Kitabı oxu: «Рыцарь, который забыл, кто он»

РЫЦАРЬ, КОТОРЫЙ ЗАБЫЛ, КТО ОН

Глава 1. Пробуждение

Первое, что он почувствовал, — запах.

Не боли, не холода, не сырой земли. Запах. Тяжёлый, сладковатый, с металлическим привкусом на языке. Кровь. Много крови. Она пропитала воздух так густо, что казалось, её можно пить.

Он открыл глаза.

Небо было серым, низким, будто давило на лицо. По нему медленно ползли облака — тяжёлые, как мокрое бельё. Где-то кричала ворона. Потом ещё одна. Потом — целая стая.

Он попытался подняться и понял, что не может пошевелить левой рукой. Она лежала где-то в стороне, придавленная чем-то тяжёлым. Он повернул голову — и увидел, что это не его рука. Это была чужая рука в кольчуге, а под ней — лицо. Молодое, спокойное, с открытыми глазами, в которых уже не было ничего.

Он не знал этого человека.

Он вообще ничего не знал.

Голова отозвалась тупой, раскалывающейся болью. Он поднёс правую руку к лицу — пальцы в кожаной перчатке коснулись чего-то липкого и горячего. Над бровью была рана. Пальцы окрасились в красный.

Он сел. Медленно, опираясь на что-то твёрдое — оказалось, щит. Чужой щит с треснувшим краем. Вокруг него, насколько хватало глаз, лежали тела. Десятки. Сотни. Они лежали в неестественных позах, как брошенные куклы. Кто-то в доспехах, кто-то в простой холщовой рубахе. Кто-то с оружием в руках, кто-то без.

Поле боя. Он знал это слово. Знал, что оно значит. Но не помнил, откуда.

Он посмотрел на себя. На нём были доспехи. Хорошие. Дорогие. Нагрудник с гравировкой, наплечники, поножи. Всё покрыто грязью и кровью — но чужой или его собственной, он не понимал. На груди, прямо напротив сердца, был выгравирован герб: чёрный волк на серебряном поле. Волк стоял на задних лапах, оскалив пасть.

Он смотрел на волка долго. Волк смотрел на него.

— Кто ты? — прошептал он.

Голос был хриплым, чужим. Будто говорил не он, а кто-то другой, сидевший внутри его горла.

Ответа не было.

Он огляделся в поисках хоть какой-то подсказки. Рядом с его правой рукой лежал меч. Длинный, тяжёлый, с простой крестовиной. Он взял его — рука привычно обхватила рукоять, будто делала это тысячи раз. Это было единственное, что показалось знакомым.

На клинке, у самой гарды, была выгравирована надпись. Он поднёс меч к глазам, разбирая буквы. Читать он умел — это он помнил. Помнил, как складываются буквы в слова, как слова складываются в смысл. Но само имя...

Гидеон.

Он произнёс его вслух. Оно ничего не вызвало. Ни образа, ни чувства, ни тепла. Просто звук. Просто слово.

— Гидеон, — повторил он.

Ворона каркнула где-то совсем близко. Он вздрогнул.

Он поднялся на ноги. Это заняло время. Колени дрожали, мир качался, как палуба корабля. Он опёрся на меч, воткнув его в землю. Дышал тяжело, хрипло.

И тогда он увидел флягу.

Она лежала на боку, в двух шагах от него, пристёгнутая ремнём к поясу мёртвого человека. Человек лежал лицом вниз, раскинув руки. У него была пробита спина — сквозь кольчугу торчал обломок копья.

Горло пересохло. Он вдруг понял, что хочет пить так сильно, что готов был бы отдать всё на свете за глоток воды. Он сделал шаг к мёртвому. Потом ещё один. Потом остановился.

Это было мародёрство.

Откуда он знал это слово? Откуда знал, что это плохо? Он не помнил, кто его этому научил. Но чувство было чётким, как боль: брать у мёртвых — неправильно.

Он стоял над телом и смотрел на флягу. Ветер шевелил волосы мёртвого человека. Тот был молод. Может быть, моложе его самого.

— Прости, — сказал он вслух и сам удивился, зачем это сказал.

Он наклонился, отстегнул флягу и сделал глоток. Вода была тёплой и отдавала кожаным ремнём. Но она была. Он выпил половину, потом закрыл флягу и повесил себе на пояс. Вторую половину он оставит. На потом. Если будет это «потом».

Он снова посмотрел на мёртвого. Тот не шевелился. Ворона села ему на плечо и склонила голову набок.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он у вороны.

Ворона не ответила. Только каркнула и улетела.

Он пошёл. Куда — не знал. Просто пошёл, потому что стоять было страшнее. Ноги несли его через поле, между телами, мимо сломанных копий и треснувших щитов. Он старался не смотреть под ноги. Но всё равно смотрел.

Один раз ему показалось, что кто-то стонет. Он остановился, прислушался. Тишина. Только ветер. Только вороны. Только его собственное дыхание.

Он шёл, пока поле не кончилось. За ним начинался лес — редкий, светлый, с берёзами и молодыми дубами. Он вошёл под сень деревьев, и там стало тише. Пахло сырой землёй и прелыми листьями. Он сел на поваленное дерево и закрыл лицо руками.

— Гидеон, — прошептал он. — Меня зовут Гидеон.

Но это ничего не меняло.

Он не помнил, кто он. Не помнил, откуда пришёл. Не помнил, за кого сражался. Не помнил, убивал ли он сегодня. И если убивал — то кого.

Он сидел на поваленном дереве, в чужом лесу, с чужим именем на мече и чужим гербом на груди. И единственное, что он знал точно, — это то, что он жив.

Пока жив.

Глава 2. Первая версия: герой

Он шёл через лес, пока не услышал петуха.

Петух кричал где-то впереди — пронзительно, настойчиво, по-хозяйски. Звук был настолько обыденным, настолько мирным, что рыцарь остановился и слушал его целую минуту. Петух. Значит, люди. Значит, деревня.

Он поправил меч на поясе — тот висел неудобно, цеплялся за ноги, — и пошёл на звук.

Лес кончился внезапно. За последними деревьями открылось поле, засеянное чем-то низким и зелёным, а за полем — деревня. Десятка два домов, крытых соломой, дым из труб, покосившийся забор. У околицы паслась коза. Обычная коза, серая, с облезлым боком. Она посмотрела на него без всякого интереса и вернулась к траве.

Рыцарь вышел из леса и остановился.

Он не знал, что делать дальше. Подойти? Постучать? Что сказать? «Здравствуйте, я не помню, кто я»? Он стоял на краю поля и чувствовал себя голым, хотя был в доспехах.

Первым его заметил мальчишка. Лет десяти, в рваной рубахе, босой. Он гнал гусей — трёх тощих гусей — и вдруг замер. Гуси пошли дальше, а мальчишка остался стоять, открыв рот.

Потом он развернулся и побежал в деревню, крича что-то на бегу.

Рыцарь не двинулся с места. Через минуту из-за домов начали выходить люди. Сначала один мужик с вилами. Потом женщина с ребёнком на руках. Потом ещё двое, ещё трое. Они собирались у околицы и смотрели на него. Не подходили.

Он поднял руку — медленно, показывая, что не держит оружия. Рука дрожала. От слабости, не от страха.

Тогда вперёд вышел старик. Седой, сгорбленный, в длинной рубахе до колен, подпоясанной верёвкой. Он шёл медленно, опираясь на палку, и остановился в десяти шагах от рыцаря.

Посмотрел на герб. На чёрного волка.

И упал на колени.

— Господин, — сказал он хрипло. — Вы вернулись.

Рыцарь не знал, что ответить. Он смотрел на старика, стоящего на коленях в грязи, и чувствовал только одно: неловкость. Огромную, невыносимую неловкость.

— Встаньте, — сказал он. Голос всё ещё был хриплым, но теперь в нём появилась твёрдость. — Не надо... не надо так.

Старик поднял голову. В глазах у него стояли слёзы.

— Мы думали, вас убили. Все думали. Там, на поле... — Он махнул рукой куда-то назад, в сторону леса. — Мы слышали, как вы ушли с отрядом. Двадцать человек. Вернулся только один — и тот без головы. А вы... вы живы.

Рыцарь молчал.

— Вы спасли нас, господин, — продолжал старик, и голос его креп. — В прошлом месяце. Разбойники пришли с холмов, жгли дома, забирали скот. Мы уже думали — всё, конец. А вы пришли с людьми. Выгнали их. Никого из наших не тронули. — Он снова поклонился. — Мы молились за вас. Каждый день молились.

За спиной старика люди начали подходить ближе. Женщина с ребёнком улыбалась. Мужик с вилами опустил их и теперь стоял, переминаясь. Мальчишка, который привёл всех, смотрел на рыцаря во все глаза, как на святого.

— Как вас зовут, господин? — спросил старик. — Мы запомнили герб, но имя...

— Гидеон, — сказал он.

Слово вышло само. Он не был уверен, но это было единственное имя, которое у него было.

— Гидеон, — повторил старик благоговейно. — Господин Гидеон. Пойдёмте в дом. Вы, наверное, голодны. Простите, что не сразу узнали — доспехи в грязи, а мы люди простые...

Его повели в деревню. Люди расступались, кланялись. Кто-то побежал вперёд — предупредить. Женщина с ребёнком дотронулась до его рукава, и он вздрогнул. Она отдёрнула руку и испуганно улыбнулась.

— Простите, господин.

— Ничего, — сказал он.

Его посадили за стол в самом большом доме. Стол был грубый, дощатый, но на нём появилось всё, что было в деревне: хлеб, сыр, варёная репа, кувшин с молоком. Старик — его звали Вульф — сидел напротив и не сводил с него глаз. Вокруг толпились люди. Дети заглядывали в окна.

— Ешьте, господин, — говорил Вульф. — Вы, должно быть, три дня не ели.

Рыцарь взял хлеб. Он был чёрствый, но тёплый. Он откусил кусок и вдруг понял, что действительно голоден. Голоден так, что готов был заплакать.

— Расскажи мне, — сказал он, прожевав. — Что было. Всё.

Вульф рассказывал долго. Про разбойников с холмов, которые приходили каждую осень. Про то, как в прошлом году сожгли три дома и увели двух коров. Про то, как в этом году пришли снова — но уже с факелами. Про то, как на дороге появился отряд под чёрным волком. Как рыцари разбили разбойников, как гнали их до реки. Как господин Гидеон лично зарубил их главаря — огромного мужика с рыжей бородой.

— Вы стояли над ним, — говорил Вульф, и глаза его блестели, — и сказали: «Больше вы сюда не придёте». И они не пришли. Мы сложили про вас песню, господин. Хотите, споём?

— Не надо, — быстро сказал рыцарь. — Не надо песню.

Он ел и слушал. И чем больше слушал, тем страннее ему становилось. Он пытался представить себя на коне, с мечом, кричащим на разбойников. Не получалось. В голове была пустота, гладкая, как стена. Ни образа, ни звука, ни ярости.

Но люди говорили искренне. Вульф не врал — он верил каждому своему слову. И женщина верила. И мальчишка. Они смотрели на него так, будто он был... кем-то. Кем-то большим, чем он чувствовал себя сейчас, с куском хлеба в руке и дыркой в голове.

— Господин, — сказала женщина с ребёнком. — А вы помните моего мужа? Он с вами ходил. Ганс. Он не вернулся.

Рыцарь замер.

— Ганс, — повторил он.

Он не помнил Ганса. Не помнил ни лица, ни голоса, ни того, как тот умирал. Он не знал, что сказать. Он смотрел на женщину и видел в её глазах надежду — глупую, отчаянную надежду на то, что он скажет: «Да, помню. Он был храбрым. Он умер достойно».

Он ничего не сказал.

— Он был хорошим человеком, — тихо сказала женщина. — Правда?

— Да, — сказал рыцарь. — Он был хорошим.

Он не знал, правда ли это. Но ложь была милосерднее правды. Или он снова врал сам себе?

Женщина улыбнулась сквозь слёзы и ушла. А он остался сидеть с куском хлеба в руке, который вдруг стал тяжёлым, как камень.

Вечером его отвели в отдельный дом — маленький, но чистый. Постелили соломы, дали одеяло. Вульф долго стоял в дверях, не решаясь уйти.

— Господин, — сказал он наконец. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Почему вы не сняли доспехи? Целый день в них. Тяжело ведь.

Рыцарь посмотрел на себя. Нагрудник с чёрным волком. Наплечники. Поножи. Всё в грязи и крови. Он и правда не снимал их. Не потому, что забыл. Потому что под ними он был никем. А в них — кем-то.

— Привычка, — сказал он.

Вульф кивнул, будто это всё объясняло.

— Спокойной ночи, господин Гидеон.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Рыцарь остался один.

Он лежал на соломе, не снимая доспехов, и смотрел в потолок. За стеной кто-то тихо пел — женщина, колыбельную. Скрипело колесо колодца. Лаяла собака. Мирная, обычная жизнь.