читаются за пять минут». Он этим гордился.

Он открыл новый документ и начал заново. По одной фразе, и каждую перечитывал дважды.

В три часа ночи ответ был готов. Длиннее на страницу и без единой оговорки.

IV

Набережная Карповки. Пятница, 9 апреля.

Инга пришла к девяти. Она оглядела раскрытые коробки у стены, Антона за столом, чашку с отваром из коры, оставшуюся с ночи, и ничего не спросила. Сняла пальто, повесила на крючок, подошла к кофеварке.

— Доброе утро, – сказала она кофеварке. – Ты моя хорошая.

Кофеварка тихо заурчала и выдала полную чашку тёмного, густого, пахнущего кофе. Инга поставила чашку перед Антоном и забрала старую.

— Вы опять с ней не разговаривали.

— Я здоровался.

— Это для вахтёра, Антон Германович. С ней разговаривают.

Он выпил. Это был лучший кофе за неделю.

Гурьев ждал у парадной в одиннадцать. Антон увидел его из окна: тот стоял на набережной, у чугунной решётки, в хорошем тёмно-синем пальто, и не отрывал глаз от Карповки, где под мостом ещё держалась полоска серого льда. Позвонить он, видимо, так и не решился.

Антон спустился сам.

— Вы мне не отвечали, – сказал Гурьев вместо приветствия. – Я писал вам в понедельник и во вторник.

— Не хотел, чтобы ты думал, будто мы договариваемся. Сегодня уходит ответ «Онеге».

— А разве нет?

— Нет.

Гурьев был на шесть лет моложе и на голову выше. Девять лет он проработал у Антона: пришёл младшим, ушёл старшим аналитиком. Ушёл первого декабря, когда фирма начала сыпаться, со словами «вы меня всему научили, Антон Германович, теперь мне надо научиться платить за квартиру». Антон его тогда понял и не держал.

— Двести двенадцать миллионов, – сказал Гурьев. Говорил он ровно, будто читал с листа. – С фирмы, где я сейчас. А фирма потом – с меня. Регрессом, мне объяснили. У меня ипотека на Парнасе. И ещё мне сказали, что вы напишете, будто я сам всё придумал.

Антон ждал.

— Неважно, кто. – Гурьев смотрел не на него, а на решётку. – Вы меня научили, Антон Германович. Сводка, звёздочка, «чтобы потом было на что сослаться». Я записывал. А теперь вы… – Он не договорил. – Давайте так. Вы пишете им, что я работал по вашей методике. Это правда. А я в пояснениях уберу, что вы видели проект Шмакова. Вам это тоже не нужно.

— Это уже в письме. Моей рукой.

Гурьев моргнул. Он, видимо, держал эту фразу про запас всю дорогу от Парнаса.

— Методика – моя, – сказал Антон. – Сводку придумал я. Прочерк в выбывших поставил ты. И выводы Шмакова ты переписал. Я не буду этого прятать.

— Конечно. – Голос у Гурьева стал тонким. – Вам можно. Вам двести миллионов не…

Лицо у него поехало, сползло, как сползает с подоконника снег, когда под ним подтаяло, и он заплакал. Беззвучно, некрасиво, по-детски. Отвернулся к решётке и вытирал щёки тыльной стороной ладони. Мимо прошла женщина с коляской и деликатно не повернула головы.

Утешать было нечем.

— Я не хотел, – сказал Гурьев, когда смог. – Я не хотел им врать. Я просто сделал, как всегда.

— Я тоже.

Гурьев вытер лицо рукавом дорогого пальто.

— Вы меня утопите?

— Я напишу правду про себя. Про тебя – только то, что ты и так уже написал. Найди себе адвоката, которого выберешь сам. Не того, которого тебе дали.

Гурьев не сразу понял. Наконец кивнул, повернулся и пошёл вдоль набережной к Каменноостровскому. Он ни разу не оглянулся, и хорошее пальто сидело на нём мешком.

V

В половине пятого Антон перечитал ответ в последний раз.

Две страницы. На первой – ответы на три вопроса. Методика предусматривает сверку данных о выбывших участниках: графа «сверено» стоит четвёртой из шести. Но методика допускает прочерк в этой графе без пометки в «Сводке выводов», и это решение принял он, Лесовой, в 2015 году, когда разработал шаблон сводки. Сводка прикладывается к заключению отдельным листом, и в неё переносится только графа «вывод». Таким образом, читатель сводки не видит, какие выводы проверены по первичным документам, а какие нет. Так устроены все заключения его фирмы с 2015 года, в том числе подписанные им самим. Проект финансового директора эмитента И. В. Шмакова он видел 29 января 2027 года в офисе фонда. Подписывать отказался. В подготовке не участвовал. О том, что выводы проекта не являются результатом независимой проверки, фонду в тот день не сказал, хотя понимал это. Это было его решение и его ошибка.

На второй – перечень заключений, подписанных им лично с 2015 года, где в графе «сверено» стоит прочерк хотя бы в одной строке. Восемь заключений. «Тосна-Лизинг» – одно из них.

Инга читала с экрана у него за плечом, медленнее, чем он, и он ждал.

— Восемь, – сказала она.

— Это только мои.

— А те, что подписывали другие?

— Это следующее письмо. Не сегодня.

— Юрист сказал бы вам вторую страницу не писать, – заметила Инга. – И половину первой.

— Знаю.

— Татьяна Юрьевна знает?

Антон взял телефон. Татьяна была на суточном дежурстве с утра, и звонить ей во время дежурства означало звонить в никуда. Он набрал всё равно. Длинные гудки, потом – сбросила. Он написал: «„Онега“ прислала претензию по заключению Гурьева. Отвечаю сегодня. Всё, как было, и про сводку тоже. Будет больно. Вечером расскажу, если ты не против. Отправляю сейчас».

Ответ пришёл через минуту, коротко, как пишут врачи между палатами: «Отправляй. Хорошо, что сначала мне».

Он перечитал это «сначала» и отложил телефон экраном вниз.

Письмо ушло. Значок отправки сменился галочкой. Ничего не случилось. Не обрушился потолок, не позвонила «Онега», не пришло сообщение от Гурьева. За окном на Карповке таяла последняя полоска льда, и какая-то утка, совершенно не интересуясь его ответом, кружила возле неё, проверяя, не съедобна ли.

В пять Инга надела пальто: по пятницам у неё был короткий день.

— Чашку с ночи я помыла. Новую сварите сами.

Когда дверь за ней закрылась, Антон подошёл к подоконнику. Кофеварка ждала, тусклая, старше всех его клиентов.

— Слушай, – сказал он ей. – Неделя была плохая. Я знаю, что я тебе не нравлюсь. Сделай, пожалуйста, полную.

Кофеварка зашипела, плюнула на подоконник и выдала полчашки. Антон вытер подоконник Ингиной тряпкой и выпил стоя.

Глава четвёртая. Кто-то очень старался



I

Следственное управление. Понедельник, 12 апреля 2027 года.

Следователь Полозов разговаривал так, будто они не расставались.

Сначала, правда, он заставил их ждать. Двадцать минут Алиса и Охлопкова просидели в коридоре на откидных стульях, под стендом «Противодействие коррупции», и за это время мимо них трижды пронесли одну и ту же коробку с бумагами: туда, обратно и снова туда. Охлопкова читала с телефона, держа его на вытянутой руке.

— Ваш Курочкин, – сказала она не отрываясь. – Про сроки по делам о долевом строительстве. Грамотно. Ни одного прилагательного не по делу.

— Он такой.

— Скучно, но грамотно. Это редко бывает вместе. Обычно или одно, или ничего.

Дверь открылась, и Полозов выглянул в коридор с чашкой в руке, как выглядывает хозяин, когда гости пришли раньше, чем сварилась картошка.

— Садитесь, пожалуйста, – сказал он вместо «здравствуйте», когда Алиса и Охлопкова вошли в кабинет. – Вот сюда, тут стул не скрипит. Тот скрипит, я его для себя держу.

Он сел на свой стул. Стул скрипнул.

Игнату Северьяновичу Полозову было лет сорок пять. Худой, сутулый, с залысинами, близорукий от многолетнего чтения при плохом свете. Пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки были закатаны до локтя, и на левом запястье у него было надето штук пять канцелярских резинок, разноцветных, как браслеты у школьницы. На столе лежали толстая клетчатая тетрадь в зелёной обложке и несколько листов, скреплённых степлером.

Кабинет был маленький, на третьем этаже, с окном во двор, где под плёнкой зимовал чей-то разобранный мотоцикл. На подоконнике – чайник, две чашки, банка растворимого кофе и стопка папок, перевязанных бечёвкой, с бумажкой «Вернуть в архив до 15.03». Мартовская дата была зачёркнута, сверху написано «до 15.04».

Охлопкова села, положила на колени портфель и сменила очки на те, что для чтения. Ей было шестьдесят пять, она двадцать лет вела дела, которые другие адвокаты брать не хотели, и курила тонкие сигареты, которые в кабинетах не курила никогда, а в коридорах – всегда.

— Порядок вы знаете, Зинаида Павловна, – сказал Полозов. – Постановление о назначении экспертизы от девятого апреля. Алиса Ростиславовна как близкая родственница умершего участвует в деле, и с постановлением я её знакомлю. Вас – как представителя. Права разъясню, протокол составлю, распишетесь. – Он подвинул степлерованные листы к себе, а не к ним. – Сразу скажу, чего сегодня не будет. Материалов дела я не показываю. Допроса тоже нет: допрос отдельно и потом.

Охлопкова кивнула так, будто он сдал ей экзамен по билету.

— Мне звонил ваш коллега Курочкин, – сказал Полозов Алисе. – Объяснил, почему теперь звонит он. Хорошее правило. Я ему ничего не сказал.

— Я теперь про это не пишу.

— Значит, нам с вами проще. – Он раскрыл тетрадь. – Одно уточню, пока не начали. В январском ходатайстве у вас две фразы отца, вечером пятнадцатого февраля. Я выписал так: «Я ничего не подписывал в мае». И: «Завтра я им скажу, где искать». Верно?

Пятнадцать лет Алиса повторяла их про себя, и они стёрлись, как стираются ступеньки в старой парадной, но не стали от этого другими.

— Верно. Он улыбался.

Полозов дописал «улыбался» мелким прямым почерком и поставил в конце строки маленький кружок.

— Что это?

— Кружок – это «со слов». Квадрат – «документ». Треугольник – «моё впечатление». У меня так с первого года работы. Чтобы не путать, что я знаю, а что мне кажется. Вы на кружок не обижайтесь. Это не значит, что я вам не верю. Это значит, что, кроме вас, этого никто не слышал.

Постановление он прочёл вслух, ровно, не ускоряясь на фамилиях. Установочную часть Алиса знала лучше него: «Сосновый квартал», пятнадцатое сентября одиннадцатого года, двадцать восемь писем генерального директора о платежах «Ладье-Строй», почерковедческая экспертиза Пименова, прекращение в связи со смертью. Пятнадцать лет её жизни уложились в два абзаца двенадцатым кеглем.

Дальше пошли вопросы эксперту. Каким способом выполнены подписи от имени Шелестова Р. Т. Выполнены ли они рукой непосредственно или с предварительной подготовкой, с применением технических средств. В какой последовательности нанесены подпись и печатный текст.

Телефон на столе зазвонил. Полозов взглянул на номер, встал и ответил стоя, лицом к окну.

— Да. Да. Знакомлю. Понимаю. Да, к лету. – Он послушал. – Нет, пока не могу. Потому что пока нечего.

Он положил трубку, сел, и стул скрипнул громче прежнего.

— Начальство, – сказал он, хотя никто не спрашивал. – Тоже пишет ходатайства. Только устные и без срока рассмотрения.

— Объекты исследования, – прочёл Полозов. – Двадцать восемь писем генерального директора ООО «Сосновый квартал» на бланках общества, датированные маем две тысячи одиннадцатого года, подлинники. Двадцать восемь копий тех же писем с удостоверительной надписью нотариуса от тридцать первого мая того же года. Свободные образцы подписи Шелестова Р. Т. – Он поднял глаза. – Свободных образцов у меня мало. Это я вам и без постановления скажу.

— Сколько? – спросила Охлопкова.

— Мало. – Он оттянул на запястье синюю резинку и отпустил. Резинка щёлкнула, и он поморщился. – Мне нужны подписи с весны одиннадцатого, на обычных бумагах, где никто не старался. Они есть в архиве общества. Шесть коробок, двадцатого сентября одиннадцатого года их передали инвестору, дальше склад. Запросить их надо было в январе, когда дело ко мне пришло. Я запросил в марте. Обещали к двадцатому. Придут – дополню постановление и вам объявлю.

Сказал он это сухо, как сообщают о чужой ошибке. Только резинку больше не трогал.

II

К постановлению была приложена фототаблица. Полозов развернул её к Алисе: двенадцать снимков, на каждом письмо в прозрачном пакете с биркой и подписями понятых. Алиса потянулась к листу, и он чуть отодвинул его ладонью.

— Это не подлинник, это фотографии. Но руками всё равно не надо. Привычка.

— Фото номер один. – Он тронул карандашом верхний снимок. – Письмо номер сорок семь, от двенадцатого мая. Распоряжение об оплате «Ладье-Строй» восьми миллионов шестисот тысяч.

Это письмо Алиса помнила наизусть: номер, дату, сумму. «Ладью» зарегистрировали двадцать первого июля. Двенадцатого мая такой фирмы не было, а надпись нотариуса на копии стояла от тридцать первого мая. Неправду говорила какая-то из дат. Чья рука стояла под письмом, из дат не следовало. Подпись внизу – «Р. Шелестов», петля у «Ш», росчерк вправо. Отцовская. Она видела её в своём школьном дневнике, на открытках, на квитанциях.

Права Полозов разъяснил скороговоркой, как в сотый раз: заявить отвод эксперту, просить о другом учреждении, о дополнительных вопросах, присутствовать при производстве экспертизы с разрешения следователя.

— Присутствовать хотим, – сказала Охлопкова.

— Я спрошу экспертов. Им не нравится, когда смотрят под руку. Мне тоже, но меня не спрашивают. – Он записал. – Сроки – месяц, если повезёт. Руководство велело к лету определиться.

— С чем?

— Со всем. – Полозов потёр глаза. – Лето у нас, Зинаида Павловна, начинается в мае.

Охлопкова сняла очки и протёрла их платком.

— Папка Тальникова в деле?

— Изъята. Выемку оформили в январе. – Полозов перелистнул тетрадь. – Там бумаги к сделке: проекты договоров, переписка с фондом, записка финансового директора, что комплект документов к подписанию будет полный. Для этой экспертизы она не нужна, подписей Шелестова там нет.

— Понятно. И последнее. Если эксперт скажет «не его» – что с Шелестовым?

— Тогда у меня будет заключение. – Полозов закрыл тетрадь. – Как это устроено, вы знаете лучше меня. Прекращение по смерти отменено, производство идёт, чтобы решить вопрос о реабилитации. Решается он по всему делу, не по одной бумаге. А как решится, это вам скажет не следователь.

— А кто?

— Совокупность, – сказал Полозов и сам поморщился от слова.

— А тот, кто подписывал, если не он?

— Давность истекла в двадцать первом году. Найти я могу. Наказать – нет. Остальное – когда будет кого.

Протокол Алиса подписала не перечитав. Перечитала Охлопкова, дважды, и исправила в нём одну букву в отчестве. Полозов посмотрел на исправление, хотел что-то сказать и не стал. Букву, судя по лицу, пропустил он сам и теперь будет помнить это до вечера.

— А что вы думаете? – спросила Алиса, когда ручка вернулась к нему.

Глаза у Полозова были светлые, внимательные и усталые. Спал он, видно, часов пять и уже не помнил, когда спал больше.

— Рано мне думать, Алиса Ростиславовна. В постановлении этого нет. – Он постучал карандашом по тетради. – Но если вы о впечатлении – скажу. Под треугольником.

Он нарисовал на полях треугольник.

— Я их осматривал в прошлую среду, до ночи. Без приборов, с лупой. Двадцать восемь подписей. Все красивые. Все уверенные. Ни одной, где рука устала или человек торопился. Живая подпись врёт: сегодня так, завтра чуть иначе. А эти – как будто человек двадцать восемь раз подписывался в лучший день своей жизни. – Он отложил карандаш. – Пименов в двенадцатом тоже написал: хорошие. И решил, раз хорошие – значит, его. А я думаю, кто-то очень старался. Это треугольник. И я его, может, ещё сотру.

Алиса не отрывала глаз от снимка, от петли у «Ш». Ей вспомнилось, как отец подписывал её дневник. В конце четверти, вечером, на кухне, второпях, с чашкой чая в другой руке, иногда задевая страницу рукавом. Подпись выходила кривая, всякий раз разная, однажды она съехала за край и продолжилась на клеёнке. Мама потом ругалась и оттирала клеёнку.

— Он подписывал плохо, – сказала Алиса. – Всегда. Мама говорила, что так подписываются люди, которые всё время опаздывают.

— Это под протокол или так?

— Просто вспомнила.

— Тогда кружочком. – Он записал. – Под протокол скажете на допросе, если захотите.

Он снял с запястья жёлтую резинку, повертел её в пальцах и протянул Алисе.

— Возьмите. У вас бумаги из папки торчат.

Бумаги действительно торчали: утром она сунула туда распечатки по Мурину, и они разъехались веером. Алиса стянула папку резинкой и машинально надела оставшуюся петлю на запястье, рядом с отцовскими часами.

III

Тот же день, во дворе.

Охлопкова курила у разобранного мотоцикла, прикрыв зажигалку ладонью от ветра. Ветер был апрельский, сырой, пахнущий Невой и талой землёй, и дым от её сигареты уносило сразу, не давая ему повисеть. Из окна второго этажа кто-то диктовал по телефону номер дела, по цифре, как диктуют пароль.

— Вы почти ничего не спросили про подписи, – сказала Алиса.

— Это к экспертам. Я слушала. За это мне и платят. – Охлопкова выпустила дым в сторону. – Хороший следователь. Аккуратный. Коробки упустил и сам это знает, а сверху торопят. Из тех, кого в начальники не берут: слишком долго думают.

— Он сказал «кто-то очень старался».

— Под треугольником. – Охлопкова поверх очков разглядывала её, как документ на просвет. – Дословно? «Очень» – его слово или ваше?

— Его. Кажется.

— Тогда запишите сейчас. – Охлопкова стряхнула пепел в ладонь и выбросила в урну у двери. – Экспертиза ответит, как сделана подпись. Не кто её сделал. «Кто» будут устанавливать другими средствами и другие люди. И этот ответ может не понравиться ни вам, ни той стороне. Я предупредила, дальше ваше дело.

— Вы что-то знаете?

— Я знаю, как это бывает. Про ваше дело – ничего сверх постановления.

Алиса не ответила. Охлопкова затушила сигарету о край урны, взяла портфель и пошла к воротам. У ворот обернулась.

— И поешьте. У вас вид человека, который с утра пил один кофе.

— Два.

— Тем более. Мне в прошлом году врач запретил курить. Я сменила врача. – Охлопкова улыбнулась одними глазами. – Идите работайте. У вас крыши.

IV

Дом Алисы. Тот же день, вечер.

Дома Алиса решила приготовить ужин.

Решение было принципиальное. После прошлой осени, когда она три месяца жила на гречке, кофе и бутербродах из автомата в редакции, она пообещала себе, что будет есть как человек. Купила сковородку с толстым дном, книгу рецептов и куриные бёдра. Книга утверждала, что бёдра – самое простое, что есть в курице, и испортить их невозможно.

Через сорок минут бёдра снаружи почернели, а внутри были розовыми, и Алиса решила, что авторы книги никогда не встречались с ней лично.

Телефон зазвонил, когда она поливала бёдра водой из чайника: так, кажется, советовал интернет.

— Ты что-то жаришь, – сказала мама. – Я слышу.

— Готовлю.

— Это не одно и то же. Убавь огонь. Накрой крышкой. Подожди двадцать минут и не трогай.

Алиса убавила огонь. Накрыла крышкой. Мама, кажется, слышала и это.

— Ты была у следователя?

— Утром.

— И что?

За окном горели чужие окна, жёлтые, в каждом – своя кухня, свой ужин, свои люди, у которых наверняка не горели бёдра.

— Пока ничего. Подлинники пришли. Назначили экспертизу.

— Хорошо.

Мама замолчала. Алиса ждала, что она спросит что-нибудь ещё, но мама не спросила. Только сказала, другим голосом, лёгким, будничным:

— Заводишь?

— Да, мам.

— Каждый вечер?

— Ни разу не пропустила.

— Он заводил утром. – Это мама уже говорила когда-то, и Алиса заранее слышала следующую фразу. – Говорил, что к ночи рука уже не та.

— Я помню.

— Ну вот. А у Кошки опять блохи. Я ей капли купила, а она на шкаф залезла и сидит. Третий час. Глядит на меня как на врага народа.

Кошку звали Кошкой. Мама взяла её в четырнадцатом году из приюта и так и не придумала ей имени. Сначала откладывала, потом привыкла, а потом Кошка стала откликаться на «Кошку», и менять было поздно.

Они поговорили про блох, про давление, про соседа, который в Разливе опять жёг листья, хотя это запрещено. Ни одна из них не вернулась к следователю. Мама не вернётся к нему никогда, если её не заставить. А заставлять Алиса не будет.

Когда она положила трубку, бёдра под крышкой почти доготовились. Она съела одно, стоя у плиты, прямо со сковородки, и оно было вкусное, и от этого почему-то стало грустно.

Она села в кресло у окна и сняла с руки отцовские часы.

Старые, на потёртом кожаном ремешке, со стеклом, поцарапанным у цифры три. Пятнадцать лет они пролежали в коробке, и с октября прошлого года она заводила их каждый вечер. Восемь оборотов. Колёсико было маленькое, ребристое.

Раз. Два. Три. Четыре.

На пятом колёсико пошло туже. Зимой туго становилось на седьмом. Она подождала и повернула ещё раз. Шестой. Седьмой. На восьмом оно встало так плотно, что она испугалась и отпустила.

Часы шли. Алиса поднесла их к уху. Тиканье было тихое и упрямое.

Она надела часы обратно и только тогда заметила на запястье, рядом с ремешком, жёлтую канцелярскую резинку. Полозов дал её стянуть папку.

Резинка чуть жала. Снимать её было лень, и Алиса оставила.

Глава пятая. Не звони мне

I

Детская больница на Выборгской стороне. Среда, 14 апреля 2027 года.

Мальчика звали Платон, ему было семь лет, и у него была ямочка на левой щеке, которая появлялась, когда он врал.

— Не больно, – сказал он, когда Татьяна приложила датчик к груди, и ямочка появилась.

— Холодно?

— Не-а.

Ямочка.

— Гель всегда холодный, – сказала Татьяна. – Даже у меня. Я его в кармане грею, а он всё равно холодный. Такой у него характер.

Платон глянул на неё с интересом. Ямочка пропала.

На экране аппарата, в серо-чёрном шуме, билось маленькое сердце. То, что Татьяна заметила на первой минуте, она надеялась не найти на второй, третьей, четвёртой позиции датчика. Отверстие в перегородке между предсердиями. Не крошечное, которое закрывается само к году-двум, а настоящее, с потоком, который на цветном доплере шёл слева направо широкой оранжевой струёй. Правые отделы были расширены. Не катастрофически, но уже так, что это читалось без линейки.

Дефект межпредсердной перегородки. Из врождённых пороков один из самых тихих: дети с ним годами бегают и выглядят здоровыми, только чуть быстрее устают. Выслушивается он нежным шумом, который легко принять за невинный.

Его пропустили. В карточке из районной поликлиники, которую мама принесла с собой в пакете из «Перекрёстка», стояло три ЭКГ и одно УЗИ сердца, в пять лет, с заключением: «Без патологии. Открытое овальное окно, гемодинамически незначимое». Окно, которое в пять лет назвали незначимым, в семь было дверью.

Такую дверь она видела не впервые. Позапрошлой осенью – девочка из Колпина, «без патологии» в шесть, одышка на школьной лестнице в восемь. Прошлой зимой – мальчик из Всеволожска, почти слово в слово тот же протокол. Оба раза она писала заведующему: всем детям с «незначимыми» находками – повторное эхо в семь лет, по списку, а не по жалобам. Оба раза заведующий соглашался и клал записку в папку. Третью она пока не писала. В марте её вывели из комиссии по отбору детей на вмешательства, и записка от неё теперь весила ещё меньше.

— Ты много бегаешь? – спросила она.

— На футболе. Только я в защите. В нападении надо долго бегать, а я задыхаюсь.

— Это тренер решил?

— Я сам попросился.

Полгода назад он сам понял, что ему тяжело бегать, сам нашёл, как с этим жить, и никому не сказал.

Татьяна вытерла гель и помогла Платону надеть футболку с Человеком-пауком, на вырост.

— Иди к маме. Я сейчас тоже выйду.

Он слез с кушетки и пошёл к двери. На пороге остановился.

— А у меня там что-то плохое?

Ямочки не было.

— Там дырочка, – сказала Татьяна. – Её, скорее всего, надо будет закрыть. Это делают. Я знаю людей, которые это делают очень хорошо.

— Больно?

— Сначала тебя ещё посмотрят. Если будут закрывать, ты будешь спать.

Платон кивнул совершенно взрослым, деловым кивком и вышел.

В ординаторской Снежана сидела над карточками и ела яблоко. Снежана была ординатором второго года и, как все ординаторы второго года, знала уже достаточно, чтобы испугаться, и ещё недостаточно, чтобы перестать.

— Вторичный? – спросила она, увидев Татьянино лицо.

— Да. Сантиметр с лишним. Правые расширены.

— А в пять лет?

— Написали «незначимое окно».

Снежана положила яблоко.

— Вы им сегодня скажете? Может, сначала консилиум? Подтвердить на хорошем аппарате, потом…

— Да.

— Но если…

— Снежана. – Татьяна сняла халат с плеч, повесила на спинку стула, надела обратно. – Консилиум будет. И хороший аппарат будет. Но если я сегодня скажу им «мы ещё посмотрим» и больше ничего, они две недели будут жить с этим «посмотрим». Им один раз уже сказали «незначимое».

— А если вы ошиблись?

— Поэтому я и не скажу им «точно». Скажу, что вижу. Насколько серьёзно я это подозреваю. Какие нужны исследования и когда. И что это пока предварительно, так и скажу: предварительно. – Татьяна застегнула халат. – Это не обман. Обман – две недели молчать с таким лицом, как у меня сейчас.

Снежана снова взяла яблоко и потянулась к блокноту: она записывала всё, что говорили старшие врачи.

— Не записывай, – сказала Татьяна и вышла к родителям.

Родители ждали в коридоре. Мама, молодая, в куртке нараспашку, с переноской на коленях, в которой спала маленькая девочка. Папа – у окна, в рабочем комбинезоне, с телефоном в руке, видимо, отпросился с объекта. Платон сидел рядом с мамой и болтал ногами.

Татьяна села напротив. Говорила простыми словами, обращаясь то к матери, то к отцу, и ни разу – мимо. Что увидела. Что это значит. Что сейчас это не опасно для жизни, но с годами нагрузка на сердце растёт, если дефект не закрыть. Что пока это предварительное заключение и нужны ещё исследования. Что закрывают такие дефекты по-разному, иногда без большого разреза, а как именно – решат после обследования. Что через неделю будет консилиум. Что пять лет назад этот порок, скорее всего, уже был. Что это не их вина.

Отец слушал, сжав телефон. Когда она дошла до «скорее всего, уже был», он отвернулся к окну.

— Они нам сказали – окно, – сказал он окну. – Незначимое. Мы спросили, надо ли что-то делать. Они сказали – нет, растёт – закроется.

— Я знаю.

— Мы им поверили.

— Так и полагалось. – Татьяна сказала это ровно, без нажима, и под рёбрами у неё привычно и тупо что-то сжалось. – Это была их работа – посмотреть внимательно. А ваша – слушать врача. Вы свою сделали.

Мать плакала тихо, без звука, держась одной рукой за переноску. Девочка в переноске проснулась, зевнула и уснула снова.

Платон взял мать за руку.

— Мам, это не больно. Тётя доктор сказала – если что, я буду спать.

Ямочки у него не было.

II

Чкаловский проспект. Четверг, 15 апреля, вечер.

Мама позвонила в половине девятого вечера, когда Татьяна чистила картошку.

Татьяна положила нож, вытерла руки о полотенце и ещё секунду не брала трубку. С октября мама не звонила ни разу. В конце марта, через Ярослава, она впервые спросила, как Тата. Татьяна узнала об этом через неделю, от Антона, и отправила маме тех самых окуней, Яриковых, замороженных. Без записки. Окуни были выверены, как дозировка: достаточно, чтобы мама поняла, и мало, чтобы она решила, что её простили.

Окуни, видимо, подействовали.

— Слушаю, – сказала Татьяна.

— Это я. – В трубке было слышно, как у мамы в прихожей тикают часы с кукушкой: тяжело, по-деревянному, с хрипотцой. Татьяна узнала бы их из тысячи. – Ты не на дежурстве?

— Дома.

— Ну хорошо.

Пауза. Мама никогда не начинала с главного. Татьяна ждала.

— Окуни хорошие были, – сказала мама. – Я пожарила. Кефир съел два, я ему не давала, он сам со стола стащил. А после лежал на подоконнике и глядел на меня так, будто это я их у него украла.

— Значит, не зря.

— Это ты про окуней или про Кефира?

— И то и другое.

Мама хмыкнула, как хмыкала на кухне на Лесном, когда дочь пыталась вывернуться из разговора.

— Ярику пришла повестка, – сказала мама.

Татьяна села на табуретку.

— Куда?

— В следственное управление. Свидетелем. По делу того, Шелестова. Он же тогда у Брусницыной работал. Это ладно. Он и в прошлом году давал объяснения. Ничего. Но к нему на той неделе приходил человек.

Татьяна взяла со стола нож и положила обратно.

— Вежливый. По имени-отчеству. В хорошем пальто. Сказал, что юридической фирме нужен человек с нотариальной практикой. На хорошее место. С зарплатой. Ярик пятый месяц без работы. Он рыбу ловит. Это хорошо, но это не работа.

— А дальше?

— Что они понимают, что у Ярика сейчас трудный период и вызов к следователю. Что фирма может помочь с адвокатом. Что всё это понятно и по-человечески. И что ничего не нужно, кроме того, чтобы Ярик на допросе был точен. – Мама произнесла это слово отдельно, будто держала его пинцетом. – «Точен». И чтобы помнил только то, в чём уверен.

На столе лежала недочищенная картошка, нож, кожура длинной спиралью. Из комнаты доносилось, как Мирон спорит с кем-то по видеосвязи о том, может ли муха сесть на поезд.

— Ярик согласился?

— Не знаю. Он мне не говорит. Сказал только, что человек этот – как его, Тарасевич, кажется. Что Ярик его помнит по прошлому году. Он тогда тоже был вежливый.

Тарасевич. Юрист Кудинова. «Я считаю только сроки». Антон рассказывал о нём осенью, коротко, как о погоде, которая обязательно испортится. В ноябре он рассказал ей и про ночь на шоссе за Лисьим Носом: за рулём был Ян Тальников, а сел за него Пыжов. Рассказал на кухне, вполголоса, чтобы не услышал Мирон.

— Мама, а что ты хочешь, чтобы я сделала?

Мама молчала. Кукушка в прихожей у неё щёлкнула, зашипела и прокричала девять раз. На часах у Татьяны было семь минут десятого. Кукушка отставала на семь минут, сколько Татьяна себя помнила. Отец их не чинил: говорил, семь минут можно и в уме прибавить.

— Ничего, – сказала мама. – Я просто сказала.

Это было неправдой. Мама никогда ничего не говорила просто. Татьяна слышала, чего мама не говорит, так же ясно, как слышала шум в сердце Платона: тихий, нежный, такой, который легко принять за невинный.

— Ему нужен хороший адвокат, – сказала мама. – Не твой муж. Адвокат. Свой, а не от этих.

— Я поняла.

— Ну и хорошо.

Мама попрощалась первой, как всегда. Татьяна посидела ещё минуту над телефоном, затем встала и дочистила картошку. Картошка была мелкая, весенняя, вялая, и чистить её было бессмысленно.

III

Мирон пришёл на кухню, когда вода уже закипала.

За последний год он вытянулся так, что задевал макушкой верхний косяк, если подпрыгивал, а подпрыгивал он часто, проверяя, не вырос ли ещё.

— Мам. Муха не может сесть на поезд. Если поезд быстрее мухи, муха его не догонит. А если скорости одинаковые, это уже не задача. Это просто муха едет на поезде. Соня говорит, что можно, если поезд стоит на станции. Но в задаче нет станции. Она сказала, что я зануда.

— А ты?

— Что я не зануда, я математик. – Он открыл холодильник, постоял над ним и закрыл, ничего не взяв. – Мам, а почему дядя Ярик папу на рыбалку берёт, а меня нет? Он в марте два раза ездил. Мне обещали ещё на Новый год.

Татьяна бросила картошку в кипяток.

— На Вуоксе в марте лёд ненадёжный.

— Папу не жалко, а меня жалко?

— Папа тяжелее. Он первый провалится.

Мирон обдумал это и, кажется, остался доволен.

— А когда лёд сойдёт?

— Это к дяде Ярику.

— Он сказал: к маме. – Мирон уставился на неё с тем терпеливым упрямством, с каким брался за задачи, которые не сходились. – И окуней мне никто не дал. Он папе передал, папа тебе, ты бабушке. А мне ни одного.

— Ты же их не ешь.

— Я бы съел. Это вопрос принципа. – Он подпрыгнул, задел косяк и потёр макушку. – Делаю официальное заявление: если лёд сойдёт, я еду. С удочкой. Свою куплю сам, у меня восемьсот рублей.

— Это решает дядя Ярик.

— Тогда скажи ему, что я буду молчать. Всю дорогу. Ну, почти.

Он ушёл обратно в комнату, к ноутбуку и Соне, которая считала его занудой. Татьяна убавила огонь под картошкой.

Олимпиадные результаты Мирону обещали в начале мая. Он не спрашивал о них ни разу, и это значило, что он думает о них всё время.

IV

Детская больница. Пятница, 16 апреля, день.

Ярослав позвонил в перерыве, когда Татьяна стояла у автомата в холле и выбирала между шоколадкой и печеньем, заранее зная, что возьмёт и то и другое.

— Тата.

— Слушаю.

— Мама тебе звонила.

Это был не вопрос. Ярослав с детства знал, кто кому звонил, и выдавал информацию по частям, в обмен на сгущёнку.

— Вчера.

— Сказала про человека?

— Да.

Голос у него был громкий и круглый, в прежней жизни он заполнял собой любую машину и любую кухню. Теперь в нём появилось что-то новое, и Татьяна не сразу поняла, что именно. Паузы. Раньше он не делал пауз.

— Место хорошее, – сказал он. – Тата. Это хорошее место. Юридическая фирма, на Литейном, сделки с недвижимостью. Я это умею. Я двадцать лет это делал. Зарплата – как у нотариуса на третий год. – Пауза. – Они ничего не просят. Только чтобы я был точен. Я и так буду точен. Я помню, что помню.

— Тогда зачем ты мне звонишь?

— Затем, что ты… Мне нужен совет.

Шоколадка висела в спирали, третья слева, во втором ряду. Код – В3.

— Ты помнишь одиннадцатый год, – сказала Татьяна. – Как тебя в прошлый раз попросили быть точным. Тебе тоже тогда предлагали своё место, свою контору. «Года через три будет у вас своя». Тоже ничего не просили. Только подписывать, что приносят.

— Это другое.

— Нет, Ярик. То же самое. Только пальто новое.

Ярослав молчал. Татьяна набрала код. Спираль провернулась, шоколадка повисла на краю, подумала и не упала. Татьяна стукнула по стеклу ладонью. Шоколадка упала.

— Не звони мне за советом, – сказала она тихо. – Ты знаешь, что я скажу. То же, что сказала бы мама, если бы она умела говорить прямо. Тебе нужен свой адвокат, а не от них. И точным надо быть не для них, а для себя.

— Я знаю.

— Тогда зачем звонишь?

Трубка молчала так долго, что мимо неё успели провезти каталку с мальчиком лет пяти, который спал, раскинув руки, как спят только дети и только после наркоза.

— Хотел услышать это от тебя, – сказал Ярослав. – Я сам себе это говорил три дня. Не помогло. А от тебя – другое.

Татьяна достала шоколадку из лотка. Шоколадка была помятая.

— Позвони Охлопковой. Не Антону – Охлопковой. Пусть назовёт тебе адвоката. Сама она тебя вести не сможет: у неё Шелестова, а ты свидетель по тому же делу. Но она знает, кто сможет.

— Я её даже не знаю.

— Ей и не надо. Ей надо, чтобы ты помнил, что помнишь.

Он засмеялся – коротко, почти по-прежнему, громко, на весь телефон. Сказал «спасибо» и отключился не прощаясь. Это тоже было по-прежнему.

Татьяна съела шоколадку у автомата, целиком. Печенье положила в карман халата, на потом.

V

Чкаловский проспект. Тот же день, вечер.

Антон пришёл в одиннадцатом часу.

Татьяна слышала, как он воюет с ключом в прихожей: замок заедал третий месяц, а мастера Антон так и не вызвал. Затем – шаги на кухню.

— Ты не спишь.

— Жду тебя.

Он сел напротив, серый от усталости, но в глазах было то, что Татьяна знала: движение. Мысль, которая не отпускает. С таким лицом он шёл за чужой ошибкой в цифрах, как Мирон за мухой, до самого конца.

— «Онега» ответила, – сказал он. – Ветлугина. Благодарит за откровенность. Пишет, что учтёт. Это значит – учтёт против меня. Нормально. Я этого ждал. – Он потёр лицо ладонями. – Восемь – это были только мои. А я всю неделю сижу над старыми заключениями. Над теми, что подписывали другие. Пересчитал: тридцать восемь с пятнадцатого года, с прочерками. Я думаю…

Он рассказывал. Татьяна слушала про тридцать восемь заключений, подписанных не им, и про то, чего стоит каждое. Он говорил быстро, перескакивая, обрывая фразы на середине, и ему нужно было сейчас не услышать ответ, а высказать.

Она хотела сказать ему про маму. Про Ярика и человека в хорошем пальто. Про то, что Ярик звонил ей, а не Антону. И про Платона – про мальчика, который сам попросился в защиту, потому что задыхался, и никто вокруг этого не заметил.

Она набрала воздуха.

— …и я понял, что дело не в Гурьеве, – говорил Антон. – Понимаешь? Дело не в том, кто поставил прочерк. Дело в том, что я сделал так, что прочерк никто не увидит. Я двенадцать лет…

Она выдохнула.

Он устал, сказала она себе. Но дело было не в усталости, и она это знала. Скажи она сейчас «Тарасевич», и Антон завтра же поедет к Ярику. Сядет с ним над повесткой, найдёт, позвонит, напишет. Как осенью, когда чужая история три месяца жила у них на кухне, а Мирон ужинал перед ноутбуком. Ярику нужен свой адвокат, а не зять, который знает дело лучше следователя. И ей нужен муж, который хотя бы этой весной будет дома.

Это была её граница. И думала она это с той же интонацией, с какой мама говорила «я просто сказала». Стало неприятно, но не настолько, чтобы передумать.

Антон замолчал. Поднял на неё глаза.

— Ты что-то хотела сказать?

Он спросил. Он всё-таки спросил. Серое лицо, руки на столе, пальцы сцеплены, как будто он держался ими за что-то.

— Нет, – сказала она. – Ничего. Чай будешь?

— Давай.

Она встала, налила в чайник воды, щёлкнула кнопкой. Чайник зашумел, сначала тихо, потом громче. Антон отвернулся к окну. За окном по Чкаловскому проехал ночной автобус, пустой, освещённый изнутри.

Она вспомнила субботу в Лосеве, в первый их год. Вуокса, ещё холодная, ветер с порогов, чужая лодка. Она показывала ему места, где ловила с отцом и Шатуном в детстве, и рассказывала про каждый камень, а Антон слушал. Он молчал два часа, телефон его лежал дома, на тумбочке, забытый. Она тогда решила, что ему нечего сказать. Позже поняла: ему было хорошо. Это была лучшая суббота в её жизни, и она ни разу ему этого не сказала. А он с тех пор ни разу не попросил её рассказать про камни.

Чайник щёлкнул и выключился.

Татьяна налила две чашки. Поставила одну перед Антоном, другую перед собой. Он кивнул, не отрывая взгляда от окна. Она села.

Чай остывал. Ни он, ни она его не пили.

Глава шестая. Сорок листов

I

Коломна, улица Декабристов. Воскресенье, 18 апреля 2027 года.

Мирон хотел стамеску. Мила дала ему наждачку.

— Это несправедливо, – заявил Мирон. – Я заявляю, что это несправедливо.

— Рассмотрим через полгода, – сказала Мила, не отрываясь от верстака. – А пока шкурь. Вдоль волокон, а не поперёк. Поперёк – это ты доску царапаешь, а не шкуришь.

— А как их видно?

— Посмотри на доску. Она тебе сама скажет.

Мирон посмотрел на доску. Доска ничего не сказала. Он вздохнул тем глубоким вздохом, каким вздыхают одиннадцатилетние, когда мир снова оказался устроен не по их правилам, и принялся шкурить. Сначала поперёк. Потом, покосившись на Милу, вдоль.

Мастерская помещалась во втором дворе на Декабристов, в бывшей каретной. Широкие ворота, в воротах калитка, на калитке картонка под плёнкой: «Мастерская. Стучать громко, у меня рубанок». Внутри пахло клеем, деревом и шеллаком, под потолком на крюках висели стулья ножками вверх, и в солнечный день, как сегодня, в полосах света из высоких окон плавала древесная пыль. Антон сидел на табуретке у стены – на той самой, со шрамом, которую Мила зимой отказалась шпаклевать, – и пил чай из банки из-под огурцов. Кружек у Милы было две, и обе были заняты: в одной стояли кисти, в другой отмокал клей.

У окна, спиной ко всем, устроилась Сима и резала лису.

Ей было пятнадцать, и по воскресеньям, с обеда, она приходила к Миле шкурить, а потом, когда Мила разрешала, резать. Резала она молча, ссутулившись над заготовкой, с одним наушником в ухе: второе ухо она оставляла для мастерской. Лиса у неё выходила вторая: первую, в марте, она подарила кому-то и никому не сказала кому. Эта была крупнее, с длинным хвостом, и Сима уже полчаса возилась с ухом. Левое получилось, правое нет.

— Сим, – позвала Мила. – Брось ухо. Пусть будет разное.

— Ещё чего.

— У живых лис уши тоже разные.

— Это не живая. – Сима сдула стружку. – Это моя.

Мила засмеялась и больше не спорила.

У Симы в мае был экзамен за девятый класс, а после девятого – колледж, столярное отделение. Мама хотела в десятый, Сима – нет. В марте они договорились до подготовительных курсов по субботам и до того, что мама поедет туда сама и задаст все свои вопросы. Мама поехала и задала. Вернулась, по словам Симы, «с лицом, будто ей там понравилось, но она не скажет». Сима рассказала это Миле, Мила – Антону, и Антону казалось, что из всех семейных переговоров этой весны эти прошли лучше всех.

— Пап, – сказал Мирон. – А можно я потом попробую стамеской? Ну хоть разочек? Я аккуратно.

— Спроси у хозяйки.

— Она сказала – через полгода.

— Значит, ждём.

— Всё равно несправедливо, – сказал Мирон уже без всякой надежды и, кажется, просто для протокола.

Телефон зазвонил в начале третьего. Номер был незнакомый, городской, и Антон чуть не сбросил. Городских номеров в его телефоне за последний год стало меньше, чем мобильных, и почти все они означали неприятности: банк, суд, управляющая компания, «Онега». Он вышел во двор.

— Лесовой?

Голос был низкий, ровный, без вопросительной интонации, хотя это был вопрос.

— Слушаю.

— Нестеров. С Сампсониевского. – Пауза. – Вы у меня были осенью. Фамилию я запомнил.

— Откуда у вас телефон?

— С сайта. Там городской, на Карповке. Ответил какой-то старик, сказал: в выходные его нет, вот мобильный, и чтобы я в выходные туда больше не звонил, у него сериал. Вы далеко?

— В Коломне. На Декабристов.

— Сорок минут. Если не на машине – час. – Нестеров подождал, не скажет ли Антон чего-нибудь ещё. – Я на мосту буду. На Сампсониевском, с нашей стороны. Не по телефону.

Он отключился, не дожидаясь ответа.

Антон вернулся в мастерскую. Мирон, высунув язык, шкурил доску вдоль волокон и был этим очень доволен. Сима всё ещё возилась с ухом.

— Мне надо уехать, – сказал Антон. – На час. Может, на полтора.

— Работа? – спросила Мила.

— Не моя.

Мила оглядела его так же, как оглядывала доску, когда искала волокна.

— Езжай. Мирона я тебе не отдам, он мне ещё полдоски должен.

— Я тут бесплатно, – возмутился Мирон. – Я вообще волонтёр.

— Тем более, – сказала Мила.

II

Сампсониевский мост. Тот же день.

Нестеров стоял у перил с Выборгской стороны, опершись обеими руками на трость, и смотрел на воду.

Лёд на Большой Невке сошёл неделю назад, и вода была ещё весенняя, мутная, тяжёлая, с ветками и пенопластом. За рекой из-за крыш торчал шпиль, на набережной разворачивался пустой туристический автобус. Ветер дул от залива, холодный, и Нестеров был в старой куртке, застёгнутой до горла.

— Вы быстро, – сказал Нестеров, не поворачивая головы.

— Таксист попался молчаливый.

— Повезло.

По мосту проехал велосипедист в жёлтой куртке, и Нестеров проводил его глазами до самого конца, пока тот не свернул на набережную.

Они постояли. Нестеров не торопился, и Антон тоже не стал. За год он научился одному: если человек сам позвал тебя и сам молчит, значит, он ещё раскладывает инструменты.

— Ко мне внук Пыжова приходил, – сказал наконец Нестеров. – Две недели назад. С дедовыми часами. «Полёт», в позолоте. К дню рождения деда. Дед, говорит, сказал – только сюда.

Антон ничего не ответил.

— Парень сказал: в прошлом году дед сам пошёл в следственное управление. Сказал, что за рулём был не он. – Нестеров повернул голову. Глаза у него были светлые, водянистые, в красных прожилках от многолетней лупы. – Вы осенью это знали?

— Догадывался. Пыжов всё рассказал в ноябре, уже после вас. Не мне – следствию. Я узнал позже.

— А у меня над папкой промолчали.

— Вы не хотели знать. Вы так и сказали: ваша правда – это снова долг.

Нестеров хмыкнул. Это был не смешок и не согласие, а что-то среднее.

— Было, – согласился он. – Я и сейчас так думаю. Только теперь этот долг сам ко мне пришёл, в кроссовках. Внук. Пацан совсем. На наушники копил, а принёс мне за дедовы часы. – Он переставил трость. – Скидку просил. Я не дал. Внуку ветерана труда. А теперь думаю: может, надо было.

По Невке плыла пластиковая бутылка, уверенно, носом вперёд, как маленький катер.

— Кто был за рулём? – спросил Нестеров.

Этого вопроса Антон ждал ещё в такси. Можно было сказать: «Это вам скажет следствие». Можно – «Я не вправе». И то и другое было бы правдой.

— Сын Тальникова, – сказал Антон. – Ян. Ему был двадцать один год. Это не я установил: так следует из показаний Пыжова и из того, что потом сказал сам Тальников. Суда об этом не было и не будет. Сроки по той аварии вышли давно.

Нестеров не шевельнулся. Только пальцы на набалдашнике трости сжались, как сжимается пружина.

— Это который фонд, – сказал он. – Который детям… – И не договорил.

— Да.

— А у кровати? Кто у меня на кровати сидел через неделю? Тяжёлый, широкий. «Прости, это я».

— Водитель Кудинова. Пыжов. Он у вас правда был. Только за рулём – нет.

— А на шоссе? Кто надо мной стоял? В свету?

— Ян был в машине один. Пыжова там не было. Его привезли позже, к заправке, вместе с Кудиновым.

Нестеров кивнул, не сразу, как сверяются с чем-то внутри.

— Значит, и стоял не он.

Сказал без вопроса. Пересчитывать шестнадцать лет здесь, на мосту, он не собирался.

Туристический автобус наконец развернулся и уехал. Над водой с криком прошла чайка, низко, над самой бутылкой.

— Я вам одну вещь хотел отдать, – сказал Нестеров.

Он расстегнул куртку и достал из-за пазухи папку. Серую, картонную, на завязках, разбухшую. Ту самую. Антон узнал её по пятну на углу и по следу пальцев в пыли на обложке – может быть, его собственных, осенних.

— Сорок листов, – сказал Нестеров. – Вы тогда открывали. Дочитайте.

— Зачем?

— Затем, чтобы у меня не лежала.

Антон взял папку. Она была тёплая, как всё, что носят за пазухой.

— Вам она больше не нужна?

— Я её шестнадцать лет назад прочёл. По строчке. – Нестеров застегнул куртку. – Мне хватит. А вам – может, и нет. Вы же сверяете.

— Если я что-нибудь найду…

— Мне не звоните. Решайте сами, кому. Только не мне. Я не для этого отдаю. Теперь она ваша, и что в ней найдёте – тоже ваше.

Он вытер ладони о куртку, хотя пыли на них не было.

Антону захотелось сунуть папку обратно, ему за пазуху, пока тот не ушёл. Он не сунул. И спрашивать, для чего отдают, тоже не стал.

— Часы у парня готовы с девятого, – сказал Нестеров, глядя на воду. – Не забирает. День рождения у деда прошёл, а он не пришёл. Квитанция у него. Пусть сам решает, когда прийти.

Он уже повернулся и пошёл к своей стороне моста: сначала трость, потом правая нога, потом левая. Ветер трепал полы его куртки. На середине моста он остановился, постоял не оборачиваясь и пошёл дальше. Антон этого не видел: он затягивал завязки, ослабшие, пока папку несли за пазухой.

III

Коломна. Вечер.

Когда Антон вернулся, Мирон уже дошкурил свои полдоски и теперь пристроился на корточках возле Милы, глядя, как она подгоняет шип к пазу, с тем выражением, с каким ждут кролика из шляпы.

— Пап. Мила сказала, если я в мае получу диплом на олимпиаде, мне можно будет стамеской.

— Я сказала – подумаю, – поправила Мила.

— Это одно и то же.

— Нет. «Подумаю» – это «подумаю». Два разных юридических факта.

Мирон обернулся к Антону за поддержкой.

— Тут я за Милу, – сказал Антон.

— Вы все сговорились, – сказал Мирон и пошёл мыть руки.

Мила выпрямилась, отложила стамеску и показала подбородком на папку у Антона под мышкой.

— Что это?

— Не моё.

— И давно ты таскаешь не своё?

— Мне его отдали.

— Это не одно и то же, – сказала Мила и усмехнулась: это было Мироново. Но в глазах у неё усмешки не было. Она знала брата. Знала, как он держит бумаги, которые собирается прочитать, и как – те, которые лучше бы не читать. Эту он держал по-второму.

— Ужинать останетесь? – спросила Мила. – У меня макароны с тушёнкой. Мирон уже за.

— Этот и родину продаст за котлету.

— Тогда и ты оставайся. Посуду моет тот, кто последним сел.

Ужинали тут же, на краю верстака, с газеты. Мирон объяснял Симе, как решать задачи через муху, а Сима слушала одним ухом, тем, что без наушника.

Антон положил папку на свободный край верстака. Развязывать не стал. Развяжет – и до ночи просидит здесь, на табуретке со шрамом, при плохом свете, и Мирон будет ждать, и Татьяна будет ждать, и всё ради строки, которой, может быть, вообще нет. Он развяжет её завтра. Или в среду, когда Инги нет и никто не смотрит.

Завязки он не тронул.

У окна Сима отложила нож. Повертела лису в руках, поднесла к свету и нахмурилась на правое ухо. Ухо было короче левого, чуть толще и чуть кривее. Сима взяла было нож и положила обратно.

— Пусть так, – сказала она никому.

Мила ничего не сказала. Только улыбнулась верстаку.

Сима встала, потянулась, хрустнув плечами, как старик, и подошла к ним. Протянула лису Мирону, который как раз вернулся с мокрыми руками.

— На. Мне две не надо.

Мирон взял лису обеими руками, как берут что-то хрупкое и живое. Перевёл глаза с неё на Симу.

— У неё уши разные.

— Знаю.

— Это нарочно?

— Нет. – Сима сунула в ухо второй наушник. – Так получилось.

Мирон обдумал ответ и, кажется, счёл, что он годится. Он поставил лису на верстак, на свободное место, чтобы разглядеть получше. Свободного места было мало, и лиса оказалась на серой картонной папке, прямо на завязках.

— Посуда, – напомнила Мила. – Кто последним сел?

Последним сел Антон. Он мыл две тарелки, банку из-под огурцов и сковородку, а Мирон стоял рядом с полотенцем и объяснял, почему посуда – это тоже задача про муху.

Pulsuz fraqment bitdi.

4,12 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
15 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
275 səh. 10 illustrasiyalar
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı:
Üçüncü seriyada kitab "За закрытыми дверями"
Seriyanın bütün kitabları