Kitabı oxu: «Тёмный ведьмак. Песнь скорби»

Пролог I Последняя клятва

Дождь пах кровью.

Холодные, тяжелые капли, смешиваясь с грязью и алыми ручьями, стекали по его лицу, но он их не чувствовал. Он чувствовал лишь, как дрожит земля под ногами от поступи осадных машин и как трещит сталь под ударами молотов, похожих на кулаки разгневанных богов.

Крепость Сумеречного Дозора, последний оплот его Ордена, агонизировала.

Она умирала не так, как подобает великой цитадели — не в славном штурме, не в реве осадных рогов. Она умирала, как загнанный в угол, преданный зверь — в грязи, в хаосе, с ножом в спине.

Моргрен, тогда еще не Жнец, а просто брат-воин, самый молодой из Клинков, стоял на полуразрушенной стене, и его меч был тяжел, как сама скорбь этого мира. Рядом с ним стоял его наставник, седой Ульрих, чье лицо было похоже на карту старых битв.

— Они идут, — прохрипел Ульрих, сплевывая кровь. В его боку торчал арбалетный болт с черным оперением — оперением Королевской Гвардии.

— Предатели, — выдохнул Моргрен.

Он смотрел вниз, на поле, где еще утром стояли их союзники, армия короля Теодара, которому Орден Сумеречных Клинков служил верой и правдой триста лет. Теперь эта армия, развернув свои знамена, штурмовала их стены. Вместе с ними. С теми, против кого они должны были сражаться плечом к плечу.

Твари. Нечисть, что выползла из Темного Леса. Уродливые, многоногие создания, покрытые хитином, и их хозяева — колдуны в масках из человеческой кожи, чьи заклинания били по стенам крепости волнами гнили и отчаяния.

— Король продал нас, — сказал Ульрих, и в его голосе не было ни удивления, ни гнева. Лишь бесконечная, вселенская усталость. — Он заключил с ними договор. Эта крепость. Наши знания. Наши жизни. Это — цена за мир. За его жалкий, трусливый мир.

«Мир, построенный на костях праведников — это пиршество для червей», — так гласила первая строка их Кодекса. Моргрен понял ее истинный смысл только сейчас.

Раздался оглушительный треск. Главные ворота, выкованные из гномьей стали и рун, не выдержали. Они рухнули внутрь, и в пролом хлынул смешанный, уродливый поток — сияющая сталь Королевской Гвардии и черные, когтистые лапы лесных тварей.

— Пора, мальчик, — Ульрих положил свою тяжелую, теплую ладонь на плечо Моргрена. — Вниз. К сердцу. Великий Магистр ждет. Ты должен…

Его слова оборвал свист. И еще один болт с черным оперением вошел ему в горло. Седой воин захрипел, его глаза удивленно расширились, и он начал оседать. Моргрен подхватил его.

— Учитель…

— Кодекс… — прошептал Ульрих, и кровь хлынула у него изо рта. — Помни… Кодекс…

Он обмяк.

И в этот миг в душе Моргрена что-то умерло. Та юношеская вера в честь, в долг, в справедливость — все это сгорело, оставив после себя лишь холодный, твердый, как алмаз, пепел.

Он оставил тело наставника и побежал. Не от врага. А к последнему рубежу. Он несся по рушащимся коридорам, и его клинок пел. Он убивал. Убивал тех, кого еще вчера называл союзниками. Рыцари в сияющих доспехах падали под его ударами, их удивленные глаза смотрели на него, не понимая. Он не чувствовал ни жалости, ни ярости. Он был машиной. Инструментом.

Он пробился в центральный зал, в самое сердце крепости. Здесь, у подножия статуи Первого Магистра, собрались последние. Двадцать Клинков. Все, что осталось от великого Ордена. Седые ветераны, чьи лица были шрамами, и несколько молодых, как он сам. Их вел сам Великий Магистр Элиас, старик с глазами, в которых, казалось, отражалась сама вечность.

— Они прорвались, — сказал Моргрен.

— Мы знаем, — ответил Магистр. Его голос был спокоен. — Они идут за Реликварием. За тем, что мы охраняем. Они не должны его получить.

Он посмотрел на Моргрена. Долго. Внимательно.

— Ты самый молодой. Самый быстрый. И самый злой из нас, Моргрен. В тебе горит холодный огонь, который может либо спасти, либо сжечь все дотла.

Он протянул ему небольшой, тяжелый сверток, обернутый в промасленную кожу.

— Здесь — часть наших знаний. Самых важных. Хроники, карты, ритуалы. Все, что нам удалось спасти. Ты должен уйти.

— Я останусь и умру с вами! С моими братьями!

— Твои братья уже мертвы, мальчик! — голос Магистра стал твердым, как сталь. — А мертвым не нужны хроники. А вот живым… живым они понадобятся, чтобы однажды возродить то, что сегодня умрет. Это не просьба. Это — твой последний приказ.

Он указал на потайной ход за алтарем.

— Путь ведет далеко, за горы. Беги. Не оглядывайся. Выживи. И помни. Помни, кто мы. И помни, кто они.

В этот момент в зал ворвались враги. Первым шел капитан Королевской Гвардии, а за ним, извиваясь, полз один из колдунов в маске из кожи.

— Отдайте Реликварий, и ваша смерть будет быстрой! — крикнул капитан.

— Никогда! — взревели в ответ двадцать Клинков.

И они бросились в свою последнюю, безнадежную битву.

Моргрен на мгновение застыл, глядя, как его братья умирают, как Великий Магистр, с мечом в руках, сходится с колдуном. А затем он, ненавидя себя, развернулся и нырнул в темноту потайного хода, задвигая за собой каменную плиту.

Он бежал по темному, сырому туннелю. А за его спиной, за камнем, он слышал звуки боя. Крики. Звон стали. А затем — оглушительный взрыв и наступившую тишину.

Он понял. Магистр взорвал Реликварий. И себя. И всю крепость. Чтобы их знания не достались врагу.

Он остался один. Последний.

Он бежал, и слезы, горячие, злые, смешивались с дождем и кровью на его лице. Он плакал не от горя. Он плакал от ярости.

В тот день, в темном, сыром туннеле, под руинами своего дома, молодой воин Моргрен умер. А на свет, спотыкаясь, вышел кто-то другой.

Существо, в чьей душе была лишь одна клятва. Не королю. Не богам. А мертвым.

Клятва мести. Последняя клятва.

Пролог II Ведьма из туманной низины

Прошло пять лет. Пять лет, вытравленных кислотой одиночества и стали.

Моргрен стал призраком. Он шел по обочинам этого мира, брался за самую грязную работу, охотился на тварей, которых боялись даже местные бароны, и тратил заработанные медяки на выпивку и молчание. Имя его старого Ордена стерлось из памяти, замененное новыми, куда менее благородными прозвищами: Мясник из Грейхолла, Сумеречный Волк, Молчаливый.

Он был сломанным мечом, который все еще был достаточно острым, чтобы убивать. Ярость, рожденная на руинах его дома, не утихла. Она застыла, превратившись в холодную, черную сердцевину его души. Он не жил. Он функционировал. И единственное, что связывало его с прошлым — тяжелый, непромокаемый сверток с хрониками Ордена, который он носил с собой повсюду, как вериги.

Очередной заказ привел его в Туманную Низину — проклятое болото, где деревни исчезали, а в тумане выли не волки, а нечто куда более древнее и голодное. Местный староста, трясущийся от страха мужичонка, пообещал ему последний годовой запас зерна за голову твари, которую они звали просто «Топяной».

Он выслеживал ее три дня. Он шел по ее следу, по изуродованным трупам скота и людей, по слизи, что пахла гнилью и страхом. Он был хорош в этом. Лучшим. Навыки, что вдалбливали в него с детства для защиты мира, теперь прекрасно работали для его зачистки. За деньги.

Он нашел ее логово в центре трясины, в полузатопленном, древнем храме, посвященном какому-то забытому богу-жабе. Тварь была уродливым шедевром природы. Гигантская, раздутая, похожая на помесь саламандры и утопленника, она была слепа, но ее тело было усеяно сотнями маленьких, вибрирующих отростков, улавливающих малейшее движение.

Моргрен приготовился к бою. Он знал ее слабые места. Он знал, как нанести удар. Он уже шагнул из-за колонны, когда раздался женский, полный язвительного веселья, голос.

— Пытаешься зарезать эту гору слизи в одиночку, красавчик? Какая трогательная самоуверенность.

Он резко обернулся. На капители соседней колонны, легко, как птица, сидела женщина. Она была одета в практичный кожаный дорожный костюм, но даже он не мог скрыть ее соблазнительных изгибов. Каштановые волосы были собраны в тугую косу, а в зеленых, как болотная вода, глазах плясали насмешливые огоньки. Ее окружала едва заметная аура силы. Ведьма.

— Проваливай, — прорычал Моргрен. — Это моя добыча.

— Ошибаешься, вояка, — она спрыгнула на пол, ее движения были легкими и бесшумными. — Голова, может, и твоя. А вот ее желчный пузырь — мой. И достать его нужно, пока тварь еще жива, иначе он теряет всю свою силу. Так что, боюсь, наши цели слегка… несовместимы.

В этот момент тварь, почувствовав их присутствие, взревела и бросилась на них, ломая колонны, как спички.

Бой был хаотичным и грязным. Клинок Моргрена вяз в жирной плоти Топяного, раны затягивались на глазах. Огненные шары ведьмы шипели и гасли в болотистой шкуре монстра. Их отбросило, как кукол.

— Она регенерирует! — крикнула ведьма, уворачиваясь от удара гигантской лапы. — Ее питает сама эта топь!

— У меня есть идея! — рявкнул Моргрен. — Отвлеки ее!

— Чем, по-твоему, я занимаюсь?! Пою ей колыбельные?!

Он бросился не на тварь, а к стене, где виднелись остатки древних, рунических камней. Знания, что он нес в своем свертке, не были мертвым грузом. Он узнал руны. Руны удержания. Этот храм был не домом твари. Он был ее тюрьмой.

— Ведьма! Направь свою силу сюда! В эти камни! — закричал он. Она на мгновение заколебалась, но, увидев в его глазах не безумие, а уверенность, подчинилась.

Она направила поток своей магии в камни. Моргрен в это время, уворачиваясь от атак, начал восстанавливать руническую цепь своим мечом, прочерчивая на полу недостающие линии, замыкая контур.

Камни загудели. И магия болота, что питала тварь, была отрезана. Топяной взвыл от ярости и… слабости. Его регенерация замедлилась.

— Теперь! — крикнул Моргрен.

— Замораживаю! — ответила она.

Поток ледяного холода ударил в монстра, сковывая его движения. И пока тварь пыталась вырваться из ледяных оков, Моргрен нанес свой удар. Он вскочил ей на спину, пробежал по скользкому хребту и вонзил свой меч ей в основание черепа, проворачивая клинок и разрывая спинной мозг. Тварь задергалась в последний раз и обмякла.

Они стояли, тяжело дыша, по колено в грязи и ихоре.

— Ну что, вояка, — сказала ведьма, вырезая из еще подрагивающей туши дымящийся, пульсирующий пузырь. — Кажется, мы неплохо сработались.

Позже, у костра, вдали от смрада дохлой твари, они разделили скудный ужин.

— Лианна, — представилась она.

— Моргрен.

— Знаю, — она усмехнулась. — О тебе ходят слухи. Говорят, ты — последний из Сумеречных Клинков.

— Слухи лгут, — отрезал он. — Сумеречных Клинков больше нет. Есть только я.

Она посмотрела на него, и в ее взгляде на мгновение не было насмешки. Лишь понимание.

— От моего ковена остались уголь да имена в памяти палачей. Но Инквизиция любит хвастаться раньше времени. Я ищу тех, кого она не сумела добить.

Они помолчали. Два последних осколка умирающего мира, случайно нашедшие друг друга в грязном болоте.

— Куда теперь, Моргрен? — спросила она.

— Туда, где платят, — ответил он.

— Забавное совпадение. Я тоже, — она улыбнулась своей обычной, язвительной улыбкой. — Дороги на юг опасны. Ведьме не помешает острый меч за спиной. А воину, даже такому угрюмому, как ты, не помешает тот, кто сможет отличить целебный корень от ядовитого.

Она протянула ему флягу с вином.

— За взаимовыгодное сотрудничество?

Он посмотрел на нее. На этот колючий, язвительный, но полный жизни огонек. И впервые за пять лет холод в его душе отступил. Совсем немного. На один крошечный, почти незаметный градус.

Он взял флягу.

— За сотрудничество, — сказал он. — Пока оно взаимовыгодно.

Он уступил ей сухое место у стены. Лианна подвинула котел так, чтобы жар доставал и до его окоченевших пальцев. Над болотом сгущалась ночь; в маленьком круге огня пока хватало места двоим.

Пролог III Шепот глефы

Прошел год. Год, проведенный на дорогах, в грязи таверн и крови чудовищ. Моргрен и Лианна стали легендой в мрачных, забытых богами уголках мира. Он был ее сталью. Она — его глазами. Их союз, рожденный из прагматизма, незаметно для них самих начал обрастать чем-то иным. Сарказм в ее голосе стал теплее. Молчание его — менее тяжелым. Иногда, у ночного костра, он ловил себя на том, что почти улыбается ее очередной язвительной шутке. Иногда она, зашивая очередную рану на его теле, задерживала свои пальцы на его коже на мгновение дольше, чем того требовало дело.

Они были двумя осколками, чьи острые края начали притираться друг к другу. Они еще не были целым. Но они уже не были так одиноки.

Именно в этот момент, когда в их выжженных душах начали пробиваться первые, робкие ростки чего-то похожего на надежду, судьба нанесла свой удар.

Заказ был слишком хорош, чтобы быть правдой. Один из северных баронов, чьи родовые земли граничили с мертвыми пустошами, предлагал целое состояние за полную «зачистку» его фамильного склепа. По слухам, из него по ночам начала сочиться тьма, и крестьяне в окрестных деревнях пропадали.

— Пахнет ловушкой, Моргрен, — сказала Лианна, изучая карту. — Слишком много золота за обычных упырей.

— Золото позволит нам перезимовать в тепле, а не в какой-нибудь дыре, — ответил он. — Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Он был самоуверен. С ней рядом он почти забыл, что такое поражение. Это была его главная ошибка.

Склеп был древним, величественным и… неправильным. Воздух внутри был холодным, как сама смерть, и тишина давила на уши. Упыри, что напали на них в первых залах, были не просто голодными трупами. Они двигались со звериной яростью и тактической слаженностью, будто ими управляла единая, злая воля.

— Это не просто нежить, — прошипела Лианна, испепеляя очередную тварь. — Это — стража.

Чем глубже они спускались, тем сильнее становилось давление. Стены были покрыты не пылью, а рунами удержания, которые слабо светились в свете ее магического огня.

— Клянусь Бездной, Моргрен… — ее голос дрожал. — Это не гробница. Это тюрьма. И мы, идиоты, лезем прямо в камеру к заключенному.

Но отступать было поздно. Они пробились в центральный зал.

Он был огромен. В центре, на гигантском саркофаге из черного базальта, испещренном цепями из неизвестного, тускло светящегося металла, лежала она. Глефа.

Она была прекрасна. Совершенное, двухметровое оружие, выкованное из обсидиана, что, казалось, впитывал свет, и темной, как сама ночь, стали. Она была произведением искусства. И она шептала. Не словами. А обещанием силы. Обещанием власти. Голодом.

— Не подходи, — выдохнула Лианна. — Эта вещь… она живая. И она злая.

И в этот момент саркофаг взорвался.

Каменная крышка разлетелась на куски, и из вековой пыли восстал он. Архилич. Древний король-некромант, чье тело было иссохшей мумией, но в пустых глазницах горел огонь интеллекта и безграничной, черной злобы.

— Глупцы, — пророкотал его голос в их разумах. — Вы пришли освободить меня. И ваша смерть станет моей первой трапезой в этом новом, молодом мире.

Бой был адом. Лич не атаковал их физически. Он обрушил на них всю мощь древней некромантии. Из-под земли восстали костяные воины, духи его давно умерших генералов. Воздух наполнился проклятиями, что заставляли плоть гнить, а кровь — стынуть в жилах.

Моргрен и Лианна дрались спина к спине, но они были в ловушке. Он прорубался сквозь ряды призрачных воинов, но на место каждого павшего вставали двое. Ее магия разбивалась о щиты из чистой тьмы, что окружали лича.

— Я не могу пробиться! — крикнула она. — Его защита совершенна!

Лич рассмеялся.

— Ваши жалкие искры не могут повредить вечной ночи.

Он поднял свою костлявую руку и направил ее на Лианну. С его пальцев сорвался луч черной энергии. Заклятие Пожирания Души. Моргрен видел, как она пытается выставить щит, но ее магия была почти на исходе. Он видел, как ужас отражается в ее зеленых глазах. Он не успевал. Он был слишком далеко.

В этот миг время для него замедлилось. Он видел ее. Видел ее страх. И он понял, что мысль о ее смерти для него невыносима. Страшнее его собственного прошлого. Страшнее любой боли.

И он сделал свой выбор.

Он бросился не к ней. А к саркофагу. К единственному источнику силы в этом зале, что мог сравниться с мощью лича. К глефе.

«…возьми…» — прошептала она в его разуме.«…спаси…»«…убей…»

Он схватился за холодное, гладкое древко.

Мир взорвался болью.

Это была не боль плоти. Это была боль самой души, которую пронзили миллионом ледяных игл. Черный узор, похожий на мертвые, колючие корни, огнем пронесся по его предплечью, вплавляясь в кожу, в кости, в самую его суть. Он закричал.

А затем в него хлынула сила. Древняя, холодная, голодная.

Он развернулся. Лич, увидев это, на мгновение замер в изумлении. Луч черной энергии уже коснулся щита Лианны, и тот трещал, готовый рассыпаться.

Моргрен двинулся. Это было не его движение. Это был танец. Танец Жнеца. Глефа в его руках была легкой, как перышко, и быстрой, как мысль. Одно неуловимое движение. Одна идеальная, смертоносная восьмерка.

Лезвие из тьмы прошло сквозь все защитные поля лича. Оно отделило его увенчанную короной голову от иссохшего тела. Древний некромант даже не успел осознать свое поражение. Его тело рассыпалось в прах.

Тишина.

Моргрен стоял, тяжело дыша, его тело била дрожь. Он победил. Он спас ее. Он подошел к Лианне. Она медленно поднималась, ее лицо было бледным. Проклятие было снято. Она посмотрела на него. На его лицо, искаженное болью. А затем — на его руку. На черный, пульсирующий узор, что теперь был его частью.

— Моргрен… — прошептала она, и в ее голосе был не восторг и не благодарность. А лишь бесконечный, вселенский ужас. — Что ты… наделал?

Он посмотрел на свою новую, уродливую метку. Он чувствовал, как холод расползается по его венам, как он касается его сердца. И он услышал его. Четкий, ясный, вкрадчивый шепот в глубине своей души. Шепот, который станет его вечным спутником. Шепот, состоявший из одного-единственного слова.

«… Еще…»

Глава 1 Танец на костях

Дождь стекал с кромки глефы, унося в землю тонкие, чернеющие струйки. Моргрен стоял среди убитых; левая кисть намертво стиснула древко, словно бой всё ещё продолжался где-то под кожей. За воротником холодела вода, под ремнём нагрудника — кровь. Наёмник Инквизиции лежал у его ног лицом вниз. Моргрен перевернул тело сапогом и задержал взгляд на открывшихся зубах: мёртвый словно собирался закончить молитву, которую ему не дали договорить.

Под сапогами хлюпала не грязь – багровая, густая каша из земли, воды и того, что еще недавно было плотью. Вокруг, куда ни кинь взгляд, лежали тела. Несколько десятков. Счёт сбивался всякий раз, когда из грязи проступало знакомое лицо: час назад этот человек отдавал приказы, а теперь дождь терпеливо заливал ему раскрытый рот. Облаченные в тусклую сталь фанатики Легиона Неугасимого Пламени, чья вера оказалась до смешного хрупкой перед лицом заточенной глефы. Их стяги были растоптаны, их молитвы оборваны на полуслове бульканьем из перерезанных глоток.

Он опустил взгляд на свою левую руку. От запястья до самого плеча по коже расползался черный, маслянистый узор, похожий на сплетение мертвых корней. Глифа. Проклятая находка из разоренного склепа безымянного некроманта. Она не горела, нет. Она жила. Пульсировала в такт его сердцу, и с каждым убитым врагом черные «вены» впивались глубже, становясь рельефнее, словно под кожей шевелились копошащиеся черви.

«Мало…» — прошелестел в его черепе голос, сотканный из предсмертных вздохов и застывшего ужаса. «Это лишь крохи, капли в иссохшем горле. Мне нужна река. Океан…»

Моргрен стиснул зубы. Голос становился все наглее с каждой жатвой. Сперва это был едва различимый шепот на грани слуха, теперь же он обращался к нему, как к старому товарищу, как к соучастнику. И самое страшное – он не лгал.

Он вспомнил бой. Не бой – бойню. Когда первый десяток легионеров, закованных в броню, с ревом «За Пламя и Очищение!» ринулся на него, одинокую фигуру с двухметровой глефой, он ощутил лишь холодную ярость. Но потом проснулась Глифа.

Мир замедлился, превратившись в тягучий сироп. Движения врагов стали предсказуемыми и нелепыми. А его тело… его тело превратилось в совершенный механизм смерти. Глефа в его руках не была оружием – она стала продолжением его воли, его ненависти. Смертоносная восьмерка, которую он выписывал в воздухе, была не просто приемом. Это был ритуал. Сталь свистела, рассекая воздух, и каждый ее взмах нес смерть. Первый удар – и голова капитана, защищенная шлемом, отлетела прочь, будто перезрелый плод. Второй – и древко глефы, усиленное нечестивой мощью, дробит грудные клетки трем солдатам разом. Третий, четвертый, пятый…

Он не просто сражался. Он танцевал. Смертельный, кровавый танец на костях, где каждый па был выверен до миллиметра, каждое движение – гимн разрушению. Он видел летящие в него арбалетные болты и лениво отбивал их лезвием, видел замахи мечей и подставлял под них бронированные тела их же товарищей. А Глифа пела. С каждой оборванной жизнью по руке пробегала волна ледяного экстаза, наполняя мышцы сверхъестественной силой, обостряя чувства до боли. Он слышал, как колотится сердце в груди у лучника за тридцать шагов. Он чувствовал запах страха, исходящий от инквизитора в тяжелых латах, который понял слишком поздно, с чем он связался.

Инквизитор был последним. Его освященный силовой молот обрушился на Моргрена с мощью осадного тарана, но Отмеченный даже не стал уклоняться. Он поймал удар на древко глефы, и зачарованный металл, способный крушить камень, лишь высек сноп искр. Глаза инквизитора под решеткой шлема расширились от ужаса.

— Нечестивое отродье… — прохрипел он.

— Посмотри в зеркало, святоша, — выплюнул Моргрен и резким, коротким движением вспорол ему живот от паха до горла.

Тяжелые доспехи не спасли. Они лишь превратились в консервную банку, из которой на землю вывалилось дымящееся содержимое.

И вот теперь он стоял в тишине, нарушаемой лишь карканьем воронья. Сила, подаренная Глифой, уходила, оставляя после себя ломоту в костях и тошнотворную слабость. Цена была высока. Но награда…

Под нагрудником застрял наконечник болта. Моргрен ухватил его двумя пальцами, потянул — и ноги подломились. Он сел в грязь, давясь воздухом. Глифа подарила ему силу не заметить железо в собственной плоти; извлекать его пришлось самому.

В памяти всплыло лицо наставника: седая борода, треснувший передний зуб, широкие пальцы, умевшие вынимать зазубренные стрелы без лишней крови. Моргрен попытался назвать его. Вместо имени пришло другое — Петро, сын мельника, второй арбалетчик левой шеренги. Ещё тёплый труп лежал в трёх шагах.

Моргрен выругался. Седое лицо осталось, но за ним зияла маленькая, тщательно выскобленная пустота. Чужой мёртвый уже занял место его живой памяти.

Он перебрал имена тех, кого ещё помнил живыми. Лианна. Своё. Потом снова Лианна — уже с таким страхом, будто между первым и вторым разом могло что-то измениться.

Дрожащей правой рукой он достал из дорожной сумки клочок бумаги. Написал своё имя. Ниже — имя Лианны. Для наставника оставил строку: он ещё вспомнит. Бумага промокала; Моргрен спрятал её под нагрудник раньше, чем дождь успел размыть буквы.

«Души… Они питают меня. Они делают тебя сильнее…» — вновь зашептал искуситель в голове. «Представь, что мы сможем, когда поглотим город… целую страну…»

— Заткнись, — прошипел Моргрен в пустоту.

— Говоришь сам с собой, милый? Плохой признак. Обычно это предшествует тому, что ты начинаешь пускать слюни и пытаться съесть собственные сапоги.

Голос, полный едкой иронии, раздался из-за группы чахлых ив. Из тени вышла женщина. Высокая, стройная, в практичном кожаном дорожном костюме, который, тем не менее, не мог скрыть соблазнительных изгибов ее фигуры. Каштановые волосы были собраны в тугую косу, а в зеленых, как болотная вода, глазах плясали насмешливые огоньки. Лианна. Чародейка, спутница, и единственное существо в этом проклятом мире, чье общество он еще мог выносить.

Она обвела взглядом поле бойни, и ее тонкие губы скривились в брезгливой усмешке.

— Устроил тут небольшую уборку, я смотрю. А я-то думала, ты просто пошел проверить ловушки на кроликов. Надо было захватить мешки побольше.

— Они нашли наш след, — хмуро бросил Моргрен, опираясь на глефу. Рукоять была липкой от крови. — Отряд инквизитора Родриго. Был.

— Родриго? Тот самый цепной пес с выжженным на лбу солнцем? — Лианна присвистнула. — Он гонялся за мной три года по всему Северному Тракту. Что ж, земля ему стекловатой. Но, Моргрен… весь отряд? Один?

Она подошла ближе, ее взгляд стал серьезным, изучающим. Она знала его силу, знала пределы бойцов Ордена. И это… это было за гранью. Ее глаза остановились на его левой руке.

— Покажи руку. В склепе узор доходил до локтя. Теперь он у плеча.

Он дернул рукав вниз.

— Старую рану иногда разносит.

— Превосходно. Когда она научится говорить, скажешь, что это кашель?

«Убей ее», — внезапно отчетливо прозвучал голос Глифы. «Она видит. Она поймет. Она – угроза. Ее душа будет слаще тысячи этих солдат. Сила ее магии наполнит нас до краев… Убей!»

Рука Моргрена дрогнула, пальцы сильнее сжали древко. На мгновение он увидел это – как лезвие глефы сносит ее прекрасную голову, как зеленые глаза стекленеют от удивления и боли… Он зарычал, отгоняя наваждение.

— Обострилась, — повторил он.

— Я была там, Моргрен. Лгать мне можно. Рассчитывать, что я поверю, — уже невежливо.

Лианна прищурилась. Она не поверила ни единому слову, но не стала давить. Вместо этого она подошла к изуродованному телу инквизитора и брезгливо пнула его сапожком.

— Странно. Они шли не просто за тобой. Я чувствую остаточные эманации… тут было что-то еще. Что-то грязное, темное. Даже грязнее, чем твои шутки, милый.

Она закрыла глаза, и воздух вокруг ее ладоней замерцал лиловым светом. Чародейка вела пальцами по воздуху, читая невидимые письмена, оставленные потоками Силы.

— Так и есть… Они гнали не тебя. Они гнали нечто, что вырвалось из древнего захоронения к югу отсюда. Тварь, сотканную из гноя и отчаяния. Ты просто попался им под горячую руку. Похоже, ты убил и охотников, и дичь.

Ее глаза распахнулись. В них стоял неподдельный ужас.

— Моргрен… то, что они гнали… Оно не просто сбежало. Оно было приманкой. Здесь, в центре этого болота, кто-то проводил ритуал. Колоссальный. Он питал его энергией боли и страдания всех этих умирающих солдат.

Она указала в центр поляны, где тела лежали особенно густо. Моргрен проследил за ее взглядом и увидел то, чего не заметил в пылу битвы. Земля там была испещрена рунами, вырезанными прямо в дерне. И руны эти светились едва заметным трупным светом. В центре круга лежал обугленный, оплавленный камень, от которого несло могильным холодом и всепоглощающей, космической тоской.

«ДА!» — взревел голос в его голове, полный жадного восторга. «Источник! Осколок моего господина! Он звал меня! Мы должны соединиться! Коснись его! ВОЗЬМИ СИЛУ!»

Моргрен пошатнулся, схватившись за голову. Боль была такой, будто в мозг вбивали раскаленный гвоздь.

— Моргрен! Что с тобой?! — крикнула Лианна, бросаясь к нему.

Но он ее уже не слышал. Он видел. Глифа, почуяв близость родственной силы, сорвала пелену с его разума. Перед его мысленным взором предстала не просто поляна на болоте. Он увидел всю планету, окутанную сетью таких же рунических кругов, невидимых простым смертным. Он увидел, как они медленно высасывают жизненную силу из самого мира, направляя ее в одну точку, в бездонную тюрьму в сердце реальности, где ворочалось нечто безгранично древнее и злое. Тот-что-Грызет-Корни-Мира. И некроманты, инквизиторы, демоны, боги – все они были лишь пешками в его игре, готовя пир для своего пробуждения.

А Глифа… Глифа была ключом. Одним из многих.

— Нет… — прохрипел он, борясь с чужой волей, что пыталась заставить его тело сделать шаг к камню.

— Моргрен, очнись! — Лианна встряхнула его за плечи, ее лицо было искажено страхом.

«Ты слаб! Ты ничтожество! Отдай мне контроль, и я спасу этот мир, утопив его в крови, чтобы возродить заново!» — гремел внутренний голос. «Стань моим аватаром! Стань Смертью! Или умри вместе со всеми!»

Он посмотрел на Лианну. На ее испуганные, но полные решимости глаза. Она была единственным, что еще держало его в этом мире, единственным, что не давало ему окончательно стать монстром. И сейчас эта тварь в его руке предлагала ему силу, способную, возможно, остановить грядущий апокалипсис. Но цена… ценой был он сам. Его душа. Его право быть человеком.

Стиснув зубы до скрежета, Моргрен оттолкнул Лианну и, шатаясь, сделал шаг к камню. Не потому, что Глифа приказывала. А потому, что он сам сделал выбор.

— Если этому миру суждено сгореть, — прорычал он, и его голос был уже не совсем его, — то я лучше буду тем, кто держит спички, чем тем, кто превратится в пепел.

Он протянул свою отмеченную руку и коснулся холодного, мертвого камня.

Тьма взорвалась. И мир для Моргрена перестал существовать.

Глава 2 Шепот в шелковом коконе

Нечестивое причастие. Осколок древней воли, дремавший в камне, слился с Глифой на его руке, и теперь они были едины. Не паразит и носитель. А симбиот.

Моргрен очнулся от того, что его кто-то бил по щекам. Резко, отчаянно. Он распахнул глаза. Над ним склонялась Лианна, ее лицо было бледным, как пергамент, а в зеленых глазах плескался страх, смешанный с яростью.

— Моргрен! Клянусь Бездной, если ты не очнешься, я вырву это из твоей головы силой! — ее ладони уже начали светиться лиловым.

Он перехватил ее запястье. Его хватка была нечеловечески сильной, как стальной капкан. Лианна вскрикнула от боли и удивления. Он смотрел на нее, но его глаза… они изменились. В их глубине больше не было той усталой тоски, что он носил в себе годами. Теперь там горел холодный, хищный огонь, черный, как сама пустота. И он видел ее не так, как прежде. Он видел ауру ее Силы — бурлящий, лакомый котел энергии. Он видел биение ее жизни, как сладкий, пьянящий нектар.

«Вкусная…» — прошелестела мысль, и он не мог понять, его ли она, или уже их. «Ее искра может питать нас неделями…»

Он отпустил ее руку так же резко, как и схватил. Сел, оглядываясь. Поляна была прежней, но мир ощущался иначе. Он слышал шелест личинки, грызущей кору дерева за сотню шагов. Он чувствовал потоки магической энергии, струящиеся в земле под ним, словно подземные реки. Узор на его руке больше не был похож на татуировку. Он стал объемным, черные вены слегка пульсировали под кожей, и казалось, что если прикоснуться к ним, они будут теплыми.

— Что… что это было? — голос Лианны дрожал.

— Посвящение, — хрипло ответил Моргрен, поднимаясь на ноги. Слабости как не бывало. Наоборот, по его телу разливалась мощь, темная, пьянящая, требовательная. — Я видел. Все.

Он коротко, обрывистыми фразами, рассказал ей про сеть, опутавшую мир. Про спящее божество, которое некроманты и фанатики разных мастей, сами того не ведая, готовят к пробуждению. Про то, что Глифа — не просто проклятие, а ключ.

Лианна слушала, ее лицо каменело с каждым его словом. Она была могущественной чародейкой, сведущей в тайнах, о которых не пишут в книгах. И она поняла, что он не бредит.

— Тот-что-Грызет-Корни… — прошептала она древнее, запретное имя. — Это детские страшилки. Кошмары, которыми пугают послушников в Башнях Магов, чтобы те не совали нос в запретные фолианты. Никто не верил…

— Начинай верить, — оборвал ее Моргрен. Он подобрал свою глефу. В его руке она ощущалась легкой, как ивовый прут. — Этот мир — пиршественный стол. И скоро подадут главное блюдо. Нам нужно знать, где находятся другие узлы. Другие камни.

— «Нам»? — в голосе Лианны прорезалась сталь. — Моргрен, эта тварь на твоей руке… она меняет тебя. Я это вижу. Ты говоришь, как она.

Он повернулся к ней. На его губах мелькнула тень улыбки, от которой у чародейки по спине пробежал холодок.

— Возможно. Но только этот «монстр» сейчас стоит между этим миром и его полным забвением. У тебя есть выбор, Ли. Можешь уйти. Попытаться спрятаться. Хотя прятаться будет негде. Или можешь пойти со мной. Будет больно, грязно и, скорее всего, мы погибнем. Но, черт возьми, мы хотя бы дадим сдачи.

Он смотрел на нее в упор, и она видела в его глазах бездну. Но в самой ее глубине, за холодом и тьмой, она все еще видела того мужчину, которого знала. Сломленного, проклятого, но не сдавшегося.

— Проклятье, — выдохнула она. — Ты же знаешь, что я пойду. Кто-то должен присматривать, чтобы ты окончательно не превратился в бездушную тварь и не сожрал меня на завтрак. Куда теперь?

Лианна потёрла запястье. Под большим пальцем проступал багровый след.

Моргрен протянул руку — и остановился, не коснувшись её.

— Дай посмотреть.

— Это ты сейчас со мной говоришь?

Он опустил глаза.

— Я. Потому и не знаю, что сказать.

Она сама положила руку в его ладонь. Он держал её осторожно, нелепо растопырив пальцы, словно сильнее всего боялся снова сжать их.

— Больно? — спросил он.

— Уже меньше.

Он хотел поцеловать след на коже. Когда-то такой жест дался бы легко; теперь он не знал, не испугает ли её даже это. Лианна заметила, куда он смотрит, и тихо сказала:

— Сначала спроси.

— Можно?

Она кивнула. Он коснулся губами её запястья — быстро, почти робко. Потом отпустил, хотя хотелось держать дольше.

— В следующий раз, — сказала она, поправляя рукав, — попробуй для начала просто позвать меня по имени.

— Ли.

— Вот. Видишь? Пока получается.

— В клоаку. Туда, где собираются все отбросы, — ответил Моргрен. — В портовый город Нижний Тракт. Нам нужен информатор. Одноглазый Йорик. Если в этом мире кто-то и торгует тайнами о древних некромантских ритуалах, то это он.

К утру Глифа потускнела. Моргрен растирал левую кисть, прислушиваясь к теплу, которое медленно уходило из-под заговорённой кожи. Рана почти не болела. Зато чужая сытость лежала в нём тяжёлым сгустком, как кровь, которую не удавалось откашлять. Когда к полудню рассосалась и она, он вдруг пожалел, что на поляне больше некого убивать.

Перед уходом Лианна распустила повязку. Глифа уже стягивала плоть вокруг застрявшего железа; ведьма пресекла это тремя резкими словами и принялась за нож. Моргрен переждал, упираясь лбом в холодный камень. На её ладони осталось три наконечника.

— Боли нет, а железо есть, — сказала она. — Очень удобное колдовство. Особенно для того, кто когда-нибудь будет тебя разделывать.

— Запишешь в Кодекс?

— Нет. Тебе на лоб. Крупными буквами.

Закончив перевязку, она вынула тетрадь с промокшими углами. Моргрен увидел женские имена; рядом теснились названия деревень и даты. Некоторые строки были зачёркнуты так яростно, что перо прорвало бумагу.

— Мои, — сказала Лианна. — Из ковена. Этих вытащили. Эта ушла на север. Вот эту ищу второй год.

Палец остановился над незачёркнутой строкой.

— Зачем?

Лианна подняла глаза.

— Надоело быть последней, Моргрен. Хочу хоть раз прийти к живым.

Он отвернулся к стене. Ему казалось, что они идут одной дорогой, потому что обоим больше некуда возвращаться. В её тетради оставалось слишком много мест, о которых он ничего не знал.

Нижний Тракт встретил их смрадом гниющей рыбы, дешевого вина и несбывшихся надежд. Город был язвой на теле королевства, гнойником, куда стекались воры, убийцы, контрабандисты и те, кто был еще хуже.

У ворот женщина продавала горячие лепешки. Дождь заливал жаровню; она прикрывала угли старой крышкой и бранилась с небом без всякого почтения. Мальчик рядом перевязывал разбитую ручку корзины. Увидев мечи стражников, он убрал руки за спину — хлеб здесь тоже облагался пошлиной.

Лианна купила две лепешки. Женщина завернула третью в обрывок счета.

— Трещина, — пояснила она. — Все равно никто не берет.

Моргрен посмотрел на ровную корку. Промолчал.

Мальчик у корзины отломил крошку от остывшей лепёшки и положил под навес, на пустой камень.

— Гостю? — спросила Лианна.

— Тихому. Бабка говорит, ночью он считает, кого за столом не хватало. Если ему оставить, утром никто голодным не проснётся.

Тома поправила крышку над углями.

— А моя бабка говорила, это для мышей. Только не сыпь много: гость тихий, а семейство у него огромное.

— Как тебя звать? — спросила чародейка.

— Тома. Если жаловаться, лавка соседки. Она вчера муку водой разбавляла.

Лианна впервые за день рассмеялась. Моргрен нес горячий хлеб под плащом, будто ему доверили вещь, для которой в этом городе не было надежного места. Узкие улочки, зажатые между покосившимися домами, были вечно погружены в полумрак, а из грязных канав несло таким зловонием, что даже Моргрен, привыкший к запахам полей сражений, поморщился.

За углом трое детей гоняли по меловым клеткам обломок черепицы. Младшая никак не могла допрыгнуть до последней и сердито требовала передвинуть «реку». Старший стёр каблуком дальнюю черту, провёл её ближе. Девочка перепрыгнула и тут же объявила, что теперь она главная на том берегу.

Лианна обошла рисунок. Моргрен уже занёс сапог над белой полосой, но тоже переступил через неё.

Они нашли Йорика там, где он всегда обитал — в самом дорогом и самом развратном борделе города под названием «Шелковый Кокон». Это место было оазисом порока посреди океана нищеты. Внутри курились благовония, заглушавшие уличную вонь, играла томная музыка, а полуобнаженные девицы всех рас и мастей скользили между столами, за которыми влиятельные купцы, коррумпированные стражники и криминальные бароны заключали свои грязные сделки.

Йорик сидел в отдельной кабинке, скрытой за занавесом из алого шелка. На его единственном глазу был монокль, а на столе перед ним стояла бутылка эльфийского вина, стоящая больше, чем годовое жалование капитана городской стражи. Рядом с ним, лениво поглаживая его по плечу, сидела молодая тифлингша с маленькими рожками и хвостом, кончик которого подрагивал в такт музыке.

— Моргрен! — проскрипел Йорик, заметив их. Его единственный глаз жадно осмотрел сперва ведьмака, а потом задержался на Лианне с откровенной оценкой. — Какими ветрами? Я думал, тебя давно сожрали болотные твари или повесили инквизиторы. Впрочем, судя по твоей спутнице, дела у тебя идут неплохо.

— Перестань пускать слюни, Йорик, — бросил Моргрен, садясь напротив. Лианна осталась стоять за его спиной, скрестив руки на груди и глядя на информатора с холодным презрением. — У меня дело.

— У всех вас вечно дела, — вздохнул Йорик, делая глоток вина. — Информация, друг мой, как и лучшая шлюха в этом гадюшнике, — имеет свою цену. И чем она горячее, тем дороже обходится. Что тебе нужно? Имена продажных судей? Маршруты караванов с оружием? Или, может, ты хочешь узнать, с кем проводит ночи жена бургомистра? Кстати, это недорого, потому что ответ — «со всеми».

— Мне нужно все, что ты знаешь о культе Пробуждения. О ритуальных камнях, узлах силы и о тех, кто их ищет.

Йорик поперхнулся вином. Он закашлялся, и его лицо на мгновение утратило напускную вальяжность. Тифлингша испуганно отпрянула. Он посмотрел на Моргрена своим единственным глазом, и в нем больше не было иронии. Только страх.

— Ты с ума сошел, — прошипел он, понизив голос. — Ты хоть знаешь, о чем спрашиваешь? Это не контрабанда и не дворцовые интриги. Это… другое. Те, кто лезет в эти дела, не просто умирают. Они исчезают. Стираются из мира, будто их никогда и не было.

«Он боится. Он знает», — прозвучал в голове Моргрена голос Глифы. «Сломай его. Вырви из него знание. Его жалкая душонка — ничтожная плата».

Моргрен положил свою левую, отмеченную Глифой, руку на стол. Черные узоры под кожей, казалось, стали темнее в тусклом свете светильников.

— У меня нет времени на твои страхи, Йорик. Мир катится в бездну, и я не собираюсь наблюдать за этим сложа руки. Говори. Или я вырву эту информацию из твоего черепа вместе с твоим единственным глазом.

Йорик сглотнул, глядя на руку ведьмака. Он был прожженным циником и не верил в магию больше, чем в честность шлюхи, но от этой руки веяло таким могильным холодом, такой первобытной угрозой, что волосы на его затылке встали дыбом.

— Хорошо… будь ты проклят, — просипел он. — Есть один человек. Сумасшедший старик, бывший магистр Ордена Астрологов. Его зовут Кассиан. Он был одержим идеей «музыки сфер» и утверждал, что слышит, как мир «поет песнь своей гибели». Инквизиция сочла его еретиком и упрятала в свою самую страшную тюрьму. Цитадель Скорби.

— Цитадель Скорби? — вмешалась Лианна. — Да туда невозможно попасть! Она стоит на скале посреди Соленого Залива, и ее охраняет целый легион Храмовников и боевых магов Церкви!

— Именно, — кивнул Йорик, немного придя в себя и вновь наливая себе вина дрожащей рукой. — Поэтому твоя информация и стоит так дорого. Кассиан там. И он — единственный, кто может знать расположение других узлов. А теперь убирайтесь. И сделайте вид, что мы никогда не говорили.

Моргрен поднялся. Он бросил на стол тяжелый мешочек с золотом.

— Это за информацию. А это, — он выложил еще один, поменьше, — за твое молчание. Если я узнаю, что ты проболтался, я вернусь. И тогда вино будет не единственной красной жидкостью на этом столе.

Когда они вышли из «Шелкового Кокона» обратно в вонючую ночь Нижнего Тракта, Лианна схватила его за руку.

— Ты серьезно? Цитадель Скорби? Это самоубийство! Даже для тебя. Даже с… этой штукой.

— Значит, умрем, пытаясь, — спокойно ответил Моргрен, глядя на темные воды залива, где-то за которыми, во мраке, высилась неприступная тюрьма инквизиции.

В этот момент из-за угла вывернул патруль. Трое храмовников в начищенных до блеска латах, с символами Неугасимого Пламени на груди. Возглавлял их суровый рыцарь с лицом, испещренным шрамами. Их взгляд остановился на Моргрене, на его глефе за спиной, на его недобрых глазах.

— Стоять, именем Святой Инквизиции! — пророкотал рыцарь, кладя руку на эфес меча. — Твое лицо кажется мне знакомым, бродяга. Ты числишься в розыске как пособник еретиков и убийца слуг Пламени.

Моргрен не ответил. Он лишь медленно перевел взгляд с рыцаря на его солдат. И впервые за долгое время он почувствовал не ярость и не усталость. Он почувствовал голод.

«Закуска…» — прошептала Глифа в его душе. «Легкая, но приятная закуска перед основным блюдом».

И тьма на его руке жадно запульсировала.

Глава 3 Врата из дерьма и отчаяния

Воздух в узком переулке застыл, сделался плотным и тяжелым, как могильная плита. Запахи ночного города — прокисшего эля, мочи и отчаяния — смешались с металлическим привкусом грядущей крови. Шлемоносный рыцарь-храмовник сделал шаг вперед, его сапог со скрежетом проехался по брусчатке. Он был уверен в себе, в своей вере, в остроте своего меча и в силе трех своих братьев по оружию. Классическая ошибка тех, кто встречает на своем пути волка, приняв его за бродячую собаку.

— Я не буду повторять дважды, еретик. Бросай оружие и…

Он не договорил. Договаривать было уже некому.

Моргрен не двигался с места. Он лишь чуть качнул плечами, и глефа, словно живая змея, соскользнула с креплений ему в руки. Все произошло в одно неуловимое для обычного глаза мгновение. Лианна, стоявшая позади, ощутила лишь порыв ветра и короткий, леденящий всплеск чужой Силы, грязной и хищной.

Мир для Моргрена вновь замедлился, превратившись в вязкий кисель. Он видел, как расширяются зрачки храмовников, как начинают сокращаться мышцы на их руках, тянущихся к оружию. Слишком медленно. Непоправимо, оскорбительно медленно.

«Еда…» — проурчал голос Глифы, полный предвкушения. «Теплые, глупые души, наполненные самодовольной верой. Они хрустят, как сахарные леденцы…»

Первым умер тот, что стоял слева. Моргрен сделал неуловимый выпад, и крюк на обратной стороне лезвия глефы зацепил горжет храмовника. Резкий рывок, и закованный в сталь мужчина, потеряв равновесие, полетел вперед. Моргрен пропустил его мимо себя, и в то же мгновение лезвие глефы, описав короткую дугу, чиркнуло по его незащищенной шее под шлемом. Не было ни крика, ни хрипа. Лишь тихий влажный звук и фонтан горячей крови, ударивший в стену дома.

Двое оставшихся солдат, наконец осознав, что это не арест, а казнь, с ревом выхватили мечи. Их атака была яростной и слаженной — один целил в ноги, другой рубил наотмашь по голове.

И тогда Моргрен начал свой танец.

Он не отступил, не блокировал. Он шагнул в самый центр их атаки, и глефа в его руках превратилась в размытый стальной круг. Смертоносная восьмерка. Древко отбило нижний удар, направив меч в брусчатку с такой силой, что посыпались искры. Одновременно верхнее лезвие встретило второй клинок, но не для парирования. Моргрен провел им вдоль вражеской стали, с визгом сближаясь, и в конечной точке движения провернул глефу, вырывая меч из рук храмовника. А затем, не прерывая вращения, обратным ходом лезвие вошло в бок второго солдата, там, где кираса сходилась с набедренниками. Оно прошло насквозь, с хрустом ломая ребра и разрывая внутренности.

Солдат замер, глядя на древко, торчащее из его тела, с тупым недоумением. Моргрен выдернул оружие, и воин рухнул на колени, заливая камни кровью и содержимым своего кишечника. Его обезоруженный товарищ успел лишь открыть рот от ужаса, прежде чем тупой конец древка с размаху врезался ему в лицо, превратив шлем и то, что было под ним, в кровавое месиво.

Остался только рыцарь-капитан. Он стоял, парализованный бойней, занявшей не больше трех ударов сердца. Его освященный меч дрожал в руке.

— Во имя Отца… что ты такое? — прошептал он.

Моргрен медленно пошел на него, волоча лезвие глефы по камням. Звук был хуже любого крика.

— Я — ваш голодный бог, — пророкотал он голосом, в котором едва угадывались его собственные нотки.

Рыцарь взревел от ярости и страха и бросился в атаку. Его удар был силен и точен, но Моргрен лениво подставил под него древко. Закаленная сталь встретилась с зачарованным деревом, и меч рыцаря, не выдержав чудовищной силы, со звоном разлетелся на куски.

Несколько секунд капитан смотрел на обломок в своей руке. Затем поднял взгляд на Моргрена. В его глазах было понимание. Понимание того, что он встретил не еретика. Он встретил конец.

Моргрен не стал его убивать. Не сразу. Он ударил его в колено концом древка, дробя чашечку. Рыцарь с воем рухнул на землю. Затем второй удар сломал ему правую руку.

— Ты искал меня, — сказал Моргрен, нависая над ним. Его глаза горели нечестивым черным огнем. — Ты нашел.

Он поднял глефу и опустил ее. Не лезвием. А всей тяжестью, плашмя, на грудь рыцаря. Раздался омерзительный хруст ломающихся ребер и грудины.

Тишина.

По левой руке Моргрена пробежала волна ледяного огня. Четыре свежие, пусть и тусклые души влились в Глифу, утоляя ее вечный голод. Шепот в голове сменился довольным, сытым мурлыканьем. Он чувствовал, как затягиваются мелкие царапины на теле, как уходит усталость.

— Моргрен…

Он обернулся. Лианна смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас. Она видела много смертей. Она сама не раз убивала. Но она никогда не видела такой холодной, методичной, наслаждающейся жестокости.

— Это было… не обязательно, — тихо сказала она, глядя на изувеченное тело рыцаря. — Так жестоко.

— Они были угрозой. Теперь они — топливо, — отрезал он, отряхивая глефу. Голос был его, но слова — чужие. — Не бывает «слишком жестоко», когда на кону стоит мир. Бывает только «недостаточно эффективно».

— Это не ты говоришь! — ее голос сорвался на крик. — Это говорит тварь в твоей руке!

Он подошел к ней вплотную. Его тень накрыла ее. Он смотрел на нее сверху вниз, и на мгновение ей показалось, что перед ней не человек, а древний хищник, облаченный в человеческую кожу.

— Какая разница, кто говорит, если слова верны? — прошептал он. — Лианна, еще не поздно. Уходи. Найди корабль и плыви за край света. Забудь обо мне, забудь обо всем этом. Спасай себя.

В его голосе на долю секунды прорезалась прежняя, человеческая боль. Мольба. Он хотел, чтобы она ушла, чтобы не видеть, во что он превращается.

Она смотрела в его темные глаза, видела эту борьбу, эту агонию под ледяной маской. И ее страх уступил место упрямой, злой решимости. Она подняла руку и коснулась его щеки. Его кожа была холодной, как у мертвеца.

— Поздно, Моргрен, — твердо сказала она. — Я уже в этом дерьме по самое горло. И если тебе суждено стать чудовищем, то я останусь рядом. Чтобы, когда придет время, вонзить кинжал тебе в сердце. Или вытащить тебя обратно. Как получится.

Он молча убрал ее руку. Но напряжение в его плечах слегка спало.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда нам нужен тот, кто проведет нас в Цитадель. И я знаю, кто это может сделать.

Таверну «Утонувшая Крыса» нельзя было найти случайно. В нее можно было только провалиться, свернув не в тот переулок и оступившись на гнилых ступенях, ведущих в подвал, откуда несло перегаром, потом и соленой водой. Здесь собирались те, для кого даже дно Нижнего Тракта было слишком респектабельным местом.

Они нашли его за столиком в самом темном углу, рядом с бочкой, из которой сочилась какая-то зеленоватая слизь. Сайлас Черноводный по кличке Угорь. Он был худ и жилист, как высушенная вобла, а его кожа имела нездоровый сероватый оттенок. На шее у него были вытатуированы жабры, а пальцы на руках были неестественно длинными и соединены тонкими перепонками. Говорили, что его прабабка согрешила с водяным, и, глядя на Сайласа, в это легко можно было поверить.

— Цитадель Скорби? — просипел он, когда Моргрен изложил ему суть дела. Его глаза, похожие на рыбьи, беспокойно забегали. — Вы в своем уме? Да я скорее суну голову в пасть кракену, чем поплыву туда!

— Мы хорошо заплатим, — сказала Лианна, положив на стол мешочек с золотом, отобранный у храмовников.

Сайлас презрительно фыркнул.

— Золото не поможет мне отрастить новую голову, когда храмовники насадят мою на пику. Туда нет входа. И выхода тоже.

— Вход есть всегда, — вмешался Моргрен. Его голос был тихим, но в нем была такая угроза, что Угорь поежился. — Ты знаешь все подводные течения, все тайные ходы. Ты знаешь, куда Цитадель сбрасывает свои отходы.

Лицо Сайласа вытянулось.

— Дерьмовая труба? Вы хотите лезть через… нет. Ни за что. Там решетки, там течение, которое унесет в открытое море…

Моргрен наклонился к нему через стол. Его левая рука легла рядом с кружкой Угря. Черные вены на ней, казалось, зашевелились.

— Послушай меня, Угорь. В этом мире скоро не останется ни золота, ни кракенов, ни даже дерьма, в котором ты так любишь копаться. Будет только тишина и холод. Мы идем в Цитадель, чтобы попытаться это остановить. Ты пойдешь с нами. Проведешь нас через эти трубы, вскроешь решетки. А когда мы выйдем, ты получишь столько золота, что сможешь купить себе целый остров и трахать там русалок до конца своих дней. Если же ты откажешься… — Моргрен на мгновение замолчал, — …то я скормлю твою тощую душонку своей руке прямо здесь. И, поверь, это будет гораздо больнее, чем пика храмовника.

Сайлас смотрел то на руку Моргрена, то в его бездонные черные глаза. Он был отбросом, но не был идиотом. Он чувствовал смерть, исходящую от этого человека. И он понял, что угроза — не пустые слова.

— Будьте вы прокляты, — прохрипел он, залпом осушая свою кружку. — Ладно. Я вас проведу. Готовьтесь вонять так, как не вонял даже самый прокаженный болотный гнилец. Мы полезем через Врата Скорби. Так мы, контрабандисты, зовем главный коллектор Цитадели.

Он поднялся, пошатываясь.

— Встретимся у старых доков через час. И, ради всех богов, найдите что-нибудь, чем можно дышать. Потому что воздух там убивает быстрее любого меча.

Угорь задержался у двери. Его пальцы теребили шнурок на шее; под рубахой звякнуло тонкое кольцо.

— Еще одно, — сказал он уже без усмешки. — Если внизу встретите парня с белой прядью, не трогайте. Зовут Левко. Раньше грузил мои лодки.

— Брат? — спросила Лианна.

— Должник.

Сайлас сказал это слишком быстро.

— За что сидит?

— За мое дело. У него дети, у меня — лодка. Угадайте, кого удобнее было оставить на берегу.

Моргрен посмотрел на него. Сайлас выдержал взгляд, хотя губы побелели.

— Ты не за золото согласился, — сказала Лианна.

— За золото. Любовь к семье плохо оплачивается, а прожить надо.

Она не стала ловить его на второй лжи. Но, когда он вышел, положила кольцо, оставленное им на столе, в карман отдельно от денег.

Когда он скрылся в зловонном мраке таверны, Лианна посмотрела на Моргрена.

— Врата Скорби… Звучит поэтично.

— Готовься, — мрачно ответил Моргрен, глядя на свою пульсирующую руку. — Скоро мы окунемся в самое сердце этого мира. В его грязь и отчаяние.

И Глифа в его душе согласно промурлыкала в предвкушении новой жатвы.

Глава 4 Гимн сточных вод

Старые доки были скелетом некогда кипевшей здесь жизни. Сгнившие остовы пирсов торчали из черной, маслянистой воды, как ребра доисторического чудовища. Воздух, и без того густой от запахов Нижнего Тракта, здесь становился почти осязаемым, пропитанным солью, йодом и безнадежностью.

Сайлас Угорь ждал их, стоя по колено в воде у основания гигантской, поросшей ракушками и слизью стены Цитадели. Он был похож на призрака, вынырнувшего из морских глубин. В руках он держал три тусклых фонаря, в которых плавали фосфоресцирующие медузы.

— Пламя вас забери, сухопутные, — просипел он, протягивая им фонари. — Опоздали. Прилив начинается. Если не поспешим, нас либо размажет о решетки, либо вынесет обратно в залив по частям.

Моргрен молча взял фонарь. Холодный, неживой свет озарил его лицо, делая его похожим на каменное изваяние. Он уже снял тяжелый плащ, оставшись в облегающей кожаной куртке. Глефа была надежно закреплена за спиной.

— Веди, — коротко бросил он.

Сайлас нырнул под воду и через мгновение его голова показалась у огромного, едва видного в мутной воде отверстия трубы, закрытого массивной ржавой решеткой.

— Врата Скорби, — прошипел он с кривой усмешкой. — Добро пожаловать в задницу мира.

Он принялся работать. Его длинные, перепончатые пальцы забегали по замку, который не видел ключа уже сотню лет. Он что-то поддевал, нажимал, крутил, и все это под водой, в почти полной темноте. Лианна держала свой фонарь над ним, ее лицо скривилось от отвращения.

— Ты уверена, что хочешь лезть в это? — тихо спросил Моргрен, не глядя на нее. Его голос был ровным, лишенным эмоций.

— А у меня есть выбор? — так же тихо ответила она. — Кто-то же должен будет вытащить твою задницу, когда ты решишь, что можешь дышать этой дрянью.

— Я тебя не просил, — сказал он.

— Ты и кровь из себя выпускать не просил. А мне потом останавливать.

Она перехватила фонарь поудобнее и сунула ему под нос. Моргрен взял его второй рукой. Лианна освободившейся ладонью ухватилась за стену.

Раздался громкий, скрежещущий щелчок. Решетка со стоном поддалась. Сайлас вынырнул, отплевываясь.

— Готово. Дальше будет веселее. Держитесь за стены, течение бешеное. И ради Бездны, не открывайте рта. Местная вода лечит от всех болезней. Раз и навсегда.

Они полезли внутрь.

Это был ад. Ад из воды, камня и нечистот. Стены коллектора были покрыты многолетним слоем слизи, склизкой и теплой на ощупь. Поток был сильным, ледяным, и нес с собой не только воду, но и отвратительную взвесь из мусора, отбросов и чего-то, о чем не хотелось даже думать. Вонь была невыносимой, всепоглощающей. Воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом — это была смесь ржавчины, гниющих потрохов, застарелого страха и экскрементов сотен людей, запертых наверху.

Они шли медленно, цепляясь за скользкие камни. Сайлас впереди, уверенно находя опору там, где ее, казалось, не было. Лианна шла за ним, шепча заклинание, создававшее вокруг ее головы небольшой, мерцающий пузырь относительно чистого воздуха. Моргрен замыкал шествие. Он не пользовался магией. Он просто дышал этой отравой, и Глифа на его руке жадно впитывала эманации боли и отчаяния, которыми была пропитана сама вода.

«Здесь… все пропитано страданием…» — шептал голос в его голове, и в нем слышалось гурманское наслаждение. «Каждый камень… каждая капля… они помнят крики… помнят слезы… Это хорошее место. Плодородная почва…»

— Свет! — вдруг прошипел Сайлас, замирая.

Впереди, в темноте туннеля, заплясали блуждающие огоньки. Десятки тусклых, голубоватых свечений, которые медленно двигались им навстречу против течения.

— Это не светлячки, Моргрен… — напряженно сказала Лианна. — Я чувствую… некротическую энергию. Слабую, но очень голодную.

Огоньки приблизились, и они увидели, что это было. Из мутного потока поднимались раздутые, бледные тела утопленников. Но они не были мертвы. Их глаза горели тем самым голубым светом, рты были разинуты в беззвучном вое, а пальцы с обломанными ногтями скребли по стенам.

— Слезари, — выплюнул Сайлас, и в его голосе впервые прозвучал настоящий ужас. — Твари, что рождаются из слез и отчаяния замученных узников. Они неразумны, но они чувствуют тепло живых. И они хотят его забрать.

Первый слезарь, бывший когда-то, видимо, крупным мужчиной, бросился на Сайласа. Тот с проворством угря ушел под воду, и тварь врезалась в стену. Но за ней уже шли другие. Десятки. Они заполнили собой весь туннель, двигаясь медленно, но неотвратимо, как сама смерть.

Лианна выставила руку вперед, и с ее пальцев сорвался сгусток лиловой энергии, ударив в ближайшую тварь. Тело взорвалось фонтаном гнилой воды и ошметков, но это лишь раззадорило остальных. Они полезли напролом, игнорируя инстинкт самосохранения, которого у них и не было.

— Их слишком много! — крикнула Лианна.

— Тихо, — ответил Моргрен.

Он шагнул вперед, в самую гущу тварей, и выхватил глефу. В тесном туннеле не было места для его смертоносных восьмерок, для широких замахов. И он не стал их делать.

Он начал работать. Короткие, точные, жестокие удары. Укол в глазницу. Режущий удар по шее, отделяющий голову от раздутого тела. Мощный тычок древком, дробящий череп, как яичную скорлупу. Он не сражался. Он работал. Как мясник на бойне. Хладнокровно, эффективно, без единого лишнего движения.

А Глифа пела. Она упивалась этой жатвой. Души этих существ были неполноценными, рваными, лишь эхом настоящих душ. Но они были пропитаны концентрированным, вековым страданием. Это было не вино, а чистый спирт. Ударная доза.

«Вкус… иной…» — шелестел голос, становясь громче, наглее. «Не чистая агония смерти, а выдержанная, как старое вино, многолетняя боль… Она пьянит… она делает нас сильнее…»

Черные вены на его руке засветились изнутри тусклым, трупным светом. Он почувствовал, как его мышцы наливаются силой, как обостряется зрение, позволяя видеть в почти полной темноте. Он перестал быть человеком, разбирающим на части ходячие трупы. Он стал хищником, пожирающим стаю мелких падальщиков.

Когда последний слезарь был разорван на куски и унесен потоком, Моргрен стоял посреди туннеля, тяжело дыша. С его глефы стекала не кровь, а какая-то мутная, серая жижа.

Сайлас и Лианна смотрели на него с одинаковым выражением на лицах — смесью благоговейного ужаса и отвращения.

— Пошли, — хрипло бросил Моргрен, не глядя на них. — Мы теряем время.

Они шли еще около часа в полном молчании. Наконец, Сайлас остановился у вертикальной шахты, уходящей вверх, в темноту. Из нее спускалась ржавая лестница.

— Все. Дальше — сами. Это технический колодец. Ведет в нижние тюремные блоки. В Осушительные Ямы.

— Осушительные Ямы? — переспросила Лианна.

— Место, куда сбрасывают тех, кто слишком слаб, чтобы работать в каменоломнях, но слишком упрям, чтобы умереть, — с мрачным удовлетворением пояснил Угорь. — Там их просто оставляют. В темноте. Голодные, они со временем пожирают друг друга. Потом самые сильные умирают от обезвоживания. Инквизиторы — те еще затейники.

Моргрен кивнул.

— Твоя часть сделки выполнена. Золото ждет тебя в «Утонувшей Крысе». Спрятано в бочке с зеленой слизью. Исчезни.

Сайлас ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы.

— С превеликим удовольствием. Удачи вам, ребята. Надеюсь, вы сдохнете быстро.

С этими словами он развернулся и, ловко лавируя в потоке, скрылся в темноте коллектора.

Моргрен и Лианна остались одни. Тишину нарушало лишь журчание воды и отдаленные, едва слышные звуки, доносившиеся сверху. Капающая вода, скрип металла… и стоны. Литания отчаяния, которая была фоновой музыкой этого проклятого места.

— Готова? — спросил Моргрен.

Лианна кивнула, ее лицо было суровым и решительным.

Моргрен взялся за первую скобу и не поднялся. В узком горле колодца исчезал свет. Он вдруг отчётливо вспомнил каменную плиту за спиной, последний грохот Реликвария — и почувствовал, что не может вдохнуть.

— Моргрен?

— Сейчас.

Он ненавидел, как прозвучало это слово. Лианна посмотрела вверх, потом на его побелевшие пальцы.

— На меня смотри.

Он мотнул головой.

— Не надо.

— Хорошо. Тогда слушай. Я полезу первой и буду ругаться. Пока слышишь — значит, жива.

Его рот дёрнулся, но улыбки не вышло.

— Я не за тебя…

— Знаю.

Это короткое «знаю» оказалось хуже насмешки и лучше любого утешения. Он позволил ей разжать его пальцы. Лианна сжала их между своими ладонями, согрела дыханием и только потом отпустила.

— Не исчезай там, — выговорил он.

Она задержалась совсем близко; он чувствовал её дыхание на щеке.

— И ты не отставай.

Ему понадобился ещё один вдох. На этот раз воздух вошёл.

Они полезли наверх. С каждым метром вонь нечистот сменялась другим запахом — запахом застарелой крови, болезни и страха. Когда они выбрались из колодца на решетчатый помост, они оказались в огромном, вырубленном в скале зале.

Внизу, в тусклом свете редких факелов, были они. Осушительные Ямы. Десятки каменных загонов, в которых, словно скот, копошились иссохшие, похожие на скелеты фигуры. Их тихие, безумные стоны сливались в единый, монотонный гул. Над ямами нависали помосты, по которым медленно прохаживались стражники в тяжелых доспехах.

— Кассиан должен быть где-то здесь, — прошептала Лианна. — В одиночной камере. Для особо важных еретиков.

В этот момент тишину зала нарушил звук, который был страшнее любых стонов.

Это был смех.

Тихий, булькающий, безумный смех, доносившийся из самой дальней и самой темной камеры. Смех старика, который слишком долго смотрел в бездну, и бездна не просто посмотрела в него в ответ. Она поселилась там, свив себе уютное гнездо.

Моргрен и Лианна переглянулись. Они нашли его.

И судя по звукам, старый магистр был рад гостям.

Глава 5 Колыбельная для сумасшедшего бога

Воздух здесь, в этом каменном мешке, вырезанном в самых недрах скалы, был не просто спертым — он был мертвым. Казалось, он прошел через тысячи гниющих легких, впитал в себя все их предсмертные хрипы и теперь недвижно висел, слишком тяжелый, чтобы сдвинуться с места. Литания отчаяния, доносившаяся из ям внизу, была не просто звуком — она была физическим давлением, давившим на барабанные перепонки, на душу.

Безумный смех из дальней камеры не прекращался. Он то затихал до едва слышного хихиканья, то взрывался булькающими, клокочущими руладами, эхом отражаясь от низких сводов.

— Похоже, наш астролог окончательно договорился со звездами, — прошептала Лианна, и ее голос прозвучал неуместно звонко в этом царстве шепота и стонов. — Как мы доберемся до него? Тут охраны больше, чем блох на портовой шлюхе.

Она была права. По металлическим мосткам, перекинутым над ямами, медленно прохаживались двое стражников. Их тяжелые сапоги гулко стучали по решеткам, и каждый их шаг был метрономом, отмеряющим последние часы для сотен душ внизу. Еще двое стояли у единственного выхода из зала — массивных железных ворот. Все они были облачены в полные латы, за спиной виднелись тяжелые арбалеты, а на поясах висели не просто мечи, а палаческие тесаки, способные одним ударом отделить голову от туловища.

Моргрен не ответил. Он смотрел не на стражников. Он смотрел на тени.

«Смотри…» — прошелестел Голос в его разуме, и теперь он был не просто шепотом, а неотъемлемой частью его собственного мыслительного процесса. «Они — ноты в этой симфонии гниения. Глухие, предсказуемые. Их души тусклы, как дешевые свечи. Но даже такой свет лучше полной темноты. Погаси их. По одному».

Глифа на его руке едва заметно потеплела. Мир для Моргрена вновь изменился. Он видел не просто тени, отбрасываемые факелами. Он видел слепые зоны, коридоры мрака, в которых можно было двигаться незамеченным. Он слышал не просто шаги стражников, а ритм их дыхания, биение их сердец под сталью. Он чувствовал их скуку, их усталость, их глухую, застарелую ненависть к этому месту и его обитателям. Они были предсказуемы. Они были добычей.

— Я займусь теми, что на мосту, — прошептал он, и Лианна вздрогнула от холода в его голосе. — Ты — отвлеки тех, что у ворот. Без ярких вспышек. Нужно что-то тихое.

— Например? Предложить им партию в кости на раздевание? — язвительно бросила она.

— Сотвори иллюзию. Крысу. Большую, жирную крысу, бегущую к выходу. Они не поднимут тревогу из-за грызуна. Но они отвлекутся. Мне хватит трех секунд.

Лианна кивнула, в ее глазах мелькнуло понимание, смешанное с тревогой. Она видела эту новую, пугающую эффективность в нем.

Она присела, коснулась пальцами решетчатого пола, и по металлу пробежала едва заметная искорка. Моргрен в это время уже двигался. Он не шел — он скользил. Тень, отделившаяся от других теней. Ни единого звука, ни единого скрипа кожаной куртки. Он двигался вдоль стены, под самым краем помоста, где мрак был гуще всего.

В тот момент, когда он оказался под патрулирующими, из-за их спин, у самых ворот, раздался тихий писк и шорох. Стражники у выхода обернулись. Один из них лениво пнул ногой в темноту.

— Опять эти твари… размером с собаку уже.

Этого было достаточно.

Моргрен выпрямился, как пружина. Его рука метнулась вверх, сквозь решетку помоста. Пальцы, усиленные нечестивой мощью, сомкнулись на лодыжке ближайшего стражника. Рывок. Короткий, жестокий, выверенный.

Стражник не успел даже вскрикнуть. Он просто исчез с моста, провалившись вниз. Был слышен лишь короткий влажный хруст, когда его шея встретилась с железной балкой под помостом. Его напарник обернулся на звук, его глаза под решеткой шлема расширились от недоумения. Куда делся Йорген?

Это была его последняя мысль.

Моргрен уже был на мосту. Он не прыгал — он будто перетек снизу вверх. Глефа осталась за спиной. В его руке был длинный, тонкий стилет, выхваченный из сапога. Он зажал рот стражника своей левой, отмеченной Глифой, рукой. Тот задергался, но хватка была железной. Холод, исходивший от черных узоров, казалось, высасывал саму жизнь, парализуя волю. Стилет вошел точно в щель шлема под ухом, пробив мозг. Тело обмякло. Моргрен аккуратно, почти нежно, уложил его на решетку, избегая лишнего шума.

Две души. Тусклые, безвкусные, но все же — пища. Глифа довольно вздрогнула.

Стражники у ворот все еще обсуждали крыс. Когда они обернулись, мост был пуст. Они переглянулись, пожали плечами. Наверное, патрульные отошли в нужник.

Через минуту они были мертвы. Одного Моргрен просто свернул шею, подойдя сзади. Второму, обернувшемуся на хруст позвонков товарища, он метнул стилет прямо в глазную щель шлема.

Четыре трупа. Не больше минуты. Ни одного крика. Лианна смотрела на это с застывшим лицом. Это была не битва. Это была работа. Работа палача.

Они подошли к дальней камере. Смех прекратился. Изнутри, из абсолютной темноты, на них смотрели два глаза. Они горели лихорадочным, безумным огнем на дне иссохших орбит.

— Пришли… — проскрипел голос, похожий на шорох сухих листьев. — Птички прилетели в клетку к старому ворону. А я-то думал, вы заставите себя ждать дольше. Музыка… вы слышите музыку? Она становится громче.

Моргрен подошел к решетке. За ней сидел старик. Вернее, то, что от него осталось. Скелет, обтянутый пергаментной кожей, одетый в лохмотья. Длинные седые волосы и борода свалялись в грязные колтуны, в которых что-то копошилось. От него несло мочой, безумием и пылью веков.

— Кассиан? — спросила Лианна.

— Имена, имена… лишь ярлыки на пустых бутылках, — хихикнул старик. — Я — ухо, что слышит песнь распада. Я — глаз, что видит, как гаснут звезды. А вы кто? Еще одни мучители? Или… спасители?

— Мы пришли за знанием, — ровно сказал Моргрен. — Нам нужны координаты узлов. Места силы, что высасывают жизнь из этого мира.

Глаза Кассиана сфокусировались на Моргрене. Его безумный взгляд скользнул по лицу ведьмака и остановился на его левой руке. Улыбка на его потрескавшихся губах стала шире, обнажая гнилые обрубки зубов.

— Аааа… вот оно что. Ты тоже слышишь. Не музыку сфер, нет. Ты слышишь шепот из-под корней. Голодный шепот. Ты принес с собой ключ, мальчик. Один из ключей от последней двери.

Он подполз ближе к решетке, и вонь усилилась.

— Я дам тебе то, что ты просишь. Я нарисую тебе карту на внутренней стороне твоего черепа. Но за знание нужно платить. Всегда.

— У нас есть золото, — сказала Лианна.

Кассиан разразился новым приступом булькающего смеха.

— Золото! Глупая пташка! Зачем мертвому золото? Нет. Я хочу другого. Я устал. Устал от этой музыки, от этого шепота, от этой вони. Я хочу тишины. Я хочу, чтобы все прекратилось. Но эти… мясники… они не дают мне умереть. Они кормят меня ровно столько, чтобы я не сдох. Я хочу дар. Дар забвения.

Он протянул сквозь решетку костлявую руку и указал на Моргрена.

— Ты. Ты сможешь. Я вижу в тебе Смерть. Не ту костлявую дуру с косой. А настоящую. Голодную, всепоглощающую. Освободи меня. Даруй мне покой. И я отдам тебе все, что знаю.

Лианна ахнула.

— Моргрен, нет! Мы не можем…

— Почему же? — перебил ее ведьмак, не сводя глаз с Кассиана. — Он просит о милосердии. В этом месте это — единственная валюта, которая чего-то стоит.

«Он прав», — одобрительно прошептала Глифа. «Его душа… ооо, какая душа! Она стара, она наполнена запретным знанием до краев. Она будет пиром! Соглашайся! Убей его! Поглоти его!»

Моргрен посмотрел на Лианну. В ее глазах он увидел мольбу. Последний островок его старого мира, умоляющий его не делать этот шаг. Затем он посмотрел на Кассиана. В его безумных глазах он увидел свое собственное отражение. Таким он станет, если проиграет.

Он сделал выбор.

— Я согласен, — сказал он, и его голос был тверд, как гранит.

— Вы понимаете, что просите? — спросила Лианна. — Не сна. Не смерти тела. Мы не знаем, что остается от того, кого берет эта вещь.

Старик перестал улыбаться.

— Знаю меньше, чем ты. И больше, чем хотел бы. Выведите меня — музыка выйдет со мной. Она слышит через меня. На воле я стану ее колоколом.

— Можно оглушить тебя, — сказал Моргрен.

— Можно. Я пробовал камнем. Слышать стал лучше.

Кассиан протянул руку, но Моргрен не взял ее сразу.

— Сначала карта. Все, что сможешь сказать словами.

Они истратили несколько драгоценных минут на клочок ткани, уголь и сбивчивые названия. Лианна повторяла каждое, пока старик не кивал. Изнутри это походило на торговлю. Моргрен знал, что снаружи выглядит еще хуже.

— Там, в стенах мира, не один голод, — сказал Кассиан. — Павшие слышат свое имя, если назвать его над их костью. Заемная сила приходит по открытому пути. Закрой путь — дара не станет. И никогда не считай, что помощь означает дружбу.

Он заставил Моргрена повторить три имени. Лианна записала их, не доверяя его новой памяти. После этого старик снова протянул руку.

Он просунул свою левую руку сквозь решетку. Кассиан с жадностью вцепился в нее своими костлявыми пальцами.

— Да… ДА! — прошипел он в экстазе. — Музыка… она затихает…

Черные вены на руке Моргрена засветились ярче, чем когда-либо. Они поползли дальше, по руке Кассиана, окутывая ее, словно живые черные змеи. Старик запрокинул голову, его тело затряслось. Но он не кричал от боли. На его лице было выражение невыразимого блаженства.

— Звезды… падают… как слезы… Какая… тишина…

Его тело начало иссыхать. Кожа темнела, трескалась и осыпалась прахом. Знание, накопленное за долгую, полную безумия жизнь, хлынуло из его разума прямо в сознание Моргрена. Это не были слова или карты. Это были образы, ощущения, вкусы и звуки. Он увидел пустыню, где пески пели о погребенном под ними мертвом городе-узле. Он почувствовал ледяной холод горного пика, пронзающего само небо, на вершине которого стоял другой алтарь. Он услышал шепот тысяч голосов из сердца гигантского мегаполиса, где узел был спрятан в канализации под храмом правящего божества…

Когда все закончилось, в руках Моргрена осталась лишь горстка серого праха и лохмотья.

Он отшатнулся от решетки, схватившись за голову. Боль от нечестивого откровения была чудовищной.

И в этот самый момент по всей Цитадели Скорби взревел сигнал тревоги. Громкий, пронзительный вой, от которого, казалось, сотрясались сами камни.

В дальнем конце зала массивные железные ворота со скрежетом начали открываться. За ними стояли не обычные стражники. Там стояли Инквизиторы. В серебряных доспехах, светящихся рунами. А впереди них — высокая фигура в черном, с лицом, наполовину скрытым тенью капюшона, из-под которого виднелся лишь волевой подбородок и тонкие, жестокие губы.

— Еретики осквернили Ямы! — раздался его властный, усиленный магией голос, гремевший по всему залу. — Взять их. Живыми. Главный Инквизитор Валериус желает лично задать им несколько вопросов.

Десятки закованных в серебро воинов с силовыми молотами и огненными мечами хлынули в зал.

Ловушка захлопнулась.

Глава 6 Реквием серебряной стали

Моргрен поднял голову. Над решетчатым полом расползался свет: болезненный, белесый, словно стены вдруг просветили насквозь. От него ломило зубы. Серебро проступало в воздухе тонкими нитями, сходилось в один узор. Лианна выругалась и потянула его назад.

Но вид идущей на них стены из серебряных доспехов отрезвлял лучше любого ледяного душа.

Это были не простые храмовники. Это были Псы Валериуса, его личная гвардия. Элита Инквизиции. Каждый из них стоил десятка обычных солдат. Их доспехи из лунного серебра не просто защищали — они активно подавляли любую темную магию, обжигая нечистую плоть одним лишь своим присутствием. Их силовые молоты гудели от заключенной в них праведной ярости, а мечи горели белым пламенем, способным сжигать души.

— Ловушка, — выдохнула Лианна, и в ее голосе не было страха, лишь злая, холодная констатация факта. Ее пальцы уже сплетались в замысловатый узор, собирая Силу из этого пропитанного болью воздуха. — Он ждал не нас. Он ждал тебя. Ждал, пока ты вскроешь этот гнойник.

— Значит, устроим ему представление, — прорычал Моргрен. Боль в голове сменилась ледяной, кристально чистой яростью. Голод. Древний, первобытный голод, усиленный мощью поглощенного знания. Он больше не был просто носителем. Он был Оружием.

«ПИР!» — взревел Голос в его душе, и это был уже не шепот, а его собственный внутренний крик. «Они пришли на пир! Их души чисты, сильны, наполнены огнем веры! Они — деликатес! Сожри их! Сожри их всех!»

Моргрен шагнул вперед, навстречу наступающему легиону, и скинул с плеч глефу. Черные вены на его руке вспыхнули, запульсировали видимым, угольным светом, который, казалось, пожирал свет факелов вокруг. Воздух вокруг него похолодел, покрывая инеем решетчатый пол.

— Взять его! — приказал Валериус, его голос был спокоен, как у анатома, приступающего к вскрытию.

Первый ряд инквизиторов, шесть закованных в серебро гигантов, с ревом ринулись в атаку. Три молота обрушились сверху, три огненных меча нанесли режущие удары с флангов. Слаженная атака, рассчитанная на то, чтобы раздавить, сжечь и уничтожить любого врага в одно мгновение.

Для любого другого это был бы конец. Для Моргрена это было начало танца.

Он не отступил. Он шагнул им навстречу, в самое сердце стальной метели. И мир взорвался движением. Глефа в его руках ожила. Это больше не были выверенные восьмерки. Это была сфера смерти, которую он очерчивал вокруг себя.

Древко, ставшее тверже закаленной стали, встретило молоты. Не блокировало — отбило, изменило их траекторию с такой силой, что инквизиторы едва удержали оружие в руках. В то же мгновение лезвие глефы, двигаясь с немыслимой скоростью, прочертило в воздухе дугу. Оно не столкнулось с огненными мечами. Оно прошло под ними.

Первый инквизитор слева лишился обеих ног по колено. Он рухнул с воем, захлебываясь собственной кровью. Второй, справа, был распорот от паха до ключицы. Серебряный доспех, способный остановить осадный болт, был вскрыт, как консервная банка. Внутренности, дымясь от соприкосновения с нечестивой энергией глефы, вывалились на пол. Третий попытался отступить, но крюк на обратной стороне лезвия зацепил его шлем, и резким рывком Моргрен сорвал его, обнажая бледное, искаженное ужасом лицо. Следующий удар, короткий и деловитый, превратил эту голову в кровавый туман.

Все это заняло два удара сердца.

Инквизиторы замерли на мгновение, ошеломленные. Этой заминки хватило Лианне.

— Aeterna Vinctum! — ее голос расколол воздух, и с ее ладоней сорвались не огонь и не молнии, а цепи из чистого мрака. Они оплели ноги второго ряда инквизиторов, приковывая их к решетчатому полу.

— Умная девочка, — прошипел Моргрен, скорее для себя, и ринулся вперед.

Теперь это была не битва. Это была резня. Он влетел в обездвиженные ряды врагов, и глефа запела свою кровавую песнь. Он дробил шлемы, вспарывал кирасы, отсекал конечности. Кровь и мозги летели во все стороны, смешиваясь с воплями ярости и агонии. Серебряные доспехи шипели и плавились там, где их касалась его отмеченная рука, оставляя жуткие черные ожоги.

А Глифа пировала. Каждая поглощенная душа вливалась в него потоком чистой, незамутненной силы. Он чувствовал, как рвутся и восстанавливаются его мышцы, становясь с каждым мгновением все крепче. Он видел траектории вражеских ударов еще до того, как они наносились. Он был богом этой маленькой, кровавой вселенной.

Валериус смотрел на эту бойню без тени эмоций на лице. Лишь его тонкие губы скривились в подобии холодной, исследовательской улыбки.

— Интересно, — пробормотал он своему помощнику. — Слияние полное. Он не просто носитель, он стал аватаром. Отступаем к воротам. Активировать Протокол «Жатва».

Инквизиторы, неся потери, начали слаженно отходить, выстраивая стену щитов. А затем Моргрен услышал новый звук. Скрежет. Громкий, визжащий скрежет металла о камень, доносившийся снизу, из Ям.

Он глянул вниз. И его кровь, даже в пылу битвы, похолодела.

Решетки, запиравшие загоны с изможденными узниками, медленно поднимались. Все. Сразу.

Сотни голодных, обезумевших от мучений и каннибализма существ, которые уже давно перестали быть людьми, почувствовали запах свежей крови. Их глаза, светящиеся в темноте голодным безумием, устремились вверх, на мостки.

— Что вы делаете, ублюдки?! — крикнула Лианна, ее лицо побелело от ужаса.

— Очищаем тюрьму. И кормим зверя, — спокойно ответил Валериус из-за стены щитов. — Мы хотели посмотреть, насколько он голоден.

Первые узники уже карабкались по стенам, цепляясь обломанными ногтями за выступы. Другие строили живые пирамиды, взбираясь по телам друг друга. Их тихие стоны сменились голодным, низким воем, который был страшнее любого боевого клича.

— Моргрен! — крикнула Лианна. — Они используют их, чтобы запереть нас здесь! Чтобы задавить числом!

Но Моргрен смотрел на копошащуюся внизу массу не со страхом. А с пониманием. С ужасающим, нечестивым пониманием.

«Топливо…» — прошелестел Голос, и в нем было благоговение. «Сотни слабых, но полных отчаяния душ… Река… целая река… Валериус не зверя кормит. Он удобряет почву для нас. Глупец! Он дает нам то, что сделает нас богами!»

— Он не запирает нас, Лианна, — сказал Моргрен, и его голос был пугающе спокоен. Он повернулся к ней, и в его глазах пылал черный огонь абсолютной, безграничной власти. — Он открывает нам шведский стол.

Он поднял глефу. И вонзил ее в решетку моста у своих ног.

— Anima Verrite! — проревел он, и это был уже не человеческий язык, а команда, произнесенная на языке самой Смерти.

Глифа на его руке взорвалась тьмой. Черные, нематериальные щупальца вырвались из нее, пронзили решетку и устремились вниз, в бурлящую массу узников.

То, что произошло дальше, было апофеозом ужаса.

Тела узников, которых касались щупальца, замирали, а затем начинали рассыпаться в серый прах. Их жизненная сила, их боль, их страх, их жалкие, истерзанные души — все это высасывалось и устремлялось по щупальцам вверх, вливаясь в Моргрена.

Лианна вскрикнула и отшатнулась. Аура, вспыхнувшая вокруг него, была настолько мощной и темной, что обожгла ее магическое зрение. Он стоял в центре вихря из кричащих душ, его тело выгибалось дугой, мышцы бугрились под кожей. Черный узор Глифы расползся по всей его руке, перекинулся на плечо и грудь, покрывая его тело живой, пульсирующей броней из концентрированной тьмы.

Даже Валериус отступил на шаг. Улыбка исчезла с его лица. В его глазах впервые появилось что-то похожее на беспокойство.

— Запечатать ворота! Немедленно!

Но было поздно.

Моргрен распрямился. Он был выше, шире в плечах. Его глаза горели, как две черные дыры. Он открыл рот, и из него вырвался не крик, а рев, сотканный из сотен предсмертных воплей. Звуковая волна ударила в стену щитов инквизиторов, и лунное серебро пошло трещинами.

— Беги, — прохрипел он, не поворачиваясь к Лианне. Это было последнее, что в нем оставалось от человека. Предупреждение.

Затем он сорвался с места. Он больше не бежал. Он летел над мостом, оставляя за собой шлейф тьмы. Он врезался в стену щитов не как человек, а как осадный таран.

Серебро взорвалось. Тела инквизиторов разлетелись, как кегли.

Валериус выставил вперед руку, и перед ним вспыхнул барьер из чистого белого пламени. Моргрен ударил в него глефой.

Огонь встретился с Тьмой.

Цитадель Скорби содрогнулась до самого основания.

Глава 7 Эхо в пустоте

Белое пламя рванулось из разбитого барьера. Моргрен успел различить поднятую руку Валериуса — и свет сомкнулся перед глазами. За спиной Лианна метнулась к колонне. Воздух сжался до тонкого свиста; в камне под ногами открылись трещины. Ямы начинали разваливаться изнутри.

Волна чистой кинетической энергии отбросила Моргрена назад. Он пролетел через весь зал, ломая кости выживших инквизиторов, которые оказались на его пути, и врезался в дальнюю стену с такой силой, что каменная кладка пошла трещинами. Тьма, окутывавшая его, спала, как разбитая скорлупа, оставив после себя лишь ломоту во всем теле и гул в ушах.

Лианна, укрывшаяся за колонной, устояла. Когда пыль начала оседать, она увидела картину тотального разрушения. Мостки были сорваны, Ямы завалены обломками. Там, где стоял Главный Инквизитор Валериус, зияла огромная дыра, ведущая куда-то в нижние уровни тюрьмы. Самого инквизитора и его ближайшей охраны и след простыл.

— Уходим! — крикнула она, бросаясь к Моргрену. — Вся эта проклятая скала сейчас рухнет в море!

Моргрен поднялся, шатаясь. Эйфория всемогущества прошла, сменившись чудовищным, опустошающим похмельем. Каждая клетка его тела выла от боли. Глифа на его руке снова стала просто черным узором, но теперь он расползся до самого сердца, и он чувствовал его холодное прикосновение к своей душе.

— Он ушел, — прохрипел Моргрен, глядя на пролом. — Не сбежал. Отступил.

— Будем выяснять это, когда окажемся в миле отсюда и с бутылкой чего покрепче! — Лианна схватила его за здоровую руку. — Сюда! Я чувствовала поток свежего воздуха!

Они бежали по рушащимся коридорам, перепрыгивая через пропасти и уворачиваясь от падающих камней. Цитадель Скорби, веками стоявшая как нерушимый символ власти Инквизиции, умирала в агонии. Они пробились к небольшому оружейному складу, выходящему на внешнюю стену. Лианна, не теряя времени, начала плести заклинание, и кусок стены перед ними просто рассыпался в песок, открывая вид на бушующее ночное море далеко внизу.

— Прыгать будем весело, — мрачно констатировала она.

— Не придется, — Моргрен указал глефой на механизм грузового подъемника, ржавую цепь, уходящую вниз, к небольшому причалу для патрульных катеров.

Путь вниз был адом из скрипящего металла и летящих камней. Когда их ноги коснулись скользких досок причала, верхняя часть башни Цитадели с оглушительным грохотом обрушилась в море, подняв волну, которая едва не смыла их.

Они угнали небольшой, быстрый катер инквизиции и устремились прочь от острова, который на их глазах превращался в груду дымящихся развалин.

Но то, что они сотворили, не осталось незамеченным. Всплеск силы, родившийся из слияния сотен душ и столкновения с мощью Валериуса, был не камнем, брошенным в пруд. Он был маяком, зажегшимся в ночи. И его свет увидели те, кто вечно смотрит во тьму.

Далеко на севере, в шпилях из слоновой кости и живого кристалла, пронзающих облака, в обсерватории магической Академии Асура…

Архимаг Терон Вэйн, чьи глаза видели падение империй и рождение звезд, оторвался от окуляра своего эфирного телескопа. Тонкие, почти прозрачные пальцы сжали подлокотник трона, вырезанного из кости дракона. Огромная модель мироздания, медленно вращавшаяся под куполом обсерватории, на мгновение замерла, а затем одна из рун, символизирующая Порядок, тускло мерцая, пошла трещинами.

— Что это было, магистр? — спросил молодой адепт, бледнея. Его задачей было следить за астральными потоками, и сейчас все его приборы выли, как раненые звери.

— Эхо, — тихо ответил Архимаг. Его голос был спокоен, но в глубине глаз цвета грозового неба плескалась тревога. — Эхо события, которого не должно было быть. Кто-то не просто коснулся силы Того-что-Грызет-Корни. Кто-то вобрал ее в себя. Стал ее сосудом.

Он поднялся, его серая мантия, расшитая серебряными созвездиями, казалось, впитывала свет.

— Это меняет все. Баланс, который мы поддерживали веками, нарушен. Это не просто еще один зарвавшийся некромант или демон, прорвавшийся в наш мир. Это… нечто новое. Нечто нестабильное. И оно движется.

— Что нам делать, Архимаг?

— Созвать Конклав. Поднять архивы по Оружию Пустоты. И отправить Орден Искателей. Нам нужно найти этот сосуд. Изучить его. И если мы не сможем его контролировать… мы должны будем его уничтожить. Прежде чем он, по своему неведению или злой воле, повернет ключ в последней замочной скважине этого мира.

Глубоко под землей, в городе вечной ночи Ксарнаг, где темные эльфы довели искусство боли и разврата до уровня высокого искусства…

Матриарх Ксайла возлежала на троне из сплетенных, все еще живых тел своих менее удачливых любовников. Она лениво потягивала вино из кубка, вырезанного из черепа эльфийского принца, и наблюдала, как ее лучшие воины-рабы калечат друг друга на арене внизу. Воздух в ее покоях был густым от запаха крови, экзотических благовоний и пролитой спермы.

Внезапно она замерла. Кубок в ее руке покрылся изморозью. Рабы на арене остановились, чувствуя ледяную волну страха, исходящую от их госпожи.

— Тишина, — прошипела она, и ее голос, обычно мелодичный и соблазнительный, стал похож на скрежет клинков.

Она закрыла глаза, ее тонкие ноздри затрепетали. Она чувствовала это. Знакомую, желанную, давно утерянную вибрацию в астрале.

— Глифа Пробуждения… — прошептала она, и в ее темных глазах вспыхнул огонь нечестивой алчности. — Одна из Семи. Она нашла носителя. Сильного носителя.

Она лениво щелкнула пальцами. Из теней выскользнула фигура, закутанная в плащ из сотканного мрака. Лица не было видно, лишь два красных огонька горели в прорезях капюшона.

— Госпожа?

— Собери Клинков Тишины, — приказала Ксайла, и ее губы изогнулись в хищной, предвкушающей улыбке. — На поверхности проснулась наша старая фамильная реликвия. Я хочу ее вернуть. Принеси мне руку, на которой она сидит. И носителя. Живого. Я хочу посмотреть ему в глаза, когда буду медленно высасывать из него эту силу. А потом… потом мы найдем и остальные шесть. И тогда даже боги преклонят перед нами колени.

Убийца молча поклонился и растворился в тенях.

На борту угнанного катера, посреди бушующего моря…

Моргрен пришел в себя оттого, что Лианна вливала ему в горло обжигающе-крепкий ром из фляги. Он закашлялся, сел. Его тело все еще было одной сплошной раной, но хуже всего была пустота внутри. Пустота, оставленная после бури.

— Спасибо, — прохрипел он.

— Не за что, — холодно ответила она, не глядя на него. Она правила катером, уверенно ведя его сквозь волны. — В следующий раз, когда решишь превратиться в бога смерти и устроить апокалипсис, предупреждай заранее. Я бы захватила плащ получше. Этот весь в чьих-то мозгах.

Он промолчал, глядя на свою левую руку. Черный узор был спокоен. Слишком спокоен. Как сытый хищник, переваривающий пищу.

— Лианна…

— Заткнись, — оборвала она его. — Просто заткнись, Моргрен. Я видела, что ты сделал. Я видела, чем ты стал. Ты не просто убивал их. Ты… тебе это нравилось.

— Я не контролировал…

— Ложь! — она резко повернулась к нему, и в ее глазах горела ярость и боль. — Ты контролировал! Я видела! В какой-то момент ты мог остановиться, но ты не захотел! Ты упивался этой силой! Ты стал тем монстром, с которым твой Орден когда-то клялся бороться!

Ее слова были пощечинами. И он знал, что она права.

— Ты должна уйти, — тихо, но твердо сказал он. — Теперь это не просто просьба. Я опасен. Не только для врагов. Для всех. Для тебя.

Она рассмеялась. Горьким, надрывным смехом.

— Уйти? Куда, Моргрен? Мир катится в бездну, как ты сам сказал. А теперь, благодаря твоему фейерверку, за нами охотятся не только остатки Инквизиции. За нами придут все. Маги, которые захотят препарировать тебя. Некроманты, которые захотят забрать твою игрушку. И еще бог знает кто. Ты теперь — самый лакомый кусок на всем проклятом континенте. Один ты не протянешь и недели.

Она подошла и села рядом с ним, волны качали их маленький катер. Она взяла его правую, человеческую руку в свои.

— Так что прекрати свою героическую чушь про «я должен быть один». Мы в этом дерьме вместе. До самого конца.

Он посмотрел на нее. На ее упрямое, испачканное сажей лицо. На решимость в ее зеленых глазах. И впервые за долгие часы почувствовал что-то, кроме голода, ярости и боли.

Он наклонился и поцеловал ее.

Это был не нежный поцелуй. Он был отчаянным, соленым от морских брызг, с привкусом крови и рома. Поцелуй двух людей на краю пропасти, которые пытаются доказать друг другу, что они все еще живы.

Она ответила ему с такой же яростью, вцепившись пальцами в его волосы. Это было не про любовь. Это было про выживание. Про то, чтобы ухватиться за единственный островок тепла в ледяном океане надвигающейся тьмы.

Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, она посмотрела ему в глаза.

— Что теперь? — спросила она.

Моргрен посмотрел на горизонт, где уже занималась бледная, больная заря. В его голове, очищенной от ментального шторма, теперь четко звучало знание Кассиана. Карта была ясна.

— Теперь, — сказал он, и в его голосе снова появилась сталь, — мы перестаем убегать. Мы начинаем охоту. Следующий узел — в Серой Пустыне, под руинами мертвого города Аш'каэля. И мы доберемся до него первыми.

На рассвете катер ткнулся в рыбачью косу. Лианна велела ждать и вернулась с человеком, которого Моргрен узнал лишь по белой пряди: Левко шёл, придерживая штаны двумя руками, и щурился на небо, будто дневной свет тоже мог ударить. Из Ям он вылез через пролом, пока стража боролась с обрушившимся помостом; остаток ночи просидел в трюме.

— Он боялся показаться тебе, — сказала Лианна.

Моргрен посмотрел на следы колец на его запястьях. Такие же руки тянулись к нему из камер. Теперь их имена жили внутри Глифы.

— Угорь ждёт в порту.

— Знаю. Сайлас всегда где-нибудь ждёт, пока я плачу.

Лианна протянула кольцо. Левко зажал его в кулаке и заплакал — без стыда, не закрывая лица. Моргрен отошёл к швартову. Проверил узел. Проверил ещё раз.

Когда спасённый ушёл, ведьма положила перед ним свою тетрадь.

— Запиши тех, кого помнишь из Ям.

— Зачем?

— Ты их взял. Оставь хоть имена.

Он написал одиннадцать. Двенадцатое не вместилось; пришлось перевернуть страницу, и этот простой скрип бумаги оказался почти невыносим. До вечера Лианна не произнесла ни слова. Моргрен сидел над тетрадью, пряча темнеющий узор под рукавом. Последнее имя всё ещё не удавалось закончить.

Перо зацепилось за бумагу. Моргрен так долго смотрел на оборванную букву, что Лианна наконец подвинула к нему свет.

— Ты можешь уйти, — сказал он.

— Это разрешение?

— Нет. Я просто… пойму.

Она стояла по другую сторону стола. Между ними лежала тетрадь с именами.

— Я злюсь на тебя, Моргрен.

Он кивнул слишком быстро, будто давно приготовился именно к этим словам.

— И мне страшно рядом с тобой, — добавила она.

Он спрятал руки под стол.

— Тогда зачем ты здесь?

Лианна долго не отвечала. Потом села на край скамьи, оставив между ними немного места.

— Потому что уйти мне тоже страшно. И потому что я хочу, чтобы ты дописал.

Он не потянулся к ней. Только придвинул свет обратно, чтобы ей не пришлось сидеть в темноте.

Когда он снова взял перо, она положила ладонь на скамью. Через несколько строк он осторожно накрыл её пальцы своими. Лианна не отняла руки. Ни одно имя от этого не стало легче писать.

Глава 8 Бог гнилой картошки

Серая Пустыня наступала исподволь: сначала ветер выедал траву между камнями, потом колодцы начинали отдавать ржавчиной, а люди берегли воду уже так, словно впереди не будет следующего колодца. Дальше лежали обломки городов. Песок обтекал их, медленно и неотвратимо, как отмель обтекает кости утопленника.

Их катер давно остался в захудалом рыбацком порту, где они обменяли его на двух выносливых пустынных скакунов, пару бурдюков с водой и молчание портового пьяницы. Уже неделю они двигались на юг, ориентируясь по карте в голове Моргрена. Дни были адом из палящего солнца, ночи — ледяной преисподней, где в тенях шевелилось то, что научилось выживать в этом проклятом месте.

В первый вечер пути Лианна всё ещё напевала песенку, привязавшуюся к ней в порту. Там чинили сети прямо на причале: один тянул куплет, остальные отвечали, не поднимая глаз от узлов.

«Шей мне парус, не рубаху — / Я вернусь к тебе до льда. / Не вернёшься — выйду замуж. / Значит, выйду в море в среду».

Последнюю строчку каждый певец менял по-своему. Лианна успела выучить три непристойных варианта и один совершенно бессмысленный. Моргрену достался бессмысленный; она пела его всякий раз, когда он слишком долго сверял дорогу.

На третью ночь он обнаружил, что ждёт следующего куплета.

Утром он отдал ей бурдюк. На новом узле ремня болтался маленький парус, вырезанный из щепки.

Лианна повертела его перед глазами.

— Это что?

— Чтобы ты наконец допела про моряка.

— И ради этого ты испортил нож?

Он посмотрел на зазубрину у самого острия. Спрятать её было поздно.

— Нож давно пора точить.

Парус получился кривым. Он уже пожалел, что отдал, и протянул руку, будто собирался поправить узел. Лианна убрала бурдюк за спину.

— Нет уж. Теперь моё.

Она не стала благодарить. Только перед тем, как сесть в седло, подошла и поцеловала его в щёку — быстро, почти сердито. Моргрен остался стоять с поводом в руке.

— Не привыкай, — сказала она.

Но весь следующий переход деревянный парус тихо стукался о её пряжку. Всякий раз он невольно оборачивался на этот звук.

На третью ночь Моргрен не выдержал:

— А как там было про среду?

Лианна повернула к нему лицо. В темноте он не видел её улыбки, но сразу услышал.

— Наконец-то. Я думала, придётся петь до зимы.

Она начала сначала. Моргрен вступил на припеве и промахнулся мимо ноты так решительно, что их скакун поднял голову.

— Видишь? Даже он против, — сказала Лианна.

Моргрен хотел замолчать. Она легонько толкнула его плечом и продолжила, уже тише. На этот раз он скорее проговорил слова. Получилось плохо. Никто от этого не умер.

Пока она пела, он распутывал ремень её бурдюка, перетёршийся у пряжки. Нашёл целое место, пробил новую дырку. Лианна приняла его работу с такой серьёзностью, будто он вернул ей что-то гораздо важнее ремня.

— На причале женщины пели лучше, — сказал он.

— На причале у них было вино.

— Значит, дело поправимое.

Лианна придвинулась к нему, пряча озябшие пальцы под край его плаща. Он не обнял её сразу: сперва отложил шило, чтобы не уколоть. Она заметила это и улыбнулась уже без насмешки.

За камнями шуршал песок. Моргрен всё ещё прислушивался к нему, но теперь слышал и другое: как Лианна подбирает конец следующего куплета. Он ждал, пока она придумает.

Лианна переносила тяготы пути стоически, но напряжение между ними не спадало. Их поцелуй на катере был вспышкой, отчаянным актом неповиновения судьбе, но он ничего не решил. Теперь они двигались рядом, как два хищника, заключивших временный союз: настороженные, готовые к прыжку, но слишком зависящие друг от друга, чтобы разорвать эту связь. Она видела, как он борется с Голосом, как его рука по ночам подрагивает во сне. А он чувствовал ее страх, который она тщательно скрывала за сарказмом и показным безразличием.

— Мои соболезнования богам, — прохрипела Лианна, сплевывая на серый песок. Ее губы потрескались. — Если ад существует, то это, должно быть, его прихожая. Уверена, что твой внутренний компас не сбился? Мы уже неделю видим один и тот же дохлый пейзаж.

— Руины Аш'каэля не показываются тем, кто их просто ищет, — ответил Моргрен, не поворачивая головы. Его глаза под капюшоном были прищурены, он вглядывался не в пейзаж, а в невидимые потоки Силы, струящиеся над пустыней. — Город спит под покровом иллюзий. Мы почти у цели. Я чувствую узел. Он как… гнилой зуб в челюсти мира. Ноет.

В этот момент его скакун тревожно заржал и заплясал на месте.

Они остановились. Впереди, метрах в ста, из пепла вырастала деревня. Жалкое скопление хижин, слепленных из серой глины и костей каких-то крупных животных. Над крышами курился дымок. Поселение в самом сердце мертвой земли. Это было неправильно. Невозможно.

— Что за чертовщина? — пробормотала Лианна.

Из центральной, самой большой хижины, к ним вышли несколько фигур. Они были одеты в грязные лохмотья, их лица были скрыты под мешковиной с грубо прорезанными дырами для глаз. В руках они держали самодельные копья, увенчанные острыми обломками обсидиана. Они не кричали, не угрожали. Они просто стояли и смотрели.

— Путники, — раздался скрипучий, дребезжащий голос. Из-за процессии вышел еще один — видимо, старейшина или жрец. Его маска была украшена пучками сухой травы и потемневшими от времени зубами. — Вы зашли на земли Того-кто-пьет-пыль. Оставьте дары и уходите. Или останьтесь и станьте частью даров.

Моргрен молча спешился. Лианна напряглась, ее рука легла на рукоять кинжала.

— Нам не нужен твой бог, старик, — ровно сказал Моргрен. — Нам нужна вода и ночь отдыха. Мы заплатим.

Жрец издал сухой, шелестящий смех.

— Глупец. Все, что вы имеете — уже принадлежит Ему. Ваша вода. Ваше оружие. Ваша плоть. Ваша… — его взгляд из-под маски впился в левую руку Моргрена, — …сила. Он чувствует ее. Она сладка. Он голоден.

В этот момент земля под ногами вздрогнула. Пепел в центре деревни начал вздыматься, словно под ним проснулось нечто огромное.

— Моргрен, это плохая идея, — прошипела Лианна, чувствуя, как по воздуху разливается волна грязной, примитивной магии.

— Поздно, — бросил он, выхватывая глефу.

Из земли, разбрасывая комья серого праха, вырвалось оно. Это не было существо из плоти и крови. Это была чудовищная, многоногая тварь, сотканная из серой глины, костей, сухой травы и концентрированного отчаяния. В центре ее аморфного тела горел единственный мутный, молочно-белый глаз. Оно не имело рта, но в их головах раздался громогласный, требовательный рев:

«ДАРЫ! ОТДАЙТЕ МНЕ ДАРЫ!»

Местные жители пали ниц, бормоча молитвы.

— Бог гнилой картошки, клянусь Бездной, — выплюнула Лианна. — Мелкий элементаль, питающийся страхом этих бедолаг.

— Мелкий, но голодный, — ответил Моргрен. Глифа на его руке уже не просто теплела. Она горела. Душа этого существа была нечеловеческой, древней, пусть и слабой. Иной вкус. Иной опыт.

«МОЕ!» — взревел Голос в его голове, заглушая рев твари. «ЭТА СИЛА БУДЕТ МОЕЙ! ПОГЛОТИ ЕГО! РАЗОРВИ! ВЫПЕЙ!»

Моргрен не стал ждать. Он ринулся вперед. Тварь ударила по земле десятком глиняных щупалец. Моргрен ушел от ударов, танцуя между ними, и его глефа описала дугу, отсекая одно из щупалец. Но оно тут же втянулось обратно в землю и выросло вновь.

— Оно связано с землей! — крикнула Лианна, запуская в монстра огненный шар. Шар взорвался на его «шкуре», оставив лишь почерневшее пятно, которое тут же затянулось серой глиной. — Бесполезно!

«ГЛУПАЯ ПЛОТЬ! Я — ЭТА ЗЕМЛЯ! Я — ВЕЧЕН!» — гремело в их разумах.

Моргрен остановился. Он видел. Благодаря обостренным Глифой чувствам, он видел не просто монстра. Он видел тонкие, почти невидимые нити энергии, уходящие от твари к каждому из павших ниц селян. Он не просто питался их страхом. Он питался их жизненной силой. Они были его батарейками. И пока они живы, он неуязвим.

— Лианна! — крикнул он. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала! И тебе это не понравится!

— Говори уже!

Лианна заметила узел под кровлей большой хижины: деревянные идолы, стянутые нитями, которыми чужая воля уходила в тела молящихся. До кровли было сорок шагов. На этих сорока шагах толпились люди, готовые умереть, лишь бы их бог остался с ними.

— Прикрой! — крикнула она. — Разорву круг!

Щупальце пробило камень у головы Моргрена. Глифа шевельнулась, предлагая более короткую дорогу. Он видел, как можно отступить к хижине, удержать тварь на себе, дать ведьме время. Видел — и ненавидел каждую лишнюю секунду этого боя. В горле стоял железный вкус усталости. Хотелось одного удара, после которого всё наконец смолкнет.

Позднее он сумеет подобрать этому желанию благородное имя.

— Убей их! Всех! — он указал глефой на молящихся селян. — Оборви его связь с источником!

Лианна замерла. На ее лице отразился ужас.

— Что?! Нет! Они… они просто заблудшие души! Я не буду убивать невинных!

— Здесь нет невинных! — прорычал Моргрен, уворачиваясь от очередного удара. — Они — часть этого монстра! Либо они, либо мы! Выбирай!

Это был тот самый сложный выбор. Та самая черта, за которую она не хотела переступать. Убить фанатиков-инквизиторов — одно. Убить жалких, обманутых дикарей — совсем другое.

Тварь, почувствовав их замешательство, ударила с новой силой. Одно из щупалец задело Моргрена, отбросив его на несколько метров. Боль была тупой, сокрушающей.

Лианна смотрела на него, потом на селян, потом на монстра. В ее глазах металась буря. А потом ее лицо окаменело.

— Прокляну тебя, Моргрен, — прошипела она. — До седьмого колена прокляну.

Она подняла руки, и воздух вокруг нее затрещал от статического электричества.

— Fulmen Vulgus!

С ее пальцев сорвалась не одна молния, а целый веер синих, пляшущих разрядов. Они ударили не в монстра. Они ударили в толпу селян.

Раздались короткие, пронзительные крики, которые тут же оборвались. Тела задергались в конвульсиях, запахло паленым мясом.

«НЕЕЕЕТ!» — взревел бог-элементаль, и в его голосе впервые прозвучали боль и страх. Его тело замерцало, стало полупрозрачным. Связь была оборвана.

И в этот момент Моргрен нанес удар.

Он не целился в тело. Он прыгнул, оттолкнувшись от земли с нечеловеческой силой, и вонзил свою глефу прямо в единственный молочно-белый глаз. Лезвие вошло по самое древко.

Тварь замерла. А затем Моргрен активировал Глифу.

— Anima Verrite!

Тьма хлынула по лезвию глефы, как яд по венам, прямо в сердце монстра. Глиняное тело начало трескаться, из трещин полился не свет, а мрак. Древняя, примитивная душа твари, ее магическая сущность, ее связь с этой проклятой землей — все это жадно всасывалось, перетекало в Моргрена.

Это было совершенно иное ощущение, нежели поглощение человеческих душ. Он чувствовал тысячелетия одиночества в сером пепле. Он чувствовал примитивный голод и право сильного. Он чувствовал… магию земли. Не ту сложную, структурированную магию, которой пользовались чародеи вроде Лианны. А дикую, необузданную, стихийную силу.

Тварь с беззвучным воем рассыпалась в прах, оставив после себя лишь горстку почерневших костей. Моргрен стоял на коленях, тяжело дыша. Его левая рука дымилась.

— Моргрен? — осторожно позвала Лианна, подходя к нему. Ее лицо было бледным, руки дрожали.

Он поднял голову. Его глаза светились. Он посмотрел на свою правую, человеческую руку. Сосредоточился. Он вспомнил то ощущение, ту связь с землей, что только что поглотил.

Он сжал кулак.

И земля вокруг него ответила. Десяток острых, как копья, шипов из серого камня вырвались из пепла, окружив его частоколом.

Лианна отшатнулась, ее глаза расширились от изумления.

— Как?.. Это же… стихийная магия! Примитивная, но… как ты это сделал?

Моргрен посмотрел на свою руку, затем на шипы. Улыбка, медленная и хищная, тронула его губы.

— Похоже, — сказал он, и его голос был глубже, чем прежде, в нем слышался рокот движущихся тектонических плит, — меню в этом ресторане стало разнообразнее.

Он не просто поглотил душу. Он поглотил ее суть. Ее знания. Ее магию.

Далеко впереди проступали руины Аш'каэля. Глифа тянулась к ним, сыто урча в глубине крови, и уже требовала ещё. Лианна шла рядом; на её пальцах засохла кровь деревенских жителей. Моргрен больше не спрашивал, сколько осталось до города. Всякий раз, открывая рот, он видел эти пальцы.

Глава 9 Колыбель из черного стекла

Лианна стояла, отвернувшись, ее плечи мелко дрожали. Она не смотрела на дело своих рук. Она смотрела на свои ладони, будто видела их впервые, будто они принадлежали кому-то другому. Кому-то, кто способен испепелить дюжину живых существ одним словом.

Моргрен подошел к ней. Он не стал ее утешать. Слова утешения в их мире были такой же фальшивкой, как улыбка шлюхи. Он просто встал рядом, глядя на дело ее рук.

— Ты пахнешь озоном и паленым мясом, — тихо сказал он. — Мне начинает нравиться этот запах.

Она резко повернулась к нему. В ее глазах не было слез. Была лишь выжженная дотла ярость.

— А ты, — выплюнула она, — ты пахнешь могилой и самодовольством. Тебе понравилось, да? Заставить меня переступить черту. Увидеть, как я запачкаю руки в том же дерьме, в котором ты купаешься.

— Я заставил тебя выжить, — отрезал он. Его взгляд был холоден, как лед в глубине склепа. — Если цена за нашу жизнь — это горстка заблудших фанатиков, я заплачу ее снова и снова, не моргнув. Привыкай. В этой войне не будет чистых рук. Только окровавленные и отрубленные.

Он отвернулся и пошел к скакунам. Его новые способности гудели под кожей, как пойманный в банку шмель. Сила земли была грубой, прямой, лишенной изящества, но обладала первобытной, сокрушительной мощью. Он чувствовал ее. Он был ее частью.

Они ехали дальше в молчании, которое было громче любой ссоры.

Через несколько часов пейзаж начал меняться. Серый пепел сменился черным спекшимся стеклом. Земля под копытами скакунов хрустела, как разбитые надежды. И тогда Моргрен остановил коня.

— Мы пришли.

Перед ними была все та же бесконечная пустыня. Но он чувствовал. Он протянул правую руку, коснулся пальцами черной земли. И, повинуясь его воле, дикая магия, поглощенная у божка, хлынула из него, вступая в резонанс с этим местом.

Воздух задрожал, пошел рябью, как потревоженная вода. Иллюзия, скрывавшая город тысячелетиями, с визгом рваного шелка начала истончаться. Перед ними, вырастая из небытия, предстал Аш'каэль.

Это был город, построенный безумцами для кошмаров. Шпили из обсидиана, острые, как иглы, пронзали багровое небо. Улицы были вымощены не камнем, а сплавленными человеческими костями. Здания имели неправильную, невозможную геометрию, от одного взгляда на которую начинал болеть рассудок. И в самом центре, в гигантском кратере, словно сердце, вырванное из груди титана, билось оно.

Узел.

Это была гигантская жеода, расколотая надвое. Внутри, переливаясь всеми оттенками тьмы, пульсировали кристаллы размером с человека. Они медленно, в такт невидимому сердцу, то разгорались угольно-черным, то гасли до цвета запекшейся крови. От них исходило низкое, давящее на нутро гудение. Казалось, сам город дышал через эту рану в земле.

— Бездну мне в печень… — прошептала Лианна, ее лицо было бледным. — Какая сила… Она высасывает магию из самого воздуха.

«ДОМ…» — пророкотал Голос в душе Моргрена, и в нем было благоговение и неутолимая жажда. «КОЛЫБЕЛЬ… ОНА ЖДЕТ НАС… ИДИ… КОСНИСЬ… СТАНЬ ЕДИНЫМ С НЕЙ…»

Руины выступали из песка острыми краями. Моргрен несколько раз задел плащом черное стекло и перестал идти близко к стенам. Здесь все словно оборвалось в одно мгновение: плавленые колонны, застывший ручей, ступени, ведущие к двери, которой больше не было.

Когда они остановились перед следующим переходом, Лианна вытащила из рукава обугленную ленту. Она не помнила, как подобрала ее в деревне.

— Там можно было иначе, — сказала она.

— Мы не знаем, сработало бы.

— Именно. Не знаем. Ты решил быстрее. И заставил решать меня.

Моргрен хотел произнести привычное: «Либо они, либо мы». Она подняла ладонь.

— Не надо. Я уже слышала. Удобная фраза. В нее помещается любой труп.

Она завязала ленту на тетради с именами.

— Следующий раз, когда я скажу ждать, ты подождешь. Или мы пойдем разными дорогами.

— Здесь?

— Здесь. Я не твоя вторая рука, Моргрен. У тебя для этого уже есть достаточно опасная первая.

Он кивнул. Она смотрела, пока он не повторил вслух: «Подожду». Только тогда повернулась к руинам.

Они спешились и начали спускаться в кратер. С каждым шагом гул становился громче, а воздух — холоднее. Дышать становилось трудно, словно сама атмосфера здесь была пропитана тоской и древней, как мир, злобой.

Когда они достигли края кристаллического сердца, Моргрен почувствовал их.

Не увидел, не услышал. Почувствовал кожей. Резкий, ледяной укол опасности.

— Вниз! — рявкнул он, толкая Лианну на землю.

В то же мгновение воздух там, где только что была ее голова, прошил десяток тонких черных стрел. Они не издали ни свиста, ни шелеста. Абсолютно бесшумные. Они вонзились в кристалл за ними и тут же рассыпались в пыль, оставив на его поверхности пятна, похожие на кислотные ожоги.

Из теней, отбрасываемых гигантскими кристаллами, выскользнули они. Фигуры, одетые в черные, как сама ночь, облегающие доспехи из обработанной кожи неведомых тварей. Их лица были скрыты масками из темного металла, отполированного до зеркального блеска, в которых не было прорезей для глаз. Они двигались с грацией и скоростью пантер, не издавая ни единого звука. В руках у каждого было по два изогнутых клинка, с которых капал черный яд.

Темные эльфы. Клинки Тишины.

— Охотники пожаловали на пир, — прошипела Лианна, поднимаясь на ноги. Ее ладони уже светились боевыми заклинаниями. — Похоже, твоя вечеринка в Цитадели наделала много шума.

Один из эльфов, чуть выше остальных, с серебряной гравировкой на маске, сделал шаг вперед. Его голос, усиленный какой-то магией, прозвучал в их головах беззвучным, холодным эхом:

«Носитель. Рука принадлежит Матриарху Ксайле. Отдай ее по-хорошему, и твоя смерть будет быстрой. Женщина может развлечь нас перед смертью. Сопротивляйтесь, и мы будем сдирать с вас кожу часами, наслаждаясь вашей музыкой».

Моргрен рассмеялся. Громким, хриплым, безумным смехом.

— Передай своей сучке-матриарху, — сказал он, раскручивая глефу, — что я лично вырву ее гнилое сердце и скормлю его ее собственным рабам.

Эльф-командир не ответил. Он лишь едва заметно кивнул. И бой начался.

Это было не похоже на бойню с инквизиторами. Эльфы не перли напролом. Они были тенью, смертью, ядом. Они рассыпались, окружая их, атакуя с разных сторон, нанося быстрые, точные удары и тут же отскакивая в тень.

Лианна выкрикнула заклинание, и волна огня хлынула в сторону трех нападавших. Но они были готовы. Они одновременно бросили на землю небольшие сферы, которые взорвались облаком серебристой пыли. Огонь, соприкоснувшись с ней, просто… исчез. Схлопнулся.

— Магическая пыль! Гасит любую энергию! — крикнула она, отпрыгивая от выпада клинка, который прошел в сантиметре от ее горла.

Моргрен оказался в центре вихря. Он крутил свою глефу, создавая вокруг себя непроницаемую стену стали. Но эльфы были слишком быстры. Они не пытались пробить его защиту. Они выжидали. Изматывали. Один из них метнул тонкую, как струна, удавку, целясь ему в шею. Моргрен отбил ее древком. Другой метнул в него отравленные дротики из наручного арбалета.

Он отбивал, уклонялся, наносил ответные удары, но они были как ртуть — утекали, рассыпались, чтобы через мгновение собраться вновь.

Один из Клинков зашел Лианне за спину, пока она отбивалась от другого. Моргрен увидел это. Он был слишком далеко. Он не успевал.

И тогда он взревел от ярости. Он не думал. Он действовал. Он топнул ногой и вложил в этот удар всю свою волю, всю первобытную мощь, украденную у бога-элементаля.

Земля под эльфом, подкравшимся к Лианне, взорвалась. Огромный шип из черного стекла, острый, как лезвие глефы, вырвался из-под ног убийцы, пронзая его от паха до самого горла. Он прошел сквозь кожаный доспех и тело с отвратительным влажным хрустом, подняв эльфа в воздух. Тот задергался, как насаженный на крюк червь, и затих.

Все замерли на долю секунды. Даже эльфы. Они не ожидали такого.

Моргрен ухмыльнулся, чувствуя, как по венам разливается пьянящее тепло новой силы.

— Кто следующий хочет познакомиться с недрами этого мира поближе? — прорычал он.

Эльф-командир, Малхар, медленно вынул свои клинки. Они были длиннее и тоньше, чем у остальных, и светились едва заметным фиолетовым светом.

«Ты не просто носитель. Ты слился с ней. Интересно, — прозвучал его холодный голос в их головах. — Матриарх оценит такой экземпляр. Я заберу тебя лично».

Он двинулся. Не побежал — он просто исчез, чтобы через мгновение появиться прямо перед Моргреном. Его клинки ударили, целясь в сочленения доспехов, в горло, в глаза. Моргрен взревел, встречая его атаку шквалом ударов глефы. Сталь встретилась со сталью, высекая снопы фиолетовых и черных искр.

А в это время Лианна, прижатая к одному из кристаллов, отбивалась от двух оставшихся Клинков. Один из них сделал обманный выпад, и пока она парировала его, второй коротким, точным ударом вонзил свой клинок ей в бок, чуть ниже ребер.

Она вскрикнула, скорее от удивления, чем от боли, и пошатнулась. На ее губах выступила кровь.

Моргрен услышал ее крик. Он обернулся. И на эту долю секунды он раскрылся.

Клинок Малхара чиркнул по его щеке, оставляя глубокий, дымящийся порез. Но Моргрен не обратил на это внимания. Он видел только ее. Видел ее боль. Видел темное пятно, расползающееся на ее одежде.

И Голос в его душе, до этого молчавший, сыто наблюдая за боем, взревел от ярости и восторга. Он жаждал боли. Он жаждал крови. Он жаждал ее.

Глава 10 Поцелуй черного праха

Крик Лианны был не просто звуком. Он был ключом, который провернулся в последнем, самом ржавом замке души Моргрена. Замке, за которым он прятал остатки своей человечности. И когда замок пал, оттуда хлынуло нечто голодное, древнее и абсолютно беспощадное.

Он видел ее. Видел, как она оседает, прижимая руку к ране. Видел темное пятно, расползающееся по ее одежде. Видел удивление и боль в ее зеленых глазах. И мир для него раскололся на «до» и «после».

Не боль, но нечто худшее — ледяное, всепоглощающее бешенство — затопило его разум. Клинок Малхара, оставивший на его щеке дымящийся порез, ощущался не более чем укусом комара. Он даже не заметил его. Все его существо было сфокусировано на одной точке. На ее боли.

«Она умирает, Моргрен», — сказал Голос. Теперь он не требовал новой добычи. Говорил почти бережно, и от этого хотелось вырвать его из собственной головы. «Ты еще успеешь взять ее. Мы сохраним память, голос, все, что ты не хочешь потерять. Снаружи она исчезнет. В нас останется. Разве ты не этого хочешь?»

Соблазн был чудовищным. Не просто получить силу. А сохранить ее. Не дать ей исчезнуть. Превратить ее в вечный источник своей мощи. Это было самое отвратительное, самое развратное извращение любви, которое только можно было вообразить.

— Нет, — прорычал Моргрен сквозь стиснутые зубы, и это слово было адресовано не эльфам, а самому себе. — Она — не еда.

«ТОГДА УМРИТЕ ВМЕСТЕ, ГЛУПЦЫ!» — взвыл Голос.

— НЕТ! — взревел Моргрен вслух, и этот рев был уже нечеловеческим. Он запрокинул голову, и его крик слился с гудением кристаллического сердца Аш'каэля.

Он больше не просил. Не принимал. Он брал.

Он вонзил свою левую, отмеченную Глифой руку в ближайший гигантский кристалл. Не было ни боли, ни сопротивления. Его рука вошла в черное стекло, как в воду. И он потянул. Он рвал Силу из самого сердца этого Узла, как хищник рвет мясо из груди жертвы.

Кристаллы Аш'каэля закричали. Высокий, вибрирующий звук, от которого закладывало уши. По их черной поверхности побежали трещины, из которых хлынул не свет, а концентрированный, осязаемый мрак. И весь этот поток, вся эта мощь, копившаяся здесь тысячелетиями, вся эта выпитая из мира жизнь хлынула в Моргрена через Глифу.

Его тело выгнулось дугой. Кожа на его левой руке и груди почернела, затвердела и начала покрываться узорами, похожими на иней, превращаясь в броню из черного стекла. Узор Глифы горел теперь не черным, а слепящим светом Пустоты, светом анти-звезды. Его глаза полностью залились тьмой, и в их глубине загорелись два уголька чистого голода.

Два темных эльфа, ранившие Лианну, с ужасом смотрели на это богохульное преображение. Они попытались отступить, но было поздно.

Моргрен даже не повернулся к ним. Из его спины вырвались два черных щупальца из той же субстанции, что и броня на его груди. Они двигались с молниеносной скоростью, пронзили эльфов насквозь, подняв их в воздух. Убийцы, не издавшие за весь бой ни звука, закричали. Высоко, пронзительно, как женщины. Их тела на глазах начали иссыхать, жизненная сила, кровь, сама душа высасывались через щупальца. Через секунду на землю упали лишь две иссохшие мумии в черных доспехах, которые тут же рассыпались в серый прах.

Малхар, командир Клинков, отпрыгнул назад. Впервые в его беззвучном голосе, звучавшем в голове, появились нотки, похожие на изумление и… страх.

«Что ты… такое?»

Моргрен медленно повернул к нему голову. Его голос был теперь двойным — его собственный хриплый тембр и глубокий, рокочущий гул из недр самой земли.

— Я — ваша жатва.

Он исчез. Не двинулся быстро — просто растворился в тени и возник прямо перед Малхаром. Эльф отреагировал с нечеловеческой скоростью, его клинки описали смертоносную дугу. Но Моргрен не стал парировать. Он просто выставил вперед свою левую, закованную в черное стекло, руку.

Фиолетовые зачарованные клинки, способные прорезать сталь, с визгом ударились о его ладонь и разлетелись на осколки.

Глаза Малхара за зеркальной маской, должно быть, расширились от ужаса. Он попытался отскочить, но рука Моргрена сомкнулась на его горле. Хватка была абсолютной. Малхар задергался, его ноги оторвались от земли.

— Ты хотел мою руку, — пророкотал Моргрен, поднося лицо эльфа к своему. — Ты хотел мою силу. Бери.

Он прижал ладонь с пылающей Глифой к металлической маске эльфа. Маска начала плавиться, шипеть, стекая по лицу темного эльфа раскаленными струями. Раздался сдавленный, булькающий вой.

И Моргрен начал пить.

Он высасывал из него все. Жизнь. Силу. Воспоминания. Он видел Ксарнаг, город вечной ночи и утонченной жестокости. Он видел трон из живых тел и свою цель — Матриарха Ксайлу, прекрасную и смертоносную, как ядовитый цветок. Он узнал о других Глифах, о том, что они — ключи к саркофагу, где дремлет нечто, чему имя — Пожиратель. Он впитал в себя столетия опыта эльфийского убийцы, его знание ядов, тактики, бесшумного передвижения.

Когда все закончилось, он разжал пальцы. То, что было элитным убийцей, теперь было лишь пустым, обугленным мешком из кожи и костей. Он рухнул на землю и рассыпался в пыль.

Моргрен стоял в центре кратера, окруженный черными кристаллами, которые теперь тускло мерцали, опустошенные. Он был на пике своей мощи. Он чувствовал, как Сила бурлит в его венах. Он мог бы сейчас расколоть эту скалу одним усилием воли.

А потом он услышал тихий стон.

Он обернулся. Лианна.

Буря в его душе улеглась так же быстро, как и началась. Черная броня осыпалась с него прахом. Глаза снова стали человеческими. Сила отхлынула, оставив после себя звенящую пустоту и боль в каждой мышце.

Он бросился к ней, упал на колени. Она была бледна, как лунный свет, ее дыхание было прерывистым и неглубоким. Рана в боку не сильно кровоточила, но ее края почернели, и от них расползались по коже тонкие, как паутина, черные вены.

— Яд… — прошептала она. — Некротический… он… пожирает душу…

Он коснулся ее щеки. Ее кожа была ледяной.

Он, тот, кто только что поглотил души элитных убийц и силу древнего узла, тот, кто мог командовать землей и тьмой, был абсолютно, жалко беспомощен. Его сила была силой разрушения, силой смерти. Она не могла лечить. Она могла лишь убивать.

Он посмотрел на свою левую руку. Глифа была сытой, довольной, она тихо пульсировала, как сердце сытого зверя. И Голос, теперь вкрадчивый и соблазнительный, снова зашептал ему на ухо.

«Видишь? Я же говорил. Она умирает. Ее искра гаснет. Но еще не поздно. Ты можешь спасти ее суть. Ты можешь взять ее в себя. Она будет жить в тебе, с тобой, вечно. Просто коснись ее раны… и пожелай этого…»

Он смотрел на ее лицо, на ее полузакрытые глаза. Она умирала. Умирала из-за него. Он привел ее сюда. Он не смог ее защитить.

А теперь единственная сила, которой он обладал, предлагала ему самый чудовищный выбор в его жизни. Дать ей умереть и исчезнуть. Или «спасти» ее, совершив акт абсолютного некромантского эгоизма, поглотив ее душу и превратив ее в вечную батарейку для своей мощи.

Он поднял свою левую руку, покрытую черным узором. Она дрожала.

И он медленно, неотвратимо, поднес ее к ее ране.

Глава 11 Танец на лезвии души

Лианна дышала всё реже. Моргрен ловил каждую задержку и невольно замирал вместе с ней, будто от его собственного дыхания зависело, хватит ли воздуха ей. Вокруг раны выступала тёмная пыль. Он стирал её большим пальцем; пыль проступала снова, и под нею кожа делалась всё холоднее.

Голос в его душе больше не ревел. Он соблазнял. Он пел ему колыбельную змея, обещая вечность в обмен на один-единственный, самый страшный грех.

«Коснись…» — шептал он, и его шепот был соткан из ее боли и его отчаяния. «Это не убийство. Это — сохранение. Представь, Моргрен. Ее знания, ее смех, ее ярость, ее тепло — все это будет жить вечно, внутри нас. Она не исчезнет в холодной Пустоте. Она станет частью чего-то большего. Частью бога. Частью тебя. Разве это не высшая форма любви? Стать единым целым, навсегда…»

Он видел это. Видел, как его пальцы касаются ее кожи, как Глифа расцветает черным цветком, впивая ее угасающую душу. Он чувствовал этот прилив силы, смешанный с ее последним вздохом. Он мог стать всемогущим. И абсолютно, бесконечно одиноким в своем могуществе, с ее кричащим призраком в своей голове.

Он посмотрел на ее лицо. Даже без сознания, оно было упрямым. В складке у губ застыло презрение к слабости, к самой смерти. Лианна не захотела бы такой вечности. Она бы предпочла сгореть дотла, чем тлеть в чужой душе. Она бы возненавидела его за такое «спасение».

И тогда, в самой глубине его отравленного разума, всплыло оно. Не воспоминание, а закон, выжженный на подкорке сознания каждого бойца Ордена Сумеречных Клинков.

Кодекс. Статья сто семнадцать, параграф «Гамма».

«Чтобы сражаться с Бездной, ты должен знать ее язык. Чтобы убить демона, ты должен понимать его анатомию. Чтобы изгнать яд из души, ты должен сам стать ядом. Не лечи то, что гниет. Выжигай. Вырезай. Уничтожай. Даже если придется резать по живому. Милосердие — роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кто не смотрит в глаза монстрам».

Это была самая еретическая, самая запретная часть их учения. Та, за которую Инквизиция сжигала без суда. Та, что отделяла их от святош и паладинов. Они не были целителями. Они были хирургами, работающими с гангреной души.

— Нет, — прошептал Моргрен, и его слова были холодны, как скальпель. — Она не еда. Она — поле боя.

Он отвел руку. И вместо того, чтобы коснуться раны, он положил обе ладони ей на виски.

«ГЛУПЕЦ! ТЫ УБЬЕШЬ ЕЕ! ЕЕ ДУША НЕ ВЫДЕРЖИТ ТВОЕГО ПРИКОСНОВЕНИЯ!» — взвыл Голос, поняв его замысел.

— Тогда мы умрем вместе, — ответил Моргрен и закрыл глаза.

Он не пытался лечить. Он начал вторжение.

Он направил свою волю, усиленную мощью Узла и десятками поглощенных душ, не во внешний мир, а внутрь. Он пробил ментальную защиту Лианны, как таран пробивает ворота, и провалился в ее сознание.

Это был не тихий омут ее мыслей. Это был мир, охваченный войной. Он видел ее воспоминания — не как картины, а как горящие города. Вот она, совсем юная, стоит перед магистром Академии, и ее глаза горят от восторга перед открывшейся ей Силой. А вот она бежит по лесу, и за ней гонятся Псы Инквизиции. Он видел их первую встречу, их пьяные споры в тавернах, ее смех, ее слезы, ее страх. И все это сейчас пожирал черный, колючий терновник.

Яд. Он был живым.

В центре ее души, ее внутреннего мира, он увидел его. Это был не просто яд, а сущность, паразит, сотканный из некротической энергии. Он выглядел как черный, шипастый лотос, который пустил корни в самое сердце ее Силы и медленно высасывал ее жизнь, распускаясь лепестками чистого страдания.

Моргрен шагнул в ее мир. Его астральная проекция была такой, каким он стал: гигантская фигура в броне из черного стекла, с пылающими пустотой глазами.

Черный Лотос почувствовал его. Он зашипел, и из его сердцевины на Моргрена уставились сотни маленьких, злобных, красных глаз.

И Моргрен атаковал. Он использовал все, что поглотил. Он ударил по паразиту мощью земли, и из астральной почвы вырвались каменные шипы, пытаясь пронзить его корни. Он использовал скорость и точность темного эльфа, уворачиваясь от шипастых плетей, которые Лотос выбрасывал в него.

Но этого было мало. Яд был слишком силен, он был в своей стихии.

И тогда Моргрен сделал то, чего не делал никогда. Он обратился к Глифе не как к источнику силы, а как к оружию.

— Ты голодна? — прорычал он в своем собственном сознании. — Так жри!

Он выставил вперед свою астральную руку, и Глифа на ней вспыхнула. Черные щупальца, те самые, что высасывали души, рванулись вперед и впились в тело Черного Лотоса.

Раздался беззвучный, ментальный визг, от которого, казалось, треснуло само мироздание.

Это была битва двух абсолютных хищников. Двух видов голода. Глифа рвала и пожирала некротическую энергию яда, а тот, в свою очередь, пытался отравить и поглотить саму Глифу. Внутренний мир Лианны превратился в арену для схватки двух раковых опухолей.

Моргрен был лишь проводником, канатом, по которому тянули с двух сторон. Его разрывало на части. Боль была неописуемой, она превосходила любую физическую муку.

Но он держался. Он стал якорем. Он стал полем боя.

Именно в этот момент мир содрогнулся. Этот всплеск, эта битва двух концентрированных форм смерти и небытия на тонком плане души, стал не просто маяком. Она стала колоколом, чей звон достиг самых глубоких и темных ям мироздания.

В Седьмом Круге Ада, в своей цитадели из стонущего обсидиана и застывших криков…

Князь Демонов Бел'Агор, Чья-Похоть-Сжигает-Галактики, лениво оторвался от созерцания пытки одного из младших богов, которого он приковал к изнанке реальности. Его прекрасное, андрогинное лицо, на котором никогда не отражалось ничего, кроме скуки и презрения, на мгновение исказилось интересом.

— Что это? — промурлыкал он, и его голос заставил застыть саму лаву в реках его вотчины. — Какой… дерзкий аромат. Не просто смерть. Не просто некромантия. Это… голод, что пытается сожрать другой голод. Кто-то из смертных играет с огнем, способным сжечь даже троны богов. Любопытно. Очень любопытно. Послать наблюдателей. Я хочу знать имя этой игрушки. Возможно, она станет моим новым домашним питомцем.

В заснеженных горах на севере, в своем замке, выстроенном на костях павшей армии…

Древний вампир, Лорд Волков, последний из рода Носферату, открыл свои алые глаза впервые за столетие. Пыль, покрывавшая его, осыпалась. Он медленно поднялся из своего каменного саркофага, вдохнул морозный воздух и улыбнулся, обнажив клыки, способные прокусить саму ткань времени.

— Наконец-то, — прошептал он скрипучим, как могильная земля, голосом. — Запах настоящей Крови. Не этой жидкой водицы в венах смертных. А Крови самой Силы. Души, способной поглощать другие души. Достойный соперник. Или… достойный ужин.

И высоко-высоко над миром, в кольце облаков, на пике самой высокой горы…

Пробудился он. Игнис'Драко, Великий Змей, чья чешуя была цвета расплавленного золота. Он спал тысячу лет, и его сон был самим равновесием мира. Но этот богохульный резонанс, эта грызня двух паразитов в душе смертной, потревожила его. Он открыл свои глаза, каждый из которых был размером с озеро расплавленного солнца.

Он не думал о добре или зле. Драконы были выше этой суеты. Он чувствовал лишь… болезнь. Гнойник, который вскрылся на теле мира и теперь угрожал заразить все вокруг. А драконы были иммунной системой планеты.

Он расправил свои крылья, заслонив собой звезды, и издал рев, от которого в горах сошли лавины. Рев, который обещал только одно.

Очищение. Огнем.

На поле боя в душе Лианны Глифа побеждала. Она была старше, голоднее, первобытнее. Она оторвала последний корень Черного Лотоса и с чавкающим, ментальным звуком поглотила его остатки.

Моргрен рухнул обратно в свое тело, как сброшенный с обрыва камень. Он открыл глаза, тяжело дыша. Изо рта, ушей и носа у него текла кровь.

Лианна закашлялась и распахнула глаза. Ее дыхание выровнялось. Черные вены вокруг раны исчезли. Она была слаба, измучена, но она была жива.

Она посмотрела на него, на кровь на его лице, и в ее глазах было нечто большее, чем благодарность. Там было понимание. Она видела, что он сделал. Она была там, на краю, и чувствовала его битву за нее.

— Ты… — прошептала она.

— Потом, — оборвал он ее, с трудом поднимаясь на ноги. Он был пуст. Абсолютно пуст. Глифа, насытившись ядом, спала глубоким, довольным сном. Он был просто человеком. Уставшим, израненным человеком посреди мертвого города.

Он подошел к ней, наклонился и поцеловал ее. Не страстно, как на катере. А нежно, почти благоговейно. Поцелуй в лоб, как печать. Как клятва.

— Теперь мы связаны, ведьма, — прохрипел он. — Нравится тебе это или нет.

— Я еще не решила, — слабо улыбнулась она.

И в этот момент земля содрогнулась от далекого, но могучего рева, который, казалось, заставил вибрировать сами кости.

Они посмотрели друг на друга. Они выжили. Они победили.

Рёв уходил под землю долгими перекатами. В наступавшей тишине Моргрен различил слабое, неровное дыхание Лианны. Наклонился, подхватил её. Камни под ногами ещё помнили голос древнего бога; ждать, когда он заговорит вновь, Моргрен не собирался. Он сделал три шага. На четвёртом колени подломились; Лианна ухватилась за край кристалла, удержала его от падения лицом вниз. Уйти из кратера они не успели.

Глава 12 Цена и расплата

Кристалл холодил затылок. Моргрен слышал, как ветер гонит песок по чёрному стеклу, как кто-то дышит над его лицом. Эти крошечные звуки возвращались по одному, как люди, не уверенные, что хозяин дома ещё жив. Он попробовал пошевелиться. Плечо отозвалось болью, и Моргрен почти обрадовался ей.

Моргрен открыл глаза. Он лежал, положив голову ей на колени. Она сидела, прислонившись спиной к холодному, опустошенному кристаллу, и одной рукой гладила его спутанные волосы. Другая ее рука была прижата к перевязанному боку.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь героическое или пафосное, я ударю тебя, — прошептала она. Голос был слабым, но в нем уже звенела привычная сталь. — Даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Молчу, — прохрипел он, с трудом садясь. Мир качнулся. Пустота внутри была звенящей. Глифа, обожравшись некротического яда и силы Узла, спала мертвым сном. Впервые за долгое время он был просто собой. И это было почти невыносимо.

— Я… видела, — тихо сказала Лианна, глядя куда-то в пустоту. — Когда ты был… там. Внутри. Я видела твою борьбу. Видела, что оно тебе предлагало.

Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Ее взгляд был пугающе ясным, лишенным всякой иронии.

— Ты мог поглотить меня. Стать богом. Но ты этого не сделал. Почему?

Вопрос повис в холодном воздухе Аш'каэля. Простой и чудовищный.

Моргрен посмотрел на свою правую, человеческую руку. Затем на левую, покрытую мертвыми письменами.

— Кодекс, — просто ответил он. — Статья тридцать четыре. «Не становись тем, на кого охотишься. Даже если это самый короткий путь к победе. Ибо победа, одержанная чудовищем — это всегда поражение».

— Чушь, — фыркнула она, но в ее глазах мелькнуло тепло. — Ты врешь. Нет такой статьи.

— Теперь есть, — он позволил себе слабую тень улыбки. — Я ее только что написал.

Улыбка угасла, когда он увидел тёмное пятно на её повязке.

— Я боялся, — сказал Моргрен.

Лианна взглянула на него. Он провёл ладонью по лицу и с досадой добавил:

— Не умереть. Очнуться и не услышать, как ты на меня сердишься.

Она перестала гладить край повязки.

— А ты попробуй не давать повода.

— Не обещаю.

— Вот за это я тебя и…

Она осеклась. Он ждал, боясь даже шевельнуться. Лианна отвела взгляд; в этом молчании было больше смущения, чем в любом прикосновении.

Моргрен потянулся к ней. Она сама встретила его губы, но почти сразу поморщилась от боли в боку. Он отпрянул.

— Прости.

— Не за всё подряд. Просто помоги мне сесть ровнее.

Он подложил сложенный край своего плаща ей под спину. Долго поправлял, пока она не перехватила его руку.

— Хватит. Теперь хорошо.

Ему очень хотелось спросить, чем она собиралась закончить фразу. Он не спросил. Только ещё несколько мгновений сидел рядом, запоминая её лицо.

Он поднялся, опираясь на глефу. Тело было разбито, но разум, очищенный от шепота, был острым, как бритва. Знания, поглощенные у Малхара, укладывались в голове стройными рядами. Тактика бесшумного убийства, рецепты ядов, способных парализовать даже демона, слабости темной эльфийской аристократии… И главное — четкое, леденящее душу понимание того, на кого они теперь охотятся. Матриарх Ксайла была не просто правительницей. Она была Жрицей. Одной из тех, кто готовил мир к пришествию Пожирателя. И она владела еще одной Глифой.

— Нам нужно уходить, — сказал он, оглядывая разрушенный кратер. Далекий рев, который они слышали, затих, но его эхо все еще вибрировало в костях. — Этот мир больше не слеп. Он смотрит на нас. Все они смотрят.

— Куда? — Лианна с его помощью поднялась на ноги. — Назад, через эту серую задницу мира?

— Нет. На восток. В Вавилон Юга. Торговый город-государство Картан. По данным Кассиана, следующий узел там. Спрятан под самым сердцем города, в катакомбах под Ареной Крови.

— Картан? — она присвистнула. — Город, где продается и покупается все, от специй до душ? Где правят Гильдии, а закон — это толщина кошелька? Это улей. Нас там либо прирежут за пару медяков, либо продадут в рабство какому-нибудь извращенному лорду демонов.

— Именно, — кивнул Моргрен. — Это идеальное место, чтобы затеряться. Хаос — наш лучший союзник. Ни маги из Академии, ни Псы Инквизиции не смогут действовать там открыто. Слишком много силы, слишком много интересов.

Внезапно он замер, вскинув голову, как хищник, почуявший чужака.

— Что такое? — напряглась Лианна.

— Кто-то идет, — прошептал он. — Один. Но… сильный. Очень.

Из-за обсидианового шпиля, не скрываясь, вышел человек. Он был одет в безупречно скроенную серую мантию Академии Асура, но без знаков различия. Высокий, с аристократически-тонкими чертами лица и волосами цвета платины, собранными в тугой хвост. В его серых глазах не было ни эмоций, ни враждебности. Лишь холодное, отстраненное любопытство ученого, разглядывающего редкое насекомое.

— Феноменально, — произнес он, и его голос был спокойным и мелодичным, совершенно неуместным в этом месте. — Онтологический резонанс такой силы я не фиксировал со времен падения Ан'Катара. Приветствую вас. Я — Искатель Каэлен, из Ордена Аналитической Теургии. А вы, должно быть, аномалия, которую мы ищем.

Он сделал шаг вперед, и земля перед ним — черное спекшееся стекло — превратилась в пыль, а затем собралась обратно, не оставив даже следа. Демонстрация силы. Легкая, небрежная, пугающая.

— Нам не о чем с тобой говорить, академик, — прорычал Моргрен, выставляя вперед глефу.

— О, напротив, — мягко возразил Каэлен. — Нам есть о чем поговорить. Видите ли, ваша… вспышка… нарушила вековой баланс. Вы стали онкологической раковой клеткой в теле реальности. И моя задача — изучить вас. Препарировать. Понять, как вы работаете. Архимаг Терон Вэйн предлагает вам сделку. Вы добровольно отправляетесь с нами в Асур. Мы поместим вас в стабилизирующее поле, изучим Глифу, а затем, возможно, найдем способ отделить ее от вас. Ваша спутница получит лучшее лечение и место в Академии.

— А если мы откажемся? — спросила Лианна, и в ее руке уже зарождался сгусток боевой магии.

Каэлен вздохнул, будто ему было искренне жаль.

— Тогда мне придется изъять объект исследования силой. Я обездвижу вас, помещу в стазисный кокон и доставлю в Асур. Ваша спутница, к сожалению, будет считаться сопутствующим ущербом. Поверьте, я бы предпочел избежать этого. Документации потом — целая гора.

Он был не зол. Он не угрожал. Он просто констатировал факт. И это было страшнее любой ярости.

— Попробуй, книжный червь, — выплюнул Моргрен.

Он знал, что в открытом бою им не выстоять. Они были истощены. А этот Искатель был одним из сильнейших магов, которых он когда-либо видел. Нужна была хитрость. Знание, которого у мага быть не могло. Знание убийцы из Ксарнага.

— Лианна, когда я подам знак, бей по земле. Всей силой, что у тебя осталась, — прошептал он так тихо, что лишь она могла услышать.

— Что ты задумал?

— Урок алхимии от темных эльфов.

Он сделал шаг навстречу Каэлену.

— Хорошо. Ты победил. Но я хочу задать один вопрос, прежде чем мы пойдем. Что вы будете делать с этой силой, когда отделите ее от меня?

Каэлен на мгновение задумался. Любопытство ученого пересилило осторожность.

— Изучать, разумеется. Попытаемся взять под контроль. Сила — это всего лишь инструмент. Все зависит от того, в чьих она руках.

— Точно, — ухмыльнулся Моргрен. — А теперь посмотри, в чьих руках земля под твоими ногами. Сейчас!

Лианна, не раздумывая, ударила ладонями в землю. Поток ее магии хлынул вниз. Но Моргрен в тот же миг сделал другое. Он использовал знание Малхара. Он выхватил из-за пояса маленький мешочек с чёрным порошком, подобранный у опустевшего доспеха Малхара, — ядовитой пылью, которую эльфы использовали для диверсий, — и, смешав его со своей волей и остатками земной магии, бросил его под ноги магу.

Произошла реакция, которой не ожидал никто. Магия Лианны, направленная в землю, стала катализатором. Эльфийский яд, созданный для дестабилизации органики, вступил в реакцию с остаточной энергией Узла, которой была пропитана вся почва.

Земля под ногами Каэлена не взорвалась. Она закипела. Черное стекло превратилось в бурлящую, шипящую жижу, которая с жадностью вцепилась в сапоги мага, мгновенно затвердевая. Его ноги по колено оказались в ловушке из быстрорастущего, ненасытного обсидиана.

Каэлен на мгновение потерял свое хладнокровие. Его глаза расширились от удивления.

— Невозможно… это… алхимический парадокс!

Этой секунды Моргрену хватило. Он не стал атаковать. Он схватил Лианну и бросился бежать к тому месту, где они оставили скакунов.

— Ты заплатишь за это, аномалия! — раздался за их спиной яростный крик Каэлена, и небо над Аш'каэлем расколола молния.

Но они уже были вне зоны поражения. Они вскочили на скакунов и, не оглядываясь, пустили их в галоп, прочь из мертвого города.

Когда они отъехали на несколько миль, Лианна поравнялась с ним, придерживая повязку на боку, и спросила:

— Что это был за порошок?

— «Поцелуй Черного Праха», — ответил Моргрен, глядя на горизонт, где вставало багровое, больное солнце. — Яд, который превращает жизненную энергию в камень. Я не думал, что он сработает на земле.

— Ты рисковал.

— Я всегда рискую.

Они скакали на восток, к сияющему гнойнику цивилизации под названием Картан. Они были изранены, преследуемы, и у них не было ничего, кроме друг друга и проклятия, спящего в крови одного из них.

На первой развилке Моргрен остановился и дождался Лианны. Пыль осела на её волосах; обугленная лента всё ещё стягивала тетрадь с именами.

— Куда пойдём? — спросил он.

Она посмотрела на расходившиеся дороги. На этот раз он не торопил.

Глава 13 Ржавчина на золоте

Город-государство Картан, Вавилон Юга, Жемчужина Пороков. Он раскинулся в дельте грязной реки, и его бесчисленные каналы были забиты не водой, а густой, маслянистой жижей, по которой лениво скользили баржи с рабами и контрабандой. Шпили храмов, посвященных богам торговли, похоти и удачи, утопали в миазмах, поднимавшихся от трущоб, что жалкими гроздьями лепились к их подножиям. Здесь не было законов, кроме одного: золото решает все. И если у тебя нет золота, твоя жизнь, твоя плоть, твоя душа — лишь товар на прилавке.

У Вонючих Ворот — главного входа для караванов и всякого сброда — их встретила стража. Это были не солдаты. Это были наемники из гильдии «Ржавые Клинки», огромные, потные бугаи в разномастных доспехах, с тупыми, алчными глазами.

— Десять золотых с головы за вход, — пробасил капитан, перекрывая им дорогу. На его щеке красовалась татуировка в виде скорпиона. — И еще пять за каждую лошадь. И два — налог на дорожную пыль.

— У нас нет столько, — холодно ответила Лианна. Это была правда. Последние деньги ушли на воду и провизию.

Капитан осклабился, обнажив гнилые зубы. Его взгляд похотливо прошелся по фигуре Лианны.

— Ну, тогда можно договориться. Красотка отработает. А ты… — он посмотрел на Моргрена, на его глефу за спиной, — …можешь попытать счастья на Арене. Если выживешь в отборочной яме, может, и заработаешь на вход. Хотя вряд ли.

Моргрен молча спешился. Он был истощен, Глифа спала, но знания и аура, оставшиеся после поглощения душ, никуда не делись. Он шагнул к капитану. Он не угрожал. Он просто смотрел.

И капитан увидел. В глубине глаз Моргрена он увидел не просто усталого путника. Он увидел тени Ксарнага, холод беззвездной ночи. Он почувствовал могильный холод Цитадели Скорби. Он ощутил первобытный ужас серой пустыни. Его подсознание, его животный инстинкт заорал ему, что перед ним стоит не человек. Перед ним стоит Смерть, пришедшая отдохнуть в отпуске.

Пот выступил на лбу наемника. Ухмылка сползла с его лица. Он не понимал, что видит, но чувствовал, что если он сейчас не отступит, его кишки украсят эти ворота.

— Про… проезжайте, — заикаясь, выдавил он, делая шаг в сторону.

Моргрен молча прошел мимо, ведя под уздцы скакунов. Лианна последовала за ним, бросив на остолбеневшего стражника победный, презрительный взгляд.

Они въехали в город. И попали в ад.

Улицы были забиты толпой. Крики зазывал, плач рабов на аукционе, визг потрошимых свиней на мясных рядах, стоны из окон бесчисленных борделей — все это сливалось в единую, безумную какофонию. Воздух был настолько густым, что его хотелось пить, а не вдыхать. Они продали скакунов за бесценок первому же барыге, понимая, что в этих узких, забитых людьми улочках от них будет больше проблем, чем пользы. На вырученные деньги они сняли комнату в самом гнусном месте, которое только смогли найти — в трактире «Ржавый Крюк», нависавшем прямо над одним из самых грязных каналов.

Комната была конурой с одним мутным окном и топчаном, набитым гниющей соломой. Но у нее была дверь с тяжелым засовом. Это было главное.

Пока Моргрен запирал дверь, Лианна без сил рухнула на топчан. Ее лицо было серым, дыхание — тяжелым. Путь через пустыню и последствия отравления давали о себе знать.

— Ну вот мы и в раю, — прохрипела она, не открывая глаз. — Надеюсь, здесь хотя бы клопы не ядовитые.

Моргрен сел на пол, прислонившись спиной к стене. Он вытащил из сапога нож и начал методично его точить. Звук скрежещущей стали успокаивал.

— Тебе нужен лекарь.

— Лекарь в Картане отрежет мне здоровую почку и продаст ее какому-нибудь некроманту, чтобы тот сварил из нее зелье для потенции, — она горько усмехнулась. — Нет уж, спасибо. Мне нужен отдых. И выпивка. Много выпивки.

Несколько минут они молчали. Снизу доносились пьяные крики и звуки драки.

— Мы не любовники, Моргрен, — вдруг тихо сказала она, все так же не открывая глаз.

Он замер, перестав точить нож.

— Я знаю.

— То, что было на катере… и в Аш'каэле… Это не то. Мы не любовники. Мы — двое выживших, которые иногда делятся теплом, чтобы не замерзнуть насмерть. Не забывай об этом. Не позволяй этому стать твоей слабостью. Потому что они будут бить именно туда.

Он медленно кивнул. Она была права. В их мире привязанность была не даром, а мишенью, которую ты сам рисовал у себя на груди.

— Я не забуду, — ровно ответил он. — Нам нужна информация. Об Арене Крови. О том, что под ней. В открытую спрашивать нельзя. Нам нужен тот, кто торгует самыми грязными секретами этого города.

— И у тебя есть идеи, кто это?

— Есть, — он убрал нож. Знание Малхара было бесценным. Темные эльфы часто пользовались услугами информаторов в Картане. — Его зовут Гристль. Он держит лавку в квартале Мясников. Официально — торгует экзотическими органами для алхимиков и некромантов. Неофициально — он покупает и продает информацию. Но плату он берет не золотом.

— А чем же? — с опаской спросила Лианна.

— Тем, чего у людей в избытке. Болью. Свежими воспоминаниями о страданиях. Или… частями тел. Свежими. Он гурман.

Лианна содрогнулась.

— Этот город с каждой минутой нравится мне все больше. И как мы собираемся с ним расплачиваться? Подарим ему твой мизинец?

— У нас есть кое-что получше, — Моргрен коснулся своей левой руки. Глифа под кожей едва заметно дрогнула, просыпаясь. — У нас есть воспоминания о сотнях смертей. Думаю, для такого ценителя это будет деликатесом.

Он поднялся и посмотрел в мутное окно. Внизу, в зловонном канале, проплыл раздутый труп. На нем сидела жирная крыса и что-то грызла. На другом берегу, в тени арки, стояла фигура. Высокая, стройная, в элегантном черном плаще с высоким воротником. Она не двигалась. Она просто смотрела. Прямо на их окно.

Моргрен не мог разглядеть лица, но он почувствовал. Он ощутил холод, не имевший ничего общего с ночной прохладой. Это был холод склепа. Запах старой, пыльной крови и аристократического тлена. Это была аура хищника. Древнего, терпеливого, уверенного в своем превосходстве.

Вампир. И не просто какой-то уличный кровосос. Это было нечто большее. Наблюдатель. Наследник одного из древних родов.

Фигура медленно подняла руку и изящным, почти театральным жестом прикоснулась к полям несуществующей шляпы, словно салютуя. А затем просто шагнула назад, в тень, и исчезла.

— Что там? — спросила Лианна, заметив, как он напрягся.

— Нас нашли, — тихо ответил Моргрен. — Похоже, очередь из желающих заполучить мою руку становится все длиннее. И некоторые из них куда вежливее, чем маги.

Хозяйка принесла таз с водой. Звали ее Рута; на поясе висели ключи, а на руках осталась мука. Она сделала вид, что не заметила кровь на полу.

— Окно закрывайте, — сказала она. — С той стороны мост. С моста все видно.

— Особенно тем, кто смотрит, — ответила Лианна.

Рута задержала таз, хотя собиралась уходить.

— Если кто спросит, вас зовут Нил и Марта. У вас умерла тетка.

— Богатая?

— К сожалению, нет. Богатых проверяют.

Моргрен ждал. Женщина поставила таз и понизила голос.

— Мой сын служит у Ржавого. Должен за обучение. Сегодня спросил, не сняли ли у меня комнату двое с длинной палкой. Я сказала, что комнаты пусты.

— А они пусты? — спросила Лианна.

— С утра были. Надеюсь, вы способны оценить такой расход правды.

Лианна предложила монету. Рута не взяла.

— Деньги он заберет. Мне нужно, чтобы вы не убили мальчика, когда он постучит. Его зовут Дарен. Он думает, что верность — это когда тебя не увольняют.

— Мы никого не обещаем щадить, — сказал Моргрен.

— Тогда зачем вам мир? — спросила хозяйка и вышла.

Лианна молча придвинула таз к его ногам. Он отмыл руки, не глядя на воду.

Она подала ему сухую ткань, но не выпустила её, когда он потянул.

— Посмотри на меня.

Моргрен поднял глаза. Лианна стояла так близко, что ему пришлось запрокинуть голову.

— Ты всё время уходишь, — сказала она. — Даже когда сидишь здесь.

Он отложил ткань. В комнате пахло тёплой водой и сырым деревом; за тонкой стеной кто-то смеялся. Моргрен осторожно коснулся её талии, давая ей время отступить. Она шагнула к нему сама.

Первый поцелуй был коротким. Во второй раз она задержалась, обняв его за шею. Он почувствовал, как под пальцами движется её дыхание, и на несколько мгновений перестал прислушиваться к коридору.

— Так лучше, — прошептала Лианна у самых его губ.

Он провёл ладонью по её волосам, выбился из привычной осторожности и притянул ближе. Она тихо рассмеялась, когда он задел носом её щёку. Этот смех смутил его сильнее поцелуя.

— Я не умею, Ли.

— Целоваться?

— Оставаться.

Она прислонилась лбом к его лбу.

— Тогда несколько минут. Начнём с них.

Они так и остались у края постели, держась друг за друга. Когда Лианна наконец отпустила его, он ещё некоторое время ощущал её ладонь на затылке.

Он отошел от окна и снова проверил засов на двери.

— Отдыхай, — бросил он Лианне. — Завтра мы идем в гости к Мяснику. А эта ночь будет долгой.

Засов был надёжен. Моргрен проверил его шесть раз, и на седьмой понял, что пальцы уже ищут на дереве не трещину, а объяснение собственной тревоге. За окном скрипнула ставня. Лианна молчала; слишком многое в их жизни теперь начиналось с невинного ночного звука. Он дождался второго скрипа и медленно отнял руку от двери.

Он положил глефу на колени. Смех за стеной постепенно стих; в освободившейся тишине послышался осторожный шаг на лестнице. Поздновато для хозяйки. Трезвовато для постояльца. Моргрен подвинул ладонь ближе к лезвию.

Глава 14 Гурман страха

Моргрен не спал. Он сидел в позе лотоса посреди грязной комнаты, положив глефу на колени. Его дыхание было ровным и глубоким, но это был не отдых. Это была охота. Он распустил свое сознание, обостренное Глифой, тонкой паутиной по ближайшим кварталам. Он слушал город. Он чувствовал его гнилое, лихорадочное сердцебиение. Он ощущал ауры сотен тысяч душ — тусклые огоньки отчаяния, яркие вспышки похоти, грязные кляксы жадности. И среди этого моря он искал одну, единственную ноту. Холодную, древнюю, аристократическую. Но вампир не показывался. Он был терпелив. Он играл.

Лианна спала беспокойно, прижимая ладонь к раненому боку. Моргрен поймал себя на том, что следит за каждым её движением, словно вправе был запретить даже боли касаться её.

Она открыла глаза.

— Если опять собираешься решать за меня, подожди хотя бы до утра.

Он отвёл взгляд. Потом поднял с пола сползший плащ.

— Укрыть?

Лианна кивнула. Он накрыл её до плеч и сел рядом с топчаном.

— Ты замёрзнешь, — сказала она.

— Нет.

— Моргрен.

Он помолчал, затем сунул озябшие пальцы под край ткани. Она нашла его руку и подержала между своими ладонями.

Он мог заставить отступить стражника, зверя, целую толпу. Здесь это ничего не давало. Лианна согревала ему руки, и он не знал, куда деть глаза.

— Мне нравится, когда ты спрашиваешь, — сказала она сонно.

Он дождался, пока её дыхание выровняется. Потом осторожно освободил пальцы, не разбудив.

Когда первые лучи больного, желтого солнца просочились сквозь мутное окно, он поднялся.

— Вставай, — его голос был тихим, но Лианна тут же открыла глаза. Сон в таких местах никогда не был глубоким. — Пора в гости.

Квартал Мясников встретил их ударом в лицо. Вонь здесь была не просто запахом. Она была физической сущностью, плотной, как студень. Она забивалась в ноздри, оседала на языке, пропитывала одежду. Улицы были вымощены не камнем, а спрессованными за века костями, и покрыты скользким слоем жира и запекшейся крови. Вдоль узких проходов висели туши. Но это были не только коровы и свиньи. Здесь висели огромные пустынные скорпионы, туши гигантских ящеров, фестоны из щупалец неведомых морских тварей. Из открытых дверей лавок доносился визг пил, рассекающих кости, и чавканье тесаков.

С полудня за ними тянулся один и тот же взгляд, меняя лица. Женщина у пряничного лотка. Носильщик, чьи пустые руки не помнили тяжести. Оборванец, глядевший на прохожих с терпением сытого человека. Между ними Моргрен замечал короткие провалы в движении толпы, словно город задерживал дыхание перед очередной ложью. Гурману оставалось дождаться, когда добыча сама окажется у его рта.

Лавка Гристля была в самом конце тупика, заваленного горами гниющих потрохов. Над дверью висела вывеска — искусно вырезанный из кости человеческий позвоночник.

Они вошли внутрь. Внутри было на удивление чисто и холодно, как в склепе. Вдоль стен стояли стеллажи с банками, в которых в мутной жидкости плавали самые разнообразные органы: пульсирующие сердца, глаза на стебельках, трепещущие жабры. В центре, за огромной колодой из черного дерева, стоял он.

Гристль.

Он был огромен, выше и шире Моргрена, но его тело было лишено жира. Сплошные узловатые мышцы и сухожилия под бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синие вены. Его голова была обрита наголо и испещрена ритуальными шрамами. Но самым жутким были его руки. От локтей они были заменены сложными механизмами из полированной стали и меди. Вместо пальцев у него были разнообразные хирургические инструменты: скальпели, зажимы, тонкие иглы, костяные пилы. Он как раз заканчивал препарировать мозг какого-то рогатого существа, и его «пальцы» двигались с невероятной, гипнотической точностью.

Он не поднял головы.

— Свежее сердце грифона, печень василиска, глазницы гарпии? Или, может, что-то более… пикантное? У меня сегодня прекрасные железы страха пустынного демона. Идеально для зелий, вызывающих самые сладкие ночные кошмары.

— Нам нужна информация, — сказал Моргрен.

Гристль закончил свою работу, аккуратно положил извлеченный орган в банку и лишь затем поднял глаза. Его глаза были маленькими, черными и абсолютно лишенными зрачков. Как у паука.

— Информация, — он медленно облизал тонкие, бескровные губы. — Информация — самый дорогой товар в моей лавке. Золото я не принимаю. Золото безвкусно. Я принимаю плату в более… изысканной валюте.

Его взгляд-буравчик впился в Моргрена.

— Я чувствую на тебе букет. Богатый, многослойный. С нотками праведного ужаса инквизиторов, животного страха темного эльфа… и… ооо… — он прикрыл глаза, будто вдыхая аромат редкого вина. — Что это? Привкус первобытной, стихийной агонии. Божественно. Ты принес мне пир.

— Ты получишь свой вкус, — сказал Моргрен. — Воспоминание о смерти элитного убийцы из Ксарнага. В обмен на все, что ты знаешь о катакомбах под Ареной.

Гристль хихикнул. Звук был похож на треск ломающихся костей.

— Сделка. Подойди.

Он протянул вперед одну из своих механических рук. Из ее центра выдвинулась длинная, тонкая игла из серебристого металла, которая начала вибрировать, издавая тихий, высокий звук.

— Не бойся. Это не больно. Для тебя.

Моргрен шагнул вперед и позволил игле коснуться своего виска. В тот же миг его разум пронзила ледяная боль. Он почувствовал, как чужая, холодная и аналитическая воля проникает в его память, как скальпель хирурга. Он видел, как Гристль просматривает его воспоминания о битве с Малхаром. Он чувствовал его наслаждение, его гурманский экстаз, когда он смаковал каждый момент предсмертного ужаса эльфа. Это было отвратительно. Это было омерзительнее любого физического насилия.

Игла отстранилась. Гристль стоял с запрокинутой головой, его ноздри трепетали. На лице было выражение наркотического транса.

— Восхитительно… — прошептал он. — Какая чистота… какая утонченность страха… Хорошо. Твоя плата принята.

Он пришел в себя, его черные глаза снова сфокусировались.

— Катакомбы под Ареной. Да, там есть узел. Древний, как сам этот город. Но он не просто так лежит. Его охраняют. Не стража. Культ. Дети Ржавой Плоти. Они поклоняются не богу. Они поклоняются самой боли. Они верят, что через мучения их плоть переродится в нечто высшее. Они приносят в жертву проигравших на Арене, питая Узел их агонией. Их лидер, Хозяин Ямы, — существо, которое уже давно перестало быть человеком. Чтобы добраться до Узла, тебе придется пройти через их храм. А чтобы попасть в храм, тебе придется спуститься на Арену.

— Как? — спросила Лианна.

— Есть два пути, — ответил Гристль, вытирая свои инструменты шелковой тряпочкой. — Парадный — стать чемпионом, и тогда тебя, возможно, допустят на «пир» к Хозяину. Долго, кроваво и почти невозможно. И есть черный ход. Через Кровавый Сток. Канализация Арены, куда сбрасывают трупы и отходы. Вход в него — в самом грязном канале, под мостом Горбуна. Но его охраняют не люди. Его охраняют они. Отродья, рожденные из слияния магии Узла и крови сотен убитых гладиаторов.

Он закончил и посмотрел на Моргрена. И вдруг его взгляд изменился. Он снова наклонился вперед, жадно принюхиваясь.

— Подожди… я чувствую что-то еще… что-то… изысканное. Не просто страх смерти. Агония души, разрываемой на части. Битва двух ядов… — его взгляд метнулся к Лианне, затем обратно к Моргрену. — Воспоминание о ее боли. О твоем отчаянии. Оно… оно пахнет, как слезы падшего ангела.

Его глаза загорелись неутолимой жадностью.

— Я хочу это. Я должен это попробовать. Дай мне этот вкус. И я скажу тебе, кто еще ищет этот Узел. Кто дышит тебе в спину прямо сейчас.

— Сделка была другой, — ледяным тоном ответил Моргрен.

— Сделки меняются! — прошипел Гристль, и его спокойствие слетело, как маска. — Дай мне это!

Он снова шагнул вперед, выставляя иглу. Но на этот раз Моргрен был готов.

«ОН СМЕЕТ?!» — взревел проснувшийся Голос в его душе, оскорбленный до глубины самой Бездны. «ОН СМЕЕТ ПЫТАТЬСЯ УКРАСТЬ НАШЕ?! ЭТУ БОЛЬ?! ЭТУ СЛАДОСТЬ?! ОН ЗАПЛАТИТ!»

Глифа на руке Моргрена вспыхнула под кожей. Когда игла коснулась его виска, он не отстранился. Он позволил ей войти. Но на этот раз он не был пассивным наблюдателем.

Он нанес ответный удар.

Он не просто заблокировал Гристля. Он открыл шлюз. Он выплеснул в его разум не одно воспоминание. Он выплеснул в него квинтэссенцию голода самой Глифы.

Гристль закричал. Пронзительно, по-женски. Он отшатнулся, вырывая иглу. Его механические руки затряслись, инструменты на них заскрежетали друг о друга. Он рухнул на колени, обхватив голову.

В его паучьих глазах впервые в жизни отразился не чужой, а его собственный, первобытный ужас. Он заглянул в Бездну. И Бездна улыбнулась ему.

— Ты… ты… — задыхался он. — Что ты такое?..

— Я твой худший кошмар, мясник, — прошипел Моргрен, нависая над ним. — Ты — гурман страха. А я — голод, который сожрет и тебя, и твой страх, и весь этот проклятый мир. Еще раз сунешься в мою голову — и я выверну твою душу наизнанку и заставлю тебя сожрать ее. Ты меня понял?

Гристль судорожно закивал, пуская слюни.

— Убирайтесь… — прохрипел он. — Убирайтесь из моей лавки… Вампир… Лорд Волков послал за вами… своего лучшего ищейку… Охотника-альбиноса… он уже в городе… убирайтесь!

Моргрен выпрямился. Он схватил Лианну за руку.

— Пошли.

Когда они вышли из лавки обратно в вонючий смрад Квартала Мясников, Лианна посмотрела на него.

— Что ты с ним сделал?

— Дал ему попробовать главное блюдо, — мрачно ответил Моргрен. — Похоже, у него несварение.

Они двинулись в сторону самых грязных и бедных районов города, к мосту Горбуна. Теперь у них была цель. И теперь они знали, кто послал их вежливого наблюдателя. Охота в Картане становилась все интереснее.

На выходе из квартала их перехватил худой юноша в чужой куртке. Куртка была велика, но перевязь с эмблемой Гильдии он затянул до синевы на шее.

— Дарен, — сказала Лианна.

Юноша споткнулся.

— Откуда вы…

— Твоя мать хуже тебя прячет тревогу. Чем ты нас продал?

Он посмотрел на Моргрена и перестал тянуться к ножу.

— Не продал. Доложил. Это служба.

— Цена слова, значит, входит в жалование. Удобно.

Дарен покраснел. Ржавый обещал списать половину долга, если он подтвердит, где поселились чужаки. Он подтвердил. Потом услышал, что вместе с комнатой будут «зачищать свидетелей».

— Мать ни при чем, — сказал он.

— Обычно с этого и начинают, — ответила Лианна. — Потом обнаруживают, что при чем все.

Дарен достал медную печать курьера.

— В Стоке есть вторая решетка. Этой откроется. Вы… если выберетесь, не возвращайтесь в дом.

Моргрен взял печать. Мальчик вздрогнул от прикосновения отмеченной руки, но не отступил.

— Вернись к матери, — сказал Моргрен.

— Они найдут.

— Угорь в Нижнем Тракте. Скажи, что счет за брата еще не закрыт. Он поймет.

Дарен кивнул и ушел, почти бегом. Лианна смотрела ему вслед.

— Вот теперь у нас есть информатор. В отличие от прежнего, ему страшно за кого-то, кроме себя.