Kitabı oxu: «Тревожная Балтика. Том 2»

Şrift:

Часть III

Глава первая

Солнечный день был прекрасен, впрочем, как и настроение двух моряков в белых рубахах и бескозырках. Один был щуплый главный старшина с портфелем в руке, а другой – старшина 2-й статьи с армейским мешком за плечом. Шли молча, каждый думал о своем. «Вот и все… – размышлял главный старшина, этим „все“ подводя черту своей тяжелой службе. – Чего только не перенес: и насмешки, и побои, и издевательства старослужащих, когда, закрывшись на посту, горько оплакивал судьбу, вымаливал у бога милости дать силы. Испытал и ужасы первых полутора лет службы, и вольность последнего срока. Наконец-то до демобилизации остались считанные месяцы». Из наивного, полного иллюзий мечтателя Андропов превратился в тертого «годка», имел за плечами двести суток автономного плавания, заслужил значки, почет и уважение команды и командира корабля.

Главный старшина шел по исхоженному маршруту, привычно держал у бедра брезентовый портфель.

Молчал и Мирков, сердился на быструю ходьбу напарника, в то время как его занимали приятные мысли о светлом и прекрасном будущем.

«Слава богу, наконец-то настоящее дело, где можно приложить свою силу и знания. Море, корабль, отдельная каюта, а главное – даже если на первых порах будет трудно, если встречу непонимание и враждебность команды – есть кому заступиться», – Саша полагался на слово, данное Андроповым. А матросскую грубость и высокомерие считал вовсе незначительным, надеясь, что справится с ними благодаря характеру и силе воли.

Наконец они остановились перед железной будкой КПП.

Из окошка высунулся дежурный матрос, Андропов показал увольнительную записку, смело шагнул дальше, увлекая спутника за собой. Шли по причалу мимо небольших кораблей с реющими флажками гидрографической службы.

Главный старшина взошел на трап, позвал оробевшего Миркова; приветствуя флаг корабля, коснулся рукой бескозырки. Александр поспешил повторить жест, волновался от непонимания порядка и правил новой жизни.

На палубе увидели десятка полтора матросов, которые перекатывали тяжелые грузы, причем наблюдатели составляли большее число, чем сами работники. Трудившиеся лишь подняли унылые лица с тяжелыми взглядами. Другая же часть матросов встретила Андропова бодрыми приветствиями. Охотно отвечая им, он остановился, перебросился шутливыми фразами. Рядом с ним стоял и Александр, остро чувствуя напряжение от множества незнакомых лиц, испытующих взглядов.

Матросы принимали с берега ящики и коробки, спускали в глубокий трюм или затаскивали в корабельную надстройку.

– Отбыл свою вахту? – весело окликнул Андропова один из тех, кто руководил усталыми матросами.

– Отбы-ы-ыл… – протяжно согласился тот. Стал у борта и демонстративно закурил сигарету, легко парировал шутки команды, его товарищи смеялись, косили глаза на незнакомца.

К Андропову подступил один из тех, кто был без дела, вежливо попросил сигарету. Прикурив от огонька, матрос бросил коротко: «Добро», что считалось сверхшиком, сопроводив ответ легким кивком головы. Глубоко затянулся, не желая оставить хорошего приятеля.

– Шура, это ты вместо себя «шифру» привел? – поинтересовался украдкой, стесненный присутствием взрослого старшины.

– Да, – ответил тот неловко, словно испытывая смятение чувств.

Александр понял, что товарища что-то сильно беспокоит.

Ответ услышали соседи и передали другим.

– Шифра себе замену привел! – раздалась язвительная реплика, которая вызвала веселое оживление.

– Наконец-то, дождался. После похода можешь уже и домой уйти, – неслись дружелюбные отзывы, сопровождаемые шутками и приглушенным смешком.

– А сколько он прослужил? – осторожно полюбопытствовал один, держась с показной бравадой.

Вопрос поставил Андропова в затруднительное положение, предугадывал реакцию команды.

– Почти год… – выдержав паузу, ответил неуверенно, отвел глаза в сторону.

Мирков оценил достойный шаг.

«Молодец, нелегко было соврать, и, видно, будет нелегко оберегать меня от дальнейшего бесчинства».

Но, как Андропов ни желал нормальной реакции, все же услышал изумленное:

– Так он что… еще «кара-ась»?!

Старожилы переспрашивали срок и, не удержавшись, только усмехались, бросали на великовозрастного старшину глумливые взгляды. – «Карась», вот это да!..

Андропов помрачнел и насупился. Матросы ждали ответа, которого Андропов хотел избежать.

– Да, – сказал тот наконец тихо, больше себе, беспокойно поводя глазами по сторонам.

То, чему далее Александр стал свидетелем, удивило цинизмом и жестокостью.

«Так что: он еще „карась“?», «Вот так да-а… Он за „годка“ спокойно сойдет, а только служить начал», – громко переговаривались те между собой, не заботясь о присутствии Миркова.

– Старый «шифра» молодого «шифру» ведет! – поднялась над всеми новая реплика, вызвала смех. Шутку подхватили, и уже вся орава громко потешалась над новичком, тем самым выражая предрешенность его существования.

– Ха-ха-ха! Вот так молодо-о-ой… – несся язвительный смех, обидный для Александра, который достойно выдерживал язвительные улыбки.

Тот, кто просил закурить, не отставал, с подленькой усмешечкой поинтересовался у Андропова, где молодой будет жить: в каюте или кубрике, и вообще, годится ли уступать молодому такое хорошее место. Он выпытывал, будут ли его «воспитывать», как «воспитывали» других, – без стеснения употребил матерное слово, – или, может, не трогать, жалея? Андропов отвечал на вопросы, будто вовсе позабыл об Александре. Матрос наглел после каждого ответа, осмелев окончательно, говорил грубо. – О-о-о… – довольно протянул он, узнав, что новенький будет питаться там же, где и Андропов. – Им как раз на бачок молодого надо, а то Шикаревский один не справляется, а Шайдулину уже стыдно, да и не положено. Демилюк! К вам на бачок молодого привели! – выкрикнул он куда-то наверх.

– Ото «кара-ась»?.. – сквозь усмешку изумился матрос, давно наблюдавший с верхней палубы, облокотившись на реи. – Да еще и «шифра»… Они же не бачкуют?!

– Все бачкуют. Раз «карась» – значит, бачкует, – утвердительно подытожил матрос внизу.

От всего происходящего Андропову стало стыдно перед Мирковым; сыпались язвительные вопросы, с которыми он больше не справлялся. Александр хотел предложить ему уйти, но сдержало понимание, что любое его слово обернется против него. Андропов украдкой повел плечом, чем дал знак следовать за ним, и, прорвав окружение, трусливо заспешил вдоль борта.

То, что на корабле «Шифрой» нарекались все, кто имел специальность шифровальщика, Александр прекрасно знал, но не придавал тому большого значения. Не любил кличек, ярлыков и прозвищ. С момента прихода на корабль ему предстояло расстаться не только с именем, но и с фамилией, команда наградила его прозвищем Шифра.

Оба ступили в надстройку корабля, поднялись по железному трапу, и, к своему удивлению, прямо перед собой Александр увидел дверь штурманской рубки, которая была открыта: бросились в глаза различные навигационные приборы и огромный, поразивший больше всего, деревянный штурвал.

– Это запасное, – равнодушно пояснил Андропов, заметив легкое замешательство и сверкнувшие любопытством глаза подчиненного. – Сейчас все на автоматике, там дальше есть маленькое рабочее колесо. Вот это радиорубка, – пальцем ткнул в первую дверь, – сюда будешь в походе носить телеграммы. А вот здесь, – указал на другую, – каюта командира, будешь сюда ходить на доклад. А вот эта – наша, – из кармана он достал ключ, болтавшийся на кожаном ремешке.

Александр оказался в небольшой каюте, превзошедшей все ожидания. Осознание скорого обладания уютом захлестнуло его. Не в силах скрыть радость, выдохнул:

«Ох-х… вот это каюта!..» Андропов заметил робкое замешательство соседа и покровительственно улыбнулся, вспомнив свой первый приход. Мирков скинул мешок, разглядывал нехитрое убранство каюты. Видел узкий одежный шкафчик, поднятую над головой деревянную койку, под ней небольшой кожаный диванчик с привинченным к переборке маленьким сейфом; большой уютный деревянный стол с выдвижными ящичками, а над ним единственный иллюминатор; на свободном месте теснились два железных стула, прямо у двери сверкал большим зеркалом умывальник – все было подарком судьбы и радовало нового хозяина.

Андропов устало присел на стул.

– Покуда не перепишут документы на тебя, будешь жить со всеми в кубрике.

– А здесь нельзя? – огорчился Александр.

– Нет, – отрезал старший по службе. – Пока все документы на мне, а значит, и ответственность вся на мне, да и командир на это не пойдет. Ничего в этом нет страшного – можно немного потерпеть. А как только перепишут, я сразу освобожу место. Только мои вещи здесь будут, а то там воруют.

– А так нельзя? – умолял Александр, желая остаться.

– Нет, нельзя. И никто тебе этого не разрешит. Здесь главное – документы.

Прозвенел звонок. Андропов отворил дверь, увидел приятеля-матроса в новой аккуратной робе, что удивило Александра, большей частью видевшего грязные поношенные одежды. То, что потом произошло, поразило его до глубины души.

– Чего тебе, Саня? – мягко поинтересовался Андропов.

– Шура, дай бушлат твоего молодого, – невозмутимо попросил приятель, демонстративно игнорируя присутствие Миркова.

– Бушлат? Сейчас, – спокойно согласился Андропов, и тут же безропотно протянул руку к шкафчику, в который Александр только что повесил свои вещи.

Андропов испытывал неловкость, но больше боялся скомпрометировать себя в глазах однопризывника, дух коллективного произвола возобладал над доводами рассудка.

– А то сам знаешь, скоро домой, а у меня бушлат старый, даже в увольнение стыдно пойти. У меня был собственный, так когда еще «карасем» был, «годки» отобрали, а свое подсунули.

Мирков хотел было решительно отказать, но превозмог себя, понимая, что негоже с первого дня восстанавливать против себя «годков». Только и осталось, сгорая от стыда, наблюдать, как его бушлат перекочевывает на хилые плечики наглого гостя. Бушлат оказался не только великоват, но и широк, что, впрочем, не смутило наглеца.

– Ну, это я отрежу, – заметил он о старшинских галунах, одернул полы. Андропов любезно заметил, что бушлат великоват.

– Да нет, все нормалек, – успокоил себя матрос, увлеченный примеркой. Андропов повторил свое мнение. Поднимая локти, тот осмотрелся и с грустью согласился. Снял бушлат. – Гм… новый и хороший… но большой. Ну да ладно… – возвратил одежку товарищу. – Ну а ты, Шура, уже готов к дембелю?

– Да что я, – ответил Андропов без эмоций, – я пойду во всем своем. Какая там форма, лишь бы, – неловко усмехнулся уголками губ, – побыстрее домой.

– Это точно… – легко согласился приятель.

И только после того, как Андропов закрыл дверь и они остались вдвоем, повисло тягостное молчание. Александр хотел посмотреть ему в глаза, но тот отводил их, не желая объясняться. Андропов поборол неловкость и бухнулся на стул. Заявил строго:

– Кроме командира и замполита, сюда никого не пускать. Есть будешь на бачке БЧ-4. Приборку делаешь только у командира. Если будут заставлять убирать на бачке или в кубрике – не соглашайся; там свои приборщики есть. Пока работы нет, но пойдем в море, услышишь два коротких звонка на корабле – сразу бери папку с бланками исходящих телеграмм и беги к командиру. Понял? – окреп голосом, окончательно преодолел неловкость за случившееся.

– Да.

– Это он так эспээсэвцев вызывает. Пока все. Побудь здесь, а я к радистам зайду, – Андропов прикурил сигарету и юркнул за дверь.

Услышав условный стук, радист Лукин бросился отворять дверь желанному гостю, одарил восклицанием и хлопками по плечу. Командир отделения радистов, под чьим формальным началом находился Андропов, а теперь и Мирков, старшина 1-й статьи Лукин был не только старшим по званию и должности среди четверых радистов корабля, но и по сроку службы. Он призывался на полгода позже Андропова, но это не помешало их дружбе, о которой знала вся команда.

– Ты один? – спросил Андропов и направился к свому насиженному месту у железного стола. Горел приглушенный свет, играла музыка.

– Да. Все на палубе работают. Я отослал всех, а сам музыку слушаю, – сел рядом, с наслаждением вытянул ноги, обутые в шлепанцы. Приятное лицо Лукина украшал ровный нос да улыбчивые пухлые губы. – Ну что, привел молодого? Какой он?

– Да какой, старше тебя, – Андропов сообщил новость другу.

– Да… – протянул тот невесело, поведя подбородком, однако нисколько не смущенный. – Но это дела не меняет; служба есть служба. Не мы ее выдумали. Нам позарез нужен молодой на бачок, а то Шикаревский один тащит, ему тяжело, а Шайдулин потихоньку начинает сачковать. Его призыв уже не бачкует, а он с «карасями» возится, и, конечно, его это унижает.

– Ведь ты же знаешь, мы не бачкуем, тем более, что он – старшина!

Это не понравилось Лукину, он повысил голос.

– Старшина-а… старшина-а… – передразнил друга. – Ну так и что, что старшина? Раз молодой – должен бачковать, как все! Да и братва не допустит, чтобы кто-то нарушал существующий порядок. Все прошли через это, и он должен пройти. Таков закон, дружище. Да… его просто уважать не будут – нам пассажиры не нужны… Чи не звание – старшина… Ну так что, если ему лет больше? В свое время не прошел службу, значит, должен пройти сейчас, если собирается у нас остаться!

Андропову это было не по душе; не желая ссоры, он тут же сменил настрой разговора, улыбнулся.

– Чего ты на «годка» рычишь? А то сейчас… – резко вскинул руку над головой и устрашающе вытаращил глаза, – как дам, будет больно, – засмеялся. – Лучше сообрази поесть, у тебя всегда что-нибудь вкусненькое припрятано!

Лукин встал, поискал в столе.

– У меня Шикаревский старается… Каждый день то масло приносит, то копченую колбаску из холодильника тащит. Как он это делает… даже не знаю, – радист выразил улыбкой одобрение ловкости подчиненного.

Из железного ящика он вытащил съестные припасы, и друзья принялись есть.

В каюте Мирков неспешно рассматривал переборки, шкафчики и стол. После бурлящего кубрика тихая уютная каюта казалась монастырской кельей, где некого бояться и не от кого прятаться при отбое. В долгожданном уединении так и просидел до прихода сослуживца.

Заслышав звонок, потянулся к защелке, впустил сытого и довольного Андропова. Тот тронул Александра за плечо:

– Ты чего здесь сидишь? Иди в кубрик, знакомься с командой. Давай, не сиди. Тебе служить с ними. Я свое уже оттрубил. Я сейчас уже не служу; я давно дома!

Мирков подчинился. Прикрыл дверь и неспешно спустился вниз. Настороженно прошел по безлюдному коридору и робко проник в кубрик.

Известие о новом, не прослужившем и года эспээсовце, носящем звание старшины, мигом разнеслось по кораблю и стало новостью номер один. «Годки» знали, как поступать с самым меньшим призывом, но звание и к тому же возраст новичка ломали сложившиеся представления о «карасях».

Из дальнего угла звучал перезвон гитарных струн. Александр увидел троих парней, увлеченных музыкой. Щупленький подвижный старшина 2-й статьи играл и пел песню, а двое других внимательно следили за пальцами гитариста. Появление новенького не вызвало интереса.

Мирков скромно стоял в стороне, с удовольствием слушал перезвон любимого инструмента, наконец, решился присесть на ближайшую скамью. Беспечная веселость поющей троицы во время всеобщего аврала воспринималась странно, догадывался, что это старослужащие, которые могут позволить себе пренебречь порядком. Саша хотел примкнуть к ним, но сдержали опыт и понимание неравенства армейского общества. Впервые в жизни он столкнулся с многоярусной прослойкой, и каждая категория требовала к себе особого отношения. Наблюдая со стороны за подвижным старшиной, Мирков отметил, что тот был центром маленького кружка. Обладая невыразительной наружностью со скользким взглядом и широкой некрасивой улыбкой, он нисколько не стеснялся, а напротив, часто показывал в улыбке кривые зубы. Наконец гитарист уступил другому инструмент и место, а сам превратился во внимательного слушателя. Александр не удержался, сел рядом и, видя неумение парня, который едва владел несколькими аккордами, решился помочь.

– Вот так надо, – он смело поправил тому палец.

Гитарист глянул на него, кивнул, продолжал играть. Взял аккорд, взглядом попросил помощи у незнакомого старшины. Александр помог рукой.

– Ты умеешь играть? – живо обратился к нему маленький старшина.

Ответил положительно, наблюдая за пальцами на грифе. Вновь поправил.

– А может, что-нибудь сыграешь? – предложил старшина, рукой указал на инструмент, с любопытством глядя на смелого новичка.

– Давай, – легко согласился тот, взял в руки инструмент и занял освобожденное место. Удобно пристроил на коленях гитару и, проверяя строй, сверху вниз пробежался по струнам.

Вспомнил песню и запел приятным баритоном «Только месяц взошел на трон». Желая понравиться, рассчитывая на отклик, видел по лицам, что песня и он сам приняты безоговорочно. Троица попросила еще, он не мог отказать, только и желая того. Окрыленный успехом, взял первый звучный аккорд, а виртуозный вступительный проигрыш заставил присутствующих улыбнуться и замереть.

 
Мы все спешим за чудесами,
Но нет чудесней ничего,
Чем та земля под небесами
Под крышей дома твоего,
Под крышей дома твоего…
 

Глаза парней излучали удовольствие, а он радовался, что зажег свет в их сердцах и душах.

– Ты смотри, как играет!.. – восторгался старшина, который, казалось, жил песней, неотрывно глядя на руки новичка.

…Есть крыша дома твоего, – закрепил тем же проигрышем. Аккорд растворился в воздухе, и Саша посчитал, что принят новыми знакомыми, а значит, и остальной командой. «Вот как все просто, – довольно думал он. – С ними вполне можно общаться. По-хорошему можно и с „годками“ жить, если ты не мелкая душонка и не слюнтяй. Тем более, мы одного возраста. Если ты честен и не делаешь плохого, то и относиться будут так и к тебе. А по-другому и не должно быть, везде люди, и все хотят жить мирно», – рассуждал он, перебирая струны.

В кубрик входили матросы и с удивлением окружили улыбчивого новенького, который расположил к себе юркого старшину и его друзей. Упоенный вниманием, Мирков самозабвенно старался для всех. Когда заканчивалась песня, парни с легкой иронией интересовались у него всем, что хотели знать о новом человеке: кто он, откуда взялся и сколько прослужил. Саша откровенно рассказывал о себе и не понимал, почему его ответы вызывают веселость и непонятную иронию. Что-то насторожило его, но он счел нужным держаться достойно в любой ситуации; стоит один раз уступить – и ты пропал.

– А за какие заслуги тебе так быстро старшину дали? – полюбопытствовал кто-то.

Александр назвал свою специальность, упомянул, что переведен из отряда на должность мичмана, что всем эспээсовцам после сдачи экзамена присваивают звание старшины 2-й статьи.

– У-у-у… – загудели вокруг, – так ты у нас большой нача-а-альник и денег много получаешь…

Подняв лицо, он лишь неловко улыбнулся, продолжая петь, наигрывая на гитаре, но его уже прерывали злые реплики и вопросы. Саша ощутил неловкость и смятение и только тихонько перебирал струны.

На вопрос, где готовят на такую «хорошую» специальность, ответил:

– В Николаеве.

– Да, повезло вам, «шифрам», со специальностью… – позавидовал один, на что Александр сказал просто:

– Да, повезло.

Это вызвало улыбки и радостный пересмех.

Парней становилось все больше, Мирков понимал собравшуюся перед ним силу. Чувство подсказывало, что не умно отвечать на грубость и хамство тем же, разумнее предложить дипломатичный разговор. Он был добр и хотел такого же отношения.

– А сколько тебе лет? – услышал ироничное. – Двадцать один.

Раздался протяжный гул в несколько голосов.

– А почему так поздно призвался? – полюбопытствовал, с улыбкой другой.

Александр только поморщился, опустил глаза.

– Техникум дали закончить, да еще и после девятого класса…

Образованность новичка получила одобрение, большинство имели лишь среднюю школу.

– У-у… – загудели насмешливо, ведя свою игру.

Маленький старшина легко присел перед ним, уставился лукаво. Александр не придал этому значения, но наглый взгляд становился все навязчивее.

– Как вижу, тебя служба в отряде ничему не научила… – смело оборвал его маленький старшина, уверенно чувствуя себя в окружении единомышленников. Александр понимал, к чему клонится дело, но старался сдерживаться.

Все притихли и ждали, как ждал и заводила-старшина.

– Почему, – Саша поднял глаза и по-доброму улыбнулся им, – научила…

Послышались смешки и хихиканье.

– Что-то я не вижу… – подхватил старшина, широко раскрыв глаза, улыбнулся, поглядел по сторонам на товарищей. – И чему же она тебя научила?

– Разному, – ответил тот сдержанно, бледнея. Понял, что попал под жернова какой-то интриги. Перестал играть.

– И что – и «годки» в отряде есть?

Подтвердил это, чем вызвал новый смех. Больше не мог терпеть, сказал сурово:

– Я не понимаю, почему ты меня все время допытываешь?

Эти слова шокировали маленького старшину, не привыкшего к подобному тону. Встретив норовистого смельчака, толпа с новой силой дружно подняла его на смех. Собственный грубый тон умилял их, купались в своем могуществе.

– А почему… ты со мной так грубо разговариваешь?.. – возмутился старшина, по-прежнему улыбаясь. – Почему ты меня обижаешь? Если я захочу, ты будешь ко мне только на «вы» обращаться, несмотря на то, что мы с тобой в одном звании, и носовым платком палубу мыть.

Горло перехватило от возмущения, Александр взирал то на теснившего его взглядом старшину, то на остальных. Те ждали ответа.

– Как я разговариваю? – спросил мягко.

– Грубо, – уточнил старшина, продолжая начатую игру. – Послушай, послушай, Санек, – трещал он весело, дергал дурашливо за рукав. – Ты хоть понимаешь… – воздел над головой руку, – где ты находишься? – на полном серьезе он вознамерился объяснить непутевому его место в матросском обществе.

– Понимаю… – буркнул тот настороженно.

Но это не убедило, старшина горько заметил, сожалея:

– Ни хрена, как я вижу, ты не понимаешь. Да прекрати играть, когда с тобой «годок» говорит, – недовольный, он рукой накрыл струны и подарил улыбки товарищам, которые поддержали шутку.

Александр сник совсем, оставил инструмент, захотелось все бросить и уйти. Очень устал, болела голова, но удержался.

– А почему ты на меня наезжаешь? – спросил сурово, готовый опрокинуть противника.

Маленький старшина изобразил беззащитную улыбку и притворился шутом, вызвав у товарищей веселый смех.

– Это что, и в отряде так разговаривают с «годками»? – продолжал он, когда утих шум.

Александр понял, что угодил в западню, которую устроили эти люди, и признал про себя, что переход на корабль ничего не изменил.

– Да как сказать… – подбирал нужные слова, – везде одинаково…

– И все у вас в отряде такие, как ты? – пытал маленький старшина.

Вопрос не понравился Александру, промолчал.

– Корж, он, наверное, не понимает, с кем разговаривает? – раздался сверху ленивый голос.

Старшина 2-й статьи Коржов внимательно оглядел настырного новичка.

– Да, – заметил громко и отрывисто, дернулся игриво. Приблизил самодовольное лицо, рассматривал бесстыдно. – Ты… хоть понима-аешь (поднял вверх указательный палец), где ты находишься и с кем разговариваешь?

Все сосредоточенно ждали ответа.

Затянувшаяся до неприличия пауза тяготила обе стороны. И Александр сказал, но совершенно не то, чего ждали.

– Да неужели мы с вами не найдем общего языка? – и столько было в этой фразе чистоты и наивной надежды, что все замерли на мгновение, но тут же взорвались смехом. Никто не мог и представить, что совершенно взрослый человек может сказать такую неслыханную глупость.

Такое дикое восприятие ошеломило Сашу, он отпрянул, словно получил пощечину. Оставалось лишь не обращать внимания на хохотавшие лица.

– О, о, он, – громко смеялся Корж так, что перехватывало дыхание, – он мне нравится!.. – Совсем изнемогая от безудержного веселья, положил руку ему на колено и поднес близко размякшее лицо, которое вертел по сторонам. – Нет-нет, этого быть не может! Ты действительно такой или притворяешься?! Или, может, думаешь, что если ты старшина, – кивнул на его погончик, – да еще и второй, так тебе все дозволено?! Может, ты хочешь, чтобы мы по стойке смирно стояли перед тобой и обращались на «вы»?!

– Ничего я не хочу, – морщась, буркнул он зло, понял, что окружен врагами.

– У-у-у… как ты с «годками» разгова-ариваешь… – за всех ответил Корж, хмуря брови. – С нами, позволь мне дать тебе, Санек, совет, так разговаривать не надо… Позволь мне дать тебе еще один совет: дружи с нами и делай все, что говорят старшие – то есть мы, «годки». То, что тебе уже, к великому сожалению, двадцать один год, это, извини, всем до задницы, и твои сопли никому не нужны. Для всех нас ты – «карась», и этим все сказано. Вот послушай, послушай. Ты хоть отдаешь себе отчет, – пытался заглянуть в глаза, – где ты находишься?! – Мирков поежился. – Вот смотри, вот смотри, кто стоит перед тобой, – указал пальцем на соседа. – Матрос. Но это не просто матрос, а ма-а-атро-о-ос-«годок». – Последний снисходительно улыбался. – А ты кто такой?.. – ухмыльнулся. – Какой-то старшина 2-й статьи… Вот он, – указал на крупного увальня, – он Человек, он морской Волк, оттрубиввший весь срок. А ты кто? – скривил лицо. – Какая-то козявочка… старшина 2-й статьи… Это мне ни о чем не говорит… Вот смотри, ему осталось служить полгода, вот этому уже через два месяца домой, а мне через год. А ты, – Корж горько укорил, – так грубо с нами разговариваешь…Нехорошо-о… надо с нами дружить…Александру все было противно, и он молчал. Утомленный натиском, сносил унижения, но держался мужественно. И тут прозвучала команда на обед.

Его оставили в покое и побрели мыть руки. Через минуту вбежали пятеро матросов с медными бачками в руках, принялись старательно накрывать три стола, из шкафчиков доставали посуду, раскладывали. Чтобы не мешать им, Мирков нашел удобное место и оттуда с интересом следил за жизнью нового коллектива.

Первыми заняли места «важные люди», на царственных лицах которых застыла маска снисхождения к снующим в заботах бачковым, за которыми надолго была закреплена тяжелая и неприятная работа, требовавшая полной самоотдачи. При первой же просьбе те обязаны были вмиг исполнить любую прихоть «годка». Остальные матросы покорно ждали своей очереди, стоя в сторонке. Роли каждой группы были определены раз и навсегда: лениво жующие «годки», кандидаты в «годки» и рабы-лакеи с вечно уставшими лицами и потухшими глазами.

Морской закон, гласящий, что самый медлительный за обедом убирает стол и моет посуду, здесь совершенно не работал. На флоте такого закона не существует, а возможно, никогда и не существовало! Первыми за стол усаживаются старшие, а значит, «самые уважаемые», добившиеся признания силой кулаков. Насытясь, нехотя уступают место другим, чтобы те, в свою очередь, дали место рабочей скотине. Таким образом, посрочным правом наводился порядок на столе, распределялась пища.

Бессменное годовое рабство не было бы таким позорным и обидным, если бы не унизительная жестокость тех, кто присвоил себе право помыкать младшими, и поэтому служба на корабле была кромешным адом. И когда не подозревающие об этом молодые матросы попадали сюда прямо из учебки, то, ужаснувшись, долго не могли понять, что же происходит. А осмыслив, были вынуждены принять установившиеся правила и безропотно тянуть проклятую лямку.

Вместе с товарищами ел неспешно и Андропов. Мирков глядел на них и все же надеялся, что эти люди примут его в коллектив и станут товарищами и друзьями.

«Годки» жевали и время от времени поднимали взгляды на новичка. Обслуживал их высокий худощавый матрос с впалыми щеками и носом с горбинкой; весь его внешний вид – костлявые плечи, выпирающие ключицы и впалая грудь – свидетельствовал о надломленности.

По другую сторону находился другой матрос, явно татарин. В отличие от напарника он делал все медленно, демонстрируя отвращение к работе бачкового. Демилюк лениво взглянул на Миркова, но когда их глаза встретились, быстро отвел свои, не дрогнув ни единым мускулом, посмотрел на ложку и неторопливо отправил пищу в рот. Бачковой крутился юлой, принимал, подавал, менял упавшую ложку, наливал добавку, словом, откликался на взгляды, жесты и покашливания жующих людей. Засаленные рукава и грязное пятно на животе производили впечатление безмерной неопрятности. Довольные своим положением, остальные лишь молчали, одобряя тем самым жестокость тех правил, которые сами же и установили. Бачковой беспрекословно исполнял любую прихоть, успевал разливать по кружкам компот из чайника и, собрав грязную посуду, убрать в ящик.

За всем молча следил строгий татарин. Если Шикаревский замешкался или не уразумел чей-то знак, он самолично быстро исправлял оплошность. В черных раскосых глазах сквозила все та же тоска и недовольство жизнью. Прослужив год, Шайдулин заработал право считаться «старшим», а значит, «ленивым». Но судьба словно насмехалась над ним: вместо двух полагающихся матросов в их БЧ поступил всего лишь один. Полгода он сам обслуживал всех, но вместо благодарности за унижения и терпение получил с последним призывом в подмогу лишь одного Шикаревского. Это стало трагедией, сопоставимой лишь с потерей ближайших родственников. Один подчиненный не решал проблему, и, по корабельному закону, Шайдулин остался на прежней «должности». По решению старших его определили в учителя Шикаревскому, что означало работу впаре. Даже сейчас, после года службы, он выслушивал матерную ругань, получал «скворца» уже за Шикаревского, что оскорбляло вдвойне. Возмущенный такой несправедливостью, он истязал несчастного Шикаревского, выжимал из него все соки, заставляя работать за двоих. С приходом новичка Шайдулин возрадовался ниспосланному свыше подарку, собираясь Мирковым заткнуть прореху. Его час пробил! Вовсе не озаботил тот факт, что «карась» был старшим по возрасту, на мичманской должности и носил старшинские галуны.

Конец августа восемьдесят третьего года выдался жарким, и температура крепко держалась у тридцатиградусной отметки. Палящее солнце раскаляло железные корабли, отчего в кубриках было душно. Не спасали ни постоянно открытые крохотные иллюминаторы, ни люк на верхнюю палубу. Обливаясь потом, матросы задыхались, выполняя каждодневные работы, хватали воздух, словно выброшенные на горячий песок рыбы.

Мирков с интересом наблюдал за всеми. Ели вяло и с неохотой, поминутно утирали рукавами пот, раздраженно погоняли бачковых. Загнанный Шикаревский метался вокруг стола, утирал грязным подолом рубахи заливавший глаза пот и снова кидался к бачку. Александр обратил внимание на матроса с болезненно бледным лицом, который прислуживал за столом, где главным был старшина 2-й статьи Корж. Все, что ни делал бачковой: нарезал хлеб, подносил тарелки с едой или кружки – вызывало руганьи резкие окрики. Раздражительность Коржа и терпеливая покорность матроса удивили Александра.

Глава вторая

На утреннем разводе дежурный офицер распределил команду по работам. Но, как оказалось после его ухода, большая часть матросов тому не придала значения вовсе, старослужащие вольно разбрелись по кораблю. Остальные также не хотели работать, указывая на тех, кого ждет эта участь. Александр двинулся за однопризывниками, тем самым признав, что добровольно перешел в стан «униженных и оскорбленных».

Четверо товарищей и Александр перешли на борт соседнего корабля и приступили к работе. Надрываясь, кантовали бочкообразный тяжеленный спасательный плотик, чтобы потом по перекинутым доскам подать его на корабль. Мирков терпел смешки и хихиканье старших по призыву, с колкими издевками в адрес старшины, который работает, а они, матросы, напротив, командуют им.

Жмайло, Шайдулин и два однопризывника, которые гордились перед новеньким своим высоким положением, смело покрикивали.

– Шевелись… «кагасня»… Чего вы телитесь?! – подгонял Жмайло, будто рожден был работать надсмотрщиком, в любую минуту готовый оскорбить или выругаться матерно, большой охотник поизмываться над слабыми.

– А возьми и помоги им, – пошутил сосед, мерзко хихикнув. Жмайло задрал нос.

– Хватит… я уже «кагасем» нагаботался… – отмерил надменно. – Шифга, а ну пошеве-еливайся! – подстегнул Жмайло, недовольный медлительностью. – «Шланг»… если ты и дальше так будешь габотать, то, догогой мой, будешь иметь много непгиятностей. Это я тебе точно обещаю. Кто-кто, но я слов на ветер не бгосаю.

На его придирки товарищи только посмеивались.

Приученный к труду, Александр получал удовольствие от работы, но под взглядами праздных, веселящихся недоумков не мог чувствовать себя нормально. Корил себя, что сдался добровольно, но и понимал, что выхода нет.

На палубе появился скучающий дежурный офицер, подошел к веселой компании, кинул взгляд на «карасей».

– Как всегда, работают одни и те же! – воскликнул устало и беспомощно. – А вы что?

– Что, что?.. – перекривил дерзко лицо один из матросов.

– Мы уже свое «по карасне» отработали, – заявил другой, еще три месяца назад боявшийся пикнуть перед старшим по службе, а тем более старшим по званию.

– Как же вам не стыдно! Четверо ваших товарищей работают, а вы стоите, держите руки в карманах, – начал поучать дежурный. – Надо разобраться еще, где все остальные.

– Они нам не товарищи, – грубо заметил Шайдулин.

– «Кагась» не может быть товагищем, – продолжил надменно Жмайло. – Его дело габотать… Мы за них не отвечаем.

– Давайте все по местам и работать, – приказал офицер, но по голосу чувствовалось – он вовсе не уверен, что сказанное будет выполнено.

Матросы удивленно посмотрели на офицера.

– Я вам сказал, идите работать, – виновато прибавил офицер.

– Никуда мы не по-ойде-ем… – смело отказал Жмайло, решив не поступаться принципами.

– Тогда я о вас доложу командиру, – пригрозил растерявшийся дежурный.

– Да докладывайте кому угодно, – напали все разом. – Не хватало, чтобы мы «карасевскую» работу делали. Да нас же засмеют!

Дежурный безнадежно махнул рукой, скрылся с глаз долой. Разнеслась команда на обед. Проголодавшийся Мирков отправился к умывальнику, увидел, как товарищи, миновав его, бегом кинулись на камбуз. Он помнил, что, по словам Шикаревского, должен бежать за ними, но не хотелось в это верить. Ополоснув руки и лицо, поспешил к столу и почувствовал, что его приняли недовольно, по напряженному молчанию понял, что сделал что-то не так. Суетливый Шикаревский привычно вертелся вокруг молчаливых парней за столом.

– Ты, Саня, уже давно должен быть здесь, – прошептал он, не переставая наливать и подавать блюда, держа улыбку на натруженном потном лице. – Мыть руки – этоне для тебя. Ты сразу должен бежать на камбуз за бачком. Понял?

Александр хотел категорически отказаться, но разумно рассудил, что борьба с «годками» есть борьба с ветряными мельницами, не видел в том ни цели, ни смысла.

– Понял, – кивнул понуро.

Как хорошая хозяйка, Шикаревский мигом реагировал на непорядок на столе.

– Вот смотри, Саня, как я делаю, и запоминай, – шептал он на ухо, – скоро и ты будешь это делать. – Заметив что-то, метнулся и поставил тарелку со вторым блюдом, вернулся к разговору. – А то, может, у меня скоро начнутся вахты… а если все это рухнет, то ни тебе, ни мне тогда не жить.

Мерный шепот матроса прервал Шайдулин, пристально наблюдавший за бачковыми.

– Занимайся своими делами. Я сам буду его учить, – он предложил Миркову подойти поближе. – Вот смотри, – начал любезно. – В общем-то, здесь нет ничего премудрого. Поначалу будет тяжеловато, а потом само собой пойдет, даже не будешь и замечать. Сперва надо ставить еду «годкам»: Андропову, Лукину, они больше всех прослужили, а затем уже и другим. Самое главное, чтобы посуда была их собственная, которую они пометили. Ты слушай, потому что я объясняю один раз, а потом буду спрашивать, – предупредил сдержанно, заметив, что тот невнимателен. – Там, на каждой тарелке, кружке, ложке есть свои небольшие пометки. Они быстро запоминаются. Еще есть тут одна небольшая деталь: ты не жди, что тебя попросят о чем-то, они могут этого и не сделать… Ты сам должен понимать, чего хотят, и быстро на это реагировать.

– Моего молодого не трогать!! – вдруг оборвал его возмущенный окрик Андропова, сделавшего акцент на последнем слове. Шайдулин замер.

Лукин спохватился, кротко взглянул на друга:

– Шура… у нас некому на бачке работать…

– Я, – грозно нахмурился Андропов, будто не слышал, – сказал, – повысил голос, разделяя каждое слово, покраснел от злости, – моего молодого не трогать!! Для убедительности с грохотом опустил на стол маленький кулак, посуда подпрыгнула и задребезжала. Кубрик заволновался, такого не ждали от него, посчитали превышением прав, ложной демонстрацией доброты, что было уж вовсе не умно. Но тот тяжело дышал, глядел перед собой застывшими глазами, добавил весомо:

– Тем более он старшина…

Никто всерьез не отнесся к его словам, лишь подумали о блажи «годка».

А Мирков только и ждал этих слов, достойно оценил поступок.

К этому инциденту никто не остался равнодушным, даже сослуживцы Андропова готовы были воспротивиться. Шайдулин, уловив недовольство кубрика, нисколько не смутился.

– Ничего, подожди… – тихо заметил он Миркову.

Тут же всем показалось, будто и не было ничего, потому что ничего и не могло произойти.

Оставив второе, Андропов зло бросил ложку и, не выпив поданный Шикаревским компот, резко встал и демонстративно покинул кубрик. Лукин молча проводил его взглядом, а потом спокойно посмотрел на Шайдулина и Миркова.

– Все нормально… Делайте как я сказал.

Как ни в чем не бывало Шайдулин продолжил:

– Так вот, слушай сюда…

Когда все вышли, Мирков и Шикаревский голодно подобрали и съели остатки пищи. Поспешно сложили посуду, вытерли куском ветоши грязный ящик.

– То, что Андропов сейчас говорил, это все фигня, – елозя ветошью, не удержался Шикаревский, недобро заговорил о случившемся. – Ты ешь с нами, тем более, что такой же, как и мы, «карась», – плюнул на ящик, растер. – А на твои лычки никто здесь смотреть не будет. Мне лично все равно, какое у тебя звание, а «годку» тем более. Что с того, что я матрос, а ты старшина, все равно плевал на твои сопли. Главное – срок службы. Это в учебке важно – звание, а здесь совсем другое: кто наглей да подлей, тот и правит.

Эта была правда, от которой коробило, но с которой нужно было мириться.

– Что-то у него настроение плохое, – не отрываясь от работы, продолжал матрос. – А то, что заступается за тебя, – это все временно. Ему от сытости хочется поиграть в покровительство. Это скоро пройдет. Здесь такого не любят. Даже если он и «годок», не он здесь погоду делает, а Корж, Петраускас и Лукин. А они не допустят, чтобы ты не бачковал. Этого никогда не будет, потому что они через это прошли, и ты обязан пройти – даже если тебе и не положено. Ты думаешь, Андропов добрый, если заступается за тебя? Хотя он и меньше всех за бачок дрючит, но такая же сволочь. А ты, вместо того чтобы без дела стоять, лучше бы посуду учил, – упрекнул недобро. – Бери кружки и запоминай. Мне за тебя тоже неохота получать. И уже пора самому начинать.

После выходки Андропова и недобрых поучений опытного в делах Шикаревского Александр понял свою беспомощность перед устоем, и даже перед более умелым и осведомленным матросом. Неохотно приблизился к проклятым кружкам, лениво осматривал их, демонстрируя заинтересованность. Пытался заставить себя проникнуться важностью запоминания всех этих щербинок и надколов на ручках, но когда представлял, что делает это кому-то в угоду, все бунтовало в нем. Как ни напрягался, ничего не получалось.

– Запомнил?

– Запомнил…

– Сейчас проверим. Я называю фамилии, а ты показываешь кружки.

Все закончилось тем, что возмущенный Шикаревский объявил зло, что Мирков ни черта не знает, правильно указал только посуду Лукина. Матрос явно тревожился, но на сей раз удержался от резкого тона.

– Ты что, Шура? Ты знаешь, как они за это дерут? Здесь они не панькаются. Если тебе все это не интересно, то все равно мне за тебя отдуваться. А зачем мне это надо! Чтоб все знал – понял?!

Александр тяжело промолчал.

В каюте ждал хмурый Андропов.

– Иди, тебя командир зовет. Хочет с тобой познакомиться. И не забудь представиться как положено, – бросил он недобро Миркову, который еще не остыл от случившегося.

Александр осторожно постучал в соседнюю дверь, услышал приглашение войти. Посреди уютной каюты стоял невысокий капитан-лейтенант, командир корабля. Александр сделал шаг, вскинул руку к бескозырке, стал навытяжку и доложил:

– Товарищ капитан-лейтенант, старший специалист СПС старшина 2-й статьи Мирков по вашему приказанию прибыл!

– Андронников, командир корабля, – непринужденно ответил офицер, рукой пригласил сесть.

Приглашенный опустился в кресло, было неловко и одновременно приятно. Андронников расположился в кресле напротив, позволил старшине разглядеть себя. Вместо сурового немолодого мужчины, каким он представлял себе командира корабля, видел невысокого, моложавого, тридцатилетнего человека с тонкими, правильными чертами лица.

– С командой познакомился? – спросил офицер, доброжелательно рассматривая подчиненного.

Александр старался произвести хорошее впечатление: был собран, краток и обаятелен.

– Так точно.

– Как встретили?

– Хорошо, – соврал бойко, но, не умея врать, покраснел.

– У нас команда неплохая… Есть, конечно, неприятные типы, но в целом ребята хорошие.

С этим Александр не мог согласиться.

Командир спросил о возрасте, удивился:

– О-о… Ты, конечно, уже переро-осток… У нас матросам в основном по восемнадцать, девятнадцать, ну, двадцать… Да ладно, ничего. Не это главное. Главное – неси службу достойно, стань хорошим специалистом, а служба, как ты знаешь, у вас особая, не такая, как у других, и поэтому накладывает свой отпечаток.

– Я знаю, – согласился Мирков с пониманием дела.

– Приборки делаешь только у меня. Если будут распределять на корабельные работы, говори, что работаешь у меня, да они это и так знают. Пока документы на тебя не придут, будешь жить в кубрике со всеми.

У Александра защемило сердце.

– А нельзя ли побыстрей?..

– Ты поскорей хочешь?.. Но… это не от меня зависит. Должен прийти приказ на тебя… – командир не договорил, полюбопытствовал пытливо, почему так хочется одному пожить.

Правду сообщать не хотелось, боялся, что, дойдя каким-то образом до кубрика, его правда обратится против него самого. Вновь соврал:

– Да чтобы там жить и работать… – Александр говорил, а сам обзывал себя трусом.

Командир заинтересовался новым эспээсовцем, оставившим хорошее впечатление. Кроме выполнения прямых обязанностей по обеспечению секретной информации, в первую очередь, тот мог стать его ближайшим помощником в ведении канцелярских дел, да и доверенным в делах сугубо личных. Неучастие в авралах, свободный выход в город и другие «льготы» только вызывали зависть у команды и не соответствовали особому положению «карася»-эспээсовца. Но всего этого Андронников не знал, да и не желал знать; как и все командиры кораблей, жил своими мерками офицерской жизни, на все закрывал глаза. Командир изредка поглядывал на часы, заметно беспокоился, желая закончить разговор. Наконец поднялся, улыбкой выразил одобрение:

– Ну хорошо-о… Служить хочешь?

– Да, товарищ командир.

– У меня к тебе одна просьба, – произнес офицер, собираясь сменить костюм. – Вон, видишь, два бидона стоят? Там спирт. Один из них распечатан. Мне необходимо сходить на соседний корабль, а дверь в каюте отчего-то не закрывается. Присмотри за ними, пока я не вернусь. Ты, случайно, не выпиваешь?

Мирков обиделся, сказал твердо, что совсем не пьет.

– Я потому интересуюсь, что ты, наверное, слышал – у нас в дивизионе на «Гирорулевом» один эспээсовец напился спирта и стал разносить по кораблю, угощая всех? – горько покачал головой. – Так себя опозо-орить… да еще и командира подвел.

– Ах, да… – вспомнил Александр.

– Ведь вы, эспээсовцы, пользуетесь особым расположением команди-иров… Так потерять человеческий облик… – Офицер оправил голубой китель, надел фуражку и оставил каюту.

Небольшая, но довольно уютная каюта располагала к отдыху и делилась на две условные половины: спальный угол с койкой за ширмой и приемная-кабинет, с диваном, журнальным столиком, двумя креслами, телевизором «Сони». Александр возвратился в кресло, полюбовался иностранным телевизором, который видел впервые. Дверь осторожно приоткрылась, просунулось настороженное лицо Шайдулина, который зыркнул на бидоны, воровато оглянулся и, увидев Миркова, насторожился.

– Командир здесь? – поинтересовался шепотом.

Узнав, что того нет, смело шагнул в каюту, полюбопытствовал, куда он направился, а сам за спиной прятал стеклянную банку. Александр ответил, что не знает, но что-то не понравилось матросу в его голосе.

– А чего ты так борзо со мной разговариваешь? – возмутился донельзя татарин, не привыкший к подобной свободе «меньшего».

Неожиданный поворот смутил Александра, который не мог понять его причину, но, вспомнив, где находится и с кем имеет дело, успокоился.

– Нормально я разговариваю, – не глядел в глаза, что могло быть опасно.

Шайдулин кивнул на бидоны.

– Давай, отлей немного «шила».

Александр пересел в другое кресло, ближе к бидонам, будто взял их под защиту, отрицательно покачал головой. Этого Шайдулин никак не ожидал, от злости стиснул зубы и полыхнул глазами, но пересилил себя. Продолжил спокойно:

– Ты только на корабль пришел, а уже борзо себя ведешь. Давай, наливай, – в голосе прозвучала угроза. Вновь услышав категорический отказ, поразился непонятному упрямству молодого старшины, заволновался, настырно стоял на месте. Может быть, и ушел бы, но помнил наказ Лукина добыть спирт.

Александр возрадовался, что вот та новая жизнь, к которой он стремился, где не нужно лебезить и прислуживаться. Накажет наглеца и тем самым поведет себя достойно. Команда удивится его смелости и станет уважать и ценить.

– Зачем же ты с самого начала нарываешься на неприятности? – со снисходительной укоризной начал Шайдулин. – Не забывай, тебе служить не с командиром, а с нами, – и тут же ловко поднес банку к распечатанному бидону, собрался поднять крышку, но натолкнулся на крепкую руку. Матрос зло вскинулся, улыбнулся недобро:

– Мы… и тебе нальем…

– Я не пью, – ответил непреклонно, гордясь собой.

Матрос выпрямился, убрал банку, взглянул на упрямого наглеца:

– Слышь, я не по-онял? Ты, наверное, забыл, кто ты такой и где находишься?.. – Хотел добавить что-то резкое и весомое, но передумал, махнул рукой:

– Ну ладно… Первую неприятность ты уже заработал…

Развернулся и вышел, шаркая тапочками.

Александр ликовал; это была самая настоящая победа.

Лукин увидел вернувшегося ни с чем гонца, набросился с вопросами.

– Ну и бо-о-орзый… – протянул, недоумевая, Шайдулин. – То ли действительно такой навороченный, то ли службы нашей не знает?.. – добавил хвастливо: – Уже напросился на неприятность.

Лукин удивился, принял новость настороженно. Предложил матросу припрятать банку до лучших времен, сел на только ему принадлежавшее место у железного стола и погрузился в раздумья. Дослужившись до того счастливого времени, когда стал старшим поста, он наслаждался ролью старослужащего. То, что когда-то проклинал – унижения, прислуживание, приборки, бачкование – теперь, по истечении лет, считал необходимым и непреложным для молодых. Полагал, что только строгость к меньшим по сроку службы даст им радость освобождения и возможность принимать решения.

– Да… Он, конечно, оригинальный… Неужели в отряде его ничему не научили? – причмокнул губами. – Но мы его все равно обломаем, служба и не таких видала. Ты назначаешься над ним старшим. Полностью берешь под свой контроль и учишь уму-разуму и нашим законам. А то он какой-то странный, будто нигде и не служил. Если не будет понимать – давай пилюлей. Я разрешаю. Его, видно, просто так не возьмешь. Ну а другого выхода у него нет. Раз попал сюда, значит, должен подчиняться нашим порядкам, – воскликнул радостно: – Ну-у… а теперь, Шикаревский, сообрази чай и что-нибудь вкусненькое к нему!

Все это время Шикаревский корпел над непонятным прибором. Но главным здесь был не сам прибор, а его личная занятость, которую матрос старательно демонстрировал. Знал, что как только справится с одной работой, тут же появится другая, которую ему обеспечат Лукин или Шайдулин.

Шикаревский все оставил и, не поднимая глаз, бросился исполнять пожелание своего командира. Достал из потаенного шкафчика пустую поллитровую банку и выскочил из каюты. Через какую-то минуту поставил ее с водой на стол и опустил самодельный кипятильник из двух лезвий. Пока закипала вода, быстро нарезал кусочки хлеба и колечки полусухой колбасы, которую тоже достал из потайного шкафчика. Его точные и ловкие движения были результатом воспитательного воздействия Лукина.

А тот молча сидел на стуле с подобранной под себя ногой и гордился учеником, готовым по мановению руки исполнить любое указание.

– Шура, все готово, – возвестил Шикаревский без эмоций и тут же юркнул мышонком в уголок к прибору.

Лукин пригласил к столу Шайдулина, чего тот только и ждал, молча сидя по другую сторону. Трепеща перед всесильным Лукиным, с подобострастной усмешкой взял кружку с чаем и небольшой бутерброд, радуясь, что стал ближе к недоступной «грозе».

– Шура, этот «шифра», ну-у-у, вконец… – удержался от дальнейшего высказывания, так как увидел на лице Лукина полное безразличие. Тот считал себя настолько выше, что не желал снизойти до беседы, повел безразличным взглядом на спрятавшегося Шикаревского, изобразил удивление:

– А чего ты, Шикаревский, не ешь? Иди к нам… – поманил рукой.

Матрос сжался, не шелохнулся.

Шайдулин повернулся застывшим лицом:

– Шикаревский… Чего ты сидишь?.. Иди сюда.

Тот, не смея противиться, оторвался от никому не нужной работы, сморщился, как от боли, и, сутулясь, неловко направился к столу. Длинными пальцами осторожно взял стеклянную банку, налил себе чая, взял бутерброд, но сесть не посмел, так и стоял, давясь угощением.

Мирков дождался командира и вернулся к себе. Как ни гордился своим непревзойденным мужеством, все же опасался предстоящей расплаты. Не желавшая закрываться командирская дверь была первым сигналом (вскоре из замочной скважины вытащили спичку), Шайдулин, вошедший сразу после ухода командира, к тому же с банкой – все выглядело странно, походило на запланированную акцию.

День за днем погружаясь в жестокий быт, как гриб дождевик шляпкой поднимает прочно улегшийся за годы дерн, так и Александр видел хаос и пирамидальные лестницы, по которым все карабкались. Прием пищи на корабле – это не просто рядовой обряд, а главное событие дня, с проклятой работой одних и набиванием желудков другими. Саша понимал, что шансов нет, и, когда приходило время, спешил к своему месту у ящика, составлял пару Шикаревскому. Но, как ни старался, душа не принимала подобного положения дел.

Андропов равнодушно занял место, взял тарелку из рук услужливого Шикаревского.

Александр с отвращением помогал товарищу, подносил, прибирал, но ни от кого не видел благодарности. Взмыленные, обливаясь потом, бачковые спешили побыстрее обслужить голодную команду. Дождавшись, пока все разошлись, наконец-то поели то, что осталось на дне бачка. Приступили к уборке.

Выкурив на палубе сигарету, вошел довольный Корж, направился к койке. Увидел усталого, распаренного Миркова, который собирал крошки со стола, поинтересовался, будучи в приятном расположении духа:

– Ну как, «шифра», служба? Нравится?..

Александр повернулся к нему лицом, сконфузился, не зная, что ответить.

– Да… Ничего…

– Что ж, поначалу тяжеловато будет, а потом привыкнешь.

– А вы здесь неправильно живете, и законы у вас плохие, – начал Мирков смело.

– Да? А как ты хочешь? – ничуть не смутился Корж, глядя с веселой широкой улыбкой. – Ты, наверное, хочешь, чтобы все здесь добрыми были и нравственные законы соблюдали?.. Да, ты так хотел бы?

– Да. Вы же друг друга не уважаете, люди так не живут. Словно звери все.

– Значит, ты, «шифра», хочешь нас уму-разуму научить? Да-а-а… Тяжеловато тебе здесь будет с твоими понятиями. Тут, брат, за такие разговоры тебя в порошок сотрут. Это ты пока еще салага, вот прослужи с мое, понюхай, чем все это пахнет, я бы хотел посмотреть, что ты тогда запоешь. Служба, мой дорогой, так закрутит, что готов продать кого угодно, только бы остаться целым. А ты – справедливость, товарищеские отношения… Гм… – ухмыльнулся сквозь зубы. Побрел к койке, взобрался на верхний ярус.

Александр возвратился к работе, заметил на лице Шикаревского недовольную перекошенную гримасу. Тот словно говорил ему: ну и дурак же ты, мелешь, чего не надо. Александр загрузил бачок посудой, понес на камбуз. Он дико уставал, ни единой минуты не знал покоя. Даже ночью в тесном кубрике, где в скученности сопели, храпели несколько десятков здоровых парней, не находил отдохновения. Ему казалось, что трясина затянула его с головой. Выполняя со своим призывом грязные, тяжелые работы, вместо элементарной благодарности за помощь только слышал злобное понукание и оскорбительную брань «годков», которые сатанели от безделья и скуки. Прошло всего лишь несколько дней, но он уже забыл, что такое приветливые лица товарищей по посту СПС отряда. Попросил Андропова о срочной вахте. Командир подписал увольнение на сутки, и Александр с восторгом сбежал с корабля.

Медленно брел по городу, наслаждался вольным движением и собственной неподконтрольностью. Обязательное возвращение наводило ужас.

Издевательская ухмылка Коржа в то время, когда Мирков играл на гитаре, неожиданная злоба Жмайло, навязанное бачкование пугали и не давали покоя. Все, чего он стал частью, совершенно не соответствовало тому, что вещали средства массовой информации об армии.

Как и полагал, на посту встретили друзья. Радостно кинулся к нему Мачковский, распахнул руки, приговаривая:

– О! Шура к нам пришел! Ну как, Шура, тебе команда?! Как бачок? Уже тащишь?!

Услышав знакомый голос, Мавродий поднял склоненную над столом голову и устремился в прихожую. Бросился пожимать руку, не удержался от вопроса о делах.

Александр улыбнулся, приятно удивленный теплой встречей.

– Да что говорить… – пожал плечами. – Уже успел и картошку в поелах почистить, и бачок уже накрываю, и «скворца» получил. Я и не думал, что на кораблях такой бардак.

– Это, Шура, еще ерунда, – весело заметил Мачковский, – вот пойдешь в море – тогда хоть вешайся! Ни дней, ни ночей спокойных не будет. Утром до отбоя – на картофан, потом три раза бачкуешь, плюс еще приборки у командира и в кубрике, а там куда пошлют. «Годков» же твоя работа не волнует, успеваешь ты или нет… Для них главное, чтобы все было сделано и бачок вовремя накрыт.

На посту находился еще один человек, который не был знаком Миркову. Это был стройный светловолосый старшина 1-й статьи, видно, из тех, кто недавно пришел из похода. Александр обратил внимание на стоявшего в стороне парня и насторожился, в последнее время инстинктивно не доверял старшим по сроку службы, но, увидев пристальный, снисходительный взгляд гостя, смутился.

– А ты что, хотел с первых же дней пользоваться правами «годка»? – сдержанно обратился незнакомец к Миркову.

Александр напрягся. Возникла неловкость, из которой помог выйти Мачковский. Объяснил Александру, что это Мацкявичус, который только вчера пришел из похода.

Мирков внимательно посмотрел на старшину, увидел значок «За дальний поход» на широкой мускулистой груди.

– Да я… – начал неуверенно, замолчал, не решился сказать то, что тревожило сердце.

Мацкявичус шагнул к расстроенному Миркову, опустившему глаза.

– Да я, если хочешь знать, – сказал зло, хотя Александр не давал повода, – уже был первостатейным, не будучи «полторашником», но все равно чистил картошку! Потому что своему призыву надо помогать.

– Да я… не против помочь! – пожал плечами Александр, покраснев от волнения. – Но это все не должно делаться подобным образом.

– Хм!.. – изумился Мацкявичус, бросил взгляд на Мачковского, рукой указал на Миркова. – Да, если хочешь знать, это и есть трудности, которые надо преодолевать! Да, только при нашем советском дебилизме такое возможно. Ни в одной армии мира нет такого кошмара, как у нас.

– Но это же неправильно, так быть не должно! Неужели хорошо жить вот так, с ненавистью друг к другу?! – стоял на своем Александр.

– Это ты на «гражданке» будешь жить нормально, а здесь другая жизнь и законы другие!

Молчавший до этой минуты мичман попытался сдержать не на шутку разошедшегося Мацкявичуса, подступив, попросил остановить перебранку.

– Подождите, товарищ мичман, – ответил тот невозмутимо, рукой отстраняя маленького мичмана. – Нас закрывают в поелы, чтобы офицеры не видели, и мы чистим! А он хочет, чтобы и картошку не чистить, и не бачковать… – с усмешкой продолжал Мацкявичус, вновь с укоризной глядя на Миркова. – Да если хочешь знать, если ты не будешь помогать своему призыву, они вовсе могут от тебя отвернуться! А вот это самое страшное – когда не с кем поговорить!

Александр не находил слов, молча осуждая слова и тон собеседника. Мичману надоело все слушать, возмутился:

– Что за фигня! Не успел эспээсовец прийти на корабль, а уже заставляют работать и издеваются над ним! – разволновался. – А что же Андропов? – спросил у Миркова.

– А ничего…

– А вот сейчас здесь ходит твой командир, я ему расскажу, что творится у него на корабле! И как относятся к эспээсовцу! – решительно бросил мичман Миркову, тут же оставил пост и вскоре привел смущенного капитан-лейтенанта Андронникова.

– Товарищ капитан-лейтенант, что за ерунда? Только старшина, – движением руки Мачковский указал на Миркова, стоявшего в прихожей, – пришел на корабль, а его уже заставляют бачковать, притесняют. Уже и «скворца» получил!

Андронников находился в отряде по служебным делам и никак не ожидал, что будет встречен встревоженным мичманом службы СПС. Неловко ежась, поглядывал на поникшего виновато Миркова и двух старшин.

– Надо же это кончать, – злился неугомонный мичман, готовый довести дело до положительного результата.

– Подождите, – морщась от назойливости мичмана, остановил его офицер и посмотрел на Александра равнодушными глазами, спросил тихо, зачем он бачкует. – Старшины у нас не бачкуют… Там есть кому это делать.

– Попросили, – соврал тот. Стыдился, как мальчишка, карабкался из омута, из которого, обманывая всех и себя, пытался выскользнуть.

Стало смешно и дико от понимания, что он стоит перед офицером, который смущался от неловкости не меньше, чем он сам, и так же, как и он, понимал бессмысленность и нелепость ситуации.

– А кто тебя притесняет? – продолжил командир нерешительно.

Вопрос удивил Александра, он вновь оказался перед выбором: если сказать правду, то это повлечет неприятности, а если соврет – все останется как есть.

Столкновение в командирской каюте с Шайдулиным, его угрозы, грубость циника Жмайло, готового, не моргнув глазом, унижать, «шестерящий» Шикаревский – велико было желание поставить всех на место. Готовый вырваться ответ сдерживала мысль о старшинах-«полторашниках», которые следили за всем и всеми.

«Стукач, кладун, – билось в его голове. – Одно неосторожно сказанное слово, и ты станешь жить в нескончаемом позоре».

Выживая в перевернутом мире, он ежедневно слышал угрозы за доносительство. Бесчестье и подлость почитались достоинством, а честность – позором.

Тюремные отношения, жаргон, нравы и повадки – все это называлось Советской Армией. В этой армии наказанию подвергались не преступившие закон, а те, кто превозмогая себя, использовал последний шанс доложить командованию о существующих порядках, тем самым обрекая себя на позор как «стукачи» и «кладуны». И если кто попадал под этот «позор», сплотившись, угнетенные и угнетатели, объявив «стукачу» войну, безжалостно травили его. Жизнь того, кому пришлось побывать в шкуре презренного, была устлана шипами, человеческими трагедиями и даже сулила смерть. Мирков не хотел повторить путь Сафонова…

Александру стало неловко перед командиром, который ждал ответа. Но захлестнули неприятные воспоминания. – Жмайло, – обронил тихо, хотел, чтобы не услышали старшины. Те недовольно засопели, тем самым выразили осуждение.

– Жмайло?.. – повторил удивленно Андронников. – Он, вообще-то, у нас недавно… Его с другого корабля за какие-то провинности прислали… У него есть тяга к подчинению себе других. Ну а так он матрос неплохой… – офицер оборвал разговор, посмотрел на всех. – Ну, хорошо, я с ним поговорю.

Ответ не убедил Миркова, который понял, что командир ничего не собирается делать. Андронников посчитал неуместным дальнейшее продолжение разговора, вновь окинул мичмана и Миркова быстрым взглядом, попрощался и направился к двери.

– Товарищ капитан-лейтенант, вы уж, пожалуйста, разберитесь с этим! – заволновался мичман, повысив голос, что не понравилось офицеру, который вышел, хлопнув дверью. Его уход оставил в душе Александра неловкость и смятение.

– Теперь все будет нормально, – улыбнулся довольный мичман. – Пускай наводит порядок, а то я могу и по другому поговорить… – пошел к своему столу.

Старшины, испытывая неловкость, расселись на стульях и кровати. Мацкявичус смотрел на Александра с осуждением, а Мачковский только вздыхал. Вскоре он передал Миркову вахту, попрощался за руку, но Мацкявичус демонстративно уклонился от рукопожатия.

Все, что делал Александр: сидел у деловых бумаг, обрабатывал телеграммы, переговаривался с мичманом – все носилось в искривленном жизнью зеркале пережитого, он не мог отделаться от сознания, что совершил нечто мерзкое. Потом сидел за закрытой дверью, дремал, уронив голову на стол, отдыхал душой, отходил от корабельной задерганности, беготни и свинцовой усталости.

Насилу дождался окончания рабочего дня, простился с мичманом и начальником службы, наконец-то упал на койку. Мрачные мысли не отпускали, атакуя, не давали заснуть. Он думал… думал…

Так пролежал без сна до полуночи. Взглянул на морские часы – без четверти двенадцать. Поднялся, подошел к столу поставить новые ключи в машинке, занес в журнал, потом расстелил постель, разделся и лег спать.

Утро оказалось безрадостным, предстояло возвращение на корабль. Мирков передал вахту посуровевшему Сафонову и оставил часть. Ни одна клетка тела не принимала общество, которое ему быстро опротивело. Нездоровый гул парней, живших на корабле, узаконенный беспорядок, духота и теснота, неприятие его командой, собственное постыдное бессилие – все страшило скорой деградацией. Медленно возвращался на корабль, заставлял себя идти вперед. Оправдывался перед собой за неприятный поворот судьбы, который нельзя вычеркнуть с листа жизни. Понимал, что это его судьба, и не желал допускать крайностей.

Глава третья

Боль и унижения делились между горсткой матросов младшего призыва. Остальные жили своими интересами, далекими от их мучений. Но, как бы там ни было, все пребывали во взволнованном ожидании морского странствия и приключений. Море представлялось всем живительным источником свободы, который хотели обуздать и выпить.

Александр также радовался предстоящему походу. Ожидание встречи с открытым морем будоражило его воображение. И радость была такой же огромной, как само море.

Закончив приготовление корабля к походу, все выстроились на верхней палубе по стойке смирно. Следившая за подготовкой штабная комиссия приняла корабль и дала разрешение на самостоятельный выход в море. После чего замполит корабля капитан-лейтенант Цыбуля огласил список людей, зачисленных в экипаж на время похода. Отзываясь, каждый отвечал «Я».

Командир громко скомандовал «Смирно!», строй замер.

– Флаг и гюйс – поднять! Равнение на флаг! – командир вскинул руку к козырьку и повернулся к мачте корабля, по которой медленно заскользили два флага – гидрографической службы и гюйс.

Затем капитан 1-го ранга сказал напутственное слово. В заключение он пожелал семи футов под килем, что вышло торжественно. За ним выступил Андронников, напомнил всем, что море не любит слабых, поход – не игрушки, к нему нужно относиться серьезно и со всей ответственностью. Призвал всех, особенно матросов срочной службы, забыть все недоразумения во взаимоотношениях, образумиться и начать жить по-новому, потому что море не любит вражды и не прощает непримиримости друг к другу. Но эти слова нисколько не тронули тех, кого касались в первую очередь. Их посчитали за очередную командирскую блажь, тем самым было продемонстрировано командирское бессилие перед беспределом.

По команде «вольно» все зашевелились и неторопливоустремились на места согласно корабельному расписанию.

В три часа пополудни из громкоговорителя раздались команды командира, который занял место в штурвальной рубке, послышались звуки звонков. В чреве корабля загрохотали мощные двигатели, и все пришло в движение. Выполняя указания командира, ютовые и баковые уложили концы, корабль начал неуклюже разворачиваться, отдаляясь от причала. С горделивой важностью он медленно отделился от бетонной стенки, пошел по каналу и вскоре пропал из виду. Выполняя приказ командования Балтийского флота, 1 сентября 1983 года в 15 часов по московскому времени разведывательный корабль Балтийского флота «ГС-242» под флагом гидрографической службы вышел из канала города Балтийска и взял курс на запад. К великому счастью Александра, накануне выхода в море он стал полноправным хозяином каюты СПС, получил от Андропова все документы, а значит, и ответственность за выполнение задания. Это снимало проблему существования в кубрике, от чего Саша испытывал удовлетворение. «Надо же, какое совпадение… Первого сентября дети идут в школу, а я в первый в жизни морской поход… – думал восторженно, сидя уже в собственной каюте. – Личное жилье с койкой и письменным столом, близость к командиру, готовность выполнять свои обязанности – что еще надо для спокойной работы?» – думал он в первые часы похода. Хотел, чтобы так было и дальше, но остро чувствовал близость опасности. Давно отбросил мечты о благородном поприще, теперь думал, как выжить в этом обезумевшем окружении. Положив на алтарь все силы и мужество, не впадет в позор, а станет настоящим героем. Страдая от воспоминаний о великой несправедливости, он не раз будет возвращаться к тем страшным дням, задавая себе один и тот жевопрос: «Прав ли я был тогда?» – и вновь, в который уже разраз, убеждал себя: «Да, прав!!»

Большая часть команды воспринимала его бесправной рабочей силой, обязанной при первом обращении быстро подбежать к хозяину и, не выказывая недовольства, за которое тут же награждался ударом, немедленно броситься исполнять просьбу. С потерей друзей речь Александра – с прилагательными, глаголами, восторгом и улыбками – по ненадобности сократилась до минимума, он потерял надежду на слова как средство общения. Его словарный запас охватывал лишь предметы бачка, посуды и камбуза.

Всякий раз он торопливо вносил в кубрик бачок и чайник и занимал привычное место у ящика, спешно подготавливал все к еде. Изводился мерзкой работой, чахнул в собственных глазах. Превращался в худого, с большим носом и тонкой шеей субъекта с потухшими глазами и торчащими короткими волосами. Однажды ему показалось, что он стал похож на суетливого Шикаревского со злобным взглядом.

«Неужели мне предназначено судьбой покорно склонять голову перед потерявшими стыд и совесть подонками, прислуживать им, сносить как должное тычки и сквернонословие?!» – думал он, натруженно угождая всем сразу. Обливаясь потом, он угодливо подавал, принимал, ловил недовольные взгляды, пытаясь угадать желания «годков».

Яркое солнце прожигало беззащитное судно. Ели горячий борщ, уставали утирать рукавом пот со лба и висков.

Демилюк откушал борща и застыл в ожидании, удивился, что сие осталось незамеченным. Минуя Миркова, демонстративно подал тарелку Шикаревскому, что означало степень крайнего недовольства. Шикаревский зло зыркнул на напарника, быстро наполнил посуду кашей, вернул Демилюку. Сурово взглянул на Александра, готовый поквитаться.

– Масло… – шепнул Шикаревский, глядя пустыми глазами, – масло где?..

Каждый день матрос повторял Александру, что его основная обязанность – обеспечивать кубрик маслом, что означало воровать из холодильника; для Саши это было неприемлемо.

Демилюк заметил отсутствие продукта, с невинным видом поинтересовался насчет масла, затем многозначительно посмотрел на Шикаревского, а тот – на сникшего Миркова.

– Где масло? – дерзко спросил матрос, злобствуя, стиснул челюсти. – Я тебе сколько раз говорил, что масло всегда должно быть к обеду? Воруй, но чтоб было…

Александр хотел что-то ответить, но не смог, не желал оправдываться. Все ждали молча. Грозный тон матроса поддержали ухмылками.

– Я не смог достать… – соврал отчаянно, стыдясь всего, что окружает его, в том числе наглеющего матроса. – А почему я смог? – оборвал его осмелевший Шикаревский. Быстрым движением он достал из-под рубахи небольшой газетный сверточек, отделил кусочек мягкого масла, отправил Демилюку в тарелку и вновь посмотрел на старшину.

«Годки» остались довольны его предприимчивостью. Шикаревский неистовствовал, приглушенно терзал Миркова:

– Почему я один должен бачковать? Я не хочу делать за тебя твою работу…

Надо было отвечать, но не было слов, которые бы дошли до сознания озверевшего напарника, взявшего верх.

«Отчего он все время твердит, что это моя работа? Ведь это не так… Она мне навязана без моего на то согласия. Этот потерявший всякий стыд Шикаревский мнит себя старшим лишь оттого, что способен к угодничеству, предал себя. Но если я стану таким, каким все хотят меня видеть, то я прокляну себя!»

Мирков хотел в Шикаревском видеть друга, но обнаружил лишь работающего на износ чуждого человека.

Лукин съел второе и задумался, приняв глубокомысленный вид. Но остался не понят. Лениво повернул голову, посмотрел на бачковых. Шикаревский глазами указал расстроенному Миркову на Лукина, который как ни в чем не бывало смотрел в противоположную сторону. Александр бросился к кружкам с компотом, разыскал лукинскую. Тот взял кружку, но скривился, отстранил равнодушно.

– Шикаревский, почему не моя кружка? – посмотрел на матроса, а затем недобро на Миркова.

Жгучий взгляд Шикаревского пронизал Александра. Исправляя положение, Шайдулин метнулся к кружкам, быстро определил нужную, прошипел злобно:

– Ну, «ш-ш-шифра»! – тем самым выразил крайнее недовольство и обещание грядущих неприятностей, быстро поставил кружку перед Лукиным. Вернулся на свое место и, посмотрев в глаза Миркову, обронил полушепотом:

– Я тебе сегодня, «шифра», сделаю…

Это совсем выбило Александра из колеи, давно не знал ничего подобного. Обида перехватила горло, он ненавидел себя и место, определенное рукой военкома. Кубрик молчал, но и в этом таилась угроза.

Александр взял себя в руки и бросился исполнять требования наглеющих людей, но вместо сочувственного снисхождения слышал отовсюду: «Х…, иди сюда», «шифра», «козел», «быстрей надо», «ублюдок». Очумело метался между ними, молил бога, чтобы быстрее закончился проклятый обед. Старался поймать равнодушный взгляд Андропова, но видел отчуждение и полное безразличие к его беде. Вера в обещание Андропова не давала покоя, тем более было публичное заявление: «Не трогайте моего старшину», что, впрочем, прозвучало неубедительно. Сердце больно ныло, мысленно корил товарища: «Что ж ты молчишь… ты же говорил?.. где твое слово?!» Но тот, признав свою беспомощность перед стаей, стыдливо отводил глаза, словно говорил ему, что снял с себя все обязательства и разорвал тягостные отношения.

Александр все понял, отступил. Лукин поставил опорожненную кружку и, уходя, обратился к Шайдулину:

– Шайдулин, делай с ним что хочешь… Но чтоб это было в последний раз. «Скворцов» – не жалей. Не понимает – растолковывай…

– Ладно, – послушно ответил тот.

Лукин демонстративно оставил кубрик. В ожидании интересного продолжения все посмотрели на матроса, а затем на мрачного Миркова. Шайдулин поднял на Шифру спокойные черные глаза-смородины.

Донеслось недовольное бурчание Шикаревского, который глядел на Миркова подозрительным, недоверчивым взглядом:

– На корабле уже две недели, а кружек не знаешь… Я уже на второй день сам весь бачок тащил, – добавил с укором. – Находи время, приходи на бачок и изучай посуду, – Шикаревский радовался от сознания собственного превосходства. – Я буду у тебя экзамен принимать!.. – улыбнулся и гордо посмотрел на всех.

Мирков молчал, готов был умереть на месте от стыдаза свое ничтожество и глупое упрямство.

Корж молча наблюдал за всем с соседнего стола. Не сдержался:

– Шифра… Ты смотри-и… Если так будешь относиться к делу, станешь таким, как Петров. – Глазами указал на убиравшего посуду бледного матроса, который побледнел еще больше. – Он тоже не знает, для чего здесь находится. Или ты хочешь остаться в вечных «карасях»?.. – Корж повысил голос. – Твой призыв тогда тебе сам скажет: мы служили «карасями», тащили бачок, а ты дурачком прикидывался? Потом же молодые придут, им все расскажут про тебя, как ты свой долг «по карасне» выполнял!

И тогда они тебя не зауважают и посылать будут далеко-далеко… Ой-й… – горестно покачал головой, – уж тогда я тебе не завидую… У нас есть один такой непонимающий в дивизионе. Ему уже домой пора, а его все за «карася» считают, он палубу с ними драит!

– Корж, а тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?.. – прервал старшина 1-й статьи Петраускас, который сидел за третьим столом и являлся представителем лояльно настроенной группы команды, на последнем сроке был готов поиграть в демократию. На фоне серой безликости выделялся умом, некоторой совестливостью и порядочностью, но вовсе не являлся антиподом Коржу, хотя и возглавлял комсомольскую организацию корабля и был коммунистом. – Ты много на себя берешь. Не успел «карась» прийти на корабль, а ты его уже запугиваешь.

Это замечание совершенно не тронуло Коржа, он лишь напрягся, не повернув головы.

– А это никого не должно колебать! – строго заявил недовольный, пылая жаждой борьбы в защиту общего дела. – Я только знаю, что если кто пойдет против толпы и ее законов – а они святы и не нами были придуманы – тот жестоко поплатится! – он был готов к конфликту, что всех забавляло.

– Ну, ты не строй из себя борца за справедливость. Здесь не ты один разбираешься в законах, другие не меньше тебя переживают за толпу! – примиряюще заявил Петраускас, почувствовав, что тот готов разразиться грубой бранью, но уступать не собирался.

– А я все равно, – грянул Корж, не желая поступаться мыслью о главенстве, – никому не позволю меня перебивать и указывать мне! – намеренно растягивал каждое слово.

– Ну ты, Корж, много на себя берешь. Ты говоришь так, будто один здесь, – смягчаясь, строго заметил Петраускас, признав поражение.

Торжествуя победу, в которой не сомневался, Корж даже не счел нужным повернуться к противнику, отрубил злобно:

– Я землю грызть буду, но флот – не опозорю! Сам мразью никогда не был и другим не дам! – продемонстрировав мощь духа, поставил точку. Сглаживая противостояние, Петраускас добродушно воскликнул после короткой паузы:

– А вы знаете, что я перед самым походом узнал? Нас, секретарей, собирали на комсомольское собрание дивизиона, и я там случайно услышал, что наш замполит, до того как прибыть на корабль, служил в штабе флота, заведовал чем-то в комсомоле и погорел на каких-то делишках, – добавил он, ухмыляясь. – Вот его к нам и прислали на перевоспитание… – его слова были поддержаны смешками и улыбками парней.

– Да-да. Он… какой-то дурковатый… – охотно отозвался Корж, как будто перед этим не было никакой перепалки.

Все зашевелились, улыбками и веселыми пересудами отреагировали на замечание. Лишь бачковые крутились с тряпками, оттирали грязные пятна на столе.

– А знаете, что он закончил? – продолжал Петраускас. – Какое-то артиллерийское политехническое училище, – потешался над сухопутным образованием.

– Оно и видно, что ни черта в морском деле не понимает, – отозвался один из матросов. – Командир его, как пацана, гоняет по лоциям, чтобы учился. Морской же специальности нет, а офицеру положено иметь вторую специальность. Так он собирается стать штурманом и готовится к дежурству. Командир его учит, учит, а он как баран, ничего не понимает.

Первым встал Корж, продолжая разговор, остальные потянулись за ним на перекур.

Когда стол опустел, Шикаревский и Мирков присели поесть. Быстрыми движениями, как голодные волки, спешно затолкали в рот остатки еды, жуя, поминутно вытирали рукавами пот на лбах. Молчком навели порядок на столе. Мирков старался поспевать за Шикаревским, который работал как машина, но сам двигался лениво, словно вот-вот заснет. Погруженный в мрачные раздумья, тупо возил куском грязной ветоши по столу, затем перешел на ящик, не замечая, что скорость его движений соответствует скорости движений черепахи.

– Да чего ты мудохаешься! – возмутился недовольный Шикаревский. – Тошно смотреть! – Совсем отчаявшись, как заведенный, одним движением ветоши он быстро сгреб мусор в ладонь, бросил в пищевой бачок, который живо заполнил грязными тарелками, далее выставил пальцы к кружкам, нанизал каждую и сжал в кулак. – Вот и все! – заключил зло, с видом крайнего недовольства.

Но Александр остался равнодушен, только посмотрел мутным взглядом, а затем стал вглядываться в дальний угол кубрика. Угнетало рабское положение, чем больше он анализировал ситуацию, тем более погружался в задумчивость, словно в летаргический сон. Окружающие предметы, люди, обстановка казались нереальными.

Шикаревский грубо всучил ему в руки заполненный посудой медный бачок, буркнул, чтобы тот шел на камбуз.

Мирков поплелся по коридору. Его встретил издевательский возглас кока – большого матроса с вислыми щеками, беспокойно возившегося у плиты.

– О! О-о-о… кто к нам пришел! Шифра к нам пришел! – изгалялся тот, изображая широкую улыбку.

Александр лишь сжался от неприязни.

– Что-то ты не балуешь меня своими посещениями?! – громыхал кок, издеваясь, кривил в противной гримасе толстощекую морду.

Встреча с очередным глупцом вызывала отвращение у Александра, пытавшегося не упасть на скользком от грязной воды и жировых потеков кафельном полу. Примостившись на корточках, трое матросов мыли посуду в пищевых бачках, отчужденно взглянули на Миркова.

Большую часть дня кок на камбузе был один, и когда наступал его час, тут же с радостью издевался над младшими, перекладывая на их плечи всю самую грязную работу.

Мирков подумал, что если начнет говорить с этой мерзостью о правилах хорошего тона, такте и вежливости, то будет не понят и осмеян. С большой осторожностью пошел по скользкому кафелю, поставил бачок, выложил посуду на пол. Кротко поинтересовался у кока, где можно взять горячую воду. Если бы мог, никогда бы по своей воле не обратился к неприятному человеку.

– Налей воду в свой бачок и поставь на плиту, – ответил тот грубо, воспринимая вежливость Миркова как подтверждение его полного ничтожества.

Хотел так и сделать, но понял, что его разыгрывают, была обидна подобная реакция на обычный вопрос.

«Что ж ты, гад, надо мной издеваешься! – сцепив зубы, переживал Александр, понимая, что находится в навозной яме, охваченной смрадом. – Я же обращаюсь к тебе как к человеку». С надеждой на помощь он посмотрел на моющих посуду, но те отводили глаза, боялись гнева толстого кока с огромными кулаками и красной мордой мясника.

Откуда-то пришла подсказка, Александр пошел к плите, где обнаружил бак с теплой водой. Вежливо поинтересовался, можно ли оттуда набрать воды.

– Мм-о-ожно! – громыхнул сердито кок.

Большой чумичкой Мирков зачерпнул воду, налил в свой бачок.

– А что это говорят, будто ты под дурачка косишь? – вкрадчиво полюбопытствовал толстяк, возясь у плиты.

Промолчал, посчитал недостойным отвечать. С удовольствием поговорил бы с коком на любую тему, но только не на эту. Как и другие матросы, Александр на корточках примостился возле бачка, куском ветоши оттирал посуду, балансируя на скользком полу.

Закончив работу, бачковые тихонько выскальзывали из камбуза. Выполнив задание, Александр собрался уходить.

– А ты куда?.. – удивился кок, остановил старшину у двери.

– Да мне… побыстрей надо… Меня работа ждет… и надо еще тарелки протирать, – Саша полагал, что аргумент весомый.

– Зна-а-аем, какая у тебя работа… – растянул кок умно и хитро. – Ходишь с папкой по кораблю, буи гоняешь… Вот и вся твоя работа. Даже Шикаревский на тебя жалуется! – он стал зол. – Ты, «шифра», – вскинул тяжелый подбородок, оскалился. – Если не будешь помогать своим и не подменишь Шайдулина, то я тебя сгною. Понял?! И бачок здесь надо оставлять, до сих пор не знаешь… – упрекнул с насмешкой.

– Понял.

– А то, видишь ли, ему нельзя бачковать и делать приборки. А что – я должен их за тебя делать или «годки»? Так они скорее корабль подорвут, а этого не будет никогда! Вот здесь твоя работа! – махнул рукой на рукомойник, заполненный посудой, оставшейся после офицерского обеда.

Мирков хотел возразить, но его оборвал дерзкий окрик:

– Ты понял?! Пока я буду в кают-компании чтоб все было помыто! – кок снял грязный белый передник, заменил на франтоватый белый пиджак, с подносом направился в кают-компанию. Угодливо улыбаясь, подобострастно обслуживал офицеров и мичманов, которые ели за большим полукруглым столом. Возвращался на камбуз, сгружал грязную посуду и вновь исчезал.

Когда Мирков принес в кубрик посуду, у шкафа неожиданно обнаружил хмурого Шикаревского. Подошел, услышал грубое:

– Быстро учить кружки. Ты меня своей простотой выводишь. Или ты хочешь здесь дурачком пожить? Но у тебя не получится… Быстро кружки учить! – добавил твердо, имея на то право. Молча достал из шкафчика кружки, выставил на ящик. С умным видом двигая их за ручки, Мирков принялся познавать тонкий предмет надколов, царапин и щербин, которые не удавалось запомнить.

– Выучил?

– Да.

Это было неправдой, просто желал быстрее отделаться от назойливого матроса.

Тот называл фамилии; Александр пальцем тупо тыкал в кружки, из шести угадал всего лишь четыре. Матрос остался недоволен, пригрозил, что завтра он, Мирков, будет весь день бачковать один, чтобы понял, как трудно одному. Напомнив о протирке посуды, Шикаревский гордо удалился.

В кубрике стояла тишина, матросы отдыхали после сытного обеда. Разбитый неприятными ощущениями дня, Александр осторожно протирал тарелки газетой, опасаясь потревожить спящий люд. Никак не мог понять причину притензий и такого издевательского отношения к себе.

«Это же несправедливо! Любая работа не должна становиться наказанием, тем более, что это не моя работа, я выполняю то, что должны делать все по очереди, а меня за это еще и бьют. Почему я должен драить эти поганые тарелки?! И хоть бы кто слово сказал доброе. Мечешься круглые сутки, а они спят! А главное и, быть может, самое обидное для уважающего себя человека – это то, что я здесь – никто!»

Разбитый и расстроенный, устало поднялся по трапу и неожиданно столкнулся с Андронниковым, который вышел из штурманской рубки.

– Ну как, Мирков? Уже свыкся с командой? – полюбопытствовал тот.

Александр понимал, что тому глубоко наплевать на беды подчиненного, его устраивает подобное положение вещей. И, хотя падал от мучительной усталости и неудовлетворенности, сдержался, ответил утвердительно.

– Это хорошо, – безразлично одобрил командир, смущенный встречей. Быстро разошлись по каютам. Александр остался один и грудью упал на топчан, пытался расслабиться, свернувшись калачиком. Отдыхал, готовясь к новым испытаниям.

Реальность обрушилась всей массой и поставила его на грань выживания. Анализируя ситуацию, он не находил логики в хаосе событий, а значит, и смысла общения. Испытывал жгучую потребность в понимании и сочувствии, но решительно жил одиночкой, внизу проводил лишь положенное время. Поначалу стремился в коллектив, но вскоре понял, что в нем видят человека, которым можно пренебречь и которого ничего не стоит обидеть.

Отгороженный от окружающего мира кораблем, каютой с единственным иллюминатором, который выходил в глухое место юта, с живым, манящим, как девичья грудь, морем, чайками, вечно парящими за кораблем в поисках поживы, Александр чувствовал себя заточенным в раскаленную железную коробку, окруженным стеной презрительного молчания. Искреннее стремление быть полезным разрушилось злобой и немотивированной глупостью. Заключенный в тюрьму собственного одиночества, даже находясь на посту, он не мог видеть морской глади, переливавшейся на солнце, которая отчего-то пугала.

Ежедневно в двенадцать часов ночи Александр направлялся с папкой в штурманскую рубку, подавал штурману бланк с грифом «секретно», тот растерянно моргал глазами, будто впервые видел фирменный бланк шифротелеграммы, вписывал координаты местонахождения корабля и время, ставил свою подпись. Обменявшись парой необязательных фраз, Александр шел к радистам. Не желая видеть неприятные физиономии, молча передавал телеграмму высунувшемуся в проем человеку.

Глава четвертая

За два часа до подъема на посту Миркова раздался телефонный звонок. Подумал, что это, возможно, командир с указанием принять очередную телеграмму и поднял трубку. Услышал неприятный голос Иванова, который сухо объявил, чтобы немедленно спускался в трюм чистить картошку, добавив, что все уже здесь (подразумевался их призыв). Александр не хотел подчиняться, но, поразмыслив, решил согласиться.

Ступил на палубу и не спеша отправился к трюму, глаза слепил блеск солнца и солнечных зайчиков, игравших повсюду. Заглянул в открытый люк: на самом дне увидел большую медную бадью с водой и копошащихся вокруг парней с ножами в руках. Те подняли хмурые лица, отвыкшие улыбаться, и вновь опустили, оставшись равнодушным к гостю.

– Здравствуйте, – поздоровался бодро, ступив на палубу трюма, что стало неожиданностью для всех. Лишь подняли обиженные взгляды, которые словно говорили: «Нам и так плохо, а ты еще и веселишься…»

– Здравствуй, – издевкой за всех ответил Шикаревский, выдавил ухмылку показного удовольствия.

– Здравствуй, – податливо ответил Королев, улыбнулся, услышав в приветствии что-то близкое и родное.

– Давай быстрей бери нож и начинай чистить картошку, нашел время для веселья. У нас здесь никто не здоровается, – грубо оборвал Иванов, категорически не принимая подобной манеры поведения. Александру стало неприятно, он взял кухонный нож, сел на ящик и принялся за работу. Затянувшееся молчание тяготило Александра, но устраивало остальных. Лишь на лице Королева, который иногда поднимал на старшину кроткий взгляд и как будто чего-то ждал, блуждала легкая улыбка.

Время тянулось медленно.

– Да-а… Хреновая у нас, мужики, жизнь… – вздохнул Королев, привлекая внимание мальчишеским лицом и большими карими глазами, и отправил картошку в бадью. – Хуже собак живем. А вот интересно, почему мы одни чистим? Пускай и «борзые караси» чистят. Они тоже должны работать, не «полторашники» же!

– Надо нам собраться и сказать им. Неужели мы не сможем их заставить? – поддержал Александр, загораясь мыслью подвигнуть всех на поступок. Ждал реакции, но раздался суровый голос Иванова:

– Дураки, да неужели вы думаете, что они будут вам помогать картошку чистить? Может, вы и «годков» попросите? Господи, какие же вы все наивные, – заключил недобро.

В его голосе было столько убежденности и страсти, что все сразу притихли.

– Лучше делом занимайтесь, – сквозь зубы процедил он.

Вновь повисло унылое молчание, будто во время похоронного обряда. Мирков думал о своем.

«Что мне эта картошка, почему я переживаю за это? У меня есть работа, и я, не спрашивая ни у кого разрешения, могу оставить все и уйти к себе. Но тем самым подведу этих пацанов, а это уже совсем негоже, им и так тяжело».

Пока руки работали, Александр чутко прислушивался к корабельным перезвонам, где могли быть и его два звонка. Считал себя практичным и исполнительным человеком и не хотел опозориться перед командиром. Подумав про это, резко приподнялся, намереваясь уйти.

– Мне надо работать, – сказал решительно.

Все дружно подняли головы, уставились удивленно, замахали руками.

– Садись, сади-ись… – засмеялись. – Знаем, знаем, какая у тебя работа… Целый день ничего не делаешь, шхеришься в каюте да спишь, а мы за тебя все время пашем. Вот твоя работа, – говорили разом. – И не строй из себя умника. Здесь все одинаковые, и ты от нас ничем не отличаешься.

Чувство профессионального долга было намного выше долга перед этими людьми, но верх одержала их власть. И он смятенно опустился на ящик, возобновил работу.

– Шифра, что ты так медленно чистишь? – зло придрался грубый Иванов, давно заметив его медлительнось. Упрек оскорбил Александра, но сдержался, заработал быстрее. Не переставал удивляться Иванову. Тот был как все, но тем не менее старался доказать запуганным мальчишкам, что имеет право помыкать ими. Силой и безграничной грубостью он присвоил себе это право, а те признали в нем старшего, безропотно подчинялись, терпя всё.

Самовозвышение Иванова исходило из вполне обоснованного прошлого. Служил на корабле с первого дня призыва, что составляло безмерно тяжелых двенадцать месяцев, когда другие насчитывали лишь какую-то пару. Безупречное поведение, исполнительность и находчивость, необычайная работоспособность удивляли не только однопризывников, но и «годков», чем снискал уважение последних. Не было на корабле более скрытного, хитрого и опасного человека, беспрекословно выполняющего любую работу, старающегося предугадать все прихоти старослужащих. Заветный ключик – раболепие, угодничество и истовое служение – подобрал он к душам правителей корабля и, обласканный сытыми подонками, гордился близостью к власти, а значит, непорочностью. Это давало право главенствовать над «ленивыми», а следовательно, порочными субъектами, коими были его однопризывники.

– Лучше чисть и быстрей, – окликнул Иванов, несколько минут пристально следивший за Александром. – Я вот наблюдаю за тобой… И вижу, ты «шланг» отпетый. Или ты думаешь, что мы должны работать за тебя?! Нам тоже не хочется, а надо, – брюзжал, недовольный.

Мирков лишь посмотрел тяжелым взглядом.

На худеньком, маленьком Королеве мешком висела всета же старая, давно не стиранная роба, виднелась растянутая на груди, серая от пота тельняшка. Большая стриженая голова на тонкой шейке, огромный открытый лоб, крупный детский рот и маленький острый подбородок да лучистые выразительные глаза… Он старательно чистил картошку, думал свою невеселую думу. Вдруг в нем что-то всколыхнулось, лицо озарилось улыбкой. Мальчишка посмотрел на всех счастливыми глазами, но поник при виде мрачных лиц; все трудились сосредоточенно. Но то, что родилось, нестерпимо рвалось наружу. Вновь улыбнулся смело.

– Хорошо, что в Афганистан не попали… – выдохнул легко, счастливо, сказав то, что первым пришло в голову.

Все согласились с этим положительным фактом и ответили, кроме Иванова, долгим «да».

– Почему это «хорошо»? – кривясь, проиронизирвал Шикаревский, привычно орудуя ножом. – Ага, медаль бы заработал, – изобразил игривость на лице. – Там всем дают медали, а если ранят, могут и «Красную Звезду» дать. Ну, а уж если «смертью храбрых», даже и не знаю, какой почет!

Обрадованный началом разговора, Александр не удержался.

– А вот слышали, что где-то год назад… – начал рассказывать произошедший недавно страшный случай со студентом по фамилии Мороз, – студенты убирали картошку и откопали старую противотанковую мину. Он взял ее, хотел унести подальше от товарищей, но мина взорвалась у него в руках… Его посмертно наградили орденом Красной Звезды.

Но его рассказ отчего-то не произвел на окружающих никакого впечатления, лишь посмотрели немо. Александру хотелось диалога, который не получился и на этот раз.

– Это все фигня… – небрежно бросил Шикаревский, устало вытянул худые длинные ноги в разваливающихся ботинках. – Он мой земляк, и моя сестра училась с ним в одной группе. И она рассказывала, какой он герой. Пацаны набухались и вышли на работу. В это время на конвейер попала мина. Все отскочили, а он хотел перед девками повыстебываться. Взял ее в руки, мол, глядите, какой я герой. Все кричали, чтобы бросил, а он ее понес. Она в руках и рванула. Повыворачивала все внутренности. Какое-то время еще жил, а к вечеру в больнице умер, – Шикаревский поведал о случившемся без всякого сожаления.

– Ничего-о… – подал трогательный голосок Королев, думая о своем, – из похода вернемся… «борзыми карасями» станем… Молоды-ых пригонят… легче будет. А сейчас надо друг другу помогать, даже если самому тяжело. Без помощи и дружбы вовсе нельзя, потому что потом, когда полегчает, все это может аукнуться.

Этого не мог принять Иванов, меньше всех участвовавший в разговоре.

– Как-кая тут… дружба! – прервал он и, недовольный, повернул лицо к соседу. – Тут все точно волки! Каждый живет в одиночку, кто как может!

– Да ты что?.. – удивленно спохватились разом Мирков и Королев.

Мирков продолжил:

– Не-ет… Если ты кому-нибудь поможешь в трудную минуту, то и тебе помогут, когда будет нужно.

– Да где ты видел эту дружбу? – не унимался Иванов, улыбнулся, пораженный их наивностью.

– Не-ет… Без дружбы нельзя-я… – не отступал Александр, сторонясь странного матроса.

– Да, – подхватил Королев, с недоумением посмотрел на Иванова, которого, казалось, ничто не могло заставить изменить мнение.

Не собираясь ни с кем вступать в дебаты, Иванов только вздохнул непримиримо, сопроводив возглас взмахом руки, знал наперед, чем все закончится, зло прикрикнул:

– Чего сидите? А ну, взялись… Мы ее давно должны были почистить. Скоро подъем!

Единственный источник света в трюме заслонила чья-то голова, сверху донесся дребезжащий голос ненавистного Жмайлы, собравшегося спуститься вниз.

– Чи-истите?.. – процедил ехидно, тоном человека, готового совершить любую подлость.

Все посмотрели вверх, но только помрачнели. При виде гостя Шикаревский издал стон, опустил сведенное ненавистью лицо.

Злорадно скалясь, Жмайло оглядел всех в трюме тяжелым настороженным взглядом, обнажив редкие желтые зубы. Как напыжившийся индюк, отвел руки и пошел на них, широко расставляя худые ноги, как делали старшие по сроку службы. Небрежно дал понять Петрову, чтобы тот искал другое место. Неторопливо сел по левую руку от Миркова, пронизывая всех пустыми глазами, нагло ухмыльнулся, наслаждаясь произведенным впечатлением.

– Ну, как у вас тут дела? – спросил браво, вовсе не интересуясь, а как бы предложив завести разговор.

Все молчали, не поднимая головы.

Неприятие его персоны нисколько не подействовало на Жмайло, которого не беспокоило мнение о себе, но нерасположенность тяготила. Поняв, что переигрывает, искал выход. Надменно потребовал у Шикаревского нож.

Отводя глаза, тот подал и только сморщился. Жмайло демонстративно не отреагировал, считая это проявлением благородства, а лишь принялся чистить картошку.

Равнодушно работая ножом, показательно оттопыривал локти, держался так, словно он мессия, которого должны любить. Не получив желаемого эффекта, вновь почувствовал себя лишним, как одинокий гвоздь на дороге, только и годный на то, чтобы вонзиться в колесо.

– Как дела, Шикагевский? – неожиданно начал он, натянуто улыбаясь. – Шайдулин тебя не обижает? – мерзко захихикал.

– Нет… – буркнул тот в сторону, не скрывая неудовольствия, что безумно развеселило Жмайло.

Затем нагло уставился на Миркова. Александр старался не связываться с зажравшейся мразью, ненавидел до дрожи тупого подонка.

– Как дела, шифга?

– Нормально… – ответил полутоном, терпел, как грязную лужу, которую нужно обойти и тут же забыть.

– А чего это ты со мной так богзо газговагиваешь?! – взъелся Жмайло, толкнул в плечо старшину, добавил матерно: – Ублюдок, твою мать… Я тебя, ублюдка, если захочу, сгною здесь… Я здесь любого могу стереть в порошок… Да, «кагаси»? Как дела, Королев?

Смущенный мальчик ничего не ответил, только захлопал длинными ресницами.

Такого близкого соседства с ничтожеством судьба давно не посылала Александру. Как напасть, каждый день его службы заполнялся все новыми и новыми отщепенцами с личинами властителей душ. Мерзкое лицо и гнилая душонка матроса несли столько грязи, что, сидя рядом, он задыхался от навязчивого присутствия злодея. Хотелось немедленно пойти в баню и соскрести с себя смердящую корку, ополоснуться и отстирать душу.

– Чего ты, ублюдок, молчишь? – Жмайло ткнул кулаком Александра в бок.

Мирков понимал, что он самый старший здесь и сильнее Жмайло, и это накладывало определенные обязательства перед товарищами.

– Почему ты меня все время толкаешь и обзываешь, я же все-таки человек?! – возмутился он, смотрел на противника, не отводя глаз. Но это произвело совершенно обратное действие.

Подобного Жмайло не ждал, лишь ехидно прохихикал, взглянул на того влажными от слез глазами, пораженный сопротивлением дерзкой букашки.

Остальные остались равнодушны к поединку старшины с грозным Жмайло. Не оправдав надежду Александра, те сидели немыми скульптурами. Многократно битые, всеми наученные, уже ни во что не верили.

«Ты что – дурак? – говорили их пустые глаза. – Правды добиваешься? Хм… Так ее здесь не было и не будет. Мы знаем, что говорим, и ты уже здесь не первый такой… мы уже за это биты».

– Ха-ха-ха, – расслабившись, издыхал смехом Жмайло, сознавая свою силу перед этой мошкой. – Да… Ты – «кагась»! – вложил в это слово весь смысл обреченности раба. – По-онял, кто ты?! – пытался вдолбить неразумному предопределенность будущего. – Да ты… – смело наградил матерным словом, – понял, кто ты?! Если я захочу, то от тебя мокрого места не останется!

«Я могу, я должен ответить на его хамство… Но если отвечу тем же, а может быть, жестче, то тем самым опущусь до его уровня, который он мне навязывает. А значит, стану таким же, как и он, диким павианом. И только поэтому я не сделаю того, на что он так напрашивается». Старался избежать назревавшей драки, так как понимал, что ничтожество Жмайло вместе с командой составляли единый организм. Даже не позволял себе и мыслить о том, чтобы врезать негодяю, потому что свой удар расценивал как удар, нанесенный всей команде. Дорожил честью людей и честью корабля.

«Расплатиться или мужественно сдержать себя от позора? – метался в неразрешимых противоречиях. – Мы же все находимся на одном корабле и делаем одно общее дело!»

Жмайло бросил взгляд на дощатый ящик со свеклой, пальцем указал на старшину, повелел строго:

– Беги ящик.

– А почему это я должен его поднимать?.. – отпарировал холодно.

Это взбесило матроса.

– Взял ящик и отжимайся! – вскричал он резко, сцепил зубы, рукой указывая на ящик.

– Не буду ничего поднимать… – ответил Александр смело, понимая свое превосходство.

Жмайло вскочил, наклонился к нему с перекошенным от бешенства лицом, заорал:

– Взял ящик и отжимайся! – ударил кулаком в грудь. – Ты понял, что я тебе сказал?! – наседал неотступно.

Александр не удержался, поднялся, хотел удалиться от маразматика. Желал дать отпор, но сдерживало понимание того, кто стоит за спиной хама, и сдался в отчаянии.

Почетная воинская обязанность, корабль, команда, оскалившийся в тупой злобе матрос, трюм-яма, личное достоинство – все эти понятия не могли уложиться в кружившейся голове.

Александр застыл, сжимая губы. Вспомнил о последнем разговоре с Андронниковым и его авторитетное командирское обещание разобраться со Жмайло. «Наверное, командир так и не поговорил с ним, иначе Жмайло непременно припомнил бы все, ожесточась. А сейчас без опаски ведет себя безобразно. Вот тебе и командир с его ответственным словом…» – подумалось горько.

– Пггиседай! – осатанело твердил побагровевший матрос, указывал рукой вниз.

– Не буду, – отрезал твердо.

– Ты чтэ-э… Не понял?! – заорал Жмайло и, устрашая, ударил в грудь.

– Не буду! – дерзко глядел в глаза обидчику. Матрос растерялся; еще были свежи воспоминания о том, как Крюков врезал ему в челюсть, люто возненавидел сволочного первогодка. Старшина был такой же породы. Забегал глазами, вспомнив о страшном, отскочил, будто от чумного. Испуганно смотрел то на отважного старшину, то на матросов в стороне.

– Всем пгиседать!!! Я сказал, всем пгиседать!!! – заорал остервенело, сатанея, словно бешеная собака. Ребята не поддержали Александра, более того, по первому требованию бесноватого негодяя все пятеро стали приседать, лишь томительно взирали на несгибаемого гордеца. Тот не верил своим глазам, не понимал покорности людей, которыми, как животными, управлял ничтожный трус. «Ты здесь новенький и многого не знаешь, – читал он в усталых глазах, – и от этого ерепенишься. А мы здесь давно и надолго, и нам это не впервой. Мы тоже когда-то пытались искать правду, здесь тюрьма, и всем руководит старший по сроку службы. И поэтому, для собственного блага, так как не раз были биты, мы подчиняемся».

– Вы будете пгиседать до тех пор, – волнуясь, дребезжал окрепшим голосом Жмайло, опасливо держась на расстоянии, – пока он, – рукой указал на одиночку, – не подчинится мне и не станет пгиседать! – поставил условие.

И вновь Мирков оказался перед выбором. Но сейчас он не отступит, будет держаться стойко, искупительная жертва никому не нужна. Победа над отщепенцем сомнения не вызывала, решил стоять до конца. Наблюдал за парнями и за озиравшимся трусливо неиствовавшим матросом, ждал, как когда-то в отряде. Но скоро стало жаль их, незаслуженно терпящих муки, стыдился своего бездействия; обязан был немедленно навести порядок.

– Пгиседай! – надрывался Жмайло.

Мирков хотел сделать решительный шаг, но остановило понимание того, что он будет тут же покаран остальной частью команды. Матрос повторил указание, ударив непокорного в грудь. Ничего не видя из-за застилавшего глаза кровавого тумана, Жмайло слепо шагнул к старшине, открыл за его спиной маленькую дверь и толкнул того, не оказывающего сопротивления. Мирков попал в небольшую комнатку, доверху заставленную множеством картонных коробок. Дверь тут же закрылась. Стоял лицом к двери, кружилась и шумела голова, рассудок затуманился. Мучительно размышлял: «Как себя повести? То ли драться – но я не могу поднять руку на ближнего, а тем более члена команды, то ли…» Это «то ли» сверлило в голове. Он выбрал иной путь – путь наивысшего благородства и безграничной смелости.

«Если первое мне под силу, – думал Александр, воспрянув духом, – то вторым я сделаю то, что никто до этого не делал. Но надо же драться! – настаивала его природа. – Что, только кулаком можно добиться победы?» – возражал разум, но когда мыслил дальше, то понимал, что драка невозможна, так как за спиной матроса стоит намного большая сила.

Долго стоял напряженно на одном месте в поисках выхода.

«Что делать? Как быть? – молил о помощи, но ничтоне помогало. – Если бы мы были на земле, я бы сбежал отсюда, оставил этот дикий корабль! Но вокруг открытое море! Что творится со мной и вокруг меня? Не сон ли это?.. Трюм-тюрьма, палач-Жмайло, – без труда нашел параллели. – Разве в цивилизованный век с декларациями о правах человека может существовать подобное?!»

– Да я вас в поелах сгною!! – кричал за дверью Жмайло. – Вызывайте на газговор! Выводите его на ют! Делайте что хотите! Но чтобы он был ногмальный! Не такой ублюдок! – матерился матрос в бессильной злобе.

Дверь распахнулась, и Жмайло осторожно посмотрел на старшину, затем шагнул смело, отстраняя локти, застыл в величавой позе.

– Ну, чтэ… одумался? – рявкнул, как заправский палач. – Пгиседай! Ублюдок… – привычно завершил матерным словом. Улыбнулся, скаля зубы.

Упрямо отказался.

Матрос стал ближе, готовясь к чему-то.

– Бу-у-удешь… – протянул расчетливо, показав зубы, выжал улыбку и, пристально глядя в лицо непокорного, нанес резкий удар по ноге кирзовым ботинком.

Мирков почувствовал колючее жжение.

Матрос выжидал. Близко приблизив мутные глаза, повторил удар. Мирков отважно выдержал и эту боль. «Что со мной происходит, не в застенках ли я? – думал он, снося муки боли и позора, боясь показать слабость. – За что я расплачиваюсь такими муками? Отчего я ничего не предпринимаю? Я же сильнее его! Но за ним стоит вся команда… и этим все предопределено…»

Не отрывая от лица старшины налившихся кровью глаз, матрос поднял руки и сладострастно вонзил в его подключичные ямки длинные сухие пальцы, надавил с такой силой, что Александру показалось, будто тысячи раскаленных иголок прожгли мозг. Жмайло воспринял его бездействие по-своему, решил позабавиться. Как соскучившийся по работе палач, охотно давил на болезненные участки тела. Напрягаясь, мучительно морщился и ждал, ждал от испытуемого крика или вопля о помиловании. Не услышав мольбы о пощаде, сердился и бесновался.

Превозмогая мучительную боль, Мирков считал позором поддаться. Память вырвала кусочек из далекого детства, когда восьмилетним мальчишкой играл в любимую войнушку, бегал между сараев с такими же друзьями. «Тра-тата-та!» – неслись выстрелы от деревьев и углов сараев, из палок и имитируемого оружия посылали в противника град пуль и трескотню выстрелов. Умело уворачиваясь от встречных выстрелов, один из друзей крикнул зазевавшемуся пацану, что тот убит. Но он не желал соглашаться, кричал в ответ, что первый выстрелил и поразил того, кто стоял вон за тем деревом. Но звучали новые «тра-та-та-та!», и в жестокий бой вовлекались все новые и новые силы. Вдоволь настрелявшись и набегавшись по закоулкам, возбужденные пацаны сбились в шумную стаю, крикливую ораву спорщиков. Перебивая друг друга, они с надрывом искали правду, разбирались, кто кого первый увидел, кто первый выстрелил и убил, долго гомонили, но так и не пришли к согласию. Тыча в себя пальцами, ребята доказывали право на первое попадание.

Немного успокоившись, они решили сыграть в игру, именуемую «Партизан». Но она была не для всех, а лишь для смельчаков и отчаянных парней. Любой желающий мог проверить себя в испытании и продемонстрировать другим свое мужество. Это был тест на выдержку и выносливость: самого отважного ставили спиной к двери сарая, как бы предлагая партизанского тела «недобитым фашистам», а «недобитый фашист» вплотную подходил к готовому принять муки мальчишке и резко запускал пальцы в ямки под ключицами, внимательно наблюдая за реакцией жертвы, ждал, когда тот взмолится о прекращении испытания.

Саша терпеливо сносил все муки: режущая боль сводила скулы, болезненно морщился, кусал губы, но стоял до конца…

«Все равно я сильнее его… – терпел боль Мирков, утверждал в себе истину. – Я никогда не покорюсь этому подонку. – Но тут же думал совершенно иное: – Почему я терплю, а не разобью в кровь эту подлую харю?!»

И вновь Жмайло остался ни с чем. Оторвав безумный взгляд и руки, вонзил пальцы уже под уши, надавил и посмотрел в лицо жертвы с надеждой. Ощутив возросшую боль, Александр боролся, но враг сдавил крепче, так что он ощутил укол множества иголок, звон в затылке, висках и голове. Вытягивая шею, мучительно простонал. В тишине голубого, безоблачного неба на тысячеметровой высоте от земли раздался легкий хлопок парашютного шелка. Захлопали, раскрылись и поплыли еще два десятка разноцветных небесных медуз с парашютистами. А-аа!!.. – белый купол нес неистово ликующего от счастья, переполненного восторгом Александра, сделавшего первый в жизни прыжок в пропасть, осознавшего, что страх преодолен, как и еще один жизненный рубеж. Два десятка белых пушинок несли сказку и море-море неиспитого счастья. Держась за ремни парашюта, Александр несся между небесной лазурью и круглой землей и полагал, что, как и он, все добры, щедры и полны счастья. Кричал в стороны, слышал ответные отзывы соседей…

Выворачиваясь из тисков насильника, он стонал, приподнимался на носках в поиске облегчения, но как ни старался, легче не было. Жмайло не собирался отступать, а напротив, неистовствовал, наслаждаясь болью.

«Где я?! – мучаясь, думал в полубреду Мирков. – Словно в камере пыток. Какая у него патологическая любовь к страданиям ближнего. Почему я бездействую? Может быть, хватит, это уже чересчур? – решил он, взялся за рукава Жмайло и попытался стянуть со своей головы клещи. – Хватит, уже хватит…»

– Убери гуки!.. Я сказал, убеи гуки! – окрысился матрос, заметно подрастеряв пыл, паниковал, даже вспотел.

Мирков послушно опустил, уверенный в себе. Подумал спокойно: «А чего добивается этот человек?»

В полубреду казалось, что потерял отсчет времени, и борьба порядком надоела. «Все равно я сильнее его. И если не отвечаю, то это вовсе не значит, что я трус. Я тоже сражаюсь, но другим оружием». Понял, что теряет сознание. Вытягивая шею, постанывая, вцепился в руки матроса и попытался оторватьих от себя. Недовольный, тот зло оторвал пальцы и выругался сквозь зубы:

– Ублюдок, и есть же такие ублюдки. Как только таких земля носит?! – Убегая от позора, вышел с высоко поднятой головой.

Александр остался на месте, слышал боль, свист и шум в голове, казалось, что она распухла и вот-вот лопнет.

Из-за двери донесся строгий голос Жмайло:

– Делайте что хотите! но чтобы он был ногмальный!.. – потом ругался грязно.

В ответ – лишь тревожное молчание.

Вскоре Александр услышал, как противник поднялся по трапу. Прошло некоторое время, но, оглушенный комариным писком в голове, не мог пошевельнуться. Озноб сотрясал все тело, руки и ноги не двигались. Опамятовавшись, подал тело вперед, открыл дверь и медведем вышел из заточения. Мутным взглядом осмотрел трюм, увидел кучку чужих, безразличных людей. Те ничего не говорили, а только молчали. Стало горько и стыдно: «Эх вы, вот так товарищи…» Ничего не сказал, лишь тяжело потащился к трапу, поднялся и поплелся к себе на пост. Ни разу не посмотрел на потянувшихся за ним угрюмых людей. Полуживым упал на топчан и замер с чувством долгожданного облегчения. Голос из селектора объявил побудку и построение на зарядку, добавил, что форма одежды – роба, ботинки.

Остался лежать неподвижно, не мог заставить себя подчиниться команде. Не представлял, как встретится с матросами и со Жмайло, увидит его торжествующую морду, решил остаться в каюте. Через десять минут раздалась новая команда: принять водные процедуры и приступить к приему пищи. Александр подумал о Шикаревском, которому должен помогать. С трудом встал, умылся и поплелся в кубрик.

Шикаревский раскладывал тарелки и приборы, молча зыркнул на припозднившегося. Хотел сказать что-то недоброе, но сдержался.

Враждебно настроенная команда, боль и унижение, пережитые в трюме, попранные дружба и мужская солидарность, трусость тех, на кого так надеялся, не давали покоя. Только отчаяние, стыд и позор! Узнав о случившемся, без слов, все лишь косились на старшину и ехидно ухмылялись.

«Эта банда меня оскорбила, а я должен обслуживать их, ублажать, исполнять все их желания? Ни одного сочувствующего лица, ни одного дружеского взгляда».

– Чего ты стоишь? – зло буркнул Шикаревский. – Давай помогай.

Выступить против Шикаревского, который всем угождает, – значит, пойти против всей команды, с которой не справиться в одиночку. Значит, забудь, что «человек – звучит гордо», надо выжить, впереди длинная служба со свободой последних сроков. Мирков взялся за ненавистную работу, ловил оживленные взгляды матросов. И, когда с полотенцем на плече неторопливо вошел Жмайло, их лица пробудились. Раздались шутки и веселые возгласы, говорили об Александре, имени которого, впрочем, не называли.

– Ну, как он? – смеялся один.

– Повоспитывал его?

– Ему это не помешает…

– Немного не только можно, но и нужно, – добавлял голос с другого стола.

Оказавшись предметом всеобщего внимания, Жмайло остановился, сиял глазами, расплылся в широкой улыбке. Старался быть таким, как и все его товарищи, сплоченные сознанием исключительного права карать и миловать по собственному усмотрению.

– Да, немного пгишлось… – оправдывался виновато. – Он какой-то тогмознутый, я такой мгази еще не видел.

Вспомнил что-то неприятное, резко повернулся к сгоравшему от стыда Миркову и хищно осмотрел с головы до ног, изображая готовность оскалившегося зверя броситься на беззащитную жертву. Затем, выдвинул челюсть и, сверкнув глазами, выбросил растопыренные пальцы.

– У-уб-бл-людок… – растянул, получая удовольствие. Вновь с довольным видом посмотрел на товарищей, которые громко хихикали. Растопырив худые руки, неспешно направился вниз.

Не переставая ужасаться виденному, Александр от стыда склонил голову.

«Неужто перевернулся мир? – думал он. – Почему такое дружное одобрение зла, когда оно должно быть, напротив, осуждено? Даже матросы моего стола, которым полагается стоять горой за своего человека, и те своим равнодушным невмешательством молчаливо одобряют осатаневшую стаю. Ни Андропов, ни Лукин, ни даже Шикаревский – никто не сочувствует. Бросить все и уйти? Уйти, но куда? В свою каюту?! Куда бы ни ушел, где бы ни спрятался на корабле, как бы ни запирался, но вновь надо возвращаться в трижды проклятый кубрик к трижды проклятому бачку и делать бесконечно опостылевшее дело. Это какой-то замкнутый чертов круг, который неизвестно когда разорвется и разорвется ли вообще». Корж ел, временами неодобрительно поглядывал на Шифру, наконец подал голос:

– Да все у тебя, Шифра, бу-удет… – подзадорил убежденно. – Через два месяца сам «карасей» гонять станешь. Все через это прошли, и тебе надо… Увы, таковы правила… Нельзя стать «годком», минуя «карася». Или ты думаешь, что если ты старшина, то с тобой панькаться должны?.. – продолжал он. – Так мне твои сопли до задницы!

Остальные ели, терпеливо ждали развязки.

Тридцать пар трусливых глаз давили страшной силой, в их немоте Мирков читал презрение. От стыда клонил свинцовый лоб и веки. «Но почему мне так стыдно, я же не сделал ничего дурного?» Знал, что поступил верно, но большая сторона думает совершенно по-другому, силой заставляет принять их условия выживания. Был чист, а значит, полон силы, хотел серьезно говорить, но не было слов, которые тут же остановили бы всех. И потому осталось единственное оружие – презрительное молчание.

Желая ответить, после каждой произнесенной фразы вскидывал склоненную голову, но тут же сглатывал судорожно, осознавал, что никто не будет слушать, а тем более понимать, что любой его ответ лишь вызовет новую волну ухмылок.

– Есть порядок, который надо соблюдать, – добавил охотно другой матрос, с третьего стола.

– Или ты пассажиром хочешь быть и ничего не делать? – дознавался Корж.

– … Да что, я виноват, что у меня специальность такая! – вырвалось с болью у Александра.

В ответ толпа отреагировала веселыми пересудами.

– Или тебе наши порядки не нравятся? – улыбаясь, продолжил Корж, словно не слышал. – Так без этого нельзя, на корабле порядка не будет… Каждый должен занимать свое место, согласно сроку службы. Ты думаешь, офицеры об этом не знают? Да все они зна-ают… и «годковщину» эту поддерживают! Понимают, что без нас, – горделиво ткнул пальцем в свою грудь, – «годков», не обойтись. А чтоб «годок» был настоящий, такой, чтоб от одного его взгляда «караси» разбегались в разные стороны, надо, чтобы он сам прошел эту школу. Тогда и молодые, и собственный призыв уважать будут.

– Не надо мне ничего, – прервал его Мирков. – Я только одного хочу, чтобы ко мне относились по-человечески!

Корж подхватил:

– А для этого надо делать все качественно и в срок! – он остался доволен собой.

На фоне «порядка» Мирков был тем самым беспорядком, который возмущал, но обещал развлечение скучающим старослужащим.

Рядом с Коржом занимал место невзрачный на вид старший матрос Герасюк. Когда все нападали с придирками на Александра, он настороженно молчал, внимательно рассматривал Миркова. За эту особенность Александр выделял его как умного человека, но не доверял. Впервые услышал его голос в первое утро на корабле, когда он уговаривал всех покушать жареной картошки. Герасюк не был молчуном, а напротив, болтуном и балагуром, рядом с ним всегда слышались смех и шутки. Как и все матросы старших сроков, слыл страстным сторонником «годковщины», но, когда разговор касался Миркова, молчал, глядел настороженно. Неприхотливость в одежде, неопрятный внешний вид «полторашника», грубоватые манеры деревенского парня из белорусской глубинки его не беспокоили, считал своим козырем безграничное чувство братства и взаимовыручку, но только с равными, достигшими полутора лет службы. Не тревожился и о том, что о нем подумают, умел держаться на равных со всеми меньшими по сроку службы, был строг и требователен, таким образом сумел через полтора года дослужиться до старшего матроса. Зная свое место, не бросался в разговор, как Корж, а наблюдал со стороны, оценивая ситуацию.

Pulsuz fraqment bitdi.

3,19 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
16 oktyabr 2019
Yazılma tarixi:
2019
Həcm:
401 səh. 3 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-9965-0226-4
Müəllif hüququ sahibi:
Буквально
Yükləmə formatı: