Kitabı oxu: «Улица моя: аллея мрачных классиков. Прогулки по Переделкино»

Художник – Екатерина Державина

© Н. Торик, текст, 2025

© А. Лукичев, текст, 2025

© Е. Державина, иллюстрации, 2025

© А. Толстикова, фотографии, 2025

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025

Вступление

Наталья Торик

В наше время если не возрождается, то обретает новое дыхание городок писателей Переделкино, а с ним и целая литературная эпоха. Когда гуляешь по улочкам нашего посёлка, кажется, духи писателей оживают и прогуливаются здесь вместе с нами.

Моё первое знакомство с этим сакральным местом было суровым и откровенным. Поздней моросящей осенью я впервые попала на улицу Серафимовича – ту самую, что некогда молодые шестидесятники окрестили Аллеей мрачных классиков.

Тогда это было настоящее царство запустения: покосившиеся заборы, мусор вдоль обочин, редкие прохожие с потухшими глазами. Строения буквально осыпались, словно обветшалые воспоминания. Каждый выходной мы с дочерью раскапывали на своём участке, среди величественных вековых сосен, бесконечные клады человеческой небрежности, собирали их в мешки и выносили на мусорку.

Но постепенно это место начало оживать. Свежие газоны, вымощенные тропинки, стильный книжный магазин, библиотека с бережно очищенными томиками – Переделкино возрождалось как феникс из пепла постсоветской разрухи.

Каждый квадратный метр этой земли – живая история. Каждое дерево здесь могло бы написать мемуары, каждый забор – рассказать десятки литературных баек. Мы с моим другом и соавтором Александром Николаевичем Лукичевым не просто изучали этот посёлок – мы впитывали его душу, расшифровывали генетический код.

Наши воскресные прогулки превратились в создание летописи. Мы восстанавливали биографии, собирали крупицы воспоминаний, создавали первую карту посёлка. И постепенно – осторожно, неохотно, но с какой-то затаённой нежностью – Переделкино открывало нам свои тайны.

Однажды, устроив во дворе «переделкинскую соседскую уху», мы поняли, что возрождаем не просто место, а целый мир. Мир, где каждый сосед – потенциальный персонаж, каждый забор – страница из ненаписанного романа.

В этой книге мы проведём вас по улице Серафимовича, главному проспекту городка писателей, – улице, которая помнит тысячи судеб и сотни талантов, объединённых бесконечной любовью к литературе.

Приглашаем вас в путешествие.

Серафимовича, 1: «Как повяжешь галстук, береги его…»

Александр Лукичев

Первым жителем дома по адресу: улица Серафимовича, 1, стал Иван Беспалов. Поселился он здесь в 1936 году.

Иван Михайлович Беспалов – советский литературный критик, редактор ряда журналов, корреспондент ТАСС. Родился 11 июня 1900 года в селе Смолине Екатеринбургского уезда Пермской губернии, в крестьянской семье.

Участник Гражданской войны, окончил аспирантуру, в 1926 году слушал лекции в Институте красной профессуры, позднее был там преподавателем и заместителем директора. С 1929 по 1931 год работал заместителем ответственного редактора журнала «Печать и революция», редактором в журнале «Революция и культура», в 1930 году – редактором журнала «Красная новь».

Именно он принял к печати в «Красной нови» повесть Андрея Платонова «Впрок», которая вызвала гнев Сталина, по утверждению некоторых историков – оставившего на странице журнала такую резолюцию: «К сведению редакции „Красная новь“. Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойдённую слепоту. Р. S. Надо бы наказать и автора, и головотяпов так, чтобы наказание пошло им „впрок“».

Сталин вызвал Беспалова в Кремль. Из воспоминаний очевидцев:

«Открылась дверь, и, подталкиваемый Поскрёбышевым, в комнату вошёл бывший редактор. Не вошёл, вполз, он от страха на ногах не держался, с лица его лил пот. Сталин с удовольствием взглянул на него и спросил:

– Значит, это вы решили напечатать этот сволочной кулацкий рассказ?

Редактор не мог ничего ответить. Он начал не говорить, а лепетать, ничего нельзя было понять из этих бессвязных звуков. Сталин, обращаясь к Поскрёбышеву, который не вышел, а стоял у двери, сказал с презрением:

– Уведите этого… И вот такой руководит советской литературой».

В 1930 году Беспалов издал сборник статей «Проблемы литературной науки» и напечатал две работы о творчестве М. Горького.

В 1929–1930 годах Иван Беспалов был активным участником Литфронта. В 1931–1933 годах работал корреспондентом ТАСС в Швеции, в 1933 году – заведующим корпунктом ТАСС в Германии. Освещал Лейпцигский процесс, но позднее был арестован немецкими властями и освобождён после официального протеста правительства СССР.

С 1934 года Беспалов работал главным редактором Гослитиздата.

26 июля 1937 года Иван Михайлович Беспалов был арестован по обвинению в шпионаже и участии в антисоветской троцкистской правой организации. 26 ноября того же года приговорён к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Похоронили его на Донском кладбище в Москве.

Реабилитация Беспалова состоялась в 1956 году.

Жена Ивана Беспалова, Фрада Григорьевна, была знакома с Лилей Брик, дружила с Верой Инбер. После ареста Ивана Михайловича её вызывали в НКВД, но она отказалась давать показания против мужа. Девятого февраля 1938 года Фрада Григорьевна тоже была осуждена Особым совещанием при НКВД СССР как «член семьи изменника Родины» на восемь лет исправительно-трудовых лагерей. Вышла на свободу 28 октября 1945 года. В 2000-х годах внук, Андрей Фёдоров, перевёз бабушку в США.

Их дочь София, пока мать находилась в лагерях, жила в деревне, в нищете и лишениях. И дальше была практически лишена гражданских прав – ей, например, отказывали в поступлении в институт.

* * *

Следующим жителем дома по адресу: Серафимовича, 1, стал Константин Тренёв.

В Переделкине Тренёв поселился в 1937 году – въехал на дачу, которая освободилась после ареста Ивана Беспалова.

Первый рассказ Тренёва появился в 1898 году в новочеркасской газете «Донская речь», где он был штатным сотрудником, а затем и фактическим редактором. В Симферополе Тренёв прожил двадцать два года, там же написал главные книги своей жизни. Первым значительным послереволюционным произведением Тренёва стала пьеса «Пугачёвщина», написанная в жанре народной трагедии и рассказывающая о восстании казаков во главе с Емельяном Пугачёвым. В 1926 году была завершена героическая драма «Любовь Яровая», оставшаяся непревзойдённой творческой вершиной автора. Впервые она была поставлена на сцене московского Малого театра 22 декабря 1926 года, явилась вехой в истории русской драматургии. В 1936 году пьесу поставили и во МХАТе. Когда актёрский коллектив пожелал снять её с репертуара и остановить репетиции, директор театра Владимир Немирович-Данченко так ответил своим подчинённым: «Спешу ответить. Также совершенно официально. „Любовь Яровая“. А вы в совещании считались с тем, что это было дважды выраженное желание Иосифа Виссарионовича? „Не пользуется поддержкой в труппе“, – пишете вы о пьесе. „Любовь Яровую“ И. В. смотрел 28 раз!»

Это одна из тех советских пьес, которые долго не сходили со сцены наших театров, и единственная советская пьеса, показанная Малым художественным академическим театром в 1937 году на Всемирной выставке в Париже.

В 1924 году Константин Тренёв посетил Музей Чехова в Ялте и оставил об этом запись: «Я провёл ночь в твоём доме и остро перечувствовал то, что составляет одно из интимнейших моих переживаний: нет у меня на земле дома, кроме родного, более дорогого, чем этот. Я ходил по твоим комнатам, впивая душой каждую твою вещь; я провёл вечер с твоей любимицей-сестрой, подобно твоему Иерониму, ища в её лице черт „усопшего друга“, а потом, оставшись один, рыдал, долго, безутешно, как 20 лет тому назад, когда смерть твоя на всю жизнь ранила сердце юноши. 20 лет я тоскую над твоими, наизусть мною выученными творениями, что ушёл ты из этого мира так рано, что ушёл так незаменимо мне нужный, что не пришлось мне тебя ни разу видеть, – велика эта скорбь моя… Вот и моя жизнь идёт к концу, и я чувствую сейчас, сидя за твоим столом, плача над этими строками: сирота я, сирота без тебя в этом мире…»

Тренёв умрёт в 1945 году. Его дочь Наталья выйдет замуж за Петра Павленко и переедет в 1946 году в дом напротив (нынешний адрес: Тренёва, 2).

Восьмого марта 1956 года Корней Чуковский писал в своём дневнике: «Вчера пришла ко мне Тренёва-Павленко. У неё двойной ущерб. Её отец был сталинский любимец, Сталин даже снялся с ним вместе на спектакле „Любови Яровой“, а мужа её, автора „Клятвы“, назвал Хрущёв в своём докладе подлецом».

Пятого ноября 1958 года в Ялте, в доме, где жил Константин Тренёв, а затем и Пётр Павленко, открылся музей их имени.

* * *

В послевоенные годы здесь располагался второй Дом творчества. Первый открывался на даче, где жил Лев Каменев, но сразу после войны дом сгорел, и Дом творчества вынуждены были переселить сюда. Некоторое время этот дом даже был общежитием Литинститута.

В 1959 году сюда въехал поэт Степан Щипачёв. Сейчас именно его именем называют эту дачу. В 2024 году исполнилось сто двадцать пять лет со дня его рождения.

Любители поэзии моего поколения, услышав имя Щипачёва, обязательно вспомнят эти строки:

 
Как повяжешь галстук,
Береги его:
Он ведь с красным знаменем
Цвета одного.
 

Стихотворение

«Пионерский галстук»,

1942 год

Или эти:

 
Любовью дорожить умейте,
С годами – дорожить вдвойне.
Любовь – не вздохи на скамейке
И не прогулки при луне.
 

Стихотворение

«Любовью дорожить умейте»,

1939 год

Издательство «НексМедиа» в 2012 году включило в свою стотомную серию «Великие поэты мира» имя и стихи Степана Щипачёва. При желании и сегодня можно приобрести посвящённый поэту 47-й том серии «Я душу кладу на ладони».

Степан Петрович Щипачёв родился 7 января 1899 года в деревне Щипачи Камышловского уезда Пермской губернии (Свердловская область, Богдановичский район). Сейчас там, кстати, открыт Литературный музей Щипачёва.

Степан Петрович был участником Гражданской и Великой Отечественной войн. Учился в Высшей военно-педагогической школе и Институте красной профессуры. Жил и работал в Москве. По собственному признанию поэта, его литературная биография началась с книги стихов «Лирика, изданное» в 1939 году. Своей любимой книгой Степан Щипачёв считал сборник «Строки любви», вышедший в 1945 году. Щипачёв написал и несколько поэм. Наиболее известные среди них: «Наследник», «Звездочёт», «Песнь о Москве», «Домик в Шушенском». Всего более ста двадцати сборников и книг были изданы при жизни поэта.

В 1959–1963 годах Щипачёв занимал пост первого секретаря Московской городской организации Союза писателей. Активно поддерживал молодых поэтов и писателей.

«Он был лучшим руководителем писательского Союза. Ни до Степана Петровича, ни после такого уже не было», – утверждал Евгений Евтушенко.

А вот что писал о Щипачёве Андрей Вознесенский: «Много сделал для нравственной атмосферы в литературном кругу. Редкостной порядочности и щепетильности был он. Чужой удаче радовался как своей. Став московским секретарём, мог ночью позвонить, поздравить с публикацией».

Но, рассказывая о Степане Петровиче, придётся вспомнить и об открытом письме советских писателей в газету «Правда». 31 августа 1973 года на страницах газеты появилось открытое письмо, в котором было выражено негативное мнение советских литераторов о «поведении таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный и общественный строй». Под текстом стояли подписи многих именитых поэтов и прозаиков, в том числе и Щипачёва. По моим подсчётам, из тридцати одного «подписанта» одиннадцать жили в Переделкине.

Умер поэт 1 января 1980 года. Похоронен в Москве на Кунцевском кладбище.

* * *

Следующим жителем дачи был Юлиу Эдлис.

Третьего июля 1929 года в городе Бендеры, называвшемся в период вхождения Бессарабии в состав Румынии Тигиной, родился Юлиу Филиппович Эдлис – советский драматург и сценарист.

До 1940 года учился в бендерском французском лицее. В начале Великой Отечественной войны вместе с семьёй эвакуировался в Тбилиси (все оставшиеся в оккупированных Бендерах бабушки и дедушки, а также другие члены его семьи были депортированы в гетто и убиты).

В 1949 году окончил Тбилисское высшее театральное училище, а в 1956 году – филологический факультет Молдавского государственного педагогического института имени Иона Крянгэ в Кишинёве. Первую пьесу – «Единственный путь» – написал будучи учеником десятого класса средней школы. Дебютировал в печати Эдлис в 1952 году, а первой опубликованной стала пьеса «Покой нам только снится», вышедшая в свет в 1955 году.

После запрета в Молдавии спектакля по пьесе «Мой белый город» в 1960 году переехал с семьёй в Москву. В 1962 году был принят в Союз писателей СССР.

Юлиу Эдлис – автор многочисленных пьес, поставленных в различных театрах страны и за рубежом: «Мой белый город», «Волнолом», «Аргонавты», «Капля в море», «Серебряный бор», «Где твой брат, Авель?», «Вызываются свидетели», «Проездом», «Июнь, начало лета», «Жажда над ручьём», «Сочельник», «Нам целый мир чужбина», «Бульварный роман», «Английская рулетка или… миллион по контракту». После публикации подвергшейся критике пьесы «Где твой брат, Авель?» в 1965 году произведения Эдлиса до 1977 года не ставили в театре. С начала 1980-х годов Эдлис регулярно обращался к прозе, опубликовал романы «Жизнеописание», «Антракт» и «Чёрный квадрат», повести «Сия пустынная страна» о своём бессарабском детстве и «Шатало» о студенческих годах в театральном училище в Тбилиси, рассказы. Автор сценариев к кинофильмам «Жажда над ручьём», «Свой парень», «Дети как дети», «Прощальные гастроли».

С Переделкином Юлиу Эдлиса связывали долгие и тесные отношения. Здесь жили его друзья. Вот отрывок из письма Юлиу Эдлиса Василию Аксёнову, который жил за границей и был лишён советского гражданства (написано в 1982 году): «Самое смешное, а может быть, трогательное заключается в том, что я пишу это письмо на твоей даче в Переделкино, которую снял на зиму у Киры, а на стене напротив – твоя роскошная фотография, и от этого такое чувство, что ничего не изменилось, всё как раньше. Очень может быть, что так оно и есть. Вижусь мало с кем – с Мишей Рощиным, Юликом Крелиным, Юрой Левитанским, Витей Славкиным, Ряшенцевым, реже – с Булатом. Новые друзья, как и новые любови, в нашем возрасте заводятся уже с натугой. Очень редко вижу Беллу, но прежней простоты и близости отношений между нами давно уже нет. Что поделаешь».

Кстати, после возвращения из эмиграции Василий Аксёнов будет жить какое-то время в квартире Эдлиса.

В 2003 году Юлиу Эдлис опубликовал книгу воспоминаний о писателях-переделкинцах «Четверо в дублёнках и другие фигуранты». Последние двенадцать лет драматург постоянно жил в Переделкине, в знаменитом доме Константина Тренёва на углу улиц Тренёва и Серафимовича.

Юлиу Филиппович Эдлис скончался в ночь с 29 на 30 ноября 2009 года. Похоронен в Москве на Преображенском кладбище.

* * *

После Эдлиса в этот дом вселился Валерий Николаевич Ганичев, советский и российский писатель, журналист и общественный деятель. Он, как и многие «насельники» писательских дач, в определённый период (1994–2018) был председателем правления Союза писателей России.

Сейчас в доме живёт его дочь, русская и советская писательница Марина Валерьевна Ганичева. Родилась она 30 августа 1960 года в городе Николаеве. Историк по образованию, Марина Ганичева является специалистом по русской консервативной журналистике, редактором и издателем журналов «Роман-журнал XXI век», «О, Русская земля», участвует в издании журнала «Новая книга России».

Сегодня она продолжает дело своего отца. Детское ушаковское движение, Ушаковские сборы и конкурс «Гренадёры, вперёд!» – вот уже более двадцати лет Марина Ганичева участвует в организации этих патриотических мероприятий, объединяющих детей и подростков.

В интервью Григорию Калюжному в ноябре 2020 года Марина Валерьевна так рассказывала об этой своей работе: «У нас в доме в Переделкино активно заработал Центр имени Фёдора Ушакова, к нам приходят экскурсии, мы рассказываем об Ушакове и о Ганичеве, организовываем для разных детей Ушаковские костры, сделали на улице „выставку на воротах“ – вывесили ряд детских рисунков, заламинированных под плёнку. Делали мы и „концерт на воротах“ – вынесли скамейки на улицу и на фоне детских рисунков пели под аккомпанемент известного баяниста Владимира Комарова. (Он написал много песен на стихи современных поэтов.) К нам подходили люди, пели с нами вместе, уходили, приходили другие. Папа всегда так и говорил: „Если у нас отнимут дом писателей, мы пойдём в народ“. Здесь, в Переделкино, собираются люди, писатели; приезжают со всей России, останавливаются у нас, ночуют. Всё это так, как было принято при родителях. Отец мне уже „на исходе“ всё время говорил: „Сегодня кто-то будет?“ – „Конечно будет, папа“. – „Дом колхозника работает?“ – „Работает, работает…“ – „Ну и слава богу!..“ А на День Победы 9 мая мы прошли здесь, в Переделкино, Бессмертным полком по нашей улице, с песнями и портретами… Собрали истории и впечатления ребят нашего Ушаковского бессмертного полка».

В этом же интервью Марина Валерьевна делилась своими планами: «…Продолжить публицистические заметки о людях, которые для меня дороги: В. Овчинникове, Ю. Гагарине, Л. Леонове, В. Распутине, В. Белове, – и о тех, кто ещё жив».

Серафимовича, 2: Дом, где родилась девушка из Нагасаки

Александр Лукичев

Первая жительница дома на углу улицы Погодина и Серафимовича – поэтесса Вера Инбер. Родилась она 10 июля 1890 года в Одессе. Вера Шпенцер (по фамилии первого мужа – Инбер) была единственной дочерью известного одесского издателя Моисея Шпенцера. Первая её публикация появилась в одесской газете в 1910 году – это было стихотворение «Севильские дамы». Выйдя замуж за одесского журналиста Натана Инбера, Вера уехала с ним в Париж, а затем в Швейцарию.

В 1914 году в Париже выходит её первая книга стихов «Печальное вино», которую высоко оценил Александр Блок. После поездки в Константинополь Вера Инбер с двухлетней дочерью вернулась в Одессу, а её муж остался в эмиграции. Поэт Александр Биек вспоминал: «Дом Инберов (в Одессе) был своего рода филиалом „Литературки“. Там всегда бывали Толстые, Волошин и другие. Там царила Вера, которая читала за ужином свои жеманные, очень женственные стихи. Она была очень маленького роста (полтора метра с каблуками), но даже это она ввела в моду».

В начале XX века критики писали наравне о стихах Инбер и Ахматовой.

В Советской России Инбер в качестве журналистки много ездила по стране и за рубежом. Её много печатали. В 1927 году она (единственная женщина) принимает участие в написании коллективного романа двадцати пяти авторов «Большие пожары», который печатается в журнале «Огонёк».

Большую роль в жизни поэтессы сыграли родственные связи. Вера была родственницей Льва Троцкого.

 
При свете ламп – зелёном свете —
Обычно на исходе дня
В шестиколонном кабинете
Вы принимаете меня.
 

Эти её строки посвящены ему. После высылки Троцкого и объявления войны троцкизму его родственникам тоже досталось. Уничтожены были почти все, но Вера Инбер уцелела. Позже, в 1939 году, даже была награждена орденом «Знак Почёта». Однако страх возможной расправы продолжал преследовать её всю жизнь.

10 октября 1941 года в Ленинграде Вера Инбер, русская советская писательница и уже жительница городка писателей Переделкино, записывает в своём дневнике: «Мы оставили Орёл. По-прежнему грозно очень на Вяземском и Брянском направлениях: немцы снова наступают. Под Москвой земля ровная: ни гор, ни долин, ни моря. Как на этой ровной земле удержать лавину вражеских танков? Сердце холодеет при мысли, что они могут хлынуть и начнут подминать под себя московские мостовые».

После начала войны писателей, поэтов и членов их семей из Переделкина отправляли в эвакуацию в Чистополь. Туда же должна была отправиться и Инбер. Но, позаботившись о дочери с полугодовалым внуком, сама Вера Михайловна уехала вместе с мужем, Ильёй Давыдовичем Страшуном, в Ленинград. Илья Давыдович – знаменитый врач, профессор, был назначен ректором Первого медицинского института. В Ленинград они приехали едва ли не последним поездом.

В 1941 году в Ленинграде Вера Инбер писала дневник – делала записи в здании Санкт-Петербургской химико-фармацевтической академии и в главном здании Первого медицинского института. Инбер причислили к оперативной писательской группе Балтфлота. Она очень много выступала, читала свои стихотворения на заводах, в госпиталях, в воинских частях, на передовой и по радио. В декабре 1942 года отдала в печать поэму – манифест борющегося духа «Пулковский меридиан», которая стала лучшим образцом её творчества.

Поэма «Пулковский меридиан» в 1946 году получила Сталинскую премию. Героической обороне города посвящены сборник стихотворений «Душа Ленинграда» и цикл рассказов о детях блокадного Ленинграда.

Творческое наследие Веры Инбер насчитывает сорок книг. Её общественная деятельность омрачена несколькими громкими кампаниями против неугодных власти писателей, в том числе и её соседей по Переделкину Бориса Пастернака и Лидии Чуковской.

Вера Михайловна Инбер умерла в ноябре 1972 года. Похоронена на Введенском кладбище.

* * *

После войны в этом же доме жил один из крупнейших представителей авангарда в русской поэзии Илья Сельвинский.

Путь его в Москву и в Переделкино был непростым. Спасаясь от прокатившейся в 1905 году волны еврейских погромов, мать будущего поэта с младшим сыном и дочерьми уехала из Симферополя в Константинополь. В 1909 году семья вернулась в Россию, в Одессу, где Илья поступил в казённое училище. В августе 1911 года они переехали в Евпаторию, где Илья был принят в городское начальное четырёхклассное училище, а в 1915–1919 годах продолжил обучение в Евпаторийской мужской гимназии. Во время одной из смен власти, весной 1919 года, будущий поэт был дважды кратковременно арестован в Севастополе. После окончания гимназии Илья поступил на медицинский факультет Таврического университета. В эти же годы молодой человек сменил множество профессий (был грузчиком, натурщиком, репортёром, цирковым борцом).

Летом 1921 года Илья переехал в Москву и перевёлся в Московский университет. Одним из первых заметных публичных выступлений стало участие молодого человека в апреле 1923 года в Первой Московской олимпиаде поэтов. Среди претендентов на первый приз и титул «короля поэтов» был и Владимир Маяковский. Однако по итогам олимпиады первый приз был присуждён именно Сельвинскому. Впоследствии Сельвинский так вспоминал о той давней своей победе: «Его присудила мне прежде всего публика. Её признание было настолько восторженным, что никакое жюри не посмело бы возражать». В 1926 году выходит первая книга стихов Сельвинского «Рекорды».

В 1933–1934 годах Сельвинский был корреспондентом «Правды» в экспедиции на пароходе «Челюскин», однако в дрейфе и зимовке не участвовал. В 1937 году Сельвинский подвергся партийной критике: 21 апреля 1937 года вышла резолюция Политбюро против его пьесы «Умка – Белый Медведь», а 4 августа 1939 года – резолюция Оргбюро о журнале «Октябрь» и стихах Сельвинского.

С 1941 года, с самого начала войны, Сельвинский был на фронте в рядах РККА сначала в звании батальонного комиссара, затем подполковника, перенёс две контузии и был тяжело ранен под Батайском. В декабре 1941 года участвовал под Керчью в Керченско-Феодосийской операции. Побывав на месте, где фашисты расстреляли мирных жителей, Сельвинский написал ставшее знаменитым стихотворение «Я это видел!».

Второго декабря 1943 года секретарю ЦК ВКП(б) товарищу Г. М. Маленкову была направлена записка Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). В ней поэт, житель Переделкина Илья Сельвинский подвергся жёсткой критике: «За последнее время в литературно-художественных журналах „Октябрь“, „Знамя“ и др. допущены грубые политические ошибки, выразившиеся в опубликовании антихудожественных и политически вредных произведений. В журнале „Знамя“ (№ 7–8 за 1943 год) напечатано стихотворение Сельвинского, в котором имеются такие, например, строки: „Сама как русская природа // Душа народа моего: // Она пригреет и урода, // Как птицу, выходит его. // Она не выкурит со света, // Держась за придури свои – // В ней много воздуха и света // И много правды и любви“».

Даже в страшном сне ни автору, ни главному редактору «Знамени» Всеволоду Вишневскому (тоже жителю Переделкина) не могли привидеться последствия этой публикации.

Сталин после перенесённой оспы был ряб лицом, левая рука совершенно не разгибалась, правая плохо работала, поэтому партийное руководство сочло, что в стихах под именем «урода» выведен именно вождь. Хотя до того Сельвинский ходил у вождя в любимцах. В своих военных дневниках он приводит высказывание Сталина: «Сельвинский талантлив. Почти гениален. Но проходит мимо души народа».

Несмотря на фронтовые заслуги Сельвинского, уже награждённого орденом за мужество, 10 февраля 1944 года на заседании в Кремле, где присутствовали секретари ЦК Г. М. Маленков, А. А. Жданов и Л. П. Берия, на поэта градом посыпались обвинения. Берия прямо заявил, что Сельвинский – враг. Сельвинский потом рассказывал: в помещение, где его обсуждали, вдруг вошёл сам Сталин. Его вердикт был неожиданным: «Вы хорошо писали. И хорошо воевали, товарищ Сельвинский. Но вы совершили ошибку. Идите и пишите дальше. Воюйте, товарищ Сельвинский. И не делайте больше ошибок». Своё состояние Сельвинский описал так: «Вошёл в Кремль молодым человеком – вышел дряхлым стариком».

По итогам заседания вышло постановление Секретариата ЦК ВКП(б) «О стихотворении И. Сельвинского „Кого баюкала Россия“». Секретариат освободил поэта от работы военным корреспондентом – «до тех пор, пока т. Сельвинский не докажет своим творчеством способность правильно понимать жизнь и борьбу советского народа». Прощение поэт получил только в начале 1945 года, когда его восстановили в звании и удовлетворили просьбу отправить на фронт. В 1948 году приказом Главлита официально под запретом оказались многие произведения Сельвинского: «Улялаевщина», «Пушторг», «Записки поэта».

В 1958 году, в разгар травли Бориса Пастернака, Илья Сельвинский неожиданно для многих опубликовал стихотворение, направленное против нобелевского лауреата:

 
К чему ж была и щедрая растрата
Душевного огня, который был так чист,
Когда теперь для славы Герострата
Вы родину поставили под свист?
 

Впоследствии, по воспоминаниям поэта К. Ковальджи, Сельвинский покаялся перед Пастернаком: «Когда Пастернак тяжело заболел, к нему пришла Берта, жена Ильи Львовича, по его просьбе, справиться о здоровье. А Пастернак спросил первый: „Как себя чувствует Илья Львович?“» Тот перенёс инфаркт. Затем Сельвинский сам пришёл к Пастернаку и у кровати опустился на колени, прося прощения. А умирающий Пастернак сказал: «Встаньте, прошу. Я давно вас простил».

Илья Сельвинский умер 22 марта 1968 года. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Наталья Торик

Да, в этом доме жила Вера. Вера Инбер. Миниатюрная женщина с агатовыми глазами и губами цвета спелой малины. Про неё говорили: «Немного по-детски восторженная, немного пафосная в своих стихах, нежная Вера, принимавшая всё на веру».

Вам может показаться, что вы незнакомы с ней и её творчеством. Но напомню строки одной песни Владимира Высоцкого:

 
Он капитан, и родина его Марсель.
Он обожает ссоры, шумы, драки.
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.
У ней следы проказы на руках,
У ней татуированные знаки,
И вечерами джигу в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки.
 

Да, стихи этой песни принадлежат перу Веры Инбер. Песни про Джонни и девушку из Нагасаки до сих пор напевают в нашей стране, не подозревая, кто является её автором. Музыка часто идеально сочеталась со стихами Веры. Первые песни с ранними стихами поэтессы исполнял и великий Вертинский.

Родив от любимого мужа Натана Инбера дочь Жанну, Вера начала писать детские стихи, на которых потом выросло не одно поколение. Она стала автором ряда шутливых стихотворений, положенных на музыку.

В период, когда Инбер уже работала в Москве, важное место в её творчестве занимали театральные постановки для детей. С особым теплом об этом вспоминает актриса Рина Зелёная.

После войны Инбер начали называть «функционером». Молодые поэты её откровенно не любили, а кто-то и завидовал тому, что она заняла престижную должность в Союзе писателей, получила дачу в Переделкине и большую квартиру в центре Москвы. Анна Ахматова официально отказалась от предисловия к своей книге, написанного Инбер.

Писать она стала реже и хуже. А вскоре, в связи с нашумевшим «делом врачей», её третий муж попал в психиатрическую больницу.

31 октября 1958 года под председательством Сергея Смирнова состоялось «расширенное» собрание московских писателей, на котором обсуждалось «нелояльное поведение» великого поэта XX века Бориса Леонидовича Пастернака, будущего лауреата Нобелевской премии. В мощном хоре ораторов-«разоблачителей» звучал и тоненький голосок неугомонной племянницы Троцкого – Веры Михайловны Инбер. После её выступления поднялся невообразимый шум. Поэтессу освистали. Но это не помешало ей выступить 3 ноября по Московскому радио и Центральному телевидению.

В архивах сохранился фрагмент её выступления: «Я стала ленинградкой в дни Великой Отечественной войны. Всю блокаду провела на Неве, в городе Ленина. Мой патриотизм хорошо известен, по мере сил я отобразила его в поэме „Пулковский меридиан“ и в книге „Почти три года“. За эти произведения я была удостоена Государственной премии. Почему я сегодня об этом говорю? В наших рядах писателей-борцов не было Пастернака. Он мирно почивал сначала на даче в Переделкине, потом в эвакуации в Чистополе. Страна истекала кровью, а поэт „творил“, переводил Шекспира и наших любимых грузинских поэтов. Его поэзия мне чужда, потому что она антипартийна. Его ущербный роман „Доктор Живаго“ произвёл на меня гнетущее впечатление. Товарищи, поймите, ведь Пастернак замахнулся на советский народ, на завоевания великого Октября, со злорадной усмешкой он оклеветал коммунистическую партию, посягнул на великого Ленина…»

А вот зарисовка одного журналиста, посетившего поэтессу в последний период её жизни:

«Переделкино. 15 октября 1969 года. Двухэтажная дача Инбер. Вере Михайловне 79 лет. Она почти ничего не видит, передвигается на ощупь. От рака одиноко умерла в Ленинграде единственная дочь. Мучаясь, медленно уходил в иной мир муж – профессор Страшун. На туалетном столике, у самого изголовья увидел книгу с закладками „Стихотворения и поэмы“ Бориса Пастернака с предисловием Андрея Синявского. Спросил:

– Вера Михайловна, как вы относитесь к творчеству Бориса Леонидовича Пастернака?

Очевидно, мой вопрос её не удивил.

– Когда-то увлекалась декадентами, позже пришли Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Игорь Северянин, потом Блок со своей чарующей поэзией и чуть позже, на всю жизнь, – Пастернак. В дни молодости, проведя год в Швейцарских Альпах, на высоте 1400 метров над уровнем моря, я имела возможность наблюдать рождение облаков и туч: они живут там совсем рядом с людьми. Среди горных ущелий были „котлы“, где закипали ветры и заваривались дожди. „Кухня погоды“ – это, пожалуй, слишком прозаично. Порой можно было наблюдать, как малое облачко, меньше ягнёнка, запросто влетало в открытое окно, пересекало комнату и удалялось через балконную дверь.

– Как раз во время моего пребывания в Швейцарских Альпах, – продолжает она с грустной улыбкой, – моя книга набиралась в русской типографии Парижа. Среди гор я развернула бандероль и увидела свою книжку. Набравшись смелости, послала один экземпляр Александру Блоку и, к неописуемой радости, получила ответ.

С ужасом смотрю на сморщенную, пожелтевшую, крошечную старушку. Морщинистыми руками она гладит сборник стихов поэта, раздавленного в том числе и ею. Промолчать не мог: напоминаю о „собрании“, на котором „инженеры человеческих душ“ осудили поэта на неслыханные унижения.

На всякий случай Вера Михайловна готова была пустить слезу.

– Бог меня жестоко покарал. Пропорхала молодость, улетучилась зрелость, она прошла безмятежно: путешествовала, любила, меня любили, встречи были вишнёво-сиреневые, горячие, как крымское солнце. Старость надвинулась беспощадная, ужасающе-скрипучая.

Плачущая Инбер просит подвести её к шкафу. С шеи снимает золотую цепочку, миниатюрным ключиком-медальоном открывает книжный шкаф, где хранятся авторские экземпляры.

– Здесь разные эпохи, здесь разная Инбер, – говорит она, плача».

И в самом деле: в разные эпохи Инбер была очень разной…

Серафимовича, 3: Дом, где живут сказки, где прятался Солженицын и где добро всегда побеждает

Александр Лукичев

В дом в Переделкине Чуковский (при рождении Николай Корнейчуков) заехал в 1938 году и прожил в нём до ухода из жизни.

Родился он 31 марта 1882 года в Санкт-Петербурге. Чуковский был незаконнорождённым ребёнком. Его отцом стал Эммануил Левенсон, в доме которого жила прислугой мать будущего писателя, полтавская крестьянка Екатерина Корнейчукова. После расставания с отцом мальчика Екатерина переехала в Одессу. Коля поступил в гимназию, но в пятом классе его отчислили как представителя низших слоёв общества. Эти события Чуковский позднее описал в повести «Серебряный герб».

В 1901 году в газете «Одесские новости» появилась его первая статья, подписанная псевдонимом: «Корней Чуковский». После революции сочетание «Корней Иванович Чуковский» стало его настоящим именем, отчеством и фамилией. В 1903 году Чуковский женился на одесситке Марии Гольдфельд, с которой обвенчался накануне отъезда в Лондон. В Англию он уехал корреспондентом газеты «Одесские новости». Чуковский изучал английскую литературу, знакомился с писателями, в том числе с Артуром Конан Дойлем и Гербертом Уэллсом.

В 1904 году Чуковский вернулся в Россию и через три года опубликовал свои переводы английского поэта Уолта Уитмена. Книга стала популярной, что увеличило известность Чуковского в литературной среде. Чуковский стал влиятельным критиком: его сборник статей под названием «От Чехова до наших дней» в 1908 году издавался трижды.

В 1912 Чуковский поселился в финском местечке Куоккала рядом с художником Ильёй Репиным. Репину Чуковский позировал для трёх сюжетных картин и одного портрета, а также практически заставил его написать мемуары и стал их редактором. В 1916 году в поезде из Петрограда в Куоккалу для заболевшего в пути сына Коли под стук колёс он сочинил свою первую сказку «Крокодил». Опубликованная в 1917 году, она принесла Чуковскому славу детского писателя. Всего он написал шестнадцать сказок.

Многим из них не везло с цензурой. В 1918 году большевики объявили, что «Крокодил» – это скрытый сценарий Корниловского мятежа, а чуть позже – что «Муха-Цокотуха» прославляет кулаков. Чуковский сделал горькую запись в дневнике: «Как критик я принуждён молчать, судят не по талантам, а по партбилетам. Сделали меня детским писателем. Но позорные истории с моими детскими книгами – их замалчивание, травля, улюлюкание, запрещения их цензурой – заставили меня сойти и с этой арены…» Но всё-таки писатель не сдался: его книга «От двух до пяти», вышедшая из печати в 1928 году, переиздавалась двадцать один раз.

1930-е годы ознаменованы двумя личными трагедиями Чуковского: в 1931 году умерла от туберкулёза его младшая дочь Мурочка, в 1938 году был расстрелян муж дочери Лиды. А в первые месяцы войны пропал без вести сын Чуковского Борис.

Во время войны, в эвакуации в Ташкенте, Чуковский написал сказку «Одолеем Бармалея». Сказка дважды переиздавалась и была включена в антологию советской поэзии, но потом вычеркнута оттуда лично Сталиным.

Первого марта 1944 года в «Правде» появилась большая статья директора Института философии АН СССР П. Юдина под названием «Пошлая и вредная стряпня К. Чуковского».

Начавшаяся после смерти Сталина оттепель принесла Чуковскому новые надежды, которые, увы, не сбылись. Он стал свидетелем публичной «казни» Пастернака. После прихода на дачу к Пастернаку 24 октября 1958 года с поздравлениями по случаю Нобелевской премии, Чуковского заставили писать унизительное объяснение. Поддерживал Корней Иванович и другого лауреата Нобелевской премии – Александра Солженицына.

В 1962 году за книгу о Некрасове Чуковский получает Ленинскую премию. В этот же год он записывает в дневнике: «Слово поэта всегда сильнее всех полицейских насильников. Его не спрячешь, не растопчешь, не убьёшь. Это я знаю по себе… В книжке „От двух до пяти“ я только изображаю дело так, будто на мои сказки нападали отдельные педологи. Нет, на них ополчилось всё государство… Боролись с „чуковщиной“ – и были разбиты наголову. Чем? Одеялом, которое убежало, и чудо-деревом, на котором растут башмаки».

28 октября 1969 года Чуковский ушёл из жизни. Похоронен писатель на Переделкинском кладбище. В доме, где жил Чуковский, сейчас музей его имени.

Наталья Тарик

Сказка «Бибигон» Корнея Ивановича Чуковского начинается так: «Я живу на даче в Переделкине…» Здесь Чуковский написал книгу о русском языке «Живой как жизнь», исследование «Мастерство Некрасова», статьи и воспоминания о Чехове, Блоке, Ахматовой, Гумилёве, Брюсове, о переводах на английский язык русской прозы и поэзии.

Эта дача в Переделкине дала писателю ощущение устойчивости. Здесь, на одном из самых больших переделкинских участков, он создал собственную планету, отгородив его не только зелёным забором, но и границей неприкосновенности детства от проблем взрослого мира. Ему самому жизненно необходим был этот свой мир, поскольку к моменту переезда в писательский посёлок Корней Иванович перенёс уже много испытаний.

Летом 1938 года строительство было наконец закончено. Корней Иванович писал дочери: «На нашей даче я уже провёл сутки – и мне очень нравится. Тишина абсолютная. Лес. Можно не видеть ни одного человека неделями. Только ремонт сделан кое-как; всюду пахнет скверной масляной краской; денег потребуется уйма. Хватит ли у меня средств завести в ней всё необходимое, не знаю, но если хватит, для вас для всех будет отличная база…»

Дом и сейчас выкрашен в жёлтый цвет – таким же он был при жизни Корнея Ивановича.

За домом до сих пор сохранилась костровая площадка. И каждый год (да-да, и теперь каждую осень) поддерживается традиция проводить «костры» – праздники для детей при участии писателей, актёров, певцов и фокусников, – которую придумал сам Чуковский. Он собирал детей на поляне и устраивал для них целые представления, входным билетом на которые служили десять шишек.

Общение с детьми давало Чуковскому пищу для размышлений и исследований, в дальнейшем лёгших в основу книги «С двух до пяти» о детском восприятии мира и процессе освоения ребёнком речи. Книга выдержала около двадцати переизданий, и каждый раз автор вносил в неё существенные дополнения.

На осенних праздниках свои стихи и сказки читали все детские кумиры – от Агнии Барто до Бориса Заходера; а Корней Иванович выходил обычно в костюме индейского вождя (сейчас этот костюм висит в кабинете писателя) и слушал вместе с юными гостями.

«Входным билетом на эти сборища было десять шишек. Как вы можете заметить, они в Переделкино повсюду. Но дети всё равно готовились, хранили их под подушкой, перебирали как настоящие сокровища», – рассказывает Сергей Васильевич Агапов, заведующий домом-музеем.

У калитки растёт знаменитое «чудо-дерево», украшенное старой детской обувью. Рассказывают, что этот клён чуть было не спилили, решив, что он засох. Но директор музея буквально спас его от неминуемой гибели, развесив на нём разноцветные поношенные башмаки. С тех пор эта коллекция только пополняется.

 
А для Мурочки такие
Крохотные голубые
Вязаные башмачки
И с помпончиками!
Вот какое дерево,
Чудесное дерево!
 

Именно сюда, на дачу в Переделкине, в 1962 году пришло известие об избрании Корнея Чуковского доктором литературы Оксфордского университета.

Сегодня дом выглядит почти так же, как и 5 октября 1969 года, когда Корней Иванович уехал в кунцевскую больницу и больше не вернулся… И в этом тоже есть особая «магия присутствия» этого места.

В 1969 году о создании музея никто и не думал, сам Чуковский относился к таким вещам с большим юмором, как и положено сказочнику-оптимисту.

«Вот я умру, а люди, проходя по этой улице мимо нашего дома, будут говорить: „Здесь, кажется, когда-то жил Маршак“», – говаривал писатель.

Дочь писателя Лидия Корнеевна предложила родным «не занимать комнаты Корнея Ивановича, не переставлять вещи и книги с места на место, не менять ничего в передней, в столовой»: ей очень хотелось продолжать приходить в гости к отцу, как она это делала всю жизнь. И, как позднее выяснилось, не ей одной.

«Вдруг оказалось… людей, любящих его книги, желающих углубиться в историю русской культуры, гораздо более, чем мы помышляли… – вспоминала о зарождении музея Лидия Корнеевна. – Ни единого объявления в газете или где бы то ни было – но идут, и идут, и идут, приходят пешком, приезжают на поездах, на санаторных автобусах, в частных автомобилях».

О том, как «стихийно», как бы сам собой, переделкинский дом стал музеем, Лидия Чуковская рассказывала в своих воспоминаниях: «Затея моя – сохранить в неприкосновенности комнаты Корнея Ивановича – повернулась так, как мне и во сне не снилось: говоря по правде, сохранила я их, чтобы иногда приходить туда одной, как прихожу на могилу, – и снова видеть его стол, халат, его радио, его книги… Так же тикают часы на столе, тем же строем стоит на полке собрание Некрасова, в которое вложено им столько труда. Вот-вот и он сам войдёт…»

Первыми экскурсоводами стали Елена Цезаревна Чуковская, внучка, и Клара Израилевна Лозовская, секретарь Корнея Ивановича.

В течение практически тридцати лет дом-музей не только работал, но и боролся за право на существование. В 1976 году решение о внесении дома в список памятников истории и культуры было отменено – тогда на его защиту встали Лихачёв, Капица, Каверин, Образцов, Райкин, Успенский, Берестов и другие. Борьба за музей продолжалась долгие годы. Лишь в июне 1996 года, после капитального ремонта и больших реставрационных работ, проведённых Гослитмузеем, переделкинский дом Чуковского вновь наполнился детскими голосами, в нём начали проводить экскурсии для взрослых и детей.

Сам Корней Иванович называл это место «четверным измерением», где дети чувствуют себя как дома, где появляется уверенность в том, что «фантазия есть ценнейшее качество ума человеческого, и её нужно тщательно воспитывать с самого раннего детства, как воспитывают музыкальное чутьё, а не топтать ногами».

* * *

Шелест сказок и шёпот детства можно услышать, если прийти в гости к Корнею Ивановичу ранним утром, пока не приехали автобусы со школьными экскурсиями или семейные пары с детьми. Смех и радость витают среди вековых деревьев в волшебном лесу, куда, кажется, только что приглашали героев «Доктора Айболита» и «Бармалея». Здесь «всегда» и «сейчас» чувствуешь себя частью большого праздника творчества и любви к литературе.

Далеко не все знают, что лучшие сказки Чуковского были написаны в течение всего одного десятилетия. Этот творческий взлёт писателя был связан с маленькой девочкой, которая стала для Корнея Ивановича счастьем и болью.

В 1903 году журналист и начинающий писатель женился на Марии Арон-Беровне Гольдфельд, которую впоследствии будут называть Марией Борисовной Чуковской. К 1910 году в семье было уже трое детей: Коля, Лида и Борис.

Потом началась эпоха потрясений. Первая мировая, революция, Гражданская война. Чуковский трудился изо всех сил, чтобы прокормить близких. Читал лекции, где только было возможно, – для моряков Балтийского флота, в Красноармейском университете, в Доме искусств и так далее.

В разгар этой борьбы за существование супруга рожает писателю ещё одну дочь. Девочку назвали Марией, но все домашние именовали её Мурочкой. Она появилась на свет 24 февраля 1920 года, и Чуковский записал в своём дневнике: «Долгожданное чадо, которое – чёрт его знает – зачем захотело родиться в 1920 году, в эпоху гороха и тифа».