Kitabı oxu: «Мой монстр»

Глава 1 Мой Монстр

Это история начнётся с того, как я в очередной раз пришёл побитый из школы. Куртка на плече надорвана, на локте царапина, которую я нарочно прикрываю рукавом, чтобы дома не заметили сразу. Меня не принимают ни в одну компанию, девчонки нет, надо мной смеются — и каждый раз этот смех бьёт так, будто я снова стою у доски, забыв всё, что учил.

И это моя история. Я хочу её вам рассказать — про то, как я допустил ошибку, роковую для всей моей жизни. Не из злости, не ради силы, а просто потому, что в тот вечер мне хотелось, чтобы хоть кто-то был на моей стороне.

Меня зовут Андрей, мне четырнадцать лет. Ростом под метр семьдесят, лицом не очень вышел — сам знаю. Девчонки нет. Друзья есть, но тоже как есть: кто-то вроде и кивает при встрече, а потом я слышу, как они плохое говорят за моей спиной. Не все, конечно, но хватает и пары слов, чтобы весь день казался испорченным.

Что могу сказать про свою семью... Тут слов нет. Просто алкаши, пьют без перебора. Отец ворует металл где придётся, сдаёт его, а вырученное тут же несёт за очередной чекушкой, чтобы «зарядиться». Он приходит домой шумный, будто пытается заглушить тишину, которая тут висит, как тяжёлый запах старого табака. А мать... Ну, она работает, устаёт, а потом садится рядом с отцом и тоже выпивает. Не потому что хочет, а будто так положено: вечер, усталость, бутылка на столе.

Так что опоры нет. Как и семьи. Есть только стены, которые знают все наши ссоры, и кухня, где никто не спрашивает: «Ты как? Тебя кто-то обидел?»

В тот вечер я не стал заходить на кухню. Прошёл мимо, будто меня тут и нет. Закрылся в своей комнате, сел на край кровати и достал старую ручку — ту, у которой колпачок треснутый, а чернила всегда текут. И вот тогда капля упала на листок. Просто капля. Но в ней вдруг оказалось больше смысла, чем во всех словах, которые мне говорили за день.

А до этого был ещё тот день, когда всё будто навалилось разом. Я снова шёл в школу, и на пути попались местные хулиганы. Они обзывали, не давали уйти, толкали, будто я вообще пустое место. «Дрищ»,

«глист» — эти слова прилипали, как жвачка к подошве, и никак не отдирались. На физре я всегда стоял самым последним, даже девчонки не ставили меня в свой круг, не засматривались. В какой-то момент во мне столько боли накопилось, что мелькнула мысль о том самом — о виселице, так сказать. Но я отказался от этой идеи. Не потому что стало легче, а потому что внутри что-то дёрнулось: «Нет, не сейчас».

На следующий день ко мне снова докапались в коридоре, и я всё это стерпел. Просто стоял и терпел, потому что знал: если отвечу, будет только хуже. Вечером я поднялся на небольшую горку за посёлком — туда, где никто не ходит. Встал и закричал в небо: «Почему я? За что мне такие наказания вы посылаете?!» В ответ прогремел гром, сверкнула молния и ударила в старое дерево. Оно вспыхнуло, будто само небо решило мне ответить. Я стоял и смотрел, как огонь лижет кору, и вдруг понял: этот мир и правда жёсткий, но он хотя бы что-то делает, он не молчит.

Когда я вернулся домой, в груди всё ещё гудело от этого грома. Я сел, взял ту самую ручку и начал просто водить по тетрадному листу в клетку — без цели, без смысла. Линии путались, а потом чернила потекли, и получилась клякса. И в этой чёрной кляксе вдруг проступило что-то похожее на монстра. Я не хотел ничего придумывать — оно само сложилось.

Я посмотрел на рисунок и прошептал: «Пусть он будет всегда со мной. Пусть никогда не уйдёт». В этих словах не было магии — я просто очень хотел, чтобы хоть кто-то не бросал меня одного.

Никто меня не контролировал. Ночью я тихо взял лопату у бати — она стояла в углу сарая, холодная и тяжёлая, с облупившейся деревянной ручкой, которую отец вечно собирался починить, да всё не доходили руки. Я вышел во двор, и воздух был такой сырой и плотный, будто ещё держал в себе остатки грозы. Капли с мокрых досок падали редко, но звонко, и каждый звук казался слишком громким. Земля возле того самого дерева, в которое ударила молния, была рыхлой и тёмной, будто сама ждала, что в неё что-то положат. Она будто сама принимала этот листок — я вдавил его в мокрую глину, присыпал сверху, утрамбовал лопатой, и даже показалось, что земля чуть вздохнула, принимая мою клятву. Я ничего не сказал, просто убежал домой, поднялся по скрипучим ступеням, лёг на кровать, натянул одеяло до подбородка — оно пахло стиральным порошком и чем-то родным, почти забытым, — и закрыл глаза, надеясь, что если не видеть мир, то он не сможет сделать мне больно.

На следующее утро я проснулся с хорошим настроением. Выспался, и на секунду показалось, что всё будет нормально, будто вчерашний вечер мне просто приснился. Я открыл глаза, закричал:

«Дома!» — и тут же понял, что я один. Тишина в комнате была не доброй, а какой-то насторожённой, будто дом сам знал, что ночью что-то изменилось. А потом я увидел: рядом с кроватью, спиной ко мне, стоит кто-то. Мужик, здоровый, в чёрном плаще и шляпе, и от его неподвижности становилось особенно жутко — он стоял так ровно, будто вообще не дышал.

Я отбежал в угол и замер, прижимаясь спиной к холодной стене, где обои чуть отходили и царапали кожу. Не хотел говорить ни слова — только чтобы он сам повернулся. И он обернулся.

Честно, я испугался. Его глаза были большими и белыми, совсем без зрачков, а ресницы шли, как лучики от солнца — ровные, тонкие, будто нарисованные тушью. Улыбка была ровной, слишком правильной, зубы белые, и от этой идеальной улыбки становилось страшнее, чем от любого оскала. Он протянул руку. Пальцы длинные, неестественно вытянутые, на руке перчатка из тёмной кожи, которая будто поглощала свет. Я не хотел, но всё равно пожал её — и тут же быстро убрал, будто боялся, что он её сожрёт, и рука останется у него навсегда.

— Ты мой друг, — сказал он спокойно, будто это самый обычный факт, который и обсуждать не стоит. Потом подошёл к стене, достал тот самый рисунок, где я нарисовал его в шляпе и костюме, и прилепил. Рисунок держался, хотя ничем не был закреплён — ни скотчем, ни кнопкой, вообще ничем, просто прилип к штукатурке, будто сам хотел там быть. А потом монстр просто исчез, и в комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина звенела, как натянутая струна.

А в школе в тот день было непривычно тихо. Те самые хулиганы, из-за которых я и нарисовал эту кляксу, не пришли. Никто не толкал, никто не обзывал «дрищом» и «глистом», даже в коридоре было как-то пусто, будто ктото стёр их с карты школы. На секунду я даже обрадовался: наконец-то они отстали, мир будто стал чуть безопаснее, и можно просто пройти по коридору, не втягивая голову в плечи. Но эта тишина была не доброй, а какой-то пустой, как комната, из которой вынесли всю мебель, и теперь в ней гулко и неуютно. И где-то внутри шевельнулось нехорошее чувство: «А вдруг это из-за меня?» Я остановился у окна, посмотрел на двор, где ребята смеялись и кидали друг другу мяч, и вдруг понял: их смех звучит как-то неправильно, потому что среди них нет тех, кто меня мучил. И от этого мне стало не легче, а тяжелее.

В школе я подошёл к своим одноклассникам, и рядом со мной вдруг появился мой новый друг. Я даже не заметил, как он возник — просто в ту секунду, когда я уже собирался сказать что-то обычное вроде «привет», он уже стоял чуть сбоку, в своей шляпе, будто так и надо, будто он всё это время там и был, а я просто не видел.

Ребята увидели его — и офигели. Их лица в один миг стали одинаковыми: глаза распахнуты, рты чуть приоткрыты, будто они одновременно забыли, как дышать. Они смотрели только на него, на меня вообще не обращали внимания, будто меня и не было, будто я стал прозрачным от того, что привёл с собой эту странность.

— Вот, это мой новый друг, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не дрожал, как хотелось. Он улыбнулся, и из-за его зубов потекла какая-то чёрная жидкость, похожая не на кровь, а на густые чернила, будто улыбка была нарисована, а теперь стиралась. Он протянул руку, и ребята с осторожностью, едва касаясь, пожали её — будто боялись, что их пальцы прилипнут. А потом они разбежались. Звонка ещё не было, но они куда-то рванули все сразу, будто за ними гнался не один монстр, а целая толпа, и коридор, только что полный голосов и топота, вдруг стал пустым и гулким. А мы просто пошли домой. И знаешь, я уже почти привык к нему. даже с таким странным другом можно дружить, если он не отталкивает тебя, если не смотрит на тебя так, будто ты пустое место. И он правда будто старался быть нормальным: чуть дальше по улице мы увидели кошку, которая сидела на дереве и жалобно мяукала, цепляясь когтями за кору. Черничник снял её, аккуратно, почти бережно положил под плащ, но из-под ткани всё равно быстро вытекла та самая чёрная жидкость — она скользнула по доскам тротуара и исчезла в щели между ними, будто её и не было. Оказывается, он ещё и разговаривает. Я решился и спросил, сам не веря, что говорю это вслух: