Kitabı oxu: «Золотая жила»

Şrift:

1

Шёл 1863 год. Бескрайняя сибирская тайга. Совсем недавно наступили первые летние дни, однако солнце уже нещадно палило, взамен зимней суровости на земле воцарились теплынь и духота. Разновеликие утёсы и валуны, за день нагретые небесным светилом, после заката отдавали тепло до глубокой ночи. Ягель простирается всюду, копытным животным теперь проще добывать корм, чем зимой из-под снега, вот он – где сухой, где сочный, как болотный мох, покрывший многие площади заросших массивов и скальных поверхностей. Всё, чему предстояло распуститься с приходом тепла, проявилось во всей пышности, виды всевозможной растительности восхищают взор свежестью и палитрой красок. В низинах средь речек под кронами елей и сосен всё же прохладнее, запах хвои висит в воздухе, он словно пары, растворённые в пространстве лесной округи, отдаётся ароматом свежей смолы. Дождей не было несколько дней, но травы и листья берёз и осин выглядят свежо, колыхаются при слабом дуновении ветерка, тому способствуют развитые корни, снабжающие деревья влагой, высасывая её из почвы. Крупное и мелкое зверьё дает о себе знать своим присутствием – местами видны следы и испражнения, изредка слышатся разноголосые звуки пернатых. Они там-сям, никем не тревожимые, перелетают с ветки на ветку, с дерева на дерево, а где пересекают и долину меж гольцами, живут своей жизнью. Сказывается дикая, почти неизведанная местность, далекая от людских дорог и поселений.

А есть места, живности нет вовсе, глухие, никем не хоженные, не слышавшие человеческих голосов, дремучие, пугающие своей таинственностью, вызывающие тревогу и даже страх. И посему здесь нет ни зверей, ни птах – не обитают, сторонятся угрюмой непредсказуемости, кажущейся присутствием нечистой силы. Поговаривают, в таких дебрях и на болотах водятся лешие и разные злые нечистые силы, это их владения, ревностно охраняемые сатаной, и всякий, кто окажется тут, рискует многим.

Отряд из восьми седоков с десятью лошадьми и двумя оленями продвигался сквозь лесные чащи, временами шли вдоль русел горных речушек, поднимались на гольцы, переваливали, пересекали речки, низины. Гнус донимал людей, они отмахивались, ругая мелкую тварь, а мошка и комары знали своё дело – лезли в глаза, впивались в лицо, шею, руки, старались вволю напиться крови. Да, это как раз те кровососы, которым нужна жидкая плоть, а не те, что пьют росу и нектар. Эта разновидность особая, жаждущая размножаться более активно. Доставалось и животным, отбивались от гнуса хвостами, но это мало помогало. Облегчение наступало, когда путь проходил вдали от болот и марей, по менее заросшим склонам, а на гольцах и вовсе благодать – злой летучей мелочи здесь нет уюта, а если имеется, так её сдувал даже слабый ветерок.

Это одна из очередных поисковых групп, отправленная только что с Олёкминска иркутским купцом Сибиряковым к берегам реки Витима на поиск речушек, предположительно хранящих в своих руслах золото. Первый отряд одновременно с отрядами других купцов мерил вёрсты в бассейне речек других долин ещё девять лет назад, и удача улыбнулась купцу – застолбил один прииск на речке Желтухта в далёкой тайге водораздела реки Лены, назвав его Петро-Павловский. Несколько известных купцов, среди которых Трапезников, Базанов и Катышевцев, так же обнаружили золотоносные пески на иных ключах, зарегистрировали участки, организовали горные работы по добыче драгоценного металла.

Зажиточные магнаты как всполошились, всякий желал найти и другие золотоносные речки, расширить поиски и работы, извлечь сказочную прибыль, число искателей росло из месяца в месяц, из года в год. Народ на труд вербовали всякий, поначалу больше из крестьян с якутских и иркутских земель, а они, прознавши о золотых кладах Сибири, бросали свои приленские и витимские сёла и деревни и направлялись за длинным рублём взять куш для зажиточной жизни. А молва о богатствах и дальше шла, тем самым привлекая к заработкам всё больше людей с дальних уездов иных губерний.

– Ты, Иван Данилович, человек расторопный, ответственный, наслышан от твоего начальства и сослуживцев и убедился я в твоей обязательности и преданности, сомнений не предвижу, а посему и доверяю, как себе, уж приложи усердие, изучи тот край, где в прошлом году Тарский купец Немчинов подал заявку на отвод в долине речки Бодайбо. Знаком я с ним. Полагаю, Яков Андреевич носом чует – золото там есть, но пока им не найдено. В чём его уверенность, предполагать трудно, но догадка имеется, не напрасно полез он за такие вёрсты, за столь многие перевалы, это ж иной водораздел, но всё же и там воды речек сливаются так же в реку Лену. Не иначе знахарь, какой навёл, видение подал, – говорил Сибиряков казаку Новицкому, своему доверенному лицу, назначив его начальником группы поисковиков.

Сидели вдвоём в номере Гостиного двора, за столом из досок, чисто выскобленным, на столе графин с квасом, вяленая и малосольная рыба, отваренная оленина, нарезанный хлеб, пряники, штоф водки и перья зелёного лука, пара гранёных стаканов и столько же рюмок, подле каждого по тарелке из белого фарфора, вилки из серебра. Обе руки Сибирякова на столе, замкнутые пальцами, пристально глядел в лицо собеседнику. Новицкий весь во внимании, боясь пропустить хоть единое слово.

Сибиряков продолжал:

– В помощники тебе геолог Свиридов Степан Ильич и топограф Карпухин Иван Фёдорович, знаешь обоих, специалисты с опытом и приборами владеют. Их заманил я с местных олёкминских работ горных, всё одно собирались покинуть обедневшие прииски. Деньгами и ружьями снабжу, компасами, буссолью, шагомером и барометром вас обеспечу, в этом надобность нужная, коль обнаружите золотые пласты, так засеките в абрис, привяжите к карте, а там и застолбить немедля следует. Сам видишь, не только купцы, но и разного рода деловые люди с отрядами рыщут по речкам, многие одержимы розыском золотого песка. Лошадьми, провизией, инструментом, будь покоен, снаряжу, средств не пожалею, главное – дело свершить. Рабочих в Олёкминске сам подбери, людей многих знаешь. В проводники бы кого, но местные якуты или тунгусы вряд ли в тех местах бывали. И всё ж расспросить следует, эти аборигены по всей тайге-матушке перемещаются, что дикое зверьё, как у себя дома, хозяйничают. Может, повезёт, кто и окажется, аль нет – так загляни поодаль в ближайшие стойбища, глядишь, кто и встретится, не скупись, за сопровождение плати, что тунгусы, что якуты от подарков не отказываются. Чай, табак, спирт нагрузим с избытком, но и за зря не раздавай, рачительность во всём проявляй. Бумагу верительную, мною выданную, ты береги от сырости и ветру, кто знает, где и кому из властей показать потребуется, доказать, что не самостийно действуешь, а по законному велению купца Сибирякова.

Сибиряков налил водки в рюмки до полных краёв.

– Добирался я с трудностями до мест здешних, осилив сей путь, с мыслями ознакомиться с горными разработками, водимыми купцами. Убедиться желал воочию в действительности золотых запасов. Побывал, смотрел, не шибко дивился – не такие ужо они и богатые золотом. Но золотишко имеется на Олёкминском водоразделе, факт неоспоримый. Отсюда и тяга душевная моя усилилась – искать куда более злачные долины. Тайга сильна реками с их притоками, где-то да скрыт имя металл жёлтый. Хранят! А посему покою и не дают. Знаю, на сею затею придётся немало средств спустить. Ежели понапрасну – обиду снести придётся, а коль откроем клады несметные, так всё окуплю с лихвой. Вот так как-то разумею, разлюбезный Иван Данилович. На тебя и держу ставку, не подведи, в большие люди выведу при должном исходе.

Сибиряков замолчал, задумался, о чём только ему известно, но мысли его прервал казак.

– Чудное название речки – Бодайбо, – заметил Новицкий, оглядывая стол с едой, сглотнул слюну, будучи проголодавшимся от только что покрытых им нескольких вёрст от ближнего поселения. По делам ездил, а вернулся, так сразу и был приглашён посыльным в Гостиный дом, предупредили: сам купец Сибиряков Михаил Александрович его дожидается.

– Чудное заглавие, – повторил купец, – и со смыслом. То ли люди Немчинова, то ли посланцы иных именитых купцов ранее этакое название дали. От слетевших с их уст слов: «Подай бог» изошло, в надежде в поисках золотых самородков в этой речке и её ключах, однако пока не осчастливил Господь никого, так дай бог вам удачи. А вот название к речке пристало, внесено в губернскую картографию, а то и Российскую.

Сибиряков поднял рюмку, глянул на прозрачность её содержимого и произнёс:

– Не будет греха испить про намеченное дело, что задумано, дай бог, чтоб сбылось, исполнилось, – опрокинул рюмку в рот, смачно крякнул и взялся закусывать.

Новицкий не промедлил, тоже выпил, чуть сморщился от горечи, для начала поднёс хлеб к носу, занюхал, скромно откусил и продолжал держать хлеб в руке, поглядывая на рыбу – то ли вяленого хариуса взять, то ли кусок малосольного ленка.

– Ты, Иван Данилович, не скромничай, заедай без стеснения. Стол не боярский, но сытный. Свершим дело, вот тогда ужо отпразднуем застольем знатным.

– Михаил Александрович, а известно ли вам, каким путём отряд Немчинова добирался до речки Бодайбо? – любопытствовал Новицкий, осмелев от доброты купца и его поддержки.

– Вроде как из Иркутска до Жигалова лошадьми, а далее по рекам Лене и Витиму на стругах, по воде преодолели тысяча триста, а может, тысяча четыреста вёрст на судне.

– Это ж сколь пришлось им грести вёслами, боже мой! – удивился казак, щёки от принятого алкоголя порозовели, и ел с аппетитом.

– Немало, путь неблизкий, долгий, где-то и паруса помогали, – согласился Сибиряков, прожевав кусочек мяса, запил квасом. – Вам же предстоит куда меньший, но глухой, нехоженой тайгой, – многозначительно поднял указательный палец правой руки.

Сидели около двух с половиной часов. Выпили ещё по одной рюмке, закусывали, пили крепко заваренный чай с сахаром и пряниками, поговорили о деталях затеянного, на том и распрощались до следующего разговора.

Новицкому повезло, нашёл он проводника, да ещё как повезло! Им оказался якут Байбал, но и отзывался на Пашку, вероятно, это перевод его имени на русский лад, правильно сказать – Павел. С виду возрастом пять десятков лет, ростом невысокий, степенный, суету не приемлет. Долго уговаривать не пришлось, услышал про «огненную воду», табак и чай, деньги показали, глаза загорелись, и, не откладывая, готов был оставить семью и отправиться в путь. Жена с сыном за стадом оленей присмотрят, им это не в тягость, добротный чум имеется, оленей немного, так что управятся, оно и пара собак в помощь.

Пашка-якут показал кусок бересты, на ней нацарапаны линии речушек, тропы средь гольцов до самой большой реки Витим. Береста замызганная, но рисованые линии чёткие. В устье речки Бодайбо, впадающей в эту реку, живут сородичи, отсюда он продолжил своё переселение, таёжный переход отобразил писалом на бересте, указав приметы местности, кто знает, возможно, придётся вновь посетить тамошние края. А оно так и вышло, только не по своей нужде, а по просьбе русских, потерявших покой из-за поисков золота в таёжных долинах.

Ранее якуты и тунгусы с опаской, с недоверием относились к разведчикам жёлтого металла и золотистого песка, местных же аборигенов это не прельщало. И не знали, как с ними поступать, хотя и случалось находить в речках. Необычные с виду тяжеловатые камушки, ну, блестят и блестят, что с того проку, никакой потребности, где их применить, коль кругом тайга необъятная? О ценности же их не знали, да и откуда им было знать, коль грамоте никто не учил, газет не читали, жили лишь заложенным предками промыслом. Но, не видя в русских угрозы или беды какой, смирились, к тому ж кто зажиточный или с доброй душой угощали водкой, табаком и разной неведомой снедью. Слухи ходили: муку, зерно, сахар, соль и даже оружие с порохом и свинцовыми зарядами желают завоз организовать, коль золота в достатке обнаружат, так будет на что пушнину менять, отпадёт нужда возить на сбыт за многие вёрсты. Предлагали деньги за мясо оленя и рыбу, так отказывались, что с медными и серебряными монетами в тайге делать, ничего не купишь, так брали товаром. Оно конечно русские люди разбудили урман своим присутствием – поисковыми и горными работами, пришлось сдвинуться в глубину тайги, на зверье не отразилось, полно пушнины и рыба в избытке, так что на промысел жаловаться не приходилось.

Свиридов и Карпухин знали направление предстоящего маршрута, имелась обзорная карта района и самого русла Бодайбо их воодушевила имевшаяся у проводника своеобразная карта, какая-никакая, но всё же мало-мальский путеводитель имеется, а к ней и живой человек, побывавший на русле Бодайбо, знакомый с глухой, неизведанной им местностью. Обговорив жалованье, оба заверили Сибирякова: «Михаил Александрович, дело для нас не ново, а посему и не подведём. Коль золото вскрыто в олёкминских речках, так оно и в витимских ручьях природой представлено. Полагаем, речной водораздел Лены уж непременно всюду с золотоносными песками однообразен. Ну, не может быть иначе, с пристрастием пробы промывать будем…» «Оно и ладно, так и поезжайте с Богом, да держитесь сообща с начальником отряда Новицким, тайга, сами ведаете, осторожности требует. А доведётся повстречаться с людьми Немчинова или самим купцом, так в словах не распространяйтесь, ни к чему, молчком дела верстайте, а настоятельно интересоваться примется, так отвечайте витиевато», – наставлял купец, пожимая Свиридову и Карпухину руки.

Подобрать четверых рабочих оказалось легко, нашлись желающие, хоть и сложный предстоял переход, но быть в сытости и получить деньги за труд при проходке шурфов привлекло. Согласились, оставив тяжкий труд кайлить и промывать породу с утра до заката за скудные харчи и безденежье на не особо богатых золотом породах, найденных на ключах Олёкмы. Скупились некие новоявленные золотопромышленники на оплату, больше обещания излагали, но и те выдавали мизерными медяками и серебряниками по окончании добычного сезона. Кто уходил от таковых хозяев, к другим переходили, а кто покидал и вовсе горные разработки, разуверившись в обещанных купцами золотых горах, несметных богатствах и зажиточности. Но всё же средь отчаявшихся старателей были и терпеливые, жившие стремлением скрыть при случае найденный самородок, а это и становилось надеждой и смыслом дальнейшей безбедной жизни.

Все четверо рабочих: Никита Огородников, Илья Федусов, Кирилл Парамонов и Пётр Крапивин – старатели, по два года провели на горных разработках, заработав больше мозолей на руках, чем обещанных целковых. Оттого и обрадовались предложению Новицкого пойти с отрядом в новые поиски, знали, купец Сибиряков не обманет, а золото найдут, так к нему в работники и подадутся. Всё ж личность значимая – член городской думы и занимался благотворительностью.

В голове каравана якут. Байбал ехал на олене, на привязи за ним второй с вьюком. Следом Новицкий, с лошадьми гружёнными инструментами и провизией, за ними топограф и геолог, замыкали по цепочке один за другим рабочие. Ружья были у Байбала, Новицкого, Свиридова и Карпухина, они на ремнях через плечи, седоки покачивались в сёдлах, и стволы маячили в такт движению, иной раз цеплялись за ветви деревьев, листву, но это не мешало продвижению.

А перед началом дороги Новицкий заверил с жаром Сибирякова:

– Не сомневайтесь, Михаил Александрович, живота не пожалею, но приложу силы во исполнение вашего наказа и доверенность оправдаю по совести. Не подведу и слово даю твёрдое.

Широко перекрестился, прямо глядя в лицо купцу.

– Рад слышать и не выношу сомнений в том. Себя и команду береги. – Сибиряков поднял руку и махнул ею со словами:

– Помогай вам Бог…

А как отряд двинулся, Сибиряков крестным знамением проводил ездовых, прошептав что-то.

2

– Однаха нада ити до Чара, речка большой, пока солнце до горы, переправиться нада, – наставлял Байбал, оборачиваясь к спутникам.

– Сколько пути до речки? – спросил Новицкий.

– Пока солнце до горы, день однаха.

– Если б местами не мшистая почва с каменьями да заросли, так ход был бы быстрее, а так оно как уж есть. И так, слава богу, темп держим, знать, до Чары чуть боле шести десятков вёрст, – заметил Свиридов.

Где-то на полпути минули озеро, спугнули стаю уток, они с недовольным кряканьем поднялись с воды, сделали круг и снова сели, но уже на другой стороне заводи и поплыли к камышам. Якут назвал озеро Тонгус-Куёль.

Карпухин не мог смолчать и отметил:

– Всем речушкам и рекам в Сибири эвенки и тунгусы с якутами выдумали, а уж этому озеру название точно тунгус какой дал, оно и пристало. Прислушайтесь, каково сочетание – Тонгус!

– Да, названий мудрёных хватает, в век не определить русскому человеку значение каждого слова, – согласился Новицкий.

Пейзаж тайги не особо менялся, однообразен. Тайга, она и есть тайга, с её могучими и не очень хвойными стволами, лиственными деревьями берёз и осины, ольхи и кустарниками, временами скальными выступами и отвесными утёсами, а где и болотами, марями.

Отряд преодолел хребты междуречья Агаран и Чайдак, перешли речку Кыра-Онкучах и где-то через три версты оказались на Чаре. Нашли разлив, где мелководье, переправились. Освободили животных от груза и принялись готовиться к ужину и сну, следовало накормить и напоить лошадей и оленей, благо рядом кормов много, а воды ещё более, особо в ключах, чистая и студёная.

Пока члены отряда разжигали огонь, готовили подстилки из веток к ночлегу, заготовляли сухостой для ночного костра, Байбал проявил сноровку и поймал несколько рыбин. Он словно чудодей, явившись из прибрежных кустов, выложил перед путниками четыре крупных ленка.

– Шибка хороший речка, шибка многа рыба, – улыбался довольный якут и взялся ножом потрошить улов. Делал он это умело, видать, сноровка, приобретённая с годами, научила разделывать не только рыбу, но и разного вида живность. К чему приобщён человек сызмальства, в том и показателен.

Тут же один из рабочих налил воды в котелок, и вскоре рыба определилась для варки супа, добавили белой крупы, посолили, и аромат свежей рыбы смешался с дымом костра.

– Надо ж сорочинское зерно, и в суп и в кашу годно. Наше зерно пшеницы или ржи жевать можно, а об это зубы сотрёшь, только варить надобно, – высказался Парамонов, неспешно помешивая ложкой в котелке варево. – Откель же енто зерно взялось? На Руси издревле оное не выращивалось.

– Не выращивали. С Китая завезли, тамошняя родина белого риса, – пояснил Свиридов. – А в ухе так продукт незаменимый, вкус бульону особый придаёт, навар знатный.

Когда все насытились, нахвалив похлёбку и вкус рыбы, расположились вокруг костра, коего мошка пугалась и не подлетала. Положили пару крупных сухих лесин, их ночью можно подвигать, не дозволяя затухать пламени. Огонь в тайге – это тепло и сторож незаменимый – любой хищник стороной обойдёт, пугается, а потому и не тронет человека.

Кто любитель табака, курили, каждого напрягала неизведанная дорога и что ждёт впереди. Преодолеть нелёгкий путь – это одно, а что оное даст, к чему приведёт? Открыть золото – это не отомкнуть замок амбара, отворить ворота, войти и взять его в сусеке, нет, тут поиск по речкам и их долинам, какой он будет тяжким и длинным или лёгким и быстрым и будет ли оно найдено? Нет пока на то ответа, а оттого и кидает в неизвестность и сомнения. Однако надежды никто в сторону не откидывал, берёг и уповал на везучесть.

Утро второго дня выдалось безоблачным, тёплым, но комарьё не дремало – противно зудели писком и надо было ждать, в какое место воткнёт какой кровопийца свой тонкий хоботок.

– Махонькие, а какие же, твари, кусачие! – возмущался Новицкий, захлестнув ладошкой на шее очередного комара.

– Что ж ты хочешь, Иван Данилович, живут эти твари полтора месяца, оттого и злобу проявляют. За короткую жизнь и спешат жидкой плоти напиться, гнушаться над людьми, – улыбался Свиридов, тоже, как и все, отбиваясь от надоедливых насекомых. – В огонь скорее надо бы пихтовых веток подкинуть – отпугивать дымом окаянных, заморить смрадом, а не то позавтракать не дадут.

– Смотрю, проводника не трогают, иль внимания на них не обращает, – удивлялся Карпухин.

Байбал слушал и махнул рукой:

– Моя комар не трогает, комар сама себе, моя – сама себе.

В путь тронулись вновь. Животные, отдохнув за ночь, сытые и напившись воды, несли нелёгкую ношу с лёгкостью, и это накладывало у путников бодрое настроение.

Байбал изредка легонько обеими ногами подгонял по бокам оленя, что-то шептал, то ли напевал под нос, слов разобрать никто не мог, не понять, ведь бормотал на своём языке. Каждый ездовой размышлял о своём, перечитывал в уме сложившуюся жизнь…

Пересекли речку Кыра-Кенди, после чего в основном продвигались верхами гольцов по грядам сопок, откуда брали своё начало речки и ключи. Достигнув верховья речки Амбердак, пришлось пересекать мари и идти меж озёр, вышли вновь на Чару, это верхнее её течение. Тут она мельче, но всё же и здесь показывала свою силу.

– Это же какую дугу по тайге образовало русло, какова же длиннющая речная долина! За целый световой день мы достигли верховья речки, и это, по сути, всего лишь её середина течения от истока! – восхищался Карпухин, отмечая на своих картах азимуты и визуальные ориентиры течения Чары и речушек, впадающих в неё. Уточнение местности было для него важным, впоследствии, по завершении экспедиции и возвращении на Большую землю, сравнит с имеющейся государственной картографией.

– Сдаётся мне, и даже утверждаюсь, глядя на валуны и скальные проявления, не морские воды сделали их такими гладкими. Нет, не воды больших океанов и потопов, это же горная страна, высокогорье, а посему только ледники могли совершить этакое чудо, только древние ледники и столетия, – выразил вслух свои предположения Свиридов.

– Не знаю, не знаю, Степан Ильич, вы геолог, вам и видней, по породам возражать не могу, не осведомлён об их свойствах. Так, общее представление о них имею, – отозвался Карпухин.

Отряд вступил на марь, она местами болотистая, так что путь приходилось выбирать с наиболее безопасной поверхностью.

Если Байбал с оленями продвигался с меньшими трудностями, то лошади с седоками и грузом тяжелее ступали по обводнённой предательской почве. И всё наверняка обошлось бы без помех, если бы не случилась кошмарная неприятность.

Спугнутая неведомая крупная птица, сидевшая на кочке, издала резкий крик и громко хлопнула крыльями, поднялась и улетела, отчего одна из лошадей с вьюками шарахнулась в сторону и тут же завязла по брюхо в жидкой трясине, оказавшейся скрытой предательской ямой. Привязь, что связывала её с предыдущей лошадью, натянулась.

Все бросились вызволять животное. Тянули за узду, цеплялись за передние ноги, пытались дотянуться до крупа, вцепиться в подпругу. Но всё тщетно, трясина коня затягивала глубже.

– Пряжки под брюхом, их не расстегнуть, так что режьте подпруги, снимайте тюки! Облегчить животину след! – распорядился Новицкий, и рабочие незамедлительно ножами перерезали лямки, стащили с лошади груз, оттащили поодаль.

– Узду не трогать! Тянуть за неё будем лошадью и сами подсоблять, а не то затянет коня в болото! – продолжал командовать Новицкий. Лицом раскраснелся, на лбу выступил пот, стёр его рукавом, переживал, как бы отвести беду – спасти бедное животное. Если не спасти, то тяжесть груза ляжет на других животных.

Лошадь и сама старалась выбраться, но силы покидали, и она временами замирала, набиралась духу, а как ощущала новый прилив энергии, снова устремляла телодвижение выбраться из плена.

Вероятно, задние ноги достигли дна жижи, скорее опёрлись на вечную мерзлоту, ещё не отошедшую, и это позволило бедному животному упереться и более активно работать всеми четырьмя ногами. Передние ноги хватали край пагубной ямины, лошадь ломилась спастись, тараща испуганно глаза, неистово фыркала, тяжело дышала. Из последних сил, толчок за толчком, а тут и другая лошадиная тяга за узду, и людская помощь руками, наконец-то вызволили из трясины бедолагу.

– Моя думала, утонет, моя плохо, думала, кончится, – довольный удачным исходом говорил Байбал, положив руку на круп измученной лошади. – Дальше ити незя, конь отдых нада.

Путники согласились с проводником. Лошадь измучилась, сами устали, да и вечерело. Выбрались на сухое место, разгрузились, следовало развести костёр, просушить, что намокло в тюках, отремонтировать подпругу, приготовить ужин и устроиться на ночлег. Следовало отмыть и лошадь от налипшей грязи, не дело – оставлять животное в таком виде, после помывки к тому же облегчение обретёт.

Ночь прошла без приключений, не слышали шорохов и звериного присутствия, только две совы тревожили сон – несколько раз оглушали темноту то уханьем, то свистом с шипением, а то лающими звуками.

– Вот уж птица особливая, день спит, а ночью охотится, но зачем же кричит жутким голосом? – удивлялся, как проснулся, Крапивин.

Ему вторил Огородников:

– Да уж, волосы на голове дыбом встают, вопит, как демон.

– Не любит сова чужих, мы для неё пришлые, вот и проявляет недовольство, – просветил Свиридов. – Наверное, в беспокойстве, что мы посягаем на её добычу, коей питается – грызунами разного вида, а иные экземпляры и с зайцами справляются. Охотники те ещё, скрытные и бесшумные, и не услышишь, как над головой пролетит. А ежели напасть вздумает, так норовит в лицо клюнуть, глаза выцарапать.

– А чего, у нас в деревне с имя люди, бывало, печально встречались, – встрепенулся Федусов. – Не раз слышал, как на человека нападали.

– Да ну, Илья, скажешь тоже про такое, то ж быть не может, – возразил Крапивин, замахал на него руками.

– А вот и может, – стоял на своём Федусов. – С охотниками случаи бывали. Манком манят, какую живность, зайца или дичь, так сова и налетала, случалось, и голову за добычу признавали, так и лоб прикрыть не успевали. Вот так, не вру, правду рассказывали.

– Есть, есть такое, особо, если рядом с её выводком окажешься, а то и разорить гнездо кто взялся, так в таком разе насмерть птица в битве стоять будет.

– Надо же, что родитель за дитя стоит, значится… – удивился сказанному Крапивин, да и все остальные. – Выходит, спать ночью, голову-то прятать надобно от греха подальше.

– Надобно, Петро, надобно, особо коль засопишь или захрапишь привлекательным для совы звуком, – заулыбался Федусов, довольный, что убедил Крапивина и получил поддержку Свиридова.