Kitabı oxu: «Слово – автору. Как человек становится творцом (сборник)»

Name: Слово – автору. Как человек становится творцом (сборник)
ISBN: 978-5-4484-0588-4

Şrift:

* * *

Предисловие

Сентябрь 2017-го. Крым. Мы с Александром Лапиным приехали на 25-летие региональной сети «Комсомольской правды» в Ялту. Он – как человек, стоявший у истоков этой сети. Ее создатель и первый руководитель. Я – как нынешний редактор «КП» в Черноземье.

Но сейчас мы ненадолго покинули своих коллег со всех концов страны и находимся в другой части полуострова. Пьем чай в симферопольском кафе – неподалеку от памятника «вежливым людям». И ждем встречи с Владимиром Константиновым – главой Госсовета Крыма. Сюда мы примчались на такси рано утром, чтобы из первых уст услышать подробности Крымской весны 2014-го от одного из ее отцов и идейных вдохновителей.

А после визита в администрацию нас ждут дружеские посиделки за чаем (и не только) на окраине города. Здесь состав более пестрый: бывший командир крымского «Беркута», казак-ополченец, военный советник, помощник депутата, местный издатель. У каждого – свой опыт непосредственного участия в тех исторических событиях. И тоже своя правда. Не похожая на другую. Выстраданная. Вызывающая споры.

Не буду углубляться в их содержание – суть не в том. Лапин собирает материал для нового романа. И для этого пригласил своих нынешних собеседников. Задает вопросы. Слушает. Что из рассказанного реально попадет в книгу, пока совершенно непонятно. Но мне интересно наблюдать именно за процессом: как писатель работает над будущим произведением. Потому что моя задача – разобраться с самим автором.

Зачем мне это нужно? «Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!» – сказал бы здесь тот же Лапин, любитель образных выражений и крепкого словца. А я последую принципу, выраженному в поговорке. И выложу все как на духу. Не зря же все эти годы – «каждый день на ремень» (еще одна его присказка). И интересного материала накопилось предостаточно.

С Лапиным мы познакомились в 2003-м. Он в тот момент обживался в Воронеже. Готовился к выборам в Госдуму. Запустил в своих газетах рубрику «Русский вопрос».

Я оканчивал журфак ВГУ. Собирался поступать в аспирантуру. Устроился корреспондентом в местную «Комсомолку».

Александр Алексеевич предложил мне поработать с ним. В первую очередь – помочь с новой рубрикой, размещая в ней его статьи и материалы привлеченных авторов. (Кстати, многие поначалу считали ее не более чем предвыборным проектом. Как и федерацию карате, которую «заезжий московский бизнесмен» взял под свое крыло.)

Я согласился, полагая, что вся эта история – на пару-тройку месяцев. Да и Лапин поначалу показался, как сам он выражается, не сахарным. Важничал. Эту его особенность при общении с малознакомыми людьми многие, наверное, принимают за высокомерие. Но первое впечатление обманчиво. Жесткий бизнесмен, строгий руководитель, самодостаточный человек, вроде бы совершенно ни в ком не нуждающийся, оказался личностью удивительного масштаба. А еще – прекрасным собеседником с широчайшим кругозором и весьма оригинальными взглядами. Которые он не стесняется выражать как в быту – в личном общении, так и публично – обращаясь к массовой аудитории.

С тех пор прошло 15 лет. Мы по-прежнему работаем. Много беседуем. Выпускаем «Русский вопрос». По его материалам вышли три публицистических сборника. Два из них переведены на немецкий в Германии.

Лапин тем временем из журналиста, бизнесмена и политика (в Государственную Думу он так и не пошел, но депутатом областной пришлось поработать) превратился в писателя. Всерьез занялся литературой, которую теперь считает главным делом своей жизни.

Я же успел потрудиться редактором в сети еженедельников, выходивших в Белгороде, Курске, Липецке, Тамбове. Занимался газетами в Волгограде и Старом Осколе. А потом – в Воронеже. Преподавал на журфаке. «Без отрыва от производства» окончил аспирантуру, защитив диссертацию по теме «Автор публицистического текста как субъект высказывания». Сопоставил в ней создателя журналистского материала и литературного произведения.

Правда, в тот момент еще не понимал, что живой и яркий пример у меня перед глазами. Пример автора, успевшего проявить себя в обеих ипостасях. И, разобравшись с его творческой кухней, можно сделать немало выводов об общих принципах как публицистического, так и художественного высказывания. Равно как и о трансформации авторского «я» при создании текстов разного типа.

Тем более, что биография нашего героя сама по себе могла бы стать основой закрученного сюжета – здесь он выступает еще и как автор собственной насыщенной событиями жизни.

С самых низов социальной лестницы дотянуться до очень серьезных высот. Четыре раза начать все с чистого листа на новом месте. Добиться успеха в бизнесе в «лихие девяностые». Организовать выпуск независимых газет в разных концах страны. Поднять «русский вопрос», когда другие обсуждают его только на кухнях. Помимо сотен статей написать два десятка книг и, наконец, ставший бестселлером шеститомный роман, отмеченный престижными литературными премиями. А потом выпустить еще один. И тут же взяться за третий. Побывать в шкуре общественника и кресле депутата. Организовать спортивную федерацию, где занимается тысяча школьников. Объехать весь мир и в итоге построить дом в воронежской глубинке.

Как все это стало возможным и переплелось в судьбе одного человека, рассказывает книга, которую вы держите в руках.

Но главная ее цель – приблизиться к пониманию того, что происходит с автором в современном мире. Когда страх перед чистым листом бумаги, в котором не стеснялись признаваться советские мэтры, сменился у нас очень недолгим раздумьем перед дробными ударами по компьютерным клавишам. Или перед порханием пальцев над экранами смартфонов, ежеминутно множащими миллионы постов в соцсетях. Когда каждый – автор.

Но каждый ли творец? И почему так важно им стать? Поговорим с человеком, который не только сам движется в этом направлении, но и активно призывает других. Даже на седьмом десятке ежедневно встает в шесть утра, чтобы написать пару новых страниц. Считает себя «обреченным творить» – ни больше ни меньше.

Слово – автору.

Часть I
Журналист превращается в писателя

Глава 1
«Настоящая жизнь – это творчество»

В этой главе Александр Лапин рассказывает о своих ошибках и достижениях; о том, почему человек учится только на собственном опыте; что позволяет очистить разум; как правильно распоряжаться отведенным тебе временем и о многом другом.

– Александр Алексеевич, вам уже далеко за 60. Что бы сказали себе 20-летнему? От каких ошибок постарались бы уберечь?

– Невозможно ничему научить другого человека. Моей дочке 14 лет. За обедом пытаюсь убедить ее: «Надо есть суп, а не фастфуд. Мы то, что мы едим». Очевидные истины. Но не действует. Наверное, только когда живот заболит, придет понимание. Так что никто не может дать нам советов. Человек сам должен нажить свой опыт.

Во-вторых, наши ошибки – наше богатство. Они нас и учат. Перед нами ставятся задачи, которые мы должны решать. Как в школе. Пока не решил, будешь выполнять тот же урок.

Что касается моих собственных ошибок, в молодости я слишком привязывался к людям. Пытался их опекать. Прикипал душевно. Влюблялся в девушку – она становилась сверхценностью. А потом уходила. И оторваться было трудно. Пока не понял: у каждого своя жизнь, своя дорога. Не нужно цепляться за другого человека. Он же не умер. Мы будем друг друга вспоминать. Так я потом говорил и себе самому, и тем, с кем расставался. И все проходило гораздо спокойней. Поэтому чисто умозрительно могу посоветовать молодым быть более самодостаточными.

Но повторю: каждый свой опыт наживает сам. И если делать это правильно, меняться достаточно быстро, то можно убежать даже от кармы. Сам я, работая в «Комсомольской правде» в наиболее тяжелые времена, занимая разные начальствующие посты, отдавался этому делу полностью, выжимал из себя все соки. И годам к 40, нажив кучу болезней, практически стал инвалидом. Вполне определенно могу сказать: стоял на краю могилы. Не мог нормально ходить – тянул ногу. Нажил проблемы с пищеварением – сделали одну операцию, собирались еще что-то вырезать. Тут уж хочешь жить – будешь что-то менять. Либо прекратишь дергаться и волноваться, либо загнешься.

Тогда я впервые задумался о том, что делаю что-то не так, живу неправильно, и решил упорядочить свой внутренний мир. Начал себя перестраивать.

По идее давно должен был стать развалиной. Но недавно обследовался – все в норме. И я неплохо себя чувствую, занимаясь параллельно бизнесом и литературным трудом.

«Сознание нужно очистить от лишних мыслей»

– Как удалось начать жизнь заново?

– Это как раз сердцевина моей книги «Святые грешники». Все самосовершенствование происходит через безмолвие разума. Нужно очистить сознание от лишних мыслей. А потом уже можно настраивать свою скрипочку на любую нужную тебе волну. Для меня главное – творчество. Поэтому мысли мои заняты сейчас главным для меня: новыми книгами, образами. А то, что раньше тревожило, отошло на задний план.

Успокаивая свой разум, я освобождаю его от разного каждодневного хлама, расчищаю место для творчества. Сегодня мне это понимание дает силы и вдохновение. Зачем мне мой бизнес? Затем, чтобы донести мои мысли, положенные на бумагу, до читателя. И я счастлив оттого, что самостоятельно могу это делать. Мне не нужны спонсоры, не надо унижаться и кого-то просить. Появляется смысл вести бизнес дальше, хочется жить, работать и творить.

– Какое свое достижение считаете главным?

– Хорошо, когда тебе 66. Позади честолюбие, карьера. Я с улыбкой смотрю на тех, кто всерьез занят какими-то интригами. Борьбой за должности и социальный успех. Хотя никого не осуждаю. Каждый живет в своем мире и на своем уровне вибрирует. У тебя свои заботы, у меня свои. Главное – не пытайся переделать меня.

А своим важнейшим достижением считаю большой путь, который удалось пройти. Даже не материальный, а духовный. Хотя одно невозможно без другого. Если человек сидит и ничего не делает, то и развитие его идет медленно. В той же Индии верят, что душа перерождается тысячи раз. И неудивительно. В их деревнях ничего не меняется веками: как собирали четыре урожая в год, так и продолжают – примерно в тех же декорациях. А русский человек живет в тяжелых условиях. Зима восемь месяцев в году. Революции. Социальные эксперименты. Войны. Развал страны. Такие обстоятельства целый народ делают философом. А с другой стороны – заставляют меняться очень быстро.

Сам я пять раз менял место жительства. Хотя в России обычно где родился, там и пригодился. И переезжать в нашей стране непросто.

С детства жил на Кавказе. Служил в Сибири. Учился и работал в Казахстане. Когда меня выдворили оттуда как русского журналиста местные националисты, перебрался в Москву. Теперь вот осел в Воронеже. В разных условиях жизни получаешь разные уроки. И сам растешь.

А разочарования… Бывают такие завязки – я называю их кармическими – которые преследуют тебя всю жизнь. Когда нужно развязать какой-то узел в отношениях с человеком, но не получается. По молодости лет из-за этого страдаешь. Думаешь, что и твоя жизнь могла сложиться по-другому – более ярко, насыщенно – и чья-то еще. А теперь я понимаю, что это тоже урок. Хотя все равно осталась горечь. И ощущение чего-то непознанного, которое ушло.

«Пишешь, пока у тебя есть что-то за душой»

– Писатель вообще занят тем, что познает людей. Самое важное ваше открытие на этом пути?

– Обычно мы судим других по себе. Думаем, что они такие же. Самым важным моим открытием было то, что люди абсолютно разные. И ценностью в своей жизни могут считать все, что угодно. Так устроено сознание. У террористов ведь тоже есть какие-то извращенные идеалы. Человек способен как достичь высших состояний, так и опуститься ниже сточной канавы. Например, я был поражен, читая документы о расстреле царской семьи. В таких проявлениях люди хуже, чем животные. Те убивают, чтобы жить. А тут – из-за какого-то заворота в башке.

– В советское время писателей называли инженерами человеческих душ. Какую главную цель преследуете вы: воспитание читателя или, может быть, самовыражение?

– Просто есть Божья воля. Я должен это сделать. Без всяких задних мыслей. Как с церковью в нашей деревне. «Чего ее восстанавливать? – говорили односельчане. – Лучше газ провести. И вообще, не мы разрушали». Но так было надо.

То же самое и с написанием книг. Не собираюсь никого просвещать. Кому нужно – прочтут.

– Что вы больше любите: читать или писать?

– Читать, честно говоря, легче и приятнее, а писать каждый день, иногда через силу заставлять себя – здесь нужна большая самодисциплина. Но и радость творчества полнее!

– А что приносит большее удовольствие: процесс работы или результат?

– Скорее всего, процесс, потому что, когда книга заканчивается, она мне больше не интересна. Желания что-то переделывать, переписывать в угоду кому-то нет. А сам процесс меня захватывает всего с головой! Если книга созрела, то она начинает сама из тебя выпирать и литься изнутри. Правда, это сильно изматывает. Ведь я провожу пять дней на работе в собственном издательстве, а потом все выходные пишу, потому что не могу этого не делать. Надо бы вроде и отдохнуть, и с детьми повидаться, но остановиться не в силах.

– От общественной деятельности вы перешли к писательской. Сегодня есть немало обратных примеров. Как к этому относитесь?

– Писатель пишет, пока у него что-то есть за душой. Когда больше нечего сказать – переходит к чему-то другому. Так, Шолохов, написав «Тихий Дон» и «Поднятую целину», застопорился. Или Толстой, сказав в своих великих романах обо всем, что было ему важно, бросил это дело и занялся образованием крестьян. Начал сочинять детские рассказы. Некоторые говорят: «Вот если бы Пушкин не умер, сколько бы еще написал». А мы не знаем. После всего сделанного много ли у него осталось в загашнике? Или у Лермонтова, который в 26 лет уже был классиком. Грибоедов вообще написал только великое «Горе от ума». А Ершов – знаменитого «Конька-горбунка» и трудился потом скромным директором гимназии.

Если запасы закончились – один идет за новыми, а другой берет бутылочку и квасит. Третий – подается в общественную деятельность. Но больше всего меня умиляют еще молодые писатели, которые стремятся в депутаты: что они там почерпнут?

«Журналистика отвечает на злобу дня, а литература – на вечные вопросы»

– Вы стали известным журналистом еще в советское время. Можете сравнить силу печатного слова тогда и сейчас?

– Слово, это по-прежнему очень действенно. Но оно должно быть искренним. Журналистика обладает важным качеством, которое держит ее на плаву. Даже самый последний жулик в глазах окружающих хочет выглядеть прилично. Поэтому СМИ имеют такое воздействие на людей. Плюс СМИ информируют. Это тоже первичная потребность человека.

Когда мы занимались советской журналистикой, она имела понятные, благородные правила. Потом окунулись в рыночную, вульгарную. Затем стали учиться на Западе – писать якобы объективно, не впадая в пристрастие, учитывая разные точки зрения. Сегодня опять вернулись к советской модели – замешанной на пропаганде. И в остальном мире беспристрастная журналистика тоже закончилась. Это не хорошо или плохо. Просто время течет – лицо ее меняется. Журналистика отвечает на злобу дня.

А литература – на вечные вопросы. Которые человек задает всегда, независимо от общественного строя и сиюминутных перипетий. В романе «Русский крест» я просто смотрю на жизнь объективно. Мог бы проклясть в нем советскую власть или националистов, которые выгнали нас из бывших республик. Но задача моя была не в этом. Мы пережили распад империи, смену общественного строя, новое крещение Руси – даже по отдельности такие события происходят раз в тысячу лет. А здесь сошлось все вместе. И для писателя это не объект пропаганды.

«Наше счастье – внутри нас самих»

– Вам присущ социальный оптимизм? Верите ли в возможность общественного прогресса, от которого напрямую зависело бы счастье людей?

– Наше счастье – внутри нас самих. От нового «Кадиллака» оно не придет. В благополучной Норвегии – куча самоубийств. Такие же одинокие старики. Заглянешь к нему в гости, подаришь бутылку – он и рад. С этим пузырем потом и побеседует.

Это скорее относится к вопросу внутреннего состояния. Мы же на самом деле живем где? В голове. Внешне наша жизнь до боли проста и предсказуема: встал, поел, поспал, дела поделал – все. Остальное, что происходит с человеком, находится у него в голове – отсюда и уровень здоровья, и качество отношений с другими, и представления о самом себе: какой ты, какие у тебя достоинства, недостатки. Иногда в эту голову поступают какие-то мысли свыше, а иногда какие-то слова, которые кто-то о тебе говорит – и ты переживаешь или, наоборот, радуешься. И если в голове порядок, все выстроено, по полочкам уложено, то все хорошо.

Несчастья ведь тоже происходят в зависимости от того, какие мысли голова генерирует. Хорошо вокруг никогда не бывает. У всех есть свои страхи, проблемы. Такие бывают неразрешимые! Но они всегда внутри нас – чего мы боимся, то с нами и случается. И часто настолько неожиданно – вроде все контролируешь, и тут неизвестно откуда тебе пакость подкидывают. Преодолевая все это, мы растем духовно – вся жизнь в этом заключается.

Хотя есть объективные вещи. Если минимальная справедливость в обществе не обеспечена – люди начинают возбуждаться, злиться, сбиваться в кучки. И недостаток внутреннего счастья пытаются компенсировать поиском его вовне. Это присуще и целым народам – в первую очередь западным.

«Самочувствие русских изменилось»

– Вы были едва ли не первым, кто в начале 2000-х столь масштабно поднял «Русский вопрос». Что к этому подтолкнуло?

– На рубеже смутных 1990-х я возвращался в Россию из Казахстана. До этого работал там спецкором «Комсомолки» и успел всем насолить. Особенно – местным националистам. В результате меня оттуда попросту выслали. Но, приехав в Москву, я думал: здесь наконец-то обрету отчий дом. На Родине ждут не дождутся таких соотечественников. Активных и целеустремленных. Готовых делать что-то полезное. Строить и созидать. Но получилось совсем не так. Россия оказалась не той, о которой мы размышляли, сидя в бывших советских республиках.

Как выяснилось, ей не интересны блудные дети, разбросанные по окраинам империи. И даже в родной редакции, где тогда господствовал дух либерализма, в ответ на свои рассказы о том, как нас гнобили «младшие братья», я слышал: «А какого рожна ты там сидел? Вы для них колонизаторы – вот местные и погнали оккупантов». Впрочем, разглагольствовать и жаловаться на жизнь было некогда – нужно было работать, кормить семью, выживать.

Но когда через несколько лет из столицы я переехал уже в глубь России – увидел, что живущие здесь люди тоже не чувствуют себя русскими. Они оказались запоздало советскими. Все еще верящими в то, что вместе с другими братскими народами мы должны были строить светлое будущее. Это удивило и заставило задуматься. А конкретным толчком, побудившим меня к активным действиям, стал момент, когда я взял в руки итоги Всероссийской переписи населения 2002 года.

Эта тема мне очень близка. Еще в университете я защитил по ней дипломную работу, а потом начал писать диссертацию «Демографическая проблема в печати». И вот, познакомившись с новыми цифрами, отчетливо осознал: русский народ вымирает. Но надо не просто лить слезы, провожая его в последний путь, а думать, как спасти титульную нацию. И вместе с ней – саму Россию.

Для этого я открыл в газетах нашего издательского дома рубрику «Русский вопрос». Вскоре появилась и одноименная телепередача. Уже более 15 лет мы обсуждаем самые острые проблемы нашего народа. Боремся за то, чтобы русские почувствовали себя хозяевами на своей земле. Начали восстанавливать собственные традиции. И снова обрели волю к жизни.

– Как поначалу это восприняли окружающие?

– Удивительно было, что даже журналисты наших редакций спрашивали: «А зачем нам это? Разве есть такой вопрос?» Само слово «русский» тогда было едва ли не под запретом. И тех, кто осмеливался произносить его с гордостью, без самобичевания и стеснения, органы власти априори считали радикальными националистами, погромщиками и потенциальными убийцами. Народ был унижен и оскорблен.

Само появление «Русского вопроса» в СМИ вызвало болезненную реакцию. Прокуратура напоминала мне о недопустимости разжигания национальной розни. Грозила пальцем. А с другой стороны, эта тема не могла не найти отклик у людей.

Все больше углубляясь в нее, я искал ответ и на вопрос, кто же такой русский человек? В результате вывел для себя простую формулу: «Принадлежность к русскому народу мы определяем не по крови, а по духу. Русский – тот, кто считает себя русским, воспитан в нашей культуре и работает для России». А чуть позже пришел еще и к тому, что русский не может без православия. (Кстати, подтверждение этой мысли находим у Достоевского.)

– Вы говорите, поводом для вашей работы стало вымирание народа. А еще то, что мы перестали быть хозяевами в собственной стране. Что изменилось с тех пор?

– Из месяца в месяц, из года в год я распахивал эту целину. Но задачей было не просто поразмышлять или почесать язык.

Для журналиста важен результат. И когда через несколько лет почти все высказанные в нашей рубрике предложения – по демографии и не только – сначала легли в основу программы «Партии Жизни», а потом – и программы баллотировавшегося тогда в президенты Дмитрия Медведева, я понял, что эта работа оказалась востребована. Нынешняя власть наконец начала разворачиваться в сторону государствообразующего народа.

И это придает сил двигаться дальше. Потому что русский вопрос еще не решен. А ключом к его решению может быть только создание русского национального государства.

Потом уже мы увидели и материнский капитал, и программу репатриации соотечественников (правда, на деле с ней оказалось все не так радужно). В общем, все идеи оказались востребованы. Не устаю повторять: нет ничего более практичного, чем хорошая философия.

Затем, в 2009 году, мы обратили внимание на повальное пьянство – основную проблему народосбережения. Появились соратники. Возглавил дело воронежский губернатор Алексей Гордеев. Подключилась церковь. Нужен был перелом в народном сознании – хотя бы у молодежи, считавшей пьянство нормой жизни. Это и стало частью «Русского вопроса». Поставленных целей мы добились. Психологические перемены вылились в законодательные инициативы. И теперь эта проблема заключена в четкие рамки. Хотя понятно, что полностью ее решить едва ли возможно.

В целом же за эти годы изменилось самочувствие русского народа и атмосфера, в которой он существует. Если в 1990-е русские чувствовали себя униженными, никому не нужными, то сегодня мы вспомнили, что у нас есть национальная гордость. Своя великая история и культура. Финальным аккордом стало возвращение Крыма. Правящую элиту это тоже заставило понять: народ хочет, чтобы его уважали. Произошел, надеюсь, окончательный разворот России к системе традиционных ценностей, которую из нас пытались изъять в 1990-е.

Считаю, во всем этом сыграл свою роль и «Русский вопрос». В измененном виде он продолжает существовать: сегодня я наблюдаю за происходящим на Украине, пишу о других проблемах русских.

«Сделали круг и вернулись в прежнее состояние»

– Вы активно выступали за создание в России национального государства, о котором сейчас упомянули, и считаете его ключом к решению русского вопроса…

– Для меня это больная тема. Мы сделали круг и вернулись в такое же состояние, как перед Февральской революцией. По сути, у нас те же три кита: православие, самодержавие, народность. Но создано бюрократически-олигархическое государство с элементами управляемой демократии. Чтобы дальнейшее развитие шло по Марксу, которого я чту, мы должны перейти к демократии реальной. Иначе не справимся ни с коррупцией, ни с другими проблемами. На этой стадии свое слово должна сказать буржуазия. Причем не компрадорская, а национально ориентированная. Именно ей нужно взять власть, создав партии, сформировав программу.

Но то ли она у нас очень трусливая, то ли просто беспомощная. Как и в 1917-м, когда буржуазная революция ни к чему не привела. С февраля по октябрь эти люди правили страной и ничего не делали для решения вопросов, поставленных самой жизнью: о войне, о земле, о дальнейшем развитии России… А потом пришли большевики. Жестокие и свирепые. И создали страну заново – под себя, оросив ее кровью.

Сегодня нужна естественная сменяемость власти: я категорический противник переворотов. А для этого требуются реальные партии, которые грызли бы друг друга и очищали поляну. Свободный суд. Чтобы все появилось, требуется нормальная политическая система. Но пока не складывается. Это создает очень неустойчивую конструкцию власти – когда она сосредоточена в руках одного человека и бюрократического аппарата.

Возникает странное противоречие: между требованием времени – демократией – и отсутствием движущей силы. В результате Россия снова окукливается в империю. Сама власть, похоже, осознает ущербность своей застывшей позы. Создала ОНФ – подпихивать чиновников, поддерживать остатки независимой прессы. Начинает беспокоиться из-за того, что местные царьки и элиты никуда не ведут. Потихоньку их перетряхивает.

Как все разрешится, не знаю. С одной стороны, реформы у нас всегда начинались сверху. С другой – реформаторов обычно не жаловали. Александра Освободителя убили народовольцы. Хрущева свергли секретари обкомов, пока он был в Крыму. Решили: нам и так хорошо. Сел Леонид Ильич на правление и досидел до чего? До революции. А теперь он у нас опять хороший…

«Бизнес – это война»

– От политики перейдем к бизнесу, которым вы занимаетесь более 30 лет. Что скажете о положении предпринимателя в сегодняшней России?

– Бизнес – это война. Год здесь идет за три. И каждому предпринимателю в нашей стране нужно выдать медаль. Он постоянно находится в состоянии борьбы с окружающей атмосферой: апатией народа, административной системой, которая гнет и душит. Чиновник всегда находит способ тебя ободрать: запретили частые проверки – повысили штрафы. Все снова откупаются. Что делать? Перемешивать элиту. Обеспечить сменяемость. Никакого секрета. Нет плохих и хороших. Все во власти пригреваются и начинают играть по ее правилам.

– А каковы ваши личные правила бизнеса?

– Во-первых, у тебя должна быть идея. Во-вторых – люди, готовые ее подхватить. В-третьих, нужны деньги для развития.

В-четвертых, необходимо соблюдать закон. И наконец, необходимо делиться.

– Как заработать деньги, но не дать им себя поработить?

– Как и всякая вещь, они обладают двойственными качествами. Расширяют степень свободы, дают возможности: увидеть мир, начать новое дело, развиваться и двигаться дальше. Но если становятся самоцелью и ты начинаешь вокруг них приплясывать, то деньги превращаются в вериги. Появляется куча проблем, обязательств. Всю жизнь можно потратить на то, чтобы накапливать капиталы и с утра до вечера ими управлять.

Сам я всегда умел жить по средствам. Даже когда в армии получал 3 рубля 80 копеек, рубль у меня оставался.

Важно во внутренней системе ценностей расставить приоритеты – что главное, что вторичное. И тогда все обретет форму. У меня есть семья, ответственность перед людьми. Есть творчество. И оно требует подпитки. Много ли мне самому надо? На кашу и ботинки в любой ипостаси могу заработать. А когда ставишь большие цели – издать книги, выпустить передачи, посетить для этого самые разные места – нужны средства для их достижения. И сам процесс зарабатывания становится не таким тупым занятием.

– Как сегодня вы понимаете успешную карьеру?

– Ты тем успешней, чем больше удовольствия получаешь от работы. И чем больше у тебя свободы. Высшая ступень карьеры – когда можно распоряжаться своим временем, мыслями. Независимо от должности и количества денег.

Наверное, сам я мог бы стать крупным чиновником. Или военным – даже мечтал об этом в молодости. Но, отслужив срочную, увидел свою будущую жизнь как одномерную полосу: щелкай каблуками, выполняй приказы.

Захотелось быть как можно меньше встроенным в систему. Поэтому и выбрал журналистику. Конечно, пришлось пройти все редакционные коридоры. Но став собкором «Комсомолки», я мог сам планировать свою работу.

После распада советской системы уже более 25 лет занимаюсь издательским бизнесом. Но и здесь – что построил, то и возглавил. Последние пять лет был еще и депутатом – с меня хватило.

Если бы все эти годы не занимался творчеством, с ума бы сошел.

«Время нужно тратить на жизнь»

– Объехав множество стран и городов, вы поселились в сельской местности – поближе к реке и лесу. Какие у современного человека отношения с природой?

– Сегодня это модная тема. Раньше человек мнил себя царем мироздания. Но на самом деле мы и природа – равные величины. И природа имеет полное право отомстить, уничтожив наш вид. Он ведет себя абсолютно неразумно, доминируя на планете. Уничтожает среду обитания, неконтролируемо размножается. И рано или поздно мы будем жестоко наказаны. Потому что живем как алкоголики, опрокидывающие рюмку за рюмкой. Умножаем уже не ценности, а ненужное барахло. Без всякой нужды меняем телефоны, машины… Сжигаем миллионы тонн топлива, хотя должны перейти на другие источники энергии. Наказание это будет жестоким, но полезным. В чем оно выразится, не знаю. Наверное, в очередной катастрофе. Тогда мы изменим свое мировоззрение. Поймем, что не надо нам 150 рубашек и авто в тысячу лошадиных сил. А пока находимся на грани.

– Не мешает ли вам это отшельничество оценивать текущие события, на которые вы, получается, смотрите не изнутри, а со стороны?

– Сегодня можно жить в деревне и быть абсолютно вовлеченным во все события. Потому что СМИ и интернет настолько охватили мир, что человек никуда от них уйти не может. Теперь все с собою носят и телевизор, и газету, и источник распространения разного рода слухов в виде планшета или айфона. Так что не получается отшельничать. Это дает только возможность хотя бы на какое-то время от суеты отойти, посидеть, подумать. Да я и не считаю, что главная задача человека – спрятаться от жизни. На сегодняшний момент важно своей верой, своим поведением, примером двигать других. Иначе, если все попрячутся, кто будет в этом мире показывать дорогу?

– Как человек, столько успевший в своей жизни, дайте совет: на что тратить время в детстве, молодости, зрелом возрасте?

– Время нужно тратить на жизнь. Течет оно для всех по-разному. Убыстряется, когда нет ничего важного. И растягивается, если ты видишь и познаешь что-то новое. В детстве почему день казался таким длинным? Потому что мы столько всего узнавали. Сегодня тоже бывает, в путешествии прошел день-два, а у тебя масса открытий. Как будто маленькую жизнь прожил. А звонишь на работу – там ничего не происходит. В результате многие не замечают, как пролетают года. Потому что и не живут толком. Другие же успевают получать массу впечатлений от каждого дня: их мир – интересный, яркий, насыщенный. А ключом к этому является творчество. Причем в любой доступной человеку сфере.

«Сегодня необходим человек-творец»

– Вы даже порой говорите о необходимости новой религии – религии творчества…

– Чтобы человек был творческим, нужно не просто желание, а некое долженствование. Почему в своих «Канонах розы мира» я говорю: человек должен очистить разум, а потом творить. Это и есть сегодняшний уровень философии, религии и жизни. Счастье – в творческом труде. Ведь Бог – творец! На каждом этапе мы обращаемся к нему по-разному. У него же тысяча наименований: всемилостивый, всеблагой, вселюбящий, всепрощающий… Но наступает такой период, когда должно измениться наше представление о нем. Бог поворачивается к нам творческой стороной. Он сотворил этот мир и требует от нас сотворчества. Причем, как я подозреваю, процесс творения еще не закончен. Господь запустил его и наблюдает, корректирует.

Карл Маркс говорил, что самое большое богатство при коммунизме – это свободное время. Чем должен занимать его человек? Творчеством! Смысл жизни – в движении, в постоянном, непрерывном духовном росте. И вот когда человек становится творцом вместе с Богом, он начинает двигаться, в своем развитии поднимается на ступеньку выше.

Благодаря техническому прогрессу рутинные операции постепенно уходят. У людей высвобождается время, энергия. И они могут творить – в самом широком смысле, каждый на своем месте. Время дикости прошло, и наступает другая эпоха. Мы подступаем к моменту, когда нужен человек-творец в массовом масштабе. Поэтому любая религия должна измениться – стать религией творчества. Человек должен творческий акт совершать как молитву. Когда он станет сотворцом Бога, жизнь его начнет обретать смысл.

Такой человек всегда творит, чем бы ни занимался. В первой части моего романа «Русский крест» главный герой коров пасет – он пасет их творчески: в его голове складывается не то, что он какой-то пастушок-сирота, а ковбой, участвует в соревновании, ставит мировой рекорд по уборке навоза… Все можно делать творчески, когда ставишь себе задачи, которые хочешь выполнить блестяще: семью создать, огород вспахать. В этом и есть высший смысл, который примиряет с рутиной.

Творчество охраняет от всякой ерунды, которая на тебя сыплется. Сразу выстраивается система ценностей. Машина сломалась, котел в доме в мороз остановился – это все переживем, есть же другое, за что есть смысл бороться, чему радоваться. В процессе творчества человек защищен – может не есть, не пить, он полностью погружен в свое. Как бы ни пытались его ущемить, выбить из колеи, каких бы сложных задач перед ним ни ставили – занимается главным.

По себе знаю: если что-то пишу, работаю, то прекрасно себя чувствую, у меня всегда настроение хорошее, энергия приливает. То, что называют благодатью, приходит ко мне, когда я творю. И думаю, Бог испытывал похожие чувства, когда создавал этот мир – планеты, космос.

Глава 2
«Людей интересуют люди»

На примере статьи «Я люблю» Александр Лапин делится подробностями о том, как рождается идея, подбираются факты и строится материал.

– Александр Алексеевич, почему вы решили обратиться именно к этой теме? 1991 год. Время непростое. И вдруг – любовь.

– Вообще, журналист движется за временем – должен всегда его чувствовать. Что происходит на дворе? Какие процессы протекают у людей в головах и обществе в целом? Какие вещи он видит вокруг себя? И еще есть такое понятие, как болевой порог. Когда я учился на факультете журналистики, у нас был преподаватель, который говорил, что наша профессия без пониженного болевого порога, без ощущения других людей бесполезна. Если ты не чувствуешь боли окружающих, не пытаешься им помочь, ну какой ты публицист?

Статья «Я люблю» (см. Приложение. – М. Г.) писалась, когда появилась новая журналистика, сейчас уже отживающая свой век. Это была журналистика сенсаций, фактов – требовалось подавать их все острее, все жаренее, порой – страшнее. Возможности расширялись.

Сегодня уже дошли до того, что с утра до вечера обсуждают интимные подробности: кто кого, сколько раз и в какой позе. В то время так не было принято. Настоящие журналисты понимали, что надо сохранить в профессии что-то, грубо говоря, святое. А вторая сторона вопроса заключалась в том, что пошел процесс разложения всего на свете: за распадом страны начала распадаться жизнь людей. То есть государство стало разваливаться, едва ли не каждый регион – провозглашать свои ценности. Выкрикивать, как Украина сейчас: вы такие, а мы такие!

Вещи, за которые можно держаться

– Это было во всех 15 республиках, да еще в областях самой России: такой шум, гам и треск поднялся. А следом начали распадаться человеческие связи: дружба, любовь, какие-то вещи, которые раньше людей объединяли. Этому процессу нужно было дать оценку, противостоять, предложить что-то взамен.

И в подобной ситуации ты как журналист начинаешь думать: смотри, все разваливается. За что человеку внутренне зацепиться? Нам-то всю жизнь объясняли, что надо держаться за советскую власть, за гуманизм, за коммунизм. А тут – полный распад прежней системы. И с одной стороны, требовалось проанализировать, что же все-таки ее скрепляло, а с другой – предложить людям что-то новое.

В данной статье речь шла о том, каким образом советская власть, начиная с момента ее появления в 1917 году, отвечала на ключевые вопросы человеческих взаимоотношений. Я люблю историю, всегда изучал ее – вот и начал ковыряться в проблемах, которые были обозначены в то время. В частности, там я пишу, как пытались обобществлять женщин, а потом и детей – предлагали воспитывать их в интернатах. Пропагандировали свободную любовь. И так далее.

Когда создавалась статья, уже стали появляться конкретные факты. А факты эти очень простые. Редакция была слепком Советского Союза. «Комсомольская правда» – газета, которая издавалась по всем странам нынешнего СНГ, да еще за рубеж выходила, и поэтому в ней работали корреспонденты, которые представляли разные культуры.

Я смотрел, какие ситуации складывались в бывших республиках, в семьях. У меня был коллега Азер Мурсалиев – собкор в Баку, жена у него – армянка.

А в это время, если грубо говорить, азербайджанцы стали выгонять армян из республики и начались погромы. В нашем представлении это была абсолютная дикость: людей убивали, женщин насиловали.

Мои знакомые тоже оказались в этой истории. Кто-то их вывез – семья кое-как убежала в Москву. И они стали рассказывать, что происходит, как наш некогда единый советский народ «вывернул шубу». Только что все были братья, друг друга уважали – а тут даже наши люди из центральной московской газеты вынуждены бежать в столицу, чтобы скрыться.

Тогда я понял, что надо высказаться по этому поводу. Поставить вопрос о том, что в жизни человека есть какие-то вечные ценности, независимо от государства, общественного строя или морали, которая сегодня одна, а завтра – другая. Как я говорю, есть мораль, а есть нравственность: первая меняется в зависимости от ситуации и состояния людей, а вторая включает представления, которые не поддаются никаким метаморфозам.

И тогда я решил, что только такие вещи, как любовь и семья, могут быть ценностными для нового, нарождающегося общества и способны удержать нас на плаву. Раз больше нет страны, нет советской морали, нет закона, за них и надо бороться, чтобы вместе, взявшись за руки, перейти вброд это бурное время.

Вот так появился замысел статьи «Я люблю». Возможно, она была и для меня основополагающей. Я ведь такой же, как все остальные. И решал эти вопросы не только для других, но и для себя. Описывал метания не только своих героев. За что держаться мне самому? На что опереться? Я тоже родился и 17 лет прожил в Кабарде. Потом переехал в Казахстан, где провел целых 22 года. Там были друзья, жена и двое детей, которых еще не успел вывезти. Так что все эти вещи меня крайне волновали.

А когда пишешь о своей жизни, ты пишешь искренне, ничего не выдумывая. И тогда у тебя в статьях появляется то самое, что и должно быть – искра, зажигающая самых разных людей. Просто большинство не может высказать эти же мысли так складно – оно как будто немое. А журналист способен выразить свои поиски смысла жизни и передать эмоции – так, чтобы это нашло созвучие в настроениях масс.

Тираж «Комсомолки» тогда был гигантским – 22 миллиона. И слово ценилось куда больше, чем сегодня, когда никто ни за что не отвечает. Оно было на вес золота. Люди газетам верили.

В этой ситуации нельзя было ошибиться. И я для себя тогда определился: ну ладно, все рухнуло – и хрен с ним. Все разбегаются. Но есть же вещи, за которые можно держаться: семья, любовь, дети. И ради них, ради их будущего нужно продолжать жить, работать, бороться – всплывать, а не тонуть.

Вот так и появилась эта идея. Остальное – дело техники. Статья вроде философская, а как ее сделать живой? Естественно, существовало правило: для затравки надо взять человека, рассказать о его судьбе и потом ее умножить на миллионы других. Напомнить историю, подвести факты – чтобы стало понятно: это не просто одна судьба, а общественное явление. И давайте теперь будем решать, что с ним делать.

– Этому вас учили на журфаке, или уже когда вы в «Комсомолке» работали?

Таким вещам не учат – сам доходишь. В «Комсомольской правде» было так: «Милый, на хрена ты мне принес какую-то кучу фактов?» Это никому не нужно. Человеку всегда интересен другой человек, его жизнь. Поэтому если хочешь написать серьезную статью, с историческим контекстом, то, естественно, тебе надо найти героев и на их примере все изложить. Сейчас так уже почти не делают. А зря – может, и газеты настолько быстро не умирали бы.

– Вас подтолкнула история ваших коллег, а потом в начале статьи вы описали некую обобщенную ситуацию? Или это тоже реальные люди?

– Тогда не принято было жаловаться и говорить о своей судьбе. Журналисты – вроде как солдаты партии, которые не должны сами вылезать на экраны, на страницы газет. А должны заниматься другими людьми. Не буду же я писать: вот наш корреспондент, его жену избили… Поэтому просто взял из почты подходящее письмо. В редакции был огромный отдел, который эту почту читал. Там человек 40 работало, конверты приходили мешками. Это сейчас в интернете отклики на статью – два, три десятка или сто. А тогда сотни писем присылали. Только в Сети сегодня почти никто не может двух слов связать – либо ругается, либо мычит, как корова, а в те годы люди писали связно и грамотно. Так что я попросил подобрать подходящее письмо, интересную судьбу. И использовал его в качестве зачина.

– Сколько вы работали над этой статьей?

– Этот процесс всегда приблизительно одинаковый. Сначала приходят в голову какие-то вещи. Недели две сидишь, размышляешь – созревает идея статьи. Начинаешь собирать факты – на это уходит еще две-три недели. Потом за неделю можно оформить материал. Раньше же не писали, как сейчас: с первого раза – вкривь, вкось, с ошибками. Требовалась, чтобы была выверена каждая строчка, каждое слово. Поэтому пишешь, переписываешь, какие-то факты выбрасываешь, какие-то, наоборот, ищешь и добавляешь. Главное – в то время нельзя было соврать: люди читали грамотные.

Если я пишу в этой статье, например, о том, как революционеры принимали свои декреты, касавшиеся женщин, то не могу же это из пальца высосать. В «Комсомольской правде» была большая библиотека. Хочешь что-то найти – идешь туда, заказываешь литературу. Тебе приносят нужные материалы – садишься и начинаешь копаться, работать. Вот так делали статьи. По-другому не получалось.

Зато сейчас можно врать – и не поймешь, где правда, а где брехня. Меня это очень напрягает в интернете: чему верить, а чему нет? Чем еще хороши газеты: там не врут так беззастенчиво и нагло. А вот один известный телеканал недавно снова обещал конец света: к планете, мол, летит огромный астероид. 12-го числа готовьтесь помирать. Пришел этот день – и ничего. С кого спросить?

Найти свою тему

– При работе над статьей «Я люблю» вы выбрали тему самостоятельно или предварительно согласовали ее с редактором? Была ли в этом смысле свобода творчества?

– Когда ты еще молодой корреспондент и не понимаешь, о чем и как надо написать, с «этажа» тебе присылают тему. Или дают читательское письмо – разберись. Я так первую статью в центральной «Комсомолке» написал о дедовщине. И в итоге вообще стал первым, кто в Советском Союзе рассказал об этом явлении на страницах газеты. Называлась она «Однажды в кубрике». Потом было еще много статей. Но, став в начале 1990-х заведующим корреспондентской сетью, я как начальник получил больше свободы. В потогонной системе уже не работал: хочешь пиши – хочешь нет. И мог сам выбирать, какой темой заняться. У меня ведь все равно на душе свербило. Что это я сижу, как чиновник, с утра до вечера, и какой-то ерундой занимаюсь? То региональных корреспондентов погоняю, то строчки их считаю, то таскаю материалы на летучку и говорю: вот он, бедный сирота, ему детей кормить – поставьте его заметку в номер. Самому мне хотелось написать что-то стоящее, отличиться. А такую статью подготовить – не то же самое, что по заданию смотаться в Баку, Ереван или Таджикистан по конкретному инфоповоду. Поэтому сидишь, занимаешься осмыслением, в библиотеку ходишь. Выписываешь книги, разбираешься. И потихоньку-полегоньку собираешь материалы.

Так был написан целый цикл статей подобного типа: «Бедность», «Коррупция», «Жестокость», «Быль о правах», «Революция на экспорт», «В гостях хорошо? А дома плохо…», «Русский вопрос», «Великая автомобильная мечта» и другие. В то время это все было в новинку, и такие исследования шли на ура.

«Комсомольская правда» тогда выходила всего на четыре страницы. А только на «этаже» у нас пишущих работало 110 человек, и еще 40 – корреспонденты по всему миру. Существовала жесточайшая конкуренция, чтобы вообще на полосу попасть. А уж чтобы тебе ее целиком выделили – можно только мечтать. Но я вот нашел свою тему. (Вообще, каждый журналист должен это сделать.) И цикл статей возник исходя из простой вещи: на новом этапе надо было понять советскую действительность, уже по-другому ее осветить. Нам же как говорили: у нас коррупции нет, бедности – тоже. А эти публикации развенчивали такие представления. То есть впервые было сказано, что та же бедность все-таки есть. А почему? Потому что так у нас государство построено.

– А откуда вообще взялась эта позиция развенчания советской действительности? В вас какое-то внутреннее диссидентство сидело, либо это стало установкой издания в целом?

– Да, сидело. Причем всегда. Есть такое психологическое правило: чтобы идти дальше, надо разобраться с прошлым. Оттолкнуться от чего-то. Признать, что это неправильно, и шагнуть дальше. Был как раз такой период.

Но вскоре разоблачение стало общим местом. И уже многие продолжили глодать ту же самую кость. Чем я горжусь, так это тем, что никогда не повторяюсь. Написал вот статью о мафии – о том, что в СССР она тоже существовала – и больше мне это не интересно.

Но со временем развенчание советской власти осточертело и всем остальным. Сейчас в силе другой тренд. Мол, в то время все было хорошо: страна прекрасна, жизнь чудесна. Прошло 25 лет – и люди забыли. Пресса поворачивается вслед за ними: «Вот если бы не развалили великую страну… А кто развалил? Ааа, эти негодяи – Горбачев да Ельцин…» Ничего подобного!

Все в этом процессе участвовали – каждый по-своему. По-толстовски – как в романе «Война и мир»: если бы любой солдат не пошел на войну, не было бы и 1812 года. Таково свойство человеческой природы и памяти: никто не скажет, что он лично виноват. Да, я тоже приложил руку к этой революции. Причем в немалой степени: все-таки работал в главной газете Советского Союза с тиражом, вошедшим в Книгу рекордов Гиннесса. И писал огромные статьи, которые крушили старую систему. Воздействовал на десятки миллионов умов советских людей. И я это признаю!

– Сейчас вы не переоцениваете это: надо ли было разрушать все?

– Здесь есть какие-то общие тенденции. Если пружину сжимать-сжимать до самого упора, потом она хлопнет – мало не покажется. Если 70 лет у нас так людей прессовали, то, по моему глубокому убеждению, ни к какому другому сценарию мы готовы не были. Потому что советская власть всех достала.

Это вот как сейчас начинают вспоминать царя: ой, он хороший. Я вообще-то его уважаю, но прекрасно представляю обстановку, которая была тогда. И уж тем более не забыл ту, что сложилась в 1991-м. Не надо врать: всем коммунисты стали поперек горла, так же как в 1918 году царь и его приспешники.

Общество уже созрело к каким-то переменам, а они все сидят. Можно было сделать конституционную монархию после 1905–1907 годов, в 1912—1913-й потихоньку перейти, и живы бы все остались. Нет, ни хрена – баба ему все толковала: «Держись за самодержавие». И додержались. То же самое и в 1991-м: надо было перестать сопли жевать. Хотя, конечно, никто не перестанет – таково свойства человеческой психологии, надо реально на вещи смотреть.

В итоге коммунисты так всех достали – и в национальных республиках, и в самой России. Я помню день, когда разгоняли ЦК КПСС: пришла толпа – и никто их не жалел. Так что и я ни о чем сегодня не жалею. Да, мы пострадали. Потому что не были готовы к реформам. Как и сами наши реформаторы – ни Ельцин, ни Горбачев…

В поисках яркого факта

– Давайте поговорим о фактах. Почему вы выбрали именно те, что приведены в статье?

– Да потому что они самые яркие. Сегодня это общеизвестно. Например, что у Ленина была любовница Арманд. А раньше очень многое скрывали. И людям было интересно узнать правду. Я ковырялся в архивах, книгах. Искал какие-то параллели с современностью, показательную статистику, любопытные эпизоды. Например, как-то нашел факт, иллюстрирующий патологическую жестокость Ильича, и очень был этим горд. Ленин любил охоту. И когда находился в ссылке, однажды, гуляя с ружьем по лесу, обнаружил зайцев, которые после разлива реки не утонули и выбрались на островок. Так он их поубивал прикладом и дубиной. Жена его написала об этом в письме к матери. А мне яркий эпизод пригодился для одной из публикаций.

Каждую историю, с которой можно начать статью, я называю зачином. И такой зачин должен быть в любом материале, чтобы читатель зацепился. А чем его зацепить? Либо ярким фактом, либо человеческой судьбой. Людей интересуют люди.

– Но при этом складывается ощущение, что отношение к герою у вас прагматично-служебное. Он нужен для зачина, но дальше вы не сильно углубляетесь в его личную историю…

– Если факты созвучны какому-то общественному резонансу, то они в общую историю попадают. Иногда надо закольцевать текст: начинаю с них, как в статье «Я люблю», и заканчиваю ими. В конечном итоге людям интересно не только наживку проглотить – им хочется узнать, а что дальше с этой конкретной судьбой. В данной статье рассказывается, что они живут в Смоленске, что в России не смотрят, какая у тебя нация…

– Вы сказали, письма приходили сотнями. На эту статью был какой-то отклик?

– Да. В 1991 году люди еще письма писали: о том, что надо держаться за любовь, семью – за вечные ценности. А статья, на которой они приходить перестали, была про автомобилизацию

– о том, что промышленный подъем в России начнется именно с нее. (Что, собственно, и произошло. Мы просто долго раскачивались, потому что у нас было много нефти и газа.) Но людям в то время уже стало все равно, потому что они выживали и думали, как бы не умереть с голоду. Писем в редакцию мешками больше не присылали.

– К вопросу о вечных ценностях – вы и сейчас разделяете эту позицию?

– Конечно. У нас сегодня тоже много политизированности. Людей вовлекают в эту тематику с помощью ток-шоу. А на самом деле в хорошо организованном обществе политикой может интересоваться 10–15 % населения. Она становится массовым явлением в переломные моменты, когда гражданскому обществу требуется проявлять повышенную активность. А в остальное время – у каждого свои интересы, в зависимости от уровня духовного развития.

Глава 3
«Нужно объяснять, почему мы живем именно так»

На примере еще одной своей масштабной публикации автор рассказывает, откуда берется бедность отдельного человека и целой страны; как выстроить правильные отношения с деньгами и для чего они на самом деле нужны.

– Поговорим еще об одной вашей статье того периода – «Бедность». Плюс вторая статья – «Русское богатство», вышедшая через 15 лет. В первой вы вспоминали царскую Россию, во второй – СССР. Считаете, это теперь некий образец?

– Нет. Там я тоже не вижу ничего хорошего. Могу этот разговор начать с дискуссии с сыном. Недавно я с ним встретился. Он работает учителем в школе. Даже завучем. Молодой парень. Раньше ходил в бизнес. Работал. Сам пробился. Начинал официантом. Перешел в крупную финскую торговую сеть: продавцом, потом заведующим отделом, затем его забрали в головную структуру – продвигать товары и развиваться дальше. Но тут грянул кризис, и в 2009 году сына вернули обратно завотделом. Ему это не понравилось, и я взял его к себе – заместителем директора по продажам в маленькое предприятие в Калуге. Неожиданно он бросил и эту работу. Год сидел, к чему-то готовился. Я молча наблюдал. А сын взял и ушел трудиться в школу. Оказывается, за это время закончил заочно институт, сдал экзамены и устроился учителем биологии. До этого у него тоже было ветвистое прошлое: бросил школу, пошел в медучилище. Выпустился – стал медбратом. Я ему говорил: «Дальше врачом пойдешь». Нет. Четыре года болтался – искал себя. Параллельно учился в академии туризма. И вот теперь завуч.

Встретились мы – и заспорили. Я так понимаю, у молодого поколения соответствующими публикациями, показами всего и вся в определенном ключе сегодня тоже вырабатывается определенная точка зрения. Мой сын родился в 1986 году, когда уже начался распад Советского Союза. А сейчас он вполне современный молодой человек. И у нас уже идет дискуссия поколений.

Сначала завязался разговор про то, что в их школе сплошь ретрограды: люди пожилые, ничего нового не хотят. А он же молодой, у него избыток энергии. Все пытается там воевать, что-то доказывать. Уже даже комиссия приезжала, какие-то его идеи одобрила – все разрешения дала, а никто шевелиться не собирается. Я говорю: «Ну, они советские люди, привыкли в СССР жить. Когда никуда не сунешься, ничего не сдвинешь. Не дай Бог мне туда вернуться». А он вдруг возражает: «В Советском Союзе было прекрасно – если не все, то очень многое». Тут мой черед не соглашаться: «Ничего хорошего там не было. Ты не жил в то время, а рассуждаешь с таких позиций». А чего бы ему не рассуждать? Квартира двухкомнатная есть, машина тоже. Сейчас вот поехал в Испанию, а недавно был на летних каникулах в Италии. Поэтому можно ностальгировать о былом. А мне о том времени хорошего вспоминать нечего.

– Но ведь люди вашего возраста тоже вспоминают…

– Вот как раз принципиальный вопрос. Я жил неплохо: умный человек при любом строе не пропадет. Выбился из низов. Был заместителем главного редактора в «Автомобильном журнале Казахстана». Потом редактором. Перешел в «Комсомолку». Пайку мне давали, машина у меня была. Потом, глядишь, поднялся бы – и дача появилась казенная. Но вопрос в том, что меня это не устраивало. Если ты выполняешь те правила жизни – делаешь, что полагается, пишешь, как надо, – будет все хорошо. Нет – тебя сотрут в порошок. А мне хотелось все-таки других вещей. Хотелось свободы. Хотелось повидать мир. Реализоваться, в конце концов. Написать свои книги, издать их. Все это было очень затруднительно. Только если ты в идеологическом плане соответствуешь, тогда тебе все карты в руки. А нет – значит, нет. Я же никогда не соответствовал – ни тогда, ни сейчас. Был сам по себе.

Поэтому когда разговариваешь с молодежью – вопрос в том, чего человек хочет в конечном итоге достичь. Вот я сыну и говорю: «Ты рассуждаешь как? Квартира, машина, семья, достаток… А я мыслю с другой позиции: главное для человека в жизни – реализоваться». То есть сделать, что можешь. Независимо от того, будут тебе рукоплескать или нет. Ты сам для себя планку определяешь – не общество. Меня все, что обо мне говорят, не интересует. Потому что знаю, чего я должен в жизни достичь. Для меня именно это вопрос вопросов.

«Человек счастлив, если выполнил свою миссию»

– Откуда такое знание взялось?

– Оно проистекает из внутренних потребностей. Есть такая категория людей, которые знают, для чего пришли на землю. И если они эту миссию выполняют, то счастливы и довольны. А если нет – тогда вся жизнь фактически становится неудачной. Я вот, например, знаю, что моя миссия – создать новое учение: философское, эзотерическое или какое-то еще. Основные его принципы вкратце описал еще в «Канонах розы мира». Это вещи, которые пришли ко мне много лет назад. Но я должен реализовать все, что мне было дано. Все, что знаю, что видел. Все, что стал понимать. Даже не важно, какова глубина твоего понимания: душа каждого человека вибрирует на том или ином уровне. И каждому ставится задача по плечу. Говорят же, что Господь никому не дает крест, который он не в силах нести. Для одного, может, высшее достижение – создать семью, родить семерых детей, поднять их на ноги. И если сделает это – он реализовался. Задача другого – открыть человечеству какие-то великие тайны космоса. Ему эволюцией или Богом дан такой духовный мир, духовный подвиг. Третий еще что-то должен. У царя своя задача. Как у Путина, например, – восстановить Россию, чтобы она не исчезла. А моя задача вот такая.

Поэтому я, хоть и занимался в жизни очень многим, всегда понимал, что еще не сделал положенного. По той же причине сейчас так тороплюсь писать. И все время говорю: «Господи, дай мне еще хоть немножко времени». Потому что знаю, что могу и должен сделать. Внутреннее удовлетворение может прийти только в одном случае: если ты выполнил свою задачу.

За всех остальных не отвечаю. Миллионы вообще живут как трава. И даже не представляют, какова их миссия. Может, она уже в том, чтобы просто сформулировать хоть какой-то ответ на этот вопрос. И такие люди все мечутся, ищут.

Я вот с 15 лет начал сочинять стихи и уже понимал, что должен писать – рассказы и что-то большее. Только не знал, как это делать. Потому что родился в деревне – семья наша была совсем нищая. И родители даже не представляли, какой мир может быть где-то там, дальше.

Отец все время мне говорил: «Вот Васька – бери пример. Он уже у нас в ремонтном цехе работает на токарном станке!» Для него это считалось образцом, и дальше его мировоззрение не простиралось: человек достиг высшей планки – всем нужен. Точит запчасти. С мужиками сидит после работы, выпивает. Все его уважают.

Сам отец то кузнецом работал, то шофером – был мастеровитый. А я «безрукий», ничего не умею: ни железо ковать, ни машины собирать, ни лошадь запрягать. Миссия у меня другая. И поэтому, конечно, самое важное в жизни – сделать, что ты должен.

Возвращаясь к разговору с сыном: он оценивает жизнь и советский строй со своей точки зрения. У всех была возможность получить образование. Крыша над головой. Равное положение – никто никому не завидовал. Была какая-то понятность в жизни, стабильность. За тобой гигантская страна, ведущая сила, которая тебя направляет. Есть твердая идеология. А если будешь вести себя хорошо, трудиться на благо Родины, то лет через 20 квартира у тебя появится и на кусок хлеба заработаешь, а в конце, может, и «Москвич» купишь. А то и «Жигули». Это очень успокаивало. И именно это мы сейчас потеряли. Потому что теперь никто ни от чего не застрахован: ни богатый, ни бедный, ни чиновник, ни бомж. Все настолько зыбко, что очень трудно сказать что-то о будущем – от курса рубля до собственной судьбы.

Поэтому для моего сына та, прежняя жизнь – эталон. И для миллионов сегодняшних молодых людей тоже. И для тех, кто скучает по прошлому. А для таких, как я, это была петля на шее.

Я понимал, что никогда не смогу написать романы, как считаю нужным, и выпустить их. Или, скажем, издать те же «Каноны». Даже прочитать соответствующую литературу – какие-то философские вещи, эзотерические.

Для меня Советский Союз был клеткой, в которой я не мог себя реализовать. Мне надо было уезжать на Запад и мучиться там 20 лет, врастая в чужую жизнь, потому что я русский человек. Либо писать в стол, что для автора вообще смерти подобно. Или, как многие делали, просто спиться и тихо умереть от этой невостребованности, ненужности, невозможности совершить то, что должен. Поэтому, конечно, наша дискуссия шла в разных плоскостях.

Статья «Бедность» появилась в тот период, когда открылось окно возможностей. И я уже мог писать то, что думаю. Анализировать ситуацию, которая у нас была, и выпустить этот анализ в газете. Наверное, по тому времени получилась очень неплохая публикация. Мне под такие статьи, повторю, давали целые полосы. Это было слишком жирно для молодого журналиста. Но я находился в положении восходящей звезды.

«Советская экономика уже не могла вписаться в рыночную»

– Почему решили написать именно о бедности?

– Подобные публикации я для себя называл разъясняющими. Они были теоретического свойства. Потому что в тот период это стало актуально. Требовалось рассказать о язвах нашего общества, унаследованных из прошлого. Объяснить людям, почему они живут именно так, а не иначе. И в частности, почему мы такие бедные. Вроде все пашем. Получаем поровну. И вот я пытаюсь разобраться.

Не буду пересказывать всю статью – ее можно прочитать (см. Приложение. – М. Г.). Общий смысл в том, что это была не просто бедность, а программа жизни. Которая заключалась, например, в том, что материальные блага должны подаваться через общественные фонды, а не через личную зарплату. То есть делиться поровну. Еще СССР под видом торговли помогал странам соцлагеря, тратя на это огромные деньги. Кроме того, средства производства у нас воспроизводили сами себя. Каждый год ведь менялись комбайны. Я на целине работал, и у любой деревни имелся большой двор, заставленный раскуроченной техникой. А почему? Во-первых, агрегаты эти были малонадежные, а во-вторых, трактористы и комбайнеры знали: два сезона отработал – и получишь новую машину. Никто особенно их не берег. В Ростове-на-Дону гордились, что производили миллион единиц сельхозтехники в год. Нужны они или нет, никого не волновало. Производство есть – оно и работает. А может, что-то другое надо было выпускать.

Точно так же – гонка вооружений. Одних только танков в стране было 65 тысяч. Их потом уже в сибирские леса вывозили и просто бросали. Девать некуда – такое количество наклепали. А каждый танк – это металл, электрооборудование, двигатель… Море всего.

Такое производство называлось плановым. А планировали те, кто при власти. Если ВПК мог лоббировать свои интересы – вот такая картина и получалась.

Это все отвлекало средства от жизни. Люди получали минимум, чтоб не умирать с голоду да иметь чем срам прикрыть и где жить.

В 1991 году советская экономика уже не могла вписаться в рыночную. Производила то, что никому не нужно – курам на смех.

Да, можно было что-то реанимировать, вложить деньги. И глядишь, те же воронежские экскаваторы продолжали бы выпускать. Как много чего еще. Но так уж получилось.

– В этой статье у вас представлены разные уровни анализа бедности как явления: экономический, политический, нравственный, бытовой… Вы сознательно выстраивали эти пласты?

– Да. А вообще, я работаю достаточно просто. Сначала приходит какая-то идея. Когда чувствуешь, в чем потребность у народа. Люди не понимают, почему одно должно быть разрушено, а что-то другое – возникнуть. Они просто говорят: «Все плохо. Есть нечего». Это же все воспринимается ими не на уровне теории. Приходишь в магазин, а там ничего нет. Ни кефира, ни колбасы. Зато танков у нас море, ракеты…

Читателям нужно объяснить, почему этот строй нас не удовлетворяет. Почему на прилавках пусто. Почему нельзя купить сапоги и приходится стоять в очереди за кучкой костей. Кстати, как-то я попытался описать все очереди, которые существовали в СССР. Советский человек всегда в них томился: в больших – на квартиру (25–30 лет), машину (до 15 лет), дальше – в хороший детсад, школу. Стоял в магазине, в парикмахерской… Везде. Это жизнь такая была. Жизнь в очереди. Поэтому требовалось разобраться – как так: ты пашешь-пашешь, а нужных тебе товаров нет? Их надо либо доставать, либо покупать втридорога.

Причем разъясняющие статьи, о которых мы говорим, печатались не в какой-нибудь заштатной газетенке, а в суперпопулярной «КП». Самой массовой в то время. Я считаю, сегодня необходимо возвращаться к той журналистике, которая действительно что-то анализирует, думает, предлагает. А не просто писать: убился, напился, развелся… Во всяком случае в газетах об этом читать уже никому не интересно. Потому они и вымирают.

– В статье, которую мы обсуждаем, вы снова используете яркий зачин: человек умер от инфаркта, поцарапав новенькие «Жигули». И снова – история из читательского письма?

– Уже не помню, в какой последовательности все происходило: либо сначала оно попало мне в руки, либо я попросил девушек из отдела писем подобрать подходящий случай под уже готовый замысел. Не важно. Нечто похожее было сплошь и рядом. Все так жили.

Мои родители тоже копили и в конце жизни купили подержанный «Москвич». Тесть и теща – чуть побогаче. Сначала у них тоже был старый автомобиль той же марки. А потом им дали «Ниву»! Тогда казалось: вот это машина! Помню, мы на ней впятером ездили Кавказ смотреть.

Понятно, что история живая. Сегодня ведь никто, если поцарапает свое авто, не пойдет умирать. А в то время это была такая роскошь. Повредил – инфаркт.

После такого яркого случая, зацепив читателя, можно переходить к обобщениям.

«Деньги – это сгущенная энергия»

– Через 15 лет вы написали еще одну статью на похожую тему. Но теперь она называлась «Русское богатство». В ней есть явная перекличка с «Бедностью». Но присутствует и переосмысление…

– Обстановка изменилась. И тут уже речь не о том, какие мы бедные, а как проявляет себя народное богатство. Тогда – в момент краха СССР – анализировалась именно советская бедность и ее истоки. А во второй публикации более широко рассматривается, как люди наживают добро, как прирастает наше благосостояние и почему народ не приемлет богатства, которое внезапно свалилось на российских олигархов. Эта статья написана в другой обстановке. То же самое явление показано более широко и с иного ракурса. Здесь уже речь идет о расслоении общества, накоплении материальных благ и о том, что дурное богатство счастья никому не приносит. Может быть, я и сам изменился. Стал шире мыслить.

– Вы здесь, кстати, с собой прежним отчасти спорите: «Я наивно уповал: вот придет рыночная экономика, и все мы наконец-то разбогатеем. Попавшись мне на глаза через столько лет, эта статья заставила меня по-новому задуматься об истинных причинах бедности и богатства». А сегодня – спустя еще 12 лет – добавили бы что-то к этой теме?

– Дело не в бедности и богатстве, не в количестве денег. Всегда есть тот, у кого их больше. Дело в том, как мы ими пользуемся. С одной стороны, они могут быть обузой, а с другой – возможностью. Это очень сложный момент в моем восприятии. На каком-то этапе я понял, что мне неинтересно больше заниматься бизнесом. Больше двух десятков лет предпринимательская деятельность меня увлекала: открывались какие-то грани, строилось новое общество. Но и тогда главным было не заработать миллион, десять или сто. Я переехал в Воронеж, открыл независимые газеты, построил типографию, по-новому повернул жизнь. А потом наступил такой момент, когда перешел на другую ступень.

Я не стесняюсь говорить, что начинал с низов не только социальной лестницы, но и духовного развития. Был обычным человеком, который мало того что в деревне родился – еще и образования широкого не получил. Но в какой-то момент эту длинную лестницу Иакова преодолел.

Тогда как раз изменилось мое отношение к деньгам и собственному бизнесу. Написав первый роман, я понял, что мой друг Саша Купер прав: в сегодняшнем обществе ты можешь сочинить гениальную книгу, но, если у тебя нет денег, чтобы ее продвинуть и продать, она абсолютно никому не нужна. Это в советское время автор дописывал произведение, сдавал его в печать – и сразу получал приличный гонорар: можно было жить дальше. А сегодня книга – товар, как и все другие. И писателю нужно его продвигать.

Тогда же я осознал: не надо бросать дело, которое дает тебе материальные возможности. Это позволило избежать страшного внутреннего кризиса, который периодический возникает у всех, кто занимается бизнесом.

Я понял, что надо работать, поддерживать свое финансовое благосостояние. Но не потому, что хочу есть на золотых блюдах и носить штаны со стразами. Это дает мне жить так, как я привык, чувствовать себя свободным и писать то, что я хочу – не зависеть от издателей. А еще позволяет собирать материал: могу сесть и поехать в другие города и страны, увидеть мир. Наконец, у меня есть возможность издавать и продвигать свои книги. Вне зависимости от того, нравится это продавцам или нет.

Они ведь сегодня все решают. Издатель старается угодить им, чтобы продать свой товар и получить прибыль.

Я же в силу финансовой независимости могу писать только то, что считаю нужным. А хорошо или плохо – пусть люди решают. Это дает мне возможность донести до них свои мысли и, в конце концов, реализоваться.

Еще я понял, что нужно материальный вопрос гармонизировать. Это больное место у многих людей, которые занимаются духовными практиками – они говорят: все, я настолько возвысился, что мне неинтересна эта жизнь. Сяду в какую-нибудь пещеру или пойду в монастырь – духовно расти дальше.

Но я могу сказать, что достаток дает чувствовать себя в какой-то степени гармонично при всей сегодняшней раздолбанной жизни. Ты понимаешь, зачем работаешь, что деньги – не зло и не добро, это сгущенная энергия, которая многое двигает. Ты осознаешь, что они идут в дело. И в такой ситуации у тебя на душе более или менее все в порядке. Ты не ешь себя: зачем я хожу на эту работу – мне деньги уже не нужны.

Каждый человек находится ровно на той ступеньке, на которой должен. И каждый из нас получает урок в жизни. Я не люблю людей, которые сокрушаются: «Почему я такой бедный?» Ты такой бедный, потому что тебе, может, нужно еще чему-то поучиться. Никто не занимает какую-то не свою позицию. Если даже человек вдруг на ней оказывается – все это быстро кончается. И шальное богатство тоже. Сколько я знаю таких людей: начинали хорошо, и бизнес у них был, и все остальное – а потом остались ни с чем. Или выигрывают в лотерею и чем кончают? Если они алкаши и пьяницы, им деньги никакие не помогут. В этой жизни нет ничего случайного, все выстроено. Но выстроено не нами.

Я тоже родился в бедной семье: четверо детей, отец шофер, мать доярка. Жили мы в тесноте. В бараке. 20 семей – и все на виду. В младенчестве спал в корыте под родительской кроватью. Сахар был роскошью. Мать всегда прятала его, а старший брат – воровал. Утащит и все съест. У нас он был «багдадский вор»: такую Бог дал ему душу. Видно, для него это тоже был урок, с которым нужно справиться. Но не получилось.

Как уже говорил, родители были люди простые. Малограмотные, но мудрые, особенно мать. У нее – один класс образования, у отца – четыре: не дали учиться, потому что надо было работать, школа разве накормит? Я был не похож на других детей. Родителям благодарен за то, что они на меня не давили, не пытались встроить в какую-то по их понятиям счастливую жизнь. Просто давали возможность жить так, как я считал нужным. Помочь мне не могли, но и препятствовать не препятствовали. Соглашались: хочешь учиться – иди учись. В итоге я прошел свой путь. В том числе и к достатку.

Глава 4
«Найти нового человека»

О поиске героев и взаимодействии с ними.

– Когда вы работали над статьями, по какому принципу отбирали персонажей. Каким критериям они должны были соответствовать?

– Жизнь сама выталкивает автора на каких-то героев. Журналисту всегда хочется отыскать какой-то яркий случай. При этом типический. Во времена, которые мы сейчас рассматриваем, как ставилась задача? Вы должны найти какое-то новое явление или нового человека. Как нас учили, самое выдающееся достижение журналиста – если он поднимал новую проблему. Соответственно, появлялись герои, которые могли эту проблему раскрыть.

История первая: феодал в демократическом порыве

– Здесь могу вспомнить свою громкую публикацию «Номенклатурная голодовка». Ее я тоже выпустил в «КП». Это был один из так называемых «гвоздей».

Если кто не в курсе, Советским Союзом на самом деле управляла не партия, не Верховный совет, не комсомол и т. д. Управляла номенклатура. Так назывался закрытый перечень должностей, которые можно было занимать по распоряжению высших органов власти. Это был особый слой людей: тысяч 50–70 на всю страну. А большая партия – так, для прикрытия.

В чем заключалось их отличие? Во-первых, они назначались не директором организации, в которой должны работать, а вышестоящим органом. Я, кстати, тоже являлся номенклатурным сотрудником: должность собкора «КП» была номенклатурой ЦК ВЛКСМ. «Комсомольская правда» – отдельная организация: там есть руководитель, его заместитель… Но над ними все равно стоял комсомол. А в нем было бюро. Поэтому назначал меня не главный редактор, а бюро ЦК ВЛКСМ.

Существовала еще номенклатура партийная. Кстати, к ней относился и пост патриарха – без одобрения ЦК КПСС никакой архиерейский собор главу РПЦ избрать не мог. Но это так, к слову.

В целом же они были привилегированным слоем людей со своей отдельной жизнью. Отдельным питанием – магазинами, столовыми. Отдельными квартирами – без стояния в общей очереди. Отдельным отдыхом – собственными санаториями и поездками за границу. Если человек попадал в эту обойму, то становился как будто дворянином. И почти никогда не мог оттуда выпасть. Его перемещали с одной должности на другую. Но чтоб совсем выгнать – такого почти не встречалось.

В своей новой книге «Крымский мост» я сравниваю номенклатурщиков с масонами: коммунистическая партия была очень похожа на эту организацию, все принципы большевики взяли оттуда.

Поэтому, когда председатель колхоза, который являлся номенклатурой обкома партии и был частью этой замкнутой системы, решил пойти против нее самой, я не мог не обратить на это внимания.

Дело было так. Свое хозяйство этот председатель полностью развалил. И вот общее собрание колхозников его выгоняет. А тогда был период гласности – 1986 или 1987 год. Все пытались добиться чего-то новым способом: кто на демонстрацию выходил, кто голодовку устраивал…

И он тоже берет стол, стул – садится перед райкомом партии. Начинает голодать. Мол, выступаю против произвола: меня уволили, хотя не имели права. Я номенклатура! А тут такой беспредел.

То есть человек, который принадлежит к советской феодальной системе, вдруг начинает пользоваться вот этими новыми способами борьбы, якобы демократическими. Выглядело это очень смешно.

Мне потом говорили, что публикацию отнесли Горбачеву. Глава государства ее внимательно прочитал. И вообще, она вызвала много шума. Потому что здесь как раз был нужный герой на острие пера.

Кого еще выбрать? Знатного чабана или водителя, которых я раньше описывал? Бывало, командируют тебя на уборку урожая: сейчас миллиард пудов хлеба намолотят – надо дух народа поднять. И едешь, собираешь по полям информацию. Потом что-то отжимаешь и выдаешь 20–30 строк.

Здесь, конечно, другой случай. Так что герои были разные. И антигерои тоже. Жизнь подкидывала ситуации.

История вторая: великий деятель или степной разбойник?

– Кто еще остался в памяти?

– Статья называлась «Миражи прошлого». Там был другой герой: знатный верблюдовод, орденоносец, выдающийся деятель всего и вся, которого чуть ли не на руках носили. Это с одной стороны – с официальной точки зрения. А с другой – он воровал верблюдов у соседей. К себе пригонит, заново перетаврит и за своих выдает. Пострадавшие пытаются милицию на него натравить – ему все побоку. Он же такой знатный, всеми признанный. А угнать чужих верблюдов – и вовсе любимое казахское занятие. Старинный обычай степняков – барымта.

Вот он такой степной разбойник – барымтач. И в то же время – уже орденоносец. Следователь, который мне это дело слил, искренне возмущался: как же уважаемый человек так себя вести может!

– То есть тему эту вам подсказали сами правоохранители?

– У меня были среди них полезные связи. В этом случае друг-адвокат познакомил с милицейским следователем. С упертым казахом, который в правду верил, в справедливость, в советскую власть – такие тоже были. И он этой историей поделился. На верблюдовода написал заявление сосед – молодой парень, который только начал работать в этой сфере: мол, он у меня украл восемь верблюдов, поставил на них свою метку и не отдает. А следователь, не зная броду, сунулся в воду – начал разбираться. Его на ковер вызвали: ты совсем охренел? Знатного верблюдовода хочешь в тюрьму посадить? Он разозлился: ну ладно, тогда корреспондентам расскажу. И адвокат меня с ним свел.

А потом уже я стал копать. Раздобыл старое уголовное дело: оказалось, раньше этот барымтач маму родную топориком зарубил. Старуха, говорят, тоже была вредная, злобная. А он такой горячий, взрывной – яблоко от яблони… Видно, поцапались. И вот он ее ухандокал.

Однако от уголовной ответственности его избавили. А после этого еще и следы замели – сменили ему одну букву в фамилии: был Кутбанкулов – стал Курбанкулов. Вроде как судили и не его вовсе.

В показаниях он указал, что мама сумасшедшая была и с собой покончила – выскочила, схватила топор и давай в гневе себя рубить. Как унтер-офицерская вдова. Поверить в такую версию невозможно: я видел фотографии погибшей. Руки ее изрубленные, лицо – она, похоже, от него закрывалась. Но официально власть его оправдала.

А коррумпировал он их по-простому. В Казахстане самым выдающимся продуктом в то время был напиток из верблюжьего молока – шубат. Встретить им гостей считалось у казахской элиты высшим полетом. Это не какой-нибудь там кумыс. И вот наш герой поставлял его в обком партии. Первому секретарю обкома товарищу Аухадиеву. Даже самому Кунаеву на дачу возил.

Поэтому, когда его судили за барымту, они с адвокатом просто сразили всех наповал: достали фотографию Кутбанкулова рядом с первым секретарем ЦК компартии Казахстана. Мол, как вы можете судить такого человека? Который стоит на фото рядом с Динмухамедом Ахмедовичем!

Тут судья и остальные присутствующие за голову схватились – и дело рухнуло.

В статье я все это описал. И пытался понять: как один и тот же человек может быть орденоносцем, передовиком, депутатом – и настоящим степным разбойником, с которым никто ничего сделать не может. Мне потом присылали опровержение, что я великого деятеля оболгал. А герой статьи ездил жаловаться на «Комсомолку» в Москву – в ЦК партии. В одном самолете с ним летели. Но, собственно говоря, чем его, кроме этой статьи, можно было ущемить? Так он и остался безнаказанным.

Тогда был уже конец советской власти. И я задумался: зачем мы продолжаем лезть к этим людям со своей меркой? У них же свои обычаи, порядки, нравы. Представил себе: у моего разбойника 13 детей. Вот посадят его. И что будет есть эта орава? Все равно они не изменятся. На место этого вора придет другой. И может, тот самый парень, который жаловался на наглого соседа-грабителя, спустя какое-то время сам начнет чужих верблюдов гонять. Это другая жизнь. Другой уровень развития общественных отношений. Другая ментальность. Но все эти соображения в Москве из моей статьи вырезали.

– Встречались ли вы со своим героем на этапе подготовки материала?

– Конечно. Это было обязательное требование. Если ты пишешь про кого-то плохо, обязательно должен поехать и встретиться с этим человеком.

Отправился я в степь. Была у меня служебная «Волга», шофер. Сначала наведался к тому парню, который пожаловался на разбойника. Он по такому случаю барашка зарезал, сварил. Угостил меня как следует. Потом проводил до стойбища соседа – показал, где тот живет.

Я отправился к нему. Загон, верблюды стоят. Выходишь из машины – хозяева видят: приехал большой важный человек на белой «Волге» с номером «007 АТА» – такие были у правительства Казахстана. Стучишься в дверь – жена открывает. Представляешься: такой-то, такой-то. Приехал встретиться с главой семейства. Отвечают:

– Его дома нет.

– А когда будет?

– Скоро приедет – через час-полтора.

– Я подожду.

Сел в комнате. Конечно, никто мне ни чаю не налил, ни слова доброго не сказал. Оно и понятно. Обычно казахи гостеприимные, но тут ясно, что приехал хрен московский под них копать. А я обязан исполнить свой журналистский долг. Жду. Кто его знает: приедет сейчас барымтач – тот же топорик схватит, саданет меня по башке и напишет потом в показаниях, что корреспондент сам себя изрубил.

А вот и он. Приехал, вошел. Поджарый, как зверь степной. Видно, что не из нашего мира человек. Настоящий разбойник.

Я стал задавать ему какие-то вопросы: как было это, а как то? Он невнятно отвечал. Здесь ведь важно даже не то, что он скажет. Ты обязан приехать, чтобы лично с ним поговорить. Может, он мне открыл бы глаза, тайну какую-то, которая все мое мировоззрение перевернула. Понятно, что этого не произошло. Все белыми нитками шито: и маму он зарубил, и верблюдов воровал. Но я его слова записал, с чистой совестью опубликовал статью.

История третья: люди из другого мира

– Какие варианты взаимодействия с героем встречались в вашей практике чаще: сотрудничество или конфронтация, как здесь?

– Имя можно было сделать только на том, чтобы ставить острые проблемы, показывать отрицательных героев. Поэтому чаще получалась борьба, когда ты под них копаешь.

Но встречались и другие случаи. Например, статья «Чемкенская пленница». Она плохо вышла в Москве – сильно порезали. Однако сам по себе этот опыт очень интересен. На таких примерах ты учишься видеть другой народ, другие отношения, другую жизнь. И начинаешь понимать, что, может быть, и хорошо, что они от нас отделились – живут, как считают нужным. Потому что коммунистическая идеология этих людей сверху чуть помазала, а внутри они какие были, такие и остались.

Эта история тоже началась с письма. С жалобой обратились родители девушки-узбечки. По местным меркам она была очень красивая. А значит, стоила очень дорого – крутая. Мать с отцом ее холили и лелеяли – надеялись выгодно выдать замуж. А тут глаз на нее положил мясник с рынка. По их понятиям – тоже великий человек: в советское время мясо было большой ценностью. Но все-таки не ровня.

И вот этот рубщик взял ее с друзьями и украл. Увез к себе домой и изнасиловал. Опять же, по местным понятиям, раз не отдают, а заплатить за нее огромный калым не можешь, что надо сделать? Похитить, испортить, и тогда семье невесты придется согласиться. Кому их дочь такая нужна?

А она уперлась: все равно не хочу с ним жить. Хоть и опозорена с головы до пят, лучше повешусь, а у него в доме не останусь. Родители вынуждены были ее забрать.

Отец написал письмо в «КП». В том духе, мол, давайте отомстим этому козлу.

В моем понимании, произошло столкновение современных представлений о жизни: вроде как девушка хочет быть человеком – не просто скотиной, которую используют, – и местных обычаев, нравов.

И вот здесь я выступаю на стороне обиженных. Получается, с ними у меня должно быть сотрудничество. Но у них тоже свои представления о мире, о жизни – обо всем.

Я туда приехал. Да, девку он украл, надругался. Причем там тоже много деталей. Она ему сильно нравилась, и насиловать ее не хотел. Привез домой, а там к нему бабы подступились. Говорят: «Чего уж – давай». Женщины, понимаешь… Не знаю, из чего они исходили: из зависти, из ненависти? Вместо того чтобы проявить сочувствие, стали его науськивать: «Ты че, мужик или нет?» А он: «Ну, раз так – куда деваться».

В общем, местные нравы меня шокировали. Собираю информацию, встречаюсь с милиционерами. И слышу примерно следующее: «Ну как так? Он – великий человек. Мясником на рынке работает, а она с ним не хочет…» То есть у них свой взгляд на счастье и место женщины. Не буду говорить ничего плохого – просто другой мир.

А она вот взяла и запротестовала. Сидит теперь дома, измученная. Мне показали – господи, что от красоты-то ее осталось?

И вот приходит отец:

– Мне сказали, ты напишешь плохую статью!

– Почему?

– А потому что деньги не берешь.

Получается, раз приехал большой человек из Москвы – надо ему дать. А предлагают – бери.

Отвечаю:

– Вы охренели? Я зарплату получаю.

– Значит, ты у них больше взял, а у нас столько нет.

Говорю:

– Ребята, я советский человек. Разве могу вот так за взятку людей в дерьмо опустить? Написать, мол, сама дура. Для меня это против души, против сердца. Я на вашей стороне!

– Нет, если денег не берешь – не на нашей. Значит, ты взял у него.

Убедить их так и не получилось. А уже в конце этой истории, когда я улетал обратно в Москву, обнаруживаю в самолете: в сумке бабки лежат. Я потом позвонил: «Вы чего?!» А они: «Это мы вам за гостиницу, за беспокойство». Даже понять не могли, что есть бескорыстные люди, порядочные. Что существует благородство, профессиональный кодекс чести и т. д. Для них это было абсолютно чуждо.

Хотя статья потом и вышла в усеченном виде, материал я собрал очень интересный. Увидел, что жизнь идет не так, как нас учат в советской действительности: по официальным законам. Текла она совсем в другом русле. Это русские восприняли социалистические идеи, строили коммунизм, и даже многие в него верили. А восточные народы в силу своей ментальности даже понять не могли, что мы им буробим: какие-то коммунисты…

Для меня это был еще один интересный случай и интересные герои. Я увидел другой мир, а не выдуманные заморочки.

Идеологические вожжи тогда уже отпустили. Не требовалось больше писать исключительно о прекрасном советском строе. И когда ты начинаешь изучать жизнь настоящую, какая она есть, наталкиваешься на внутренние противоречия.

Например, в описанном случае – на конфликт между действующим законодательством и местными обычаями. Те самые женщины даже не понимали, что должна быть какая-то любовь, гуманизм. По-моему, они же несчастную пленницу в момент изнасилования и держали.

История четвертая: в советском союзе мафии нет!.. Или есть?

– А еще ты пытаешься разобраться в конфликтах между отдельными людьми. Встречаясь с героями будущих публикаций, порой приходилось пользоваться услугами одних негодяев, чтобы получить информацию о других.

Так, я едва ли не первым в СССР написал статью о мафии. На чем и поднялся.

Через адвоката и друзей ко мне обратился картежный шулер. Он проиграл кому-то из своих знакомых жуликов много денег, не стал отдавать, и у них начались разборки. Его оппоненты обратились к своему шефу – главе узбекской мафии, который там банковал.

И начинается конфликт. Рассказываю подводную часть. Главарь говорит: «Он должен заплатить, или ему конец». И посылает отморозков, которые приходят к должнику домой. Это сейчас стало нормой, а раньше – суперсюжет: исполнители-казахи выламывают раму, хватают топор и требуют с него эти бабки. Иначе, мол, детей твоих прикончим, жену изнасилуем. Шулер убегает, носится по деревне в пригороде Алма-Аты, а они за ним гоняются с топором. С первого раза убить не убили, но «Волгу» ему изрубили.

Милиция, естественно, в эти дела не вмешивается. Шулер через адвоката – ко мне: «Помоги! Напиши статью. Гласность должна спасти».

Стал я копать под главного мафиози. И выясняются такие вещи. На кладбище рядом с могилой матери Кунаева он построил себе настоящий мавзолей. Сам еще живой, но усыпальница из мрамора уже стоит. Я привез туда оценщика, и тот прикинул: стоит это удовольствие 50 тысяч рублей. По тем временам какие-то грандиозные деньги. Опрашиваю свидетелей. И начинает вырисовываться картина.

Живет такой мужичок. Работает на скромной должности: то ли шеф-повара, то ли заведующего столовой. При этом ездит на черной «Волге», как босс. Дом у него огромный. Мавзолей, опять же.

Младшего сына этого человека к тому времени не было в живых. Еду на кладбище – получаю книги, в которых написано, где кто похоронен. Выясняю, от чего умер. Указано, от какой-то болезни. А на памятнике высечено: «Унесла тебя, сынок, бандитская пуля». Тоже штрих к портрету нашего персонажа.

Сам он встречаться со мной не захотел. Потом мне звонят: «Приезжай! У Абдукадыра такое творится!» Дом мафиози обнесен высоким забором. Поэтому с вершины соседнего холма смотрю в бинокль. А у него весь двор завешан деньгами. Сушатся на бельевых веревках. Видно, в подвале лежали – залило. И он их на прищепочках развесил.

Вот такая была история. Шулеры навели на мафию.

Пошел я к товарищу – начальнику казахского уголовного розыска: «Давай комментарий». Он отвечает: «У нас никакой мафии нет. Говорить о ее существовании можно, когда появляется подпольное производство, нелегальные доходы». Понятно, что все это уже было. Работали цеховики. Но не будет же милицейский начальник говорить: «Да. У нас тут мафия».

Потом он мне звонит через два дня: «Приезжай». Ну, может, что расскажет, – еду. Сообщает: «Слушай. Собирал Абдукадыр людей – приговорили они тебя похитить и выпытать, какого ты тут лазишь. Чего бегаешь кругами?» Говорю: «Вы мне хоть какую-то охрану дайте». – «Не можем. Это оперативные сведения».

И вот я чешу репу: то ли он правду говорит, то ли специально запугивает, чтобы не лез туда. Вроде как мешаю им вести следствие. Хотя какое там расследование? Все куплены.

В итоге беру кухонный топорик, кладу себе в дипломат, таскаю с собой повсюду. Парень я был здоровый и не шибко боязливый. Да тогда еще и не случалось такого, чтобы корреспондентов похищали и убивали. Это потом появилось. А в то время – как? Номенклатуру ЦК ВЛКСМ выкрали и пытали? Раком бы за это поставили весь Казахстан.

В редакции потом еще долго меня подкалывали: вот, мол, Лапин. Повезло тебе, что уцелел. Но если хочешь стать хорошим журналистом, «звездой балета», будь готов и к таким поворотам. Зато есть что вспомнить. Это жизнь. Приключения.

«Чтобы и люди поняли, и цензура пропустила»

– Журналист порой сталкивается с необходимостью обобщить образ героя, частично дорисовать его. Но, делая допущения, важно не оторваться от реального содержания. Как вы решали эту проблему? И какова вообще степень такого домысливания?

– Я бы сказал, что в то время с домысливанием было сложно. С одной стороны, существовала цензура. И не все реалии можно было описывать. С другой – нужно было каждый факт доказывать. Документально подтверждать, что все чисто. Потому приходилось полет своей фантазии ограничивать. Это сейчас брешут с утра до вечера. Особенно в интернете, который напоминает мусорную свалку. Иные авторы на основе одного-единственного факта способны накрутить все что угодно. А порой и без него. Ту же историю о мамочке, которую верблюдовод зарубил, можно так расписать! Да еще с фотографиями. У меня же она в два слова уместилась.

Конечно, приходилось какие-то моменты предположительно добавлять. Но не выдавать их за чистую монету. А некоторые настоящие факты, наоборот, не афишировать.

Например, в случае с тем же шулером я вынужден был о нем всю правду не писать. Просто имя. Иначе кто тебе будет помогать, если всех станешь мочить? Поэтому выбираешь главное. А главным для меня было показать, что мафия уже есть.

Опять же, впрямую этого не скажешь: еще существовал СССР, а в нем ничего подобного быть не должно. Как и орденоносцев-разбойников. Нельзя же огульно чернить советскую действительность. Поэтому требовалось подать так, чтобы и люди поняли, и цензура пропустила.

Делать это приходилось по-разному. И здесь вспоминается один случай, за который долгое время мне было стыдно. Хотя сейчас уже холодным умом понимаю, почему так получилось.

Писал я об Афганистане – всех подробностей не помню. Шла речь об одном погибшем солдате. Убили его при каких-то странных обстоятельствах. Но чтобы статья ушла в печать, пришлось добавить, что он едва ли не героический поступок совершил. Картина получилась примерно такая: на нашу колонну вдруг напали душманы, а этот парень побежал к пулемету, и тут его сразил снайпер. Потому что не мог советский солдат просто по своему разгильдяйству сгинуть.

А потом мне приходит письмо. Мать его пишет: «Как вам не стыдно! Вы же корреспондент. Товарищи привезли гроб и рассказали, как он погиб. На самом деле все было не так, а гораздо хуже».

Ну, что делать: цензура. А потом ее отменили…

Глава 5
«Раздражает, когда спрашивают о героях книги: “А это кто?”»

Как автор создает персонажей в литературном произведении.

– О журналистских героях, отражающих явление, мы поговорили. А что можете сказать о литературных? Как рождается герой романа? Откуда черпаете необходимые детали и штрихи характеров? С одной стороны, это типичные персонажи. С другой – их нужно облечь в конкретный образ…

– Возьмем в качестве примера мой роман «Русский крест». Появляется замысел – написать книгу. Есть определенные детские воспоминания. Как у всех. Жили-были четыре друга-товарища… Это берется из жизни. А потом идет уже другой процесс. Ты размышляешь: если просто расскажешь документальную историю этих людей, то она абсолютно никому не интересна. И поскольку уже имеешь приличный жизненный опыт, в определенный момент понимаешь: появились какие-то новые типы людей, какие-то старые тоже остались. Начинаешь думать: какие?

Во-первых, предприниматели – кого я люблю и уважаю. Люди живые. Активные. Да, не сахарные. Но они что-то строят, тащат за собой других, вывозят страну на своем хребте. Этот тип родился вместе с новой Россией. И сегодня является, может быть, главным.

Во-вторых, у нас было столько войн, конфликтов. Есть люди, которые в них участвовали – целая прослойка. Они никак не могут найти себя в мирной жизни. Или же сумели, но путем тяжелых поисков, переживаний. Да, это тоже тип. И Анатолий Казаков, который есть у меня в романе, должен пройти путь реальных людей из числа моих знакомых: беру кусочек от одного, от другого… Я считаю, что нужно рассказать их историю, потому что эти люди были, и они достойны, чтобы о них помнили.

Идем дальше. Понятно, что есть чиновники, их особый мир. Убежден, они везде одинаковы. У них определенный психический склад, своя судьба. И я понимаю, что многие из них продолжают сидеть в мягких креслах со времен советской номенклатуры. Сначала в 1990-е немножко перепугались, а потом вернулись и снова банкуют. Значит, нужно описать тип чиновника. Вот беру казахского: какая разница – нравы похожи. У меня тоже есть друзья, знакомые из этой среды, да и сам имею определенный депутатский опыт. Начинаю подбирать типаж. Вот некогда крупный чиновник. Слушаю его рассказы. А вот бывший пресс-секретарь президента. Не так давно его посадили, потом выпустили. И ему тоже есть что поведать.

Достаю редкую книгу, написанную зятем Назарбаева Рахатом Алиевым, – оппозиционером, которого, похоже, повесили в венской тюрьме, выдав все за самоубийство. Беру оттуда историю про носки президента: как помощник выручил главу государства, поделившись с ним предметом собственного гардероба.

Кроме того, я знал казахских комсомольских функционеров. Один из них дорос до премьер-министра. Но долго не усидел – со второго по значимости государственного поста его вышибли, отправили работать послом. Я уже 25 лет как уехал из Казахстана, но за перипетиями судьбы своего товарища слежу: куда с какой должности перемещается, что у него происходит, где возвысили, а где кинули. История Амантая Турекулова – во многом слепок с его судьбы. Плюс дополнительные детали.

Так получается собирательный образ. Поэтому меня всегда раздражает, когда спрашивают: «А это кто?» И называют конкретные имена. Чем наши воронежские чиновники отличаются от тех, что сидят в Курске или Белгороде? Ничем. Как близнецы-братья.

«Ублюдков полно и так – что их описывать?»

– И все-таки некоторые ваши персонажи очень напоминают конкретных людей. Получается, для «эпизодической роли» можете взять реального человека и представить его как типаж?

– Только если он действительно воплощает какой-то тип. Я же все-таки писатель старой школы. Можно пойти на поводу у публики и описать, скажем мягко, человека нетрадиционной сексуальной ориентации. Разве это тип? А вот типичного чиновника могу. Потому что чиновничий мир, как я уже сказал, живет по своим законам. Он структурирован. У его обитателей особые представления о добре и зле, о себе. Попавший в такие условия либо меняется, либо этот мир его выплевывает.

И я пытаюсь отобразить какие-то общие черты. Но двадцать чиновников описать не могу – никакой книги не хватит. Поэтому прессую все детали в одного героя, в его жизнь. Но опять же, этот персонаж не должен быть серой мышкой. Тот же Амантай у меня талантливый, способный – лучший представитель своего вида. Ублюдков полно и так – что их описывать?

– Какие еще техники применяете для раскрытия образа героя, изображения его динамики? К примеру, уделяете ли осознанное внимание речевой характеристике?

– Обязательно. К сожалению, на сегодняшний момент речевые характеристики во многом стерлись. И это понятно: сильно повлияли ТВ, радио, газеты, общее образование в школе. Раньше можно было показать: так говорят в том регионе, а так в этом. Слой приказчиков изъясняется одним образом, прислуга – другим, а барин – третьим. Сейчас грани уже настолько размыты, что разницу между людьми уловить трудно. Хотя все-таки иногда пытаюсь использовать и этот образный ресурс. В романе «Святые грешники» есть глава «Последний ительмен» – жена одного из главных героев там цокает, чокает. Потому что это такой глухой угол, в котором еще сохранились свои ярко выраженные особенности. А если люди живут в большом мире, в Москве, то описать их с речевой стороны труднее. Есть только некоторые вещи, которые отличают. Например, мне иногда говорят: «Видно, что вы с юга России – по фрикативному “г”. В целом же возможностей для использования таких деталей меньше. Хотя я стараюсь. Некоторые даже отмечают, что у моих героев есть стилевое разнообразие языка.

Нужно знать, как человек воспринимает мир

– А какой подход используете в описании обстановки, в которой действуют персонажи?

– Конечно, это тоже особый метод. И если говорить о глубинных вещах, от него и надо идти. Когда я учился писать, брал великие произведения: «Тихий Дон», «Войну и мир» – изучал досконально. И стал понимать секреты мастерства. А еще осознал через себя, через собственный опыт, как человек вообще воспринимает мир.

Вот ты попадаешь в комнату, где находятся чужие люди, или выходишь на улицу. Что тебе первым бросается в глаза? Сначала просто осматриваешься – видишь большой план. Допустим, прибыл на новое место, ступил на трап самолета. Раз – окинул все взглядом: там горы, здесь леса… Потом внимание сужается: ага, а вот аэропорт, в который я захожу. А вот продвинулся дальше по коридорам. Мир становится меньше. А вот теперь стою в очереди и подхожу к таможеннику. Смотрю, какой он. И уже вижу какие-то детали: его одежду, глаза, волосы… Так человек психологически воспринимает обстановку. И я как автор пишу, исходя из этого понимания. А кто меня читает, тоже подсознательно ощущает, что это сходится с тем, как смотрит он сам.

Если же некоторые нынешние литераторы ни с того ни с сего пишут: «Иван Иваныч встал» – читатель должен сам представить, кто такой этот герой, где он живет, как выглядит… Непосильная ноша. Не может рядовой человек взять и с нуля дорисовать все в своем воображении. Задача писателя – растолковать, принести на блюдечке. И тогда можно легко представить то, о чем он рассказывает. Если же такого умения нет, результат соответствующий.

Давайте посмотрим, как мы обычно воспринимаем человека. Первый взгляд – ты смотришь и прикидываешь: он высокий, стройный или наоборот. Потом обращаешь внимание на глаза, лицо. Дальше замечаешь, какая у него одежда. Хотя она сегодня тоже настолько типична – все одинаковые. Тем не менее есть какие-то небольшие детали: один ходит только в фирменных вещах, а другой надевает что попало. Первый до педантичности аккуратен, а второй неряха. И так далее. Это все штрихи, которые характеризуют человека.

Будить в читателе его собственные воспоминания

– Хотя сейчас понятно, что нельзя делать описания гигантского объема. Это еще один важный момент. Раньше только о внешности героя можно было говорить пять страниц. Если читатель жил в своей деревеньке, ничего не видел, не знал, то ему, конечно, требовалось все расписать: в каком месте разворачивается действие, что это за персонаж, какой у него мундир, какие эполеты… Сегодня мир стал намного шире – человек видит его через телевизор, интернет. И ты как писатель уже должен просто будить в нем его воспоминания. Не навязывать свою длинную картину. Достаточно пары деталей – и он представляет. Потому что уже в принципе должен был видеть таких людей. И такие места.

Чего мне долго и нудно описывать Индию? Любой уже и так знает, как она выглядит. Поэтому ищу то, что может зацепить.

И дает возможность подчеркнуть какую-то дополнительную грань. Не буду же я во всех подробностях изображать памятник национальной героине Лакшми Баи: пять метров высотой и т. д. Кому интересно – откроет Интернет и посмотрит. Нужен только штрих: у нее была особая улыбка, еще что-то.

А дальше уже не я пишу эти картины, а пишет воображение моих читателей. Я же стараюсь подтолкнуть его, поднять из памяти образы, заставить работать. Потому что чтение книги – процесс сотворчества между аудиторией и писателем. И если он складывается, читателю интересно. Он начинает домысливать, докрашивать, дорисовывать, дописывать… И это для него настоящее удовольствие. Такие книги вызывают интерес.

А вот когда писатель уделяет внимание только событийной стороне и бедному читателю невозможно ничего представить, или, наоборот, перегружает текст огромным количеством деталей, сотворчества не возникает.

Мысль вызывает эмоцию, а эмоция – действие

– Что еще можно добавить для полноты картины?

– Мысли героя. И его поступки. Здесь тоже очень важный момент. Не зря я пишу о йоге, о других духовных практиках. На самом деле, если внимательно наблюдать за самим собой или за другими, ты откроешь какие-то закономерности: как мы мыслим, что с нами происходит. Сначала возникает какой-то образ – человек о чем-то подумал. Что мысль чаще всего вызывает? Эмоцию. Или гнев, или радость… Далее следует действие. Он хмурится или что-то говорит. Это естественный порядок: мысль будит эмоцию, после эмоции идет действие. В конечном итоге мысль главная: добейтесь тишины разума, уничтожьте роящиеся мысли – пройдут все ваши болячки и раздражения. Но я сейчас не об этом методе.

Как должен идти писатель? По тому же пути. Причем читатель и здесь все домысливает сам. Герой только подумал – он уже становится на его место и воспроизводит эмоцию: либо раздражается вместе с ним, либо радуется. И уже как бы предвосхищает реакцию персонажа. Тем самым аудитория тоже вовлекается в эмоциональное сопереживание. Нужно дать ей такую возможность. Чтение – не только умственный процесс.

Вот если ты как писатель эти закономерности познал и тебе Бог дал какой-то талантишко, мастерство или умение, тогда можешь написать интересную книгу. А если идешь против физиологии и психологии, то, конечно, кому это нужно? Надо вывернуться наизнанку, чтобы читать такие тексты.

Мне очень нравится, когда люди говорят, что одолели мою книгу всего за два-три дня. Это серьезный козырь в современной литературе. Периодически беру произведения некоторых авторов и просто не могу пробраться сквозь дебри их мыслей.

Сам я писатель старой школы и закалки. Раньше, чтобы твоя книга вышла, надо было пройти все ступеньки, стать профессионалом. К сожалению, в наши дни во многих отраслях профессионалов нет. Свою первую книгу «Чистый исток» я выпустил еще в советский период. Для этого пришлось пройти через все, что полагалось в то время – редколлегию, цензуру и т. д. Тем более, пишу вообще всю жизнь – ведь долгие годы проработал в журналистике. Это тоже позволило выработать стиль.

«Для сюжета необходим любовный треугольник»

– Ну и еще, наверное, важна непосредственно фабула…

– На эту тему я уже не раз высказывался: любая книга должна быть интересна. А для этого сюжет должен включать в себя любовный треугольник. Увлечь читателя – тоже вопрос профессионального мастерства. Например, сейчас пишу роман «Крымский мост» – о воссоединении полуострова с Россией. Ну и что? Кому это интересно? Вот я беру книги о тех событиях – их полно. Авторы в подробностях рассказывают: там был один митинг, здесь другой, тут чиновников заблокировали, а туда прилетел Порошенко – его самолет чуть не сбили. Или вспомним множество документальных фильмов. Кому теперь интересно в сотый раз через все это продираться?

А что делаю я? Пишу историю любви. В 1992 году, когда распадалась страна, двое людей полюбили друг друга. Она крымчанка, он русский офицер. Потом их развела судьба – вот вам история разлуки. Она вышла замуж за украинца-негодяя. Ее возлюбленный ушел вместе с большим противолодочным кораблем. Жизнь его не сложилась. И вот проходит 25 лет. Он вспоминает, что у него была такая любовь – самое золотое время, когда душа играла. И говорит: «Хорошо, я поеду в Крым. Мы с ней обязательно встретимся, начнем все сначала».

Это жизненная история? Да. Сам я старею и начинаю вспоминать: где ж мои девчонки? Куда делись друзья? Один умер, второй тоже… Третьему сделали операцию – за жизнь борется. Тебя начинает тянуть туда – в прошлое. А если ты еще и не устроен, то думаешь: вдруг что-то вернется. Может, попробовать – а там уж как пойдет.

И вот мой герой возвращается и попадает в водоворот событий, когда начинается присоединение Крыма. Он ищет ее. И параллельно с ней проходит весь этот путь. В конце мужчина и женщина встречаются – любовь-морковь. Или наоборот. Интригу раскрывать не будем.

Что получается? История любви. И тогда читателю интересно следить за тем, как она разворачивается на фоне больших исторических событий.

Как положено – без этого никуда. В жизни так и бывает. Затем опять длинное путешествие. Ну а дальше начинаются «подкладки»: история масонов, эзотерика, чудеса, философия – насаживаешь все это на сюжет, как на шампур.

– Легко ли писателю-мужчине описывать женщин в своем романе?

– Если честно, женщину все равно не поймешь. Поэтому пытаешься предположить, что она думает, о чем мечтает. Мне уже седьмой десяток, что-то я знаю, что-то чувствую. Стараюсь как можно более четко прописывать образы героинь. Но всякий раз в общении с женщинами появляются такие неожиданные повороты! Приходится все время удивляться.

Журналист мыслит понятиями, а писатель – образами

– В чем для вас главное отличие между героем в журналистском произведении и в художественном?

– Меня часто спрашивают знакомые бизнесмены во время наших собраний: «Вроде знал тебя как журналиста. А тут раз – книги такие интересные. Как так получается?» Я объясняю: «Очень просто, старик. Журналист мыслит понятиями. А писатель – образами. Задача его – все эти понятия в образы облечь. Вложить свои мысли в героев. Получится ли, зависит от развитости воображения. Раз тебе книга понравилась – значит, у меня получается». А мой личный опыт, который преобразуется в публицистический текст или литературный, напополам никак не раскладывается, он единый. Вопрос только в форме. Все то же самое, что у тебя в душе есть, ты вкладываешь в образы или в понятия.

– Кого интересней создавать?

– Мне больше нравятся герои литературные: можно прибавить, убавить, домыслить. Потому что в журналистике – в той, в которой я работал и работаю, – всегда есть определенные рамки, их нельзя переходить. А тут ты можешь. Но база реальная все-таки должна быть. Тогда это вызывает отклик. Еще раз говорю: ты можешь героя как угодно разукрасить, но в конечном итоге он все равно должен быть типичен.

– В моей диссертации была, в частности, мысль о том, что журналистский герой скорее аналитичен: автор разделяет его на составные части и сосредоточивается на чем-то важном для аудитории именно в этот момент. А художественный – синтетичен: он создается из совокупности жизненных наблюдений автора. Как вы только что отметили, из 20 чиновников делаете одного. Можете согласиться с такой мыслью?

– Журналист действительно выбирает какую-то одну ипостась своего героя. В той же истории с шулером я не пишу, какой он хороший семьянин. Или как он сам людей постоянно обманывает. Здесь мне важно, что этот человек мафии должен 40 тысяч. И как бандиты пришли к нему их требовать. Оставляю только это. Иначе будет не статья в полполосы, а огромный роман, который надо начинать с того, как герой впервые выиграл большие деньги. Кем он был до этого. Как стал тем, кем сейчас является…

«Современные персонажи – пластмассовые»

– Всегда ли вы знаете, что случится с вашими героями на следующей странице?

– Не всегда. Задумал что-нибудь: вот сейчас напишу так, так и вот так. Пишешь-пишешь, потом мысль в голову новая пришла. И вдруг все поехало совсем в другую сторону. В основном я понимаю, как должен сюжет сложиться, но какие-то повороты, детали, разговоры – это все часто бывает совсем неожиданно и совсем иначе, чем задумано вначале.

– Существуют ли литературные персонажи, с которыми вы могли бы ассоциировать себя или ощутить душевное родство?

– Я таких не знаю – может, не там ищу. Все современные персонажи пластмассовые. Вот, скажем, «Духлесс» – вроде бы про молодой предпринимательский возраст, должно захватывать, но неинтересно. Однако если не ограничиваться современностью, то можно взять «Илиаду» или «Одиссею» – какие там страсти, какие герои! Они повлияли на историю человечества.

Ассоциировать себя с ними не могу, но ситуации понимаю. «Король Лир» – это вообще вечный сюжет. Потому и классика. Любой президент, генерал, полковник, уходящий в отставку, – это король Лир. Вот только не будешь всю жизнь одного Шекспира перечитывать… Хотя в седьмом классе, когда я «Ромео и Джульетту» читал впервые, был потрясен.

– При этом ваши литературные предпочтения постоянны или с годами меняются?

– Конечно, меняются. Когда маленький был, книжки читал о суворовцах, о войне. В подростковом возрасте – «Красное и черное» Стендаля, любовные истории. Еще повзрослев, стал любителем Толстого, Лермонтова. А там уже читаешь философские, религиозные трактаты, биографии великих людей. Но хочется порой, как в юности, наткнуться на какой-нибудь захватывающий роман, чтобы и герой был замечательный, и мысли у него хорошие, и философские размышления автора интересные, и любовь большая, красивая, и секс, и приключения. Но таких романов не попадается. То ли дело, к примеру, «Тихий Дон»! Вот и приходится возвращаться к классике за неимением достойной замены в современной литературе.

Pulsuz fraqment bitdi.

Слово – автору. Как человек становится творцом (сборник)

Александр Лапин

və s.

3,4

5 qiymət

rəy

Fraqment oxumaq

4,20 ₼

Janr və etiketlər

Bioqrafiya faktları

Bioqrafiya və memuarlar

Reportajlar / müsahibələr / məqalələr

Yaş həddi:

16+

Litresdə buraxılış tarixi:

29 oktyabr 2018

Yazılma tarixi:

2018

Həcm:

313 səh. 39 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-4484-0588-4

Müəllif hüququ sahibi:

Автор

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitabı oxu: «Слово – автору. Как человек становится творцом (сборник)»

* * *

Предисловие

Часть I
Журналист превращается в писателя

Глава 1
«Настоящая жизнь – это творчество»

«Сознание нужно очистить от лишних мыслей»

«Пишешь, пока у тебя есть что-то за душой»

«Журналистика отвечает на злобу дня, а литература – на вечные вопросы»

«Наше счастье – внутри нас самих»

«Самочувствие русских изменилось»

«Сделали круг и вернулись в прежнее состояние»

«Бизнес – это война»

«Время нужно тратить на жизнь»

«Сегодня необходим человек-творец»

Глава 2
«Людей интересуют люди»

Вещи, за которые можно держаться

Найти свою тему

В поисках яркого факта

Глава 3
«Нужно объяснять, почему мы живем именно так»

«Человек счастлив, если выполнил свою миссию»

«Советская экономика уже не могла вписаться в рыночную»

«Деньги – это сгущенная энергия»

Глава 4
«Найти нового человека»

История первая: феодал в демократическом порыве

История вторая: великий деятель или степной разбойник?

История третья: люди из другого мира

История четвертая: в советском союзе мафии нет!.. Или есть?

«Чтобы и люди поняли, и цензура пропустила»

Глава 5
«Раздражает, когда спрашивают о героях книги: “А это кто?”»

«Ублюдков полно и так – что их описывать?»

Нужно знать, как человек воспринимает мир

Будить в читателе его собственные воспоминания

Мысль вызывает эмоцию, а эмоция – действие

«Для сюжета необходим любовный треугольник»

Журналист мыслит понятиями, а писатель – образами

«Современные персонажи – пластмассовые»

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: «Слово – автору. Как человек становится творцом (сборник)»

* * *

Предисловие

Часть IЖурналист превращается в писателя

Глава 1«Настоящая жизнь – это творчество»

«Сознание нужно очистить от лишних мыслей»

«Пишешь, пока у тебя есть что-то за душой»

«Журналистика отвечает на злобу дня, а литература – на вечные вопросы»

«Наше счастье – внутри нас самих»

«Самочувствие русских изменилось»

«Сделали круг и вернулись в прежнее состояние»

«Бизнес – это война»

«Время нужно тратить на жизнь»

«Сегодня необходим человек-творец»

Глава 2«Людей интересуют люди»

Вещи, за которые можно держаться

Найти свою тему

В поисках яркого факта

Глава 3«Нужно объяснять, почему мы живем именно так»

«Человек счастлив, если выполнил свою миссию»

«Советская экономика уже не могла вписаться в рыночную»

«Деньги – это сгущенная энергия»

Глава 4«Найти нового человека»

История первая: феодал в демократическом порыве

История вторая: великий деятель или степной разбойник?

История третья: люди из другого мира

История четвертая: в советском союзе мафии нет!.. Или есть?

«Чтобы и люди поняли, и цензура пропустила»

Глава 5«Раздражает, когда спрашивают о героях книги: “А это кто?”»

«Ублюдков полно и так – что их описывать?»

Нужно знать, как человек воспринимает мир

Будить в читателе его собственные воспоминания

Мысль вызывает эмоцию, а эмоция – действие

«Для сюжета необходим любовный треугольник»

Журналист мыслит понятиями, а писатель – образами

«Современные персонажи – пластмассовые»

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Часть I
Журналист превращается в писателя

Глава 1
«Настоящая жизнь – это творчество»

Глава 2
«Людей интересуют люди»

Глава 3
«Нужно объяснять, почему мы живем именно так»

Глава 4
«Найти нового человека»

Глава 5
«Раздражает, когда спрашивают о героях книги: “А это кто?”»