Kitabı oxu: «Дом напротив»

ДОМ НАПРОТИВ

Эпиграф

Он не рождается в лесу, где темень и вой,

Не с ножа, не с петли, не с дурной головы.

Он начинается с кухни, где отец бьёт мать,

И с мальчика, который не может её защитить.

Глава 1. Дорога в тупик

Лес начался сразу за поворотом, и с этого момента казалось, что мир снаружи перестал существовать.

Тоби Харпер сидел на переднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел, как сосны смыкаются над дорогой, будто кто-то медленно задвигает крышку гроба. Машина ползла по извилистому шоссе, и в свете фар стволы на секунду вспыхивали, как кости, а потом снова проваливались в темноту. Было ещё только три часа дня, но здесь, под пологом, стояла такая плотная тень, что Тоби невольно поёжился.

— Долго ещё? — спросил он.

Отец не ответил. Он вёл молча, как вёл всегда, обеими руками вцепившись в руль, глаза неподвижно устремлены вперёд. Профиль его в свете приборной панели был твёрдым, вырезанным, как на старых фотографиях. Дэвиду Харперу было сорок семь, но Тоби иногда казалось, что он родился уже с этим лицом — с плотно сжатыми губами и глубокой складкой между бровей, будто он всю жизнь решал одну и ту же задачу и так и не нашёл ответа.

— Ты говорил, тут красиво, — сказал Тоби.

— Тут и есть красиво.

За окном проплыло что-то тёмное, похожее на сломанную изгородь, и снова лес. Тоби хотел спросить, куда они, собственно, едут — но он знал. В Лутон-таун. В город, где родился отец и о котором он никогда не рассказывал ничего, кроме общих слов: «маленький», «тихий», «на отшибе». Тоби вырос в четырёх городах за девять лет, и каждый раз переезд был как смерть: сначала чемоданы, потом машина, потом лес или пустырь, потом новый дом, в котором пахло чужой жизнью. Он привык.

Мать осталась в Мэйсон-Фоллз. Точнее, она уехала раньше — в лечебницу, куда Тоби возили её два раза в год, и каждый раз она смотрела на него так, будто видела впервые. «Ты мой хороший», — говорила она. И всё. Дальше были сиделки, белые коридоры и запах хлорки. Отец никогда не говорил, почему она там. Говорил только: «Болеет. Так бывает».

Дорога вильнула, и лес расступился.

Сначала показались крыши — бурые, под черепицей, с трубами, из которых не шёл дым. Потом — главная улица: аптека с выцветшей вывеской, магазин скобяных товаров, церковь с косой крышей, утопающая в бурьяне. Ни одного человека. Машина проехала мимо, и Тоби увидел в зеркале заднего вида, как аптека медленно уходит назад, будто городок, пропустив их, снова закрылся на замок.

— Тут все спят, что ли? — спросил Тоби.

— Тут мало кто живёт, — сказал отец. — И это хорошо.

Он свернул налево, потом направо, потом ещё раз налево, и дома вокруг становились всё реже, всё старее, пока не остался один-единственный переулок — тупиковый, как обрубленный палец. Асфальт кончился, пошла щебёнка, и колёса захрустели так громко, что Тоби вздрогнул.

В конце улицы стоял дом.

Не старый и не новый — просто дом, каких тысячи: два этажа, серая обшивка, крыльцо с шаткими ступенями, окна, забитые изнутри газетами. Двор был запущен, трава стояла по пояс, у забора валялась перевёрнутая тачка. Но что-то в этом доме было не так — что-то в том, как он стоял, чуть отвернувшись от дороги, будто ему было стыдно, что его продали так дёшево.

Отец заглушил мотор. Тишина обрушилась сразу, полная, без единой птицы.

— Ну вот, — сказал он. — Приехали.

Тоби вышел из машины. Воздух был холодный и сырой, и пахло не городом, а землёй и мокрой хвоей. Он потянулся, разминая спину, оглянулся на улицу, по которой они приехали, — и вот тогда увидел.

Дом напротив.

Он был точно такой же, как их: серый, двухэтажный, с крыльцом. И на крыльце сидел человек.

Тоби прищурился. Мужчина лет пятидесяти, в ковбойской шляпе с продавленными полями и в клетчатом пледе, накинутом на плечи. Он сидел в инвалидной коляске, и колёса её были повёрнуты так, чтобы смотреть прямо на их дом. Лица было не разобрать, но Тоби готов был поклясться: мужчина смотрит на них. Не просто смотрит. Изучает.

— Пап, — тихо сказал Тоби. — Там человек.

Отец выгружал из багажника сумку. Он поднял голову, посмотрел через дорогу и на секунду замер — всего на секунду, но Тоби заметил, как у него дёрнулась челюсть.

— Вижу, — сказал отец. — Не обращай внимания.

— Он в коляске.

— Я вижу, Тоби.

— Он на нас смотрит.

— Тут все на всех смотрят. Это деревня.

Отец взял сумку и пошёл к дому, и его шаги по щебёнке были слишком быстрыми, слишком ровными — как у человека, который заставляет себя не оборачиваться. Тоби ещё постоял, глядя на крыльцо напротив.

Мужчина в коляске не двигался. И вот тогда — только на мгновение, только на один короткий вздох — в его руках блеснуло что-то. Маленькое, круглое, стеклянное. Линза.

Бинокль.

Тоби показалось, что он чувствует этот взгляд кожей — как холодное прикосновение между лопаток.

— Тоби! — позвал отец от крыльца. — Хватит стоять. Иди помоги.

Он пошёл. Но на верхней ступеньке всё-таки обернулся.

Мужчина в ковбойской шляпе опустил бинокль на колени. И хотя лица его было не разобрать, Тоби был уверен: он улыбается.

Внутри дом оказался ещё хуже, чем снаружи. Пахло пылью и мышами, обои в коридоре вздулись пузырями, а на кухне кран капал с такой методичностью, что через пять минут начинало ломить зубы. Отец ходил по комнатам, распахивал окна, что-то бормотал себе под нос — и делал это слишком бодро, слишком громко, как человек, который боится тишины.

Тоби достал из сумки свои вещи: пару книг, наушники, старый телефон без симки. Он разложил их на подоконнике в комнате на втором этаже — и подошёл к окну.

Отсюда дом напротив был виден как на ладони.

Мужчина всё сидел на крыльце. Плед сполз у него с плеч, но он не поправлял его. Он смотрел в сторону их окон — и Тоби вдруг понял, что если отойти на шаг назад, то с улицы его не будет видно, а он будет видеть всё.

Он отступил. И стоял в темноте комнаты, глядя через дорогу, пока внизу отец гремел кастрюлями и насвистывал какую-то старую песню.

«Не обращай внимания», — сказал отец.

Но Тоби было семнадцать, и он ещё не умел не обращать внимания. Он умел только смотреть.

И когда мужчина в коляске медленно поднял руку и помахал ему — прямо ему, в это окно, — Тоби не отшатнулся. Он просто стоял и смотрел, как в темноте напротив шевелится белая ладонь.

А потом внизу хлопнула дверь, и отец крикнул:

— Тоби! Спускайся. Я нашёл нам чайник.

И Тоби пошёл вниз, но по дороге поймал себя на мысли, которую потом будет вспоминать всю жизнь:

Он знает, что мы приехали. Он ждал.

Кого?

Ночью Тоби не спал.

Дом скрипел. Это было обычное дело — старые дома всегда скрипят, — но здесь каждый звук был как шаг: то на чердаке, то в коридоре, то прямо под окном. Тоби лежал на продавленном матрасе, укрывшись курткой, и смотрел в потолок, по которому ползли тени от фар редких машин. Машин не было. Тени всё равно ползли.

Около двух часов он встал и подошёл к окну.

Дом напротив был тёмным. Ни одного огня. Но на крыльце, в самой темноте, угадывался силуэт — неподвижный, как надгробие. Мужчина в ковбойской шляпе всё ещё сидел там.

И тогда Тоби понял, что тот смотрит не на их дом.

Тот смотрит прямо в это окно. Прямо на него.

Он не отступил. Он стоял и смотрел в ответ — минуту, две, пять, — и где-то на границе слышимости, за всеми скрипами и каплями, ему почудился звук. Тихий. Ровный.

Смех.

Тоби закрыл окно, задёрнул штору и лёг. Но до самого утра он лежал с открытыми глазами, слушая, как внизу, в гостиной, отец ходит из угла в угол — туда и обратно, туда и обратно, — будто караулит что-то, что уже вошло в дом.

Глава 2. Человек с биноклем

Утром Лутон-таун оказался не таким мёртвым, как ночью. Тоби проснулся от того, что где-то далеко тарахтел трактор, и лежал, слушая этот звук, как музыку. В доме пахло не пылью, а кофе — отец уже встал и гремел на кухне. Это было привычно. Отец всегда вставал раньше и всегда варил кофе слишком крепкий, от которого у Тоби сводило живот, но он пил, потому что не хотел его обижать.

Он спустился. Отец стоял у окна с кружкой в руках и смотрел через дорогу.

— Доброе утро, — сказал Тоби.

Отец не вздрогнул, но что-то в его плечах изменилось — будто он на секунду забыл, что он не один.

— Доброе, — сказал он. — Кофе на плите.

Тоби налил себе, сел за стол и тоже посмотрел в окно. Дом напротив был пуст. Коляска на крыльце отсутствовала. Только плед, забытый на перилах, висел, как сброшенная кожа.

— Он ушёл, — сказал Тоби.

— Кто?

— Ну, тот, в коляске.

Отец отпил кофе. Слишком долго не отвечал.

— Тоби, — наконец сказал он. — Я хочу, чтобы ты меня услышал. Держись от него подальше.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Это было то, что отец говорил редко и всегда с такой интонацией, что спорить не хотелось. Тоби опустил глаза и кивнул. Но когда отец повернулся к плите, он снова посмотрел в окно.

— Мне надо в магазин, — сказал отец. — Провода, гвозди, в общем, всякая дрянь. Хочешь со мной?

— Я лучше тут разберусь. — Тоби обвёл рукой коробки, стоящие в углу. — Разложу вещи.

Отец помолчал. Потом взял ключи, надел куртку и остановился в дверях.

— Тоби.

— Да?

— Я серьёзно. Через дорогу не ходи.

— Хорошо.

Дверь закрылась. Машина завелась, захрустела щебёнкой и уехала. И дом вдруг стал очень большим и очень тихим.

Тоби разбирал коробки около часа. Он повесил на стену плакат с картой мира, который возил с собой с четвёртого класса, — карта поистрепалась, но он любил её. Он расставил книги. Он вымыл окно. А потом снова подошёл к нему.

Дом напротив молчал. Двор был пуст. И всё же Тоби поймал себя на том, что смотрит, как дурак, уже минут десять, и что-то внутри у него не отпускает.

Он взял свою куртку.

На улице было свежо. Ветер гнал по щебёнке сухие листья, и где-то в глубине леса стучал дятел. Тоби постоял на крыльце, подышал, потом перешёл дорогу — просто чтобы посмотреть. Ну и что. Он же не заходит внутрь. Он просто пройдётся мимо.

Дом напротив оказался ещё старше, чем казался. Краска на обшивке облупилась пластами, крыльцо осело, и одна ступенька была подпёрта кирпичом. На двери висел венок из сухих еловых веток, весь серый от времени. А на перилах, там, где ночью лежал плед, сейчас ничего не было.

Тоби постоял, глядя на пустое крыльцо. Коляски не было. И тут он услышал — за домом, у сарая, — глухой стук. Будто кто-то колол дрова.

Он обошёл дом по траве и замер.

Мужчина в ковбойской шляпе стоял у поленницы. Без пледа, в простой фланелевой рубашке, с топором в руках. Рядом на чурбаке лежала откинутая инвалидная коляска — пустая, сложенная, будто её вынесли сюда и забыли.

Он поднял топор и опустил его на полено. Одно движение — ровное, сильное, отработанное. Полено разлетелось пополам.

Тоби застыл.

Мужчина опустил топор. Обернулся. И в его лице не было ни удивления, ни смущения — только спокойное, изучающее внимание.

— Заблудился?

Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. Вблизи было видно, что он вовсе не такой старый, как казалось ночью. Крепкий, широкий в плечах, с мозолистыми руками, с глубоким шрамом под левым глазом. И глаза светлые, ясные, как у человека, который давно знает, что делает.

— Нет, — выдавил Тоби. — Я тут живу. Теперь. — И, не удержавшись, выпалил: — А где коляска?

Мужчина посмотрел на коляску. Потом на Тоби. Долго, без злобы.

— Спит, — сказал он наконец. — Вещь нужная, но не всегда.

— Вы шутите.

— Я не шучу, Тоби. — И, увидев, как мальчик вздрогнул, добавил: — Да. Я знаю, как тебя зовут. Ты — Тоби Харпер. Тебе семнадцать. Ты приехал с отцом.

Тоби отступил на шаг. Ветер бросил ему в лицо листья.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю многое, — сказал мужчина. — Я Дерек Бранс. Я живу здесь двадцать лет, и за двадцать лет здесь мало что происходит. Так что да, я знаю, кто приехал. — Он помолчал. — И знал твоего отца ещё мальчишкой.

Тоби уставился на него.

— Вы знали отца?

— Знал. — Дерек снова взялся за топор. — И знаю, зачем вы приехали. Он ведь не сказал тебе, зачем, правда?

— Он сказал. Жить. На пенсии.

Дерек кивнул, будто услышал что-то ожидаемое.

— Ну да. На пенсии. — Он посмотрел на лес за своей спиной, потом снова на Тоби. — Ты когда-нибудь был в лесу за нашими домами?

— Нет.

— Славный лес, — сказал Дерек. — Только в нём есть одно место. — Он указал рукой куда-то вглубь, где деревья смыкались так плотно, что не было видно ни неба, ни земли. — Там, где даже птицы не поют. Если ты когда-нибудь захочешь узнать, зачем на самом деле приехал твой отец, приходи. Я покажу.

— Зачем вы это делаете? — сказал Тоби, и голос его дрогнул. — Вы же меня не знаете.

Дерек долго смотрел на него. И вдруг улыбнулся — не страшно, а устало.

— Потому что однажды я был на твоём месте, Тоби. — Он поднял топор и воткнул его в чурбак. — Я тоже не знал. А надо было.

Он отвернулся и пошёл к сараю. И Тоби, стоя у забора, вдруг заметил, как он идёт — ровно, уверенно, совсем не так, как человек, которому нужна коляска. А на спине у него под рубашкой перекатывались старые шрамы — длинные, белые, как от когтей.

Отец вернулся через час. Тоби сидел на полу в гостиной, окружённый коробками, и делал вид, что разбирает их. Он не сказал про Дерека. Сам не знал почему. Может, потому что не хотел, чтобы отец сердился. А может, потому что где-то в самом низу живота у него сидела мысль, тонкая, как игла: «А что, если Дерек прав?»

— Ты чего такой? — спросил отец, ставя пакеты на стол.

— Ничего. Устал.

— А, — сказал отец. И вдруг сел рядом с ним на пол, прямо в куртке, и это было так неожиданно, что Тоби замер. Отец редко садился на пол. Он всё делал быстро, всегда стоя, всегда на ходу.

— Слушай, — сказал он. — Про маму.

Тоби напрягся. Отец никогда не говорил про маму сам. Никогда.

— Она поправится, — сказал отец. — Врачи говорят, у неё бывают хорошие периоды. Я думаю, мы к зиме сможем её навестить.

— Я знаю, как это бывает, — сказал Тоби. — Я туда ездил.

Отец кивнул. Помолчал. И вдруг сказал совсем тихо:

— Если я когда-нибудь сделаю что-то, чего ты не поймёшь, — ты меня всё равно не бросай. Ладно?

Тоби посмотрел на него. У отца было такое лицо, будто он только что сказал что-то гораздо важнее, чем прозвучало.

— Ладно, — сказал Тоби.

Отец кивнул, встал и пошёл на кухню, и снова стал тем же, что всегда — быстрым, деловитым, слишком громким. А Тоби сидел на полу и думал, что никогда в жизни не слышал, чтобы отец просил его о чём-то.

И ещё он думал про Дерека Бранса, про шрамы у него на спине и про место в лесу, где не поют птицы.

Ночью он не удержался. Подошёл к окну, отодвинул штору и посмотрел через дорогу.

На крыльце горел один фонарь. В его свете на кресле сидел Дерек Бранс, в шляпе, с пледом на коленях, и читал книгу. Он не смотрел в сторону дома Тоби. Ни разу. Он просто читал.

И всё-таки Тоби был уверен: он знает, что Тоби на него смотрит.

Глава 3. Дом напротив

Три дня Тоби держался.

Он разбирал коробки, чинил вместе с отцом крыльцо, ездил в магазин за продуктами, и всё это время старался не смотреть в окно второго этажа. Получалось плохо. Он ловил себя на том, что, проходя мимо, всё равно бросает взгляд через дорогу — как человек, который знает, что в комнате есть зеркало, и всё равно каждый раз в него смотрит.

Дерек Бранс не появлялся. Коляска стояла на крыльце пустая, плед висел на перилах, и дом напротив был тих, как могила. Но Тоби чувствовал его присутствие постоянно, как чувствуешь в темноте чужое дыхание.

На четвёртый день отец уехал в город — сказал, что надо оформить бумаги на дом и заодно купить материалы для крыши. Вернётся к вечеру.

— Сиди дома, — сказал он, садясь в машину.

— Хорошо.

— Тоби.

— Я понял. Через дорогу не ходить.

Отец посмотрел на него долгим взглядом. И уехал.

Тоби продержался до полудня. Потом надел куртку и вышел на крыльцо. Ветер стих, воздух был неподвижный и тёплый, и в лесу снова стучал дятел — как будто кто-то отбивал морзянку.

Дом напротив ждал.

Он перешёл дорогу. На этот раз двор не казался пустым — у сарая на чурбаке сидел Дерек. Без шляпы, с кружкой в руках. Коляска стояла рядом, у стены. Увидев Тоби, он не удивился. Просто кивнул, как будто ждал его всё это время.

— Я думал, ты раньше придёшь, — сказал он.

— Я не мог, — сказал Тоби. — Отец был дома.

— Разумно.

Дерек поднялся. И снова Тоби бросилось в глаза, как легко и уверенно он это делает — как человек, который каждый день ходит, бегает и, наверное, поднимает тяжести. Коляска у стены была накрыта пледом, чтобы никто не видел пустого кресла.

— Пойдём, — сказал Дерек.

— Куда?

— В лес.

Тоби заколебался. Где-то внутри него, в самом тёмном углу, сидел голос отца: «Держись от него подальше». Но был ещё другой голос, потише, и он спрашивал: «А что, если он знает что-то, чего не знаешь ты?»

— Вы сказали, что знали отца мальчишкой, — сказал Тоби. — Что это значит?

Дерек поставил кружку на чурбак.

— Это значит, что я видел его в тот день, когда он впервые сделал то, что потом делал всю жизнь. — Он посмотрел Тоби прямо в глаза. — Ты хочешь знать правду или хочешь и дальше думать, что твой отец — святой?

— Я не думаю, что он святой.

— Хорошо. Тогда пойдём.

Они вошли в лес.

Тропинка была узкая, едва заметная, и деревья смыкались над головами так плотно, что свет стал серым, как в сумерках. Дерек шёл впереди, и Тоби с удивлением заметил, что он не продирается сквозь ветки, а идёт так, будто знает каждую корягу наизусть. Он ходил здесь много раз. Много лет.

— Вы здесь часто бываете? — спросил Тоби.

— Раньше часто, — сказал Дерек. — Теперь реже. Теперь я больше сижу и жду.

— Чего?

Дерек не ответил.

Они шли минут десять. Лес вокруг становился всё темнее и тише, и в какой-то момент Тоби поймал себя на том, что не слышит ни птиц, ни ветра. Только их шаги и своё дыхание.

— Здесь, — сказал Дерек.

Он остановился на маленькой прогалине. Земля здесь была темнее, чем вокруг, и трава росла неровно, будто её что-то тревожило изнутри. Дерек опустился на колени, взял лопату, которую принёс с собой, и начал копать.

Тоби стоял и смотрел.

Дерек копал молча, ровными, привычными движениями, будто делал это сотню раз. Земля отлетала в сторону. Через пару минут лопата звякнула обо что-то твёрдое.

— Помоги, — сказал Дерек.

Тоби опустился рядом. Они вдвоём откинули землю — и под ней показалась коробка. Жестяная, старая, из-под печенья. Вся в земле и ржавчине, но крепкая, с плотной крышкой.

— Открывай, — сказал Дерек.

Руки у Тоби дрожали. Он взялся за крышку, потянул. Она поддалась с сухим скрежетом.

Внутри лежали зубы.

Белые, маленькие, аккуратно сложенные рядками, как семечки в пакетике. Тоби отшатнулся и упал на спину.

— Господи, — прошептал он. — Что это? Что это такое?

— Это Эмили Роуз, — сказал Дерек. — Ей было семнадцать. Твой отец убил её тридцать один год назад и вырвал ей зубы. Он хранил их. — Он помолчал. — Он до сих пор их хранит. Просто теперь это лежит здесь.

Тоби не мог дышать. Он смотрел на коробку, и в голове у него была одна мысль, глупая, детская: «Это неправда. Это какой-то розыгрыш. Он хочет меня напугать».

— Зачем вы мне это показываете? — выдавил он.

— Потому что ты должен знать, куда приехал. — Дерек присел на корточки рядом с ним. — Потому что он привёз тебя сюда, и он не остановится. И потому что, когда я был в твоём возрасте, мне никто не показал такую коробку. Я увидел всё сам, в темноте, и тридцать один год не мог себе этого простить.

— Вы врёте, — сказал Тоби. — Вы всё врёте. Мой отец не мог…

— Твой отец убил двадцать три девушки, Тоби. Двадцать три. В каждом городе, где вы жили. — Дерек говорил тихо, ровно, без злобы. — Я тридцать один год собирал газеты. Я знаю их имена. Я знаю, где их нашли. Я знаю, что у всех у них не хватало зубов.

Тоби закрыл лицо руками. Внутри у него что-то рушилось — медленно, как стена, которую подмыло водой. Он вспомнил, как отец улыбался, как варил ему кофе, как говорил: «Ты меня не бросай». И одновременно вспомнил переезды — один, второй, третий, четвёртый. Каждый раз — новый город. Каждый раз — тихо, быстро, без объяснений.

— Вы хотите, чтобы я вам помог, — сказал он наконец. — Вы поэтому всё это делаете. Хотите, чтобы я был на вашей стороне.

Дерек посмотрел на него. И вдруг улыбнулся — той же усталой улыбкой, что и в первый раз.

— Нет, Тоби. Я не хочу, чтобы ты был на моей стороне. — Он поднялся. — Я хочу, чтобы ты знал правду. Что ты с ней сделаешь — это твой выбор. Но если ты решишь, что тебе нужны все доказательства, все двадцать три, — приходи в дом напротив. Я покажу тебе всё.

Он взял лопату и пошёл назад, к дому. Не оборачиваясь.

Тоби ещё долго сидел на земле перед открытой коробкой. Потом закрыл её, закопал яму — как мог, криво, торопливо — и побежал домой.

Дома он первым делом поднялся на второй этаж и подошёл к окну. Дерек сидел на крыльце, в коляске, с пледом на коленях, и читал книгу. Как будто ничего не произошло. Как будто он просто сосед, который вышел подышать воздухом.

А через час вернулся отец. Весёлый, с пакетами, с какими-то досками в багажнике.

— Ну что, — сказал он с порога. — Как день?

Тоби посмотрел на него. На его усталое лицо, на складку между бровей, на руки, которые столько раз держали его, Тоби, за плечи.

— Нормально, — сказал он. — Разбирал вещи.

И впервые в жизни он соврал отцу — легко, гладко, не дрогнув.

Глава 4. Двадцать три

Тоби не спал всю ночь.

Он лежал в темноте и слушал, как внизу отец ходит по гостиной — туда и обратно, туда и обратно. Раньше этот звук успокаивал. Теперь он казался шагами зверя в клетке. Тоби представлял, как отец останавливается у окна, смотрит через дорогу на дом Дерека и думает о том же, о чём думает он сам.

Утром он сказал, что пойдёт прогуляться. Отец кивнул, не поднимая глаз от газеты. И Тоби перешёл дорогу.

Дерек ждал его на крыльце — в коляске, с пледом, как всегда. Но когда Тоби поднялся по ступенькам, он откинул плед, встал и провёл его в дом. Внутри пахло старым деревом, табаком и чем-то ещё — чем-то сухим и горьким, как лекарство.

Гостиная была обычной. Диван, стол, полка с книгами, старая печка. Но одну стену Дерек закрыл не шкафом, а занавеской. Он отдёрнул её, и Тоби увидел карту.

Это была карта Соединённых Штатов, большая, во всю стену, вся истыканная булавками. Красными, синими, жёлтыми. И рядом с каждой булавкой — вырезка из газеты, приклеенная скотчем.

— Вот, — сказал Дерек. — Двадцать три.

Тоби подошёл ближе. Он читал заголовки, и каждый был как удар под дых.

«ПРОПАЛА ДЕВУШКА, 19 ЛЕТ. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ У ЛЕСА».

«ТЕЛО НАЙДЕНО В ОКРЕСТНОСТЯХ ГРЕЙ-ХОЛЛОУ».

«ПОЛИЦИЯ НЕ КОММЕНТИРУЕТ. СЕМЬЯ ПРОСИТ О ПОМОЩИ».

Он водил пальцем по карте. Вот Огайо, вот Западная Виргиния, вот Миссури, вот ещё, ещё, ещё. И везде одно и то же — девушки, лес, тела.

— Тридцать один год назад, — сказал Дерек, — я был мальчишкой. Мне было шестнадцать, как и ему. Я жил через два дома отсюда. И в ту ночь я пошёл в лес за ягодами — дурак, ночью, но мне было шестнадцать. — Он помолчал. — Я увидел, как он тащит её. Я видел, как он вырывает ей зубы. Я смотрел ему в глаза.

Тоби обернулся. Дерек стоял у стола, и лицо у него было спокойное, как у человека, который рассказывает это в тысячный раз.

— И вы убежали, — сказал Тоби.

— Я убежал. — Дерек кивнул. — Я добежал до дома, заперся в своей комнате и сидел до утра, трясясь. А утром пошёл к шерифу. Гаррету. Старик Гаррет выслушал меня, покивал, дал мне стакан воды — и ничего не сделал. А через неделю я получил письмо.

Он открыл ящик стола и достал помятый конверт. Тоби взял его. Внутри был один лист, сложенный вчетверо. Бумага пожелтела, буквы были написаны печатными, ровными, как у школьника.

«ЕЩЁ РАЗ ПОПЫТАЕШЬСЯ КОМУ-ТО РАССКАЗАТЬ — НАЙДУ И УБЬЮ. Я ЗНАЮ, ГДЕ ТЫ ЖИВЁШЬ. Я ЗНАЮ, КАК ЗОВУТ ТВОЮ МАТЬ».

Тоби опустил лист. Руки у него тряслись.

— Он знал, где вы живёте, — прошептал он.

— Он знал всё. Он был соседом. Он здоровался со мной на улице. — Дерек забрал письмо и убрал обратно в ящик. — Поэтому я пошёл в армию. Я решил, что если стану сильным, то смогу вернуться и всё исправить. Я служил пятнадцать лет. Я научился стрелять, драться, выживать в лесу. А когда вернулся, то первым делом пошёл в библиотеку и стал читать старые газеты. Год за годом. Город за городом. — Он обвёл рукой карту. — Двадцать три, Тоби. Двадцать три девушки. И каждый раз, когда он переезжал, в новом городе через месяц-другой пропадала девушка.

Тоби сел на стул. Ноги его не держали.

— Почему вы не пошли в полицию? — спросил он. — С этой картой, с коробкой…

— Потому что коробку я нашёл только в этом году, — сказал Дерек. — А до этого у меня были только газеты. Газеты и мои глаза. — Он помолчал. — И ещё потому, что один раз я уже сходил к шерифу.

Тоби понял. Он сидел на стуле и смотрел на карту, и в голове у него всё складывалось — медленно, как головоломка, которую он не хотел собирать.

— Вы поэтому купили этот дом, — сказал он. — Вы ждали, когда он вернётся.

— Я ждал тридцать один год, — сказал Дерек. — Ты не представляешь, что это такое — ждать тридцать один год.

Тоби поднял на него глаза.

— А зачем вам я?

Дерек долго молчал. Потом подошёл и сел напротив, и его светлые глаза были совсем близко.

— Потому что я старею, Тоби. И потому что я не могу убить его. Если я его убью — это будет просто убийство, и никто никогда не узнает про двадцать три девушки. Я хочу, чтобы правда вышла наружу. А для этого мне нужен кто-то, кому он верит. — Он помолчал. — Кто-то, кто сможет сказать: «Я видел. Я знаю. Это мой отец».

Тоби встал. Он чувствовал, что его сейчас стошнит.

— Я не могу, — сказал он. — Вы не понимаете. Он мой отец. Он меня вырастил. Он…

— Я знаю, — сказал Дерек. — Поэтому я и не тороплю тебя.

Тоби вышел из дома и перешёл дорогу. Дома он поднялся к себе, лёг на матрас и лежал, глядя в потолок.

А вечером отец позвал его ужинать. Они ели на кухне, и отец рассказывал про крышу, про то, что нашёл хорошего плотника, про то, что к зиме надо утеплить окна. Он был обычным. Он был тем самым отцом, которого Тоби знал всю жизнь.

И Тоби смотрел на его руки — на эти большие, спокойные руки, которые держали вилку, — и думал: «Сколько раз эти руки вырывали зубы?»

— Ты чего не ешь? — спросил отец.

— Не хочу.

— Заболел?

— Устал.

Отец посмотрел на него внимательно. И вдруг сказал:

— Ты сегодня ходил через дорогу?

Тоби замер. Сердце у него упало куда-то вниз.

— Нет, — сказал он. — Не ходил.

Отец кивнул и вернулся к еде. Но Тоби видел, как у него дёрнулась челюсть — точно так же, как в первый день, когда он увидел Дерека на крыльце.

Глава 5. То, что лежит в коробке

Тоби не поверил Дереку сразу. Он был ещё не в том возрасте, чтобы верить незнакомцам с коробкой зубов, — и не в том, чтобы не верить.

Он решил проверить сам.

Случай представился через два дня. Отец уехал в соседний город за стройматериалами и сказал, что вернётся к вечеру. Тоби проводил его до машины, помахал вслед, а когда «форд» скрылся за поворотом, вернулся в дом и первым делом закрыл все шторы. Потом поднялся на второй этаж, в комнату отца.

Он никогда раньше не рылся в чужих вещах. От этого было тошно, как от лекарства. Но он всё равно открыл шкаф.

В шкафу висели рубашки — много рубашек, все одинаковые, клетчатые. На полке лежали аккуратно сложенные свитера. Внизу стояла обувь. Ничего странного. Тоби уже хотел закрыть дверцу, когда заметил, что задняя стенка шкафа чуть светлее остальных. Он нажал на неё — и она подалась. Фальшивая панель. За ней было пустое пространство, а в нём — жестяная коробка.

Сердце у Тоби остановилось.

Он вытащил её. Коробка была точно такая же, как та, в лесу, — из-под печенья, только новее. Он открыл крышку.

Внутри лежали зубы.

Тоби отшатнулся. Коробка выскользнула у него из рук, зубы рассыпались по полу — белые, мелкие, стучащие, как камешки. Он стоял над ними, и его трясло так, что он не мог даже заплакать.

Значит, правда. Всё правда.

Он собрал зубы обратно — не руками, а совком, которым подметал в комнате, — ссыпал в коробку и поставил её на место. Потом привёл в порядок шкаф, закрыл дверцу и сел на пол.

Он сидел так, наверное, час.

А потом встал, спустился вниз, перешёл дорогу и постучал в дверь Дерека.

Дерек открыл сразу, будто стоял за дверью.

— Ты нашёл, — сказал он. Не спросил. Сказал.

— Да, — сказал Тоби. Голос у него был чужой, охрипший. — Нашёл. За фальшивой стенкой в шкафу. Там двадцать три пары. Я считал.

Дерек кивнул и отступил в сторону.

— Заходи.

Они сидели на кухне. Дерек налил ему воды, но Тоби не пил. Он смотрел в стол и говорил — медленно, как будто каждое слово вытаскивал из себя клещами.

— Значит, вы не врали.

— Не врал.

— И вы всё это время знали.

— Знал.

Тоби поднял на него глаза.

— А почему вы не убили его сами? — спросил он. — Вы же военный. Вы же готовились. Вы могли просто прийти и…

— Мог, — сказал Дерек. — Но тогда я был бы таким же, как он. А я хочу, чтобы его судили. Чтобы весь город узнал, кто он. Чтобы матери этих девушек узнали, что случилось с их дочерьми. — Он помолчал. — И потом, убить его — это легко. А вот жить потом с этим — нет.

Тоби опустил голову.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Дерек. — Ты должен жить дальше. Но ты не должен позволить ему сделать это снова.

— Как я могу ему помешать? Он мой отец. Он… — Тоби замолчал, потому что понял, что не знает, что сказать дальше.

— Он твой отец, — согласился Дерек. — Но ты — не он. И это самое важное, что ты должен помнить.

Тоби вернулся домой к вечеру. Он поднялся к себе, лёг и закрыл глаза. В голове у него было пусто, как в выкопанной яме.

А ночью он проснулся от того, что внизу кто-то ходит.

Он спустился по лестнице — тихо, босиком, — и замер на последней ступеньке. Дверь в комнату отца была приоткрыта. Внутри горел свет. Тоби заглянул в щель.

Отец сидел на кровати, и перед ним на одеяле лежала та самая коробка. Открытая. Он перебирал зубы пальцами — медленно, аккуратно, как человек, который перебирает чётки. Лицо у него было спокойное. Даже умиротворённое. И он что-то тихо говорил — Тоби не разобрал слов, только интонацию, нежную, почти колыбельную.

Тоби отшатнулся от щели, и половица под его ногой скрипнула.

Свет в комнате погас. Мгновенно.

Тоби застыл. Он стоял в темноте коридора и слышал, как отец поднимается с кровати. Как скрипит матрас. Как босые ноги ступают по полу — раз, два, три.

— Тоби? — сказал голос из-за двери. Тихий. Спокойный.

Тоби не ответил. Он стоял, вжавшись в стену, и не дышал.

Дверь открылась.

Отец стоял в проёме, и свет из коридора падал ему на лицо. Он смотрел прямо на Тоби — и улыбался.

— Не спится? — спросил он.

— Я… — Тоби сглотнул. — Я воды хотел.

— Воды? — Отец кивнул. — На кухне. Пошли, я налью.

Он прошёл мимо Тоби к лестнице, и Тоби шёл за ним, чувствуя, как у него между лопатками ползёт холод. На кухне отец налил ему воды из графина. Подал стакан. Тоби взял.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Отец стоял, прислонившись к столу, и смотрел на него. — Ты последнее время сам не свой. Что-то случилось?