Kitabı oxu: «И.С.Х.О.Д Глазами Стража»

Глава 1

ПРОЛОГ

Объект: Сектор 8, Сектор глубокого бурения

Уровень доступа: «Красный»

Время: Засекречено

Тусклый, мертвенно-синий свет аварийных диодов отражался в кафельной плитке, покрытой сетью мелких трещин от постоянных микроземлетрясений. Воздух здесь был искусственно стерильным, но сквозь резкий запах синтетического спирта и озона пробивался едва уловимый, давящий на психику душок сырости и чего-то первобытного, звериного — запах самого Искажения.

На тяжелом операционном столе из хирургической стали, намертво пристегнутый широкими кевларовыми ремнями, лежал молодой парень. Его грудная клетка едва заметно вздымалась — глубокий химический наркоз отключал сознание, но не базовые рефлексы тела. Вокруг суетились двое в герметичных белых комбинезонах, поверх которых были надеты тяжелые свинцовые фартуки.

— Показатели в норме, профессор, — глухо, сквозь вокодер маски произнес ассистент, не отрывая взгляда от монитора, где ползла зеленая кривая кардиограммы. — Синаптическая активность мозга снижена до предела, но стабильна.

Пожилой мужчина с глубокими залысинами и изрезанным морщинами лицом коротко кивнул. В руках, затянутых в толстые перчатки, он держал массивный пневматический шприц-инъектор, наполненный густой, мерцающей в полумраке субстанцией цвета темного пепла.

— Приступаем к фазе внедрения, — голос профессора был сухим, абсолютно лишенным эмоций. — Фазовый экстракт «Ткач-Облом». Образец семь-три.

Игла с тихим пневматическим шипением вошла в вену на шее парня. Тело испытуемого мгновенно дернулось, мышцы натянулись, как стальные тросы, кевларовые ремни жалобно заскрипели, врезаясь в плоть. Кардиограмма на мониторе взбесилась, выписывая безумные рваные пики, но через секунду снова выровнялась в ритмичный зигзаг.

— Температура тела стремительно растет… 38… 39… — диктовал ассистент, и в его искаженном электроникой голосе проскользнула откровенная тревога. — Идет принудительная перестройка нейронных связей. Ткани принимают чужеродный фазовый код. Невероятно… отторжения нет. Клеточный распад не зафиксирован.

Профессор отложил инъектор и стянул испачканные перчатки. Он подошел к парню и бесцеремонно оттянул ему веко, посветив в зрачок узконаправленным медицинским фонариком.

— Мы создаем идеальный проводник, коллега. Если всё пойдет по нашему плану, его мозг сможет взаимодействовать с границами Пустоты напрямую. Ментальное подавление, устойчивость к фазовому безумию, возможно, даже контроль над локальными гравитационными узлами, как у доноров материала.

— Но, профессор, — ассистент оторвался от приборов. — Уровень его собственной восприимчивости сейчас строго нулевой. Даже если изменённая ДНК полностью приживется, это будет просто спящий мутаген. Как термоядерная бомба без детонатора.

Старик холодно усмехнулся, глядя на бессознательное лицо парня.

— Вы совершенно правы. Сейчас он — просто пустой сосуд. Бесполезный кусок мяса с уникальным, скрытым потенциалом. Чтобы гены активировались, нужен внешний триггер.

— Какой именно?

— Мощнейший энергетический всплеск. Фазовый шторм невероятной силы, который пропустит через его центральную нервную систему гигаватты искаженной энергии и буквально «включит» эту спящую спираль. Пока этого не произойдет, он останется обычным человеком. Он может прожить в Оплоте всю свою жизнь, стать хорошим наёмником и даже не узнать, что он такое на самом деле.

Профессор щелкнул тумблером, выключив направленную лампу над столом и погрузив лицо парня в спасительный полумрак.

— Готовьте его к крио-транспортировке на поверхность. Если он выживет после пробуждения и периода адаптации — мы продолжим наблюдение издалека. Если нет… Пустота спишет этот расходный материал.

Металлическая каталка с гулким грохотом катилась по длинному, вымороженному коридору бункера. Ритмичный стук полиуретановых колесиков о стыки бронированных напольных плит эхом отлетал от бетонных стен, заглушая низкочастотное гудение фильтрационных установок. Свет люминесцентных ламп выхватывал из полумрака затертые номера секторов: «Б-12», «Б-13»… Вооруженные санитары толкали каталку молча, их лиц не было видно за глухими шлемами замкнутого цикла, лишь слышалось тяжелое, размеренное дыхание через кислородные фильтры.

Взгляд бессознательного, но уже меняющегося разума парня словно скользнул в сторону, где одна из массивных герметичных дверей осталась приоткрытой. Из проема несло могильным, абсолютным холодом, а стальной пол у порога был подернут толстым слоем сизого инея. Внутри, в мертвенно-синем свете резервного освещения, рядами выстроились массивные вертикальные изотермические колбы, наполненные мутной гелеобразной жидкостью. В каждой из них безвольно парили человеческие силуэты, опутанные сетью армированных трубок и нейро-датчиков.

У одной из камер, где бронестекло было очищено от изморози лучше других, стояли два дежурных лаборанта. Внутри, словно спящая красавица в чудовищном высокотехнологичном саркофаге, парила девушка. Её густые рыжие волосы, напоминающие языки застывшего пламени в этом царстве льда, медленно колыхались в плотном питательном растворе, обрамляя бледное, но поразительно красивое, спокойное лицо.

Двое лаборантов, стоявших у консолей жизнеобеспечения этой капсулы, что-то вполголоса обсуждали, сверяясь с данными на планшетах.

— Образец номер девятнадцать. Стабильна уже тридцать циклов, — произнес первый, постукивая стилусом по толстому стеклу. — Фантастика. Гибридизация генома Фазового Ткача и Панцирной гончей… Я был готов ставить свой паек на то, что её метаболизм разорвет на куски еще на первой стадии инкубации.

— Посмотри на скан внутренних систем, — второй лаборант вывел на голографический экран трехмерную модель её тела. Скелет и кровеносная система тревожно светились багровым. — Видишь? Дублирование жизненно важных узлов полное. Два сердца, четыре легких для фильтрации токсинов, экстремально уплотненная костная ткань. Чистая генетическая химера.

— Да, фенотип химеры здесь идеален, — завороженно кивнул первый. — Обычно при таком агрессивном слиянии развивается вторая голова, уродливые рудиментарные конечности или костяные наросты. Выходят мясные уродцы, не способные прожить вне колбы и часа. А здесь… Ни единого внешнего дефекта.

Он с какой-то извращенной, пугающей гордостью посмотрел на спящую девушку.

— Её клеточный метаболизм просто чудовищный. Он оказался настолько агрессивен, что подавил внешнюю мутацию, буквально «переварил» её, оставив только чистый, смертоносный функционал. Вторая голова не успела сформироваться — организм гениально перераспределил ресурсы на усиление внутренних органов для выживания в условиях Искажения. Всё двоично, всё работает как швейцарские часы.

— И при этом она осталась чертовски красива, — мрачно хмыкнул второй, выключая экран консоли. — Жаль только, что это уже давно не человек. Это живое оружие для Бездны.

Санитары толкнули каталку дальше, и тяжелая бронедверь сектора с рыжеволосой «химерой» медленно, с шипением гидравлики скрылась за поворотом, оставив Девятнадцатую ждать своего часа в ледяном сне.

Глава 1

2189 год. Ветер гнал над промерзшей землей колючую пыль, смешанную с пеплом ушедшей эпохи. Мир не сгорел в ядерном пламени и не задохнулся от глобального потепления. Он просто надорвался. Пятьдесят пять огромных, пульсирующих непроглядно-чёрным мраком зон на теле планеты высосали из неё прежнюю жизнь. Искажения. Чёрные дыры, рухнувшие прямо на живые мегаполисы, перекроившие саму суть привычного бытия.

Здесь, на территории бывшей России, зима, казалось, стала бесконечной. Тяжелое свинцовое небо давило на плечи тех немногих, кто пережил первые десятилетия хаоса. Остатки человечества жались к границам этих самых зон отчуждения. Парадокс нового времени заключался в том, что там, где таилась величайшая неизвестность, скрывался и единственный шанс на выживание. Ресурсы Большой земли истощились до предела: чистая вода, нефть, электроника — всё это теперь приходилось добывать кровью.

Вдоль границы одного из таких Искажений тянулась бесконечная бетонная стена, увенчанная толстыми спиралями колючей проволоки. Наблюдательные вышки вонзались в низкие облака, прорезая сумрак тусклыми желтыми лучами прожекторов. Это был рубеж. Аванпост, превратившийся в полноценный военный город — гарнизон Волонтёров.

Волонтёры — элита бывших военных подразделений — взяли на себя роль щита. Закованные в тяжелую броню, обветренные и мрачные, они жили по строжайшему Уставу. Здесь не было места сантиментам. Шаг вправо, шаг влево от приказа — трибунал и расстрел, либо изгнание в пустоши. Для них не существовало компромиссов, когда речь шла о безопасности того хрупкого мира, что остался снаружи. Они не пускали чужаков внутрь и готовы были выжечь напалмом всё, что попытается вырваться наружу.

Но мир за стенами гарнизона уже давно не был един. Катастрофа расколола людей на лагеря, каждый из которых нашел свой способ выживать в эпоху упадка.

На тех же истощенных землях, деля территории и остатки инфраструктуры, базировалась «Эгида». Дисциплинированная, мощная фракция, поддерживающая вооруженный нейтралитет с Волонтёрами в нашем измерении. Они уважали закон и силу, следовали своему внутреннему кодексу, но их цели всегда оставались загадкой для окружающих. Эгида и Волонтёры могли стоять спина к спине против общей угрозы, но если у Волонтёров появлялся приказ устранить нарушителя из Эгиды, переступившего черту измерений — приказ выполнялся без колебаний.

Где-то на периферии, в заброшенных промзонах и гниющих поселках, раскинувших свои щупальца вдали от колючей проволоки, скрывался «Спектр». Анархисты нового века. Те, кто отринул любые законы павшего мира, считая, что только абсолютная свобода воли имеет смысл на краю Бездны. Для Волонтёров и Эгиды они были немногим лучше обычных мародёров — дикое племя, живущее сегодняшним днем, плюющее на уставы и границы.

И, словно хищные тени в этом царстве отчаяния, действовал «Легат». Профессионалы. Наёмники. Для них не существовало идеалов Эгиды, фанатичной преданности Волонтёров или свободы Спектра. Только сухой расчет, холодный профессионализм и цена за выполненный контракт. Устранить конкурента, провести конвой через опасный участок Большой земли или достать информацию — Легаты делали всё, не задавая лишних вопросов, если на столе лежала достаточная сумма.

Сам гарнизон Волонтёров гудел, как растревоженный металлический улей. Запах перегоревшего дизеля из огромных генераторов смешивался с едким ароматом дешевого табака и странной, необъяснимой сыростью, тянущейся от Искажения. Люди здесь не жили привычной жизнью — они существовали в режиме постоянного, выматывающего ожидания. Взгляды солдат, дежуривших на КПП, всегда были устремлены туда, за стену, в непроницаемую, давящую на психику темноту. Оттуда не доносилось ни звука, но каждый кожей чувствовал исходящую от Чёрной дыры первобытную тяжесть.

Мир изменился. По вечернему Питеру или Москве больше нельзя было просто прогуляться. Улицы оставшихся городов патрулировались вооруженными отрядами, комендантский час стал нормой жизни, а любой незнакомец рассматривался через прорезь прицела. Вся планета превратилась в огромный зал ожидания перед концом света. И в этом зале каждый выживал как мог.

За спинами закованных в броню Волонтёров, в тени бетонных стен и вышек, пульсировала другая, грязная и отчаянная жизнь. Обычные люди. Те, кому не досталось ни элитной подготовки, ни идеологии, ни контрактов от Легата.

Бывшие мегаполисы, те их части, что не сгинули в Чёрных дырах, превратились в сектора выживания. Если бы кто-то из прошлого взглянул на вечерний Питер образца 2189 года, он бы сошел с ума от ужаса. Нева промерзла до самого дна, превратившись в мертвую ледяную дорогу, испещренную воронками и заваленную ржавым остовом техники. Знаменитые проспекты перегородили баррикады из спрессованного мусора и брошенных машин. Скелеты многоэтажек зияли выбитыми окнами, которые местные жители заколачивали листами железа, пластиком и досками — всем, что могло хоть как-то удержать драгоценное тепло.

Электричество стало роскошью, выдаваемое по часам. С наступлением сумерек жилые кварталы погружались во тьму, и лишь тусклое мерцание самодельных масляных ламп да чадящих печек-буржуек выдавало присутствие жизни в этих бетонных ульях. Воздух в таких районах всегда был тяжелым — смесь запаха немытых тел, угольной гари, сырости и дешевого синтетического пайка.

Мировая экономика давно рухнула, уступив место суровому бартеру и нормированному распределению. Деньгами здесь служили патроны, антибиотики, фильтры для воды и топливные брикеты. Чтобы получить талон на порцию гидропонной белковой пасты и литр очищенной воды, люди работали на износ. Мужчины, женщины и даже подростки трудились на полуподвальных заводах: переснаряжали гильзы, шили эрзац-комбинезоны для наёмников, ремонтировали фильтрационные установки или ковырялись в промерзшей земле подземных теплиц.

Это было общество, где старость считалась величайшим, почти недостижимым чудом, а детство заканчивалось, едва ребенок учился держать в руках нож. Дети 2189 года не знали сказок о принцессах и космонавтах. Они играли стреляными гильзами, умели по звуку сирены определять тип тревоги и знали правило номер один: никогда, ни при каких обстоятельствах не смотреть долго в сторону Искажения. Говорили, что если долго всматриваться в чёрный купол, он начинает смотреть на тебя, сводя с ума, нашептывая обещания тепла и сытости.

Болезни выкашивали людей не хуже пулеметов. Из-за вечной нехватки медикаментов обычная простуда часто становилась приговором, а вспышки неизвестных инфекций, принесенных ветром со стороны Зон, заставляли Волонтёров безжалостно закрывать целые кварталы на карантин. Тех, кто пытался прорваться через оцепление, сжигали из огнеметов прямо на баррикадах, чтобы зараза не пошла дальше. Это воспринималось не как жестокость, а как суровая санитарная необходимость.

Но даже в этом аду люди оставались людьми. Вечерами, когда стихал гул заводских станков, в промерзших подвалах можно было услышать тихие разговоры, смех, плач и даже музыку — кто-то бережно перебирал струны старой, перемотанной изолентой гитары. Возникали подпольные рынки — «барахолки», где вольные трапперы и дезертиры из Спектра тайком сбывали гражданским мелкие диковинки, чудом вытащенные с окраин Искажений: странные светящиеся камни, заменявшие лампочки, или куски неизвестного металла, отдающие теплом. За такие вещи убивали в подворотнях, но желание хоть на секунду прикоснуться к чуду, к другой реальности, было сильнее страха смерти.

Над всем этим человеческим муравейником, подавляя волю и высасывая надежду, нависало гнетущее, низкочастотное гудение Чёрной дыры. Оно вибрировало в стеклах, отдавалось в зубах и костях. Каждое утро люди просыпались с одной мыслью: не расширилась ли граница Зоны за ночь? Не поглотила ли она еще один спальный район? Они жили на пороховой бочке, фитиль которой уже давно тлел.

Среди этого замерзшего ада, где обычные люди медленно угасали в бетонных сотах, а вооруженные фракции делили сферы влияния, зародилась особая, негласная каста. Волонтёры железной хваткой держали рубежи, Эгида строила свой суровый порядок, Спектр сеял хаос, а Легат хладнокровно продавал смерть. Но были и те, кто не вписывался ни в одну из этих структур, предпочитая балансировать на самом острие ножа.

Их прозвали Трапперами.

Они выходили из тех самых промерзших подвалов вечернего Питера, где за талон на белковую пасту люди работали на износ. Когда отчаяние перевешивало животный страх перед низкочастотным гулом Чёрной дыры, человек брал пересобранный кислородный фильтр, старый магнитный дробовик и растворялся в тенях бетонной стены, скользя мимо слепящих прожекторов Волонтёров.

Трапперы не искали идеологической свободы или дорогих контрактов. Они тайком шагали в пульсирующую, высасывающую разум пустоту Искажения за единственной валютой, способной вырвать их со дна пищевой цепи — за изолятами.

Эти странные, кристаллизованные сгустки сломанной физики, рожденные в самом сердце фазовых узлов, были осколками вывернутой наизнанку реальности. Изоляты не подчинялись земным законам. Одни из них излучали ровное, неиссякаемое тепло, способное обогреть целый жилой сектор в лютую химическую зиму. Другие — принудительно сращивали мертвую плоть. Третьи — служили источниками чистой энергии, за которые на подпольных барахолках Большой земли отдавали целые состояния.

Быть Траппером означало стать призраком. Это ремесло не терпело ошибок. Они учились читать невидимые следы термических воронок, спинным мозгом чувствовать, как сжимается пространство перед гравитационным ударом, и обманывать хищную фауну, порожденную мраком. Траппер расставлял свои капканы там, где пасовала даже тяжелая броня Волонтёров. Он знал, как обойти смертельные бреши, как обмануть чутье Фазового Ткача и как вытащить пульсирующий изолят из самого центра нестабильного узла, прежде чем тот захлопнется, стерев смельчака в пыль.

Большинство из них так и оставались по ту сторону периметра, пополняя ряды безымянных теней и серой статистики. Но те, кто возвращался сквозь кислотный туман с полным контейнером, приносили с собой не просто товар для черного рынка. Они приносили пульсирующую надежду, вырванную голыми руками прямо из глотки небытия.

Чёрные дыры, изуродовавшие лик планеты, никогда не были статичными, застывшими во времени пространственными объектами. Они жили, если это слово вообще применимо к сгусткам абсолютного, первобытного мрака. Искажение пульсировало, подобно колоссальному, больному органу, непрерывно перекачивающему сквозь себя саму ткань мироздания. Этот непостижимый процесс имел свой чудовищный ритм, свои циклы сжатия и расширения, высшей точкой которых становился Фазовый шторм — цикличное явление, которое выжившие окрестили Выдохом Искажения. Это был не погодный катаклизм в привычном земном понимании, не ураган или геомагнитная буря, а момент критического сброса. Момент, когда переполненная до краев, кипящая сломанная физика выплескивалась за невидимые границы Пустоты, прокатываясь незримой, но смертоносной волной по замерзшим руинам Большой земли. Небо над мертвым Питером в такие долгие часы навсегда теряло свой привычный свинцово-серый цвет, вспыхивая изнутри багровыми и кислотно-фиолетовыми всполохами, превращаясь в разорванный, кровоточащий над городом холст.

Выдох Искажения никогда не обрушивался внезапно; он всегда давал о себе знать заранее, проползая под кожу людей ледяным, иррациональным предчувствием грядущей беды. За час, а иногда и за два до фазовой кульминации, само пространство вокруг начинало неуловимо вибрировать. Эта низкочастотная, едва воспринимаемая человеческим ухом дрожь не передавалась по воздуху — она резонировала прямо в костях, заставляя глухо и монотонно ныть челюсти, старые переломы и суставы. Воздух стремительно, лавинообразно перенасыщался статическим электричеством: волосы на затылке вставали дыбом, густые синие искры с сухим треском срывались с металлических поверхностей бронекостюмов и оружия, а на языке оседал отчетливый, въедливый привкус жженой меди и свежей крови. Именно в этот момент на укрепленных бетонных рубежах Волонтёров и передовых аванпостах Эгиды с надрывным, бьющим по обнаженным нервам воем оживали тяжелые сирены. Их рев служил единственной, не подлежащей обсуждению командой для всего живого — немедленно бросать всё и уходить под защиту многометровых свинцовых перекрытий и гермодверей, запираясь в душных бункерах в ожидании неотвратимого удара.

Когда шторм окончательно срывался с цепи и вырывался за пределы горизонта событий, реальность вокруг начинала буквально трещать по швам, демонстрируя полную несостоятельность земной науки. Гравитация сходила с ума, на короткие промежутки времени теряя свою железную хватку: тяжелая ледяная крошка, куски выщербленного бетона, остовы ржавой техники и забытая арматура могли на несколько долгих минут оторваться от промерзшей земли, сюрреалистично и плавно плывя в багровом мареве электризованного воздуха. Но главная угроза Выдоха заключалась далеко не в левитирующих камнях. Фазовая волна, безжалостно прокатывающаяся по Холодильнику и внешним жилым секторам, несла в себе заряд, выжигающий не биологическую плоть, а сами нейронные связи головного мозга. Человек, по роковой случайности не успевший спуститься в убежище и оказавшийся под открытым небом в момент пика шторма, не умирал физически. Его разум, память, личность — весь накопленный опыт стирался в доли секунды агрессивным электромагнитным и пространственным импульсом. От человека оставалась лишь пустая, пускающая слюни мышечная оболочка, движимая исключительно первобытными, неконтролируемыми инстинктами слепой агрессии и голода. Таких существ, навсегда потерянных для общества, выжившие со страхом и глубоким отвращением называли «Стертыми».

Однако то, что для хрупкого человеческого разума являлось концом света и вестником абсолютной аннигиляции, для порождений самой Пустоты было прямым призывом к немедленному действию. Обычные биологические виды перед лицом глобального катаклизма инстинктивно забиваются в самые глубокие норы, парализованные животным, всепоглощающим ужасом. Фазовым тварям, чей геном был сплетен в самом эпицентре сломанной физики, этот страх был абсолютно неведом. Для них Выдох Искажения не нес угрозы уничтожения; напротив, он являлся сигналом глобального расширения их исконных охотничьих угодий. Они кожей, хитиновыми пластинами и оголенными нервными окончаниями чувствовали, как Пустота делает свой тяжелый, властный выдох, раздвигая границы нестабильных территорий, порождая новые термические узлы и питательные гравитационные разломы. И вместо того, чтобы в страхе прятаться от стихии, фазовая фауна поднимала свои уродливые головы, стягиваясь к очагам изменений и готовясь к самой жестокой схватке в своей жизни.

Внутри самой Пустоты в момент шторма начиналась неописуемая, первобытная мясорубка, масштабы которой человек не мог даже осознать. Это была тотальная, бескомпромиссная война за передел свежесозданной, еще горячей реальности. Территория, чья геометрия прямо сейчас менялась, изгибаясь, ломаясь и формируя новые пространственные карманы, становилась грандиозной ареной для кровавой бойни. Взрослые Панцирные гончие, искажающие оптику Ткачи и десятки других, еще не классифицированных наукой тварей сходились в слепой, иступленной ярости, разрывая друг друга на куски за право доминировать на новых фазовых узлах. Они рвали конкурентов в клочья, бились насмерть среди левитирующих скал и бьющих из-под земли плазменных гейзеров, щедро заливая измененную землю фосфоресцирующей кровью. Для них Выдох Искажения был моментом наивысшего триумфа и естественного отбора в его самой извращенной, брутальной форме. И пока люди, трясясь от ужаса, глотали спертый воздух в своих тесных бетонных гробах, там, за плотной пеленой багрового тумана, шла безостановочная делёжка изломанного мира — симфония боли и торжества идеальных хищников новой эпохи.

Великая катастрофа, породившая Искажения, разорвала человечество не только географически, но и технологически, проложив между слоями общества непреодолимую пропасть. Эта граница была куда прочнее любых бетонных стен или заграждений из колючей проволоки, поскольку она измерялась доступом к энергии, чистым материалам и самой возможности оставаться человеком в эпоху глобального распада. Мегаполисы, чудом уцелевшие на периферии Пустоты, превратились в вертикальные памятники социальному неравенству, где физика и инженерия служили совершенно разным целям в зависимости от того, на какой высоте над промерзшей землей ты находился. Технологии 2189 года стали не просто инструментом выживания — они превратились в абсолютное мерило ценности человеческой жизни, разделив мир на стерильный рай для избранных и бесконечную, ледяную мясорубку для всех остальных.

Там, на самом верху, под многослойными куполами Верхних Ярусов, пульсировала технологическая утопия, полностью оторванная от гниющей реальности Большой земли. Жизнь элиты обеспечивалась замкнутыми экосистемами, где само понятие грязи, холода или физического износа было стерто из повседневности. Интерфейсы здесь не имели кнопок или грубых экранов — управление климатом, синтезаторами пищи и коммуникациями осуществлялось через нейронные линки и голографические проекции, реагирующие на микродвижения зрачков или прямые импульсы коры головного мозга. Тела обитателей Ярусов были щедро напичканы дорогими био-имплантами: крошечные подкожные процессоры безупречно регулировали гормональный фон, отсекали стресс, фильтровали синтетическую кровь от любых токсинов и имитировали воздействие солнечного света на клеточном уровне. Их оружие, если до него вообще доходило дело у корпоративной службы безопасности, представляло собой произведения высокотехнологичного искусства. Бесшумные плазменные излучатели с интеллектуальным охлаждением не оставляли гильз, отдачи или крови — только аккуратные, мгновенно оплавленные отверстия в теле жертвы или горстки серого пепла. В этом мире ничего не чинили и не латали; любой вышедший из строя механизм просто расщеплялся на молекулы и печатался заново в молекулярных синтезаторах, поддерживая иллюзию вечного, безупречного совершенства.

Но стоило спуститься на несколько уровней ниже, миновав бронированные шлюзы и системы обеззараживания, как ослепительная гладкость Ярусов начинала стремительно гнить и осыпаться, уступая место жестокому, тяжелому индастриалу Поверхности. Здесь, в царстве Волонтёров, карательных отрядов Эгиды и отчаянных Трапперов, технологии теряли свой лоск, превращаясь в грубые, тяжеловесные орудия выживания. Внешний мир диктовал свои, безжалостные условия: экстремально низкие температуры Холодильника, достигающие минус пятидесяти градусов, едкие кислотные туманы и, самое главное, сокрушительные электромагнитные импульсы, сопровождающие каждый Фазовый шторм. Тонкая электроника элиты сгорела бы здесь за пару часов, оставив своего владельца слепым и глухим куском замерзающего мяса. Поэтому инженерия Поверхности пошла по пути абсолютной, избыточной надежности, где главным правилом стала простота, граничащая с примитивной жестокостью.

Броня тяжелой пехоты и штурмовых авангардов представляла собой массивные композитные панцири, усиленные свинцовыми прокладками и термической изоляцией. Эти экзоскелеты не пытались выглядеть изящно — они пугали своей угловатой, танковой эстетикой. Каждая пластина кевлара и армированного полимера на плечах Волонтёров несла на себе следы прошлых боев: глубокие борозды от когтей Порождений Пустоты, кислотные ожоги и грубые, бугристые швы кустарной плазменной сварки. Силовые приводы гудели натужно и громко, питаясь от громоздких топливных стержней и тяжелых магнитных батарей, закрепленных на спинах бойцов. Внутри таких доспехов царил специфический микроклимат, насквозь пропитанный запахами жженой проводки, машинного масла и пота, но именно эти громоздкие, лязгающие скафандры позволяли людям часами стоять в ледяном аду, сдерживая натиск изломанной фауны.

Оружие Поверхности полностью отражало философию своих владельцев — грубая, сокрушительная кинетическая мощь. Обычный порох давно уступил место технологиям магнитного разгона. В руках солдат Эгиды и матерых Трапперов покоились тяжелые «магнитки» — электромагнитные винтовки и дробовики, оснащенные разгонными катушками. При нажатии на тугой, механический спуск батарея выдавала колоссальный разряд, выплевывая тяжелую картечь из фазового шлака или бронебойные стреловидные элементы на сверхзвуковых скоростях. Это оружие было громоздким, обладало ломающей плечо отдачей и оглушительным, бьющим по ушам грохотом. Но только спрессованный аномальный шлак, разогнанный до таких скоростей, был способен проломить хитиновые щиты фазовых тварей и нанести урон, достаточный, чтобы намертво остановить их мутировавшую плоть с тройным запасом прочности. Боеприпасы приходилось беречь как зеницу ока, а перегретые после долгой очереди стволы шипели, мгновенно испаряя падающий на них кислотный снег.

Истинным же символом выживания на Большой земле стала эстетика вечного, непрекращающегося ремонта. Реальность Поверхности держалась на священной троице полевой инженерии: синей армированной термоленте, двухкомпонентной промышленной эпоксидной смоле и толстом прорезиненном брезенте. Любое высокотехнологичное оборудование, чудом попавшее сюда с Ярусов или добытое Легатами, немедленно модифицировалось, обматывалось изоляцией и герметизировалось от вездесущего мороза. Вся жизненно важная проводка экранировалась толстыми слоями фольги и резины, а хрупкие сенсорные панели безжалостно выламывались, уступая место физическим, тугим тумблерам, огромным рубильникам и механическим рычагам. Только такой, аналоговый интерфейс мог гарантировать, что во время очередного дыхания Искажения, когда электроника сойдет с ума, ты сможешь вручную перезапустить фильтры кислорода или сбросить заклинивший затвор магнитной винтовки. Это был мир, скрепленный изолентой, кровью и ненавистью — мир, где выживал не самый умный, а тот, чье оборудование было способно переварить грязь, лед и абсолютный мрак.

Глобальный катаклизм, обрушивший на планету пятьдесят пять пульсирующих Чёрных дыр, навсегда уничтожил привычную географию и само понятие непрерывного пространства. Территории, подвергшиеся воздействию сломанной физики, не имели четких, прочерченных по линейке границ; они представляли собой чудовищные, многослойные воронки, затягивающие в себя остатки земной реальности. Каждый такой очаг Искажения распространял свое влияние подобно кругам на воде от брошенного камня, формируя строго очерченные слои распада, переход между которыми означал не просто смену климата, но и изменение фундаментальных правил существования. Выжившие быстро поняли, что удаленность от эпицентра — это единственная переменная, определяющая, сколько минут или лет у тебя осталось в запасе, прежде чем твой разум или плоть будут стерты в порошок.

Самым внешним, самым обширным радиусом этого глобального распада стала Большая земля, или, как её чаще называли в народе, Мертвые земли. Это были гигантские территории бывших государств, замерзшие мегаполисы вроде заледеневшего Питера и вымершие промышленные узлы, куда Искажение не дотянулось своими прямыми, ломающими пространство щупальцами. Здесь законы ньютоновской физики, гравитация и течение времени всё еще оставались незыблемыми, но сама природа была необратимо отравлена близостью Бездны. Большая земля погрузилась в вечную химическую зиму, сковавшую реки многометровым панцирем грязного льда и покрывшую руины городов слоем токсичного пепла. Жизнь здесь представляла собой бесконечную, изматывающую борьбу за тепло и киловатты энергии в бетонных подвалах. Искажение присутствовало здесь лишь в виде давящего, вибрирующего на границе слуха низкочастотного гула и ядовитых циклонов, но именно Большая земля служила главным резервуаром человеческого ресурса — тем самым отчаянным муравейником, из которого рекрутировалось пушечное мясо для вооруженных фракций и откуда выходили в свой первый, смертельный рейд будущие Трапперы.

Двигаясь ближе к источнику гула, путник неизбежно пересекал невидимую, но физически осязаемую черту, попадая в Холодильник — колоссальную буферную зону, служившую ледяным предбанником Бездны. Здесь столкновение остатков земной атмосферы с температурными аномалиями Искажения рождало зону экстремального, неестественного холода, где ртуть в термометрах замерзала, а незащищенная кожа лопалась за несколько минут. Именно в Холодильнике пролегали основные рубежи обороны человечества: циклопические бетонные стены гарнизонов Волонтёров и ощетинившиеся магнитными орудиями аванпосты Эгиды. Реальность здесь уже начинала неуловимо сбоить, порождая сюрреалистичные феномены. Бетон покрывался «стеклянным мхом» — острой, как бритва, кристаллической флорой, способной прорезать армейский ботинок до кости, а в густом, сизом тумане рыскали первые, наименее восприимчивые к земной физике порождения Пустоты. Холодильник был территорией вечной окопной войны, где тяжелая пехота сжигала миллионы батарей и тонны шлаковой картечи, пытаясь удержать фазовых тварей от прорыва к беззащитным секторам Большой земли.

За линией огневых точек Холодильника, там, где заканчивался любой свет и отказывали компасы, начиналась сама Пустота — территория чистого, концентрированного Искажения. Это была зона, где пространство заворачивалось в узлы, а время могло течь вспять или застывать рваными кусками. Земля здесь была изрыта гравитационными колодцами и термическими воронками, способными за секунду расплавить танк или спрессовать человека в спичечный коробок. Пустота не прощала ни малейшей ошибки; это были исконные охотничьи угодья Трапперов и арена бесконечной кровавой грызни высших фазовых тварей. Пейзаж здесь менялся с каждым Выдохом Искажения: сегодня перед тобой лежало мерзлое болото из кислоты, а завтра на его месте вздымались в небо левитирующие скалы, опутанные паутиной статического электричества. Именно в этом хаосе, в самом центре смертоносных фазовых узлов, под чудовищным давлением искаженной реальности зарождались изоляты — драгоценные сгустки нарушенной физики, ради которых люди готовы были добровольно шагнуть в этот кошмар.

Но даже у Пустоты было свое, абсолютно темное и непроницаемое сердце. Эпицентр. Точка сингулярности, рухнувшая на поверхность планеты, которую выжившие окрестили Колыбелью. Это был горизонт событий, за которым заканчивалось любое человеческое восприятие. Ни один дрон, ни одна группа элитных ликвидаторов или самых опытных Трапперов, переступивших невидимую границу Колыбели, не вернулись обратно в своем уме. Плотность изломанного пространства там была настолько высока, что человеческий мозг, не способный обработать эту информацию, просто выгорал изнутри, замещая личность чем-то иным. Те немногие, чьи тела физически пережили контакт с Колыбелью, возвращались в Холодильник измененными. Их называли Адептами Колыбели. Лишенные эмоций, боли и инстинкта самосохранения, эти слепые фанатики стали симбиотами Искажения. С выжженными глазами и разумом, подключенным напрямую к пульсирующей воле Чёрной дыры, они охраняли подступы к эпицентру с первобытной, безмолвной яростью, используя магнитное оружие мертвых отрядов и саму пространственную магию Пустоты против любых чужаков, посмевших приблизиться к их новой, темной святыне.

В мире, расколотом Искажениями, само понятие перемещения грузов и людей превратилось в сложнейшую, смертельно опасную стратегическую задачу, сравнимую по масштабности с полноценной военной операцией. Глобальный климатический коллапс, превративший Большую землю в бескрайнюю химическую тундру, и непредсказуемые фазовые сдвиги вблизи Чёрных дыр навсегда уничтожили старую логистическую сеть цивилизации. Асфальтовые дороги были разорваны пучением вечной мерзлоты, порты вмерзли в многометровый лед, а привычный транспорт превратился в груды ржавого, бесполезного металлолома. Но, вопреки расхожему мнению выживших, ютящихся в подвалах замерзших городов, небо над планетой не стало абсолютной зоной смерти. Удивительный парадокс новой физики заключался в том, что чудовищные гравитационные аномалии, термические воронки и пространственные бреши, терзавшие поверхность, практически не поднимались выше уровня самых высоких довоенных небоскребов. Небо над Искажениями оставалось чистым, проницаемым для летательных аппаратов, но оно было Стеклянным Небом — ослепительно-далеким, стерильным и абсолютно недостижимым для подавляющего большинства населения Поверхности из-за критической нехватки топлива, технологий и ресурсов.

Там, на недосягаемой высоте, под защитными куполами Верхних Ярусов, авиация продолжала существовать, превратившись в символ божественного статуса элиты. Немногочисленные, бережно обслуживаемые вертолеты и винтокрылы штурмовой авиации корпораций, сверкая композитной броней, бесшумно скользили над ледяными пустынями, перебрасывая топ-менеджеров и критически важные грузы между изолированными секторами Мегаполиса. Эти машины были вершиной инженерной мысли: герметичные, оснащенные мощными фильтрами воздуха и навигационными системами, способными пробиться сквозь любой химический буран, они жили в совершенно иной реальности. Для обитателей Поверхности вид редкого вертолета, летящего высоко в свинцовом небе, был сродни явлению божества — напоминанием о том, что где-то существует жизнь без грязи, фазовых тварей и вечного голода. Корпорации ревностно охраняли свою монополию на воздух, жестко пресекая любые попытки Волонтёров или Эгиды восстановить полноценный воздушный флот, поскольку контроль над небом означал абсолютное стратегическое доминирование над замерзшим миром внизу.

Поэтому вся тяжесть войны за выживание, вся грязная и кровавая работа по снабжению аванпостов в Холодильнике легла на стальные плечи наземного транспорта. И главным звеном в этой цепи стали тяжелые, бронированные железнодорожные составы, пущенные по восстановленным венам старых монорельсов. Вдоль бетонной стены, отгораживающей Оплот от Холодильника, тянулись бесконечные, покрытые инеем пути, по которым, сотрясая замерзшую землю, двигались циклопические поезда. Это были не просто эшелоны, а полноценные сухопутные дредноуты, обшитые свинцовыми плитами и композитной броней, ощетинившиеся спаренными магнитными пушками и плазменными турелями для защиты от Порождений Искажения. Они питались от колоссальных магнитных батарей и компактных реакторов, медленно, но неотвратимо продавливая себе путь сквозь ледяные торосы, доставляя топливные стержни, боеприпасы и ротации свежего мяса на передовые рубежи. Защита этих железнодорожных артерий была приоритетной задачей для Волонтёров, поскольку остановка хотя бы одного состава означала неминуемую, голодную смерть для целого сектора обороны.

Там же, где рельсы обрывались, уступая место хаосу изломанной земли и вечного льда Холодильника, в дело вступала каста Краулеров — исполинских гусеничных вездеходов, ставших королями бездорожья. Каждый такой Краулер был размером с трехэтажный дом, представляя собой автономный мобильный бункер на широких, лязгающих гусеницах, способных переварить любой рельеф. Оснащенные мощными дизельными генераторами, переоборудованными под синтетическое топливо, они медленно ползли сквозь метель, оставляя за собой глубокие колеи в токсичном снегу. Кабина Краулера была цитаделью внутри цитадели: герметичная, обитая свинцом и прорезиненным брезентом для защиты экипажа от смертоносного электромагнитного импульса Фазового шторма. Краулеры были прожорливы, ненадежны и требовали постоянного ремонта, но только они могли доставить тяжелое буровое оборудование к фазовым узлам или эвакуировать подбитый экзоскелет авангарда «Эгиды» из эпицентра мясорубки, где любая другая техника просто застревала или сгорала от ЭМИ-удара.

И, наконец, на самой периферии этой логистической машины, в слепых зонах, куда не рисковали заходить ни Краулеры, ни патрули фракций, действовали тени Поверхности — Трапперы. Их транспортом, их единственным шансом на выживание и скорость в Пустоте, были магнитные байки. Эти легкие, маневренные машины, собранные из обломков довоенной техники и трофейных магнитных катушек, скользили над замерзшей землей на высоте нескольких десятков сантиметров за счет мощных магнитных подушек. Они были бесшумны, не оставляли следов на снегу и могли развивать чудовищные скорости, позволяя Трапперу молниеносно проскочить опасный участок или уйти от погони Панцирных гончих. Но за эту скорость приходилось платить страшную цену: магнитный байк не давал абсолютно никакой защиты ни от лютога мороза в минус пятьдесят, ни от кислотного тумана, ни от случайного осколка. Траппер на байке был гол перед Искажением, полагаясь исключительно на свою реакцию, инстинкты и удачу, зная, что любая, даже самая мелкая поломка или фазовый сдвиг на его пути означают неминуемую, мучительную смерть в одиночестве среди ледяного ничто.

— Работа есть, Чёрный. Как раз для таких, кому терять нечего, — Клим, грузный и седой бармен «Штольца», придвинул стакан, и тонкая струйка синтетического спиртного глухо ударилась о дно.

В баре, спрятанном глубоко под бетонными сводами базы «Эгиды», было душно. Воздух казался густым, пропитанным застарелым потом, дымом эрзац-табака и въедливым запахом озона и стылой пустоты, который ходоки приносили на подошвах своих утепленных ботинок прямо от границы Искажения.

Чёрный посмотрел на хозяина. Он не мигал — смотрел сквозь него, словно искал в его изрытой шрамами физиономии хоть какие-то признаки жизни.

— Прогуляйся до Мёрзлых доков, к мародёрам Шведа, — буднично добавил Клим, не сводя глаз.

— С падальщиками не делюсь ни изолятами, ни кислородом, — Чёрный отодвинул стакан.

Накопленные богатства, а точнее вырванные из пустоты изоляты, его не грели. Какой в них смысл, если завтра ты можешь стать кормом для фазовых тварей в ближайших промерзших руинах, и вся эта с трудом добытая светящаяся крошка просто останется лежать в грязи рядом с твоим телом? Чёрный часто спрашивал себя: что он, бывший послушник «Абсолюта», забыл в этом душном стойле для нормальных людей, где чужая жизнь стоит меньше, чем паршивый фазовый кристалл?

Память — штука липкая, похуже аномального «холодильника». Стоит в неё наступить, и она уже не отпускает, тянет назад, в те дни, когда небо над еще не поглощенным Питером не казалось таким свинцовым. Бывших среди Абсолютов не бывает. Наверное, он просто ждал, когда это инородное прошлое окончательно выжрет его изнутри.

— Вечно ты рожу воротишь, — Клим сплюнул на пол и принялся со злостью возить грязной тряпкой по металлической стойке. — Живешь как неприкаянный, Чёрный. Ни пайка тебе не надо, ни пойла. Сквозишь по Большой земле, будто тебя и нет вовсе. Смотри, доиграешься в призрака — однажды за КПП выйдешь, а патрули «Эгиды» обратно не пустят. Забудут, что такой вообще был.

Чёрный ничего не ответил. Просто развернулся и пошел к массивному гермовыходу. Клим был прав в одном: он действительно «сквозил». Только не от страха, а потому что в этом вымерзшем мире для него уже не осталось твердой почвы.

Воздух на открытом пространстве гарнизона казался густым, почти осязаемым, несмотря на лютый мороз. Он был пропитан кислым привкусом угольной гари и тяжелым, давящим запахом окислившейся ржавчины, который оседал на языке неприятным металлическим налетом — дыханием близкой Чёрной дыры. Чёрный невольно поправил ремни своего тяжелого термокомбинезона, чувствуя, как Искажение втягивает его в свои невидимые легкие, медленно отравляя всё живое внутри.

Навстречу ему из-за остова бронированного тягача «Эгиды» вышли двое. Они выделялись на фоне серого военного пейзажа, как яркие мишени в тире. Новенькие скафандры замкнутого цикла еще сохранили заводской лоск: ни единой заплатки, ни одного въевшегося пятна аномальной изморози. От них за версту разило оружейной смазкой и наивной уверенностью в собственной безопасности. Контрактники из «Легата», не иначе.

Чёрный проводил их коротким, тяжелым взглядом.

«Смертники», — промелькнуло в его голове. Эти парни шли так, словно под их ногами был ровный плац, а не земля, готовая в любой момент разверзнуться гравитационной воронкой.

В его понимании Искажение никогда не было просто территорией. Оно было непостижимым, голодным левиафаном, обладающим безграничной властью. Только вместо поклонения оно требовало человеческие рассудки, а вместо ответов — дарило предсмертные хрипы. И если ты решал, что можешь просто идти по его границам, пользуясь старыми картами и протоптанными тропами, ты уже проигрывал. С того самого момента, как защелкивал карабин на шлеме.

Чёрный никогда не доверял «безопасным» путям гарнизона. Прямая дорога рядом с Чёрной дырой — это кратчайший маршрут в никуда. Его собственные тропы всегда были кривыми, изломанными, пролегающими по самой кромке нестабильного пространства, там, где воздух дрожит от напряжения, а детекторы захлебываются в истеричном треске. Он шел наперекор здравому смыслу и самой физике, выбирая маршруты, которые патрули обходили за версту.

Только так, балансируя на лезвии ножа и чувствуя спиной ледяное дыхание небытия, он всё еще оставался живым. В этом и была его горькая победа — перехитрить Бездну еще на один день.

Чёрный шел по растрескавшимся, скованным толстой коркой льда плитам внутренней территории Оплота — главной цитадели «Эгиды». Он привычно переносил вес, стараясь не наступать в глубокие провалы в бетоне, откуда даже в такой мороз сочилась мутная, не замерзающая химическая дрянь, разъедающая подошвы. Здесь, за тяжелым охраняемым периметром, воздух не становился чище. Наоборот, к стылому дыханию близкой Пустоты примешивался едкий дух перегоревшего дизеля, синтетической оружейной смазки и прелой белковой каши из полевых кухонь. Звук его тяжелых утепленных ботинок тонул в общем, непрекращающемся гуле: где-то надрывно, с металлическим лязгом прогревали двигатель бронированного тягача, доносились отрывистые лающие команды офицеров и мерный, вбивающийся в виски топот патрульных в тяжелых экзоскелетах.

Взгляд Чёрного зацепился за массивную фигуру впереди. У одного из укрепленных ДОТов, прислонившись плечом к облупленной, испещренной пулевыми выбоинами стене караулки, стоял человек. Его силуэт в глухой матово-чёрной штурмовой броне казался неестественно неподвижным среди этого муравейника, почти вросшим в серый, пропахший порохом и отчаянием мир.

Чёрный прищурился от резанувшего глаза порыва ледяного ветра. Сквозь марево угольной пыли и выхлопных газов он безошибочно узнал эту манеру стоять — чуть наклонив голову, замерев, словно прапорщик даже сквозь грохот Оплота прислушивался к сводящему с ума низкочастотному шепоту Пустоты. Это был Серый.

Чёрный чуть замедлил шаг. Старый вояка, почувствовав на себе тяжелый взгляд, медленно повернул голову. На его лице, изрезанном глубокими морщинами, как затертая карта довоенных дорог, промелькнуло нечто, похожее на суровую радость — эмоцию, почти забытую в этом времени. Он не спеша отделился от бетонной стены и пошел навстречу. Его размеренная, экономящая каждое движение походка выдавала человека, который давно перестал бегать от смерти. Он просто научился с ней договариваться.

— Здорово, Чёрный! — голос Серого прозвучал глухо, с той самой въевшейся хрипотцой, которая пробивалась сквозь лязг металла и рокот генераторов.

Он протянул руку, и Чёрный ответил на жест. Ладонь Серого в кевларовой перчатке с обрезанными пальцами была жесткой, как старый приводной ремень, и удивительно горячей, будто только что вынутой из-под капота перегретого вездехода. Это короткое, сильное рукопожатие на мгновение выдернуло Чёрного из его привычного внутреннего оцепенения. Здесь, в Оплоте, среди сотен вооруженных до зубов, очерствевших людей, ощущение живого тепла другого человека оставалось высшей, ни с чем не сравнимой ценностью. Пожалуй, это было единственное по-настоящему «живое» касание за весь его бесконечный, вымораживающий душу день.

— Здорово, прапор, — Чёрный едва заметно кивнул, пряча озябшие руки обратно в карманы куртки.

Они стояли вдвоем посреди суеты военной базы — два чудом уцелевших осколка прошлого, которые еще не стерла в ледяную пыль эта земля. Вспомнились те дни, когда Чёрный был у командования «Эгиды» на особом счету. Лучший из вольных проводников, способный протащить научную группу через любое игольное ушко пространственных искажений. Вспомнилось, как они вдвоем тащили для яйцеголовых из бункера «Вектор», что под самым Слепым озером, те проклятые куски изменённой материи. От одного их излучения волосы на затылке седели за секунды, а армейские сканеры выгорали дотла, пуская дым. Серый тогда прикрывал спину, вслепую отстреливаясь во мраке, а Чёрный вынюхивал тропу там, где даже брошенные гайки зависали в воздухе. Старая дружба на краю Бездны не ржавела — она просто покрывалась толстым слоем инея до нужного момента.

Вдруг Серый подался вперед, сокращая дистанцию, и его голос упал до едва различимого, рокочущего шепота. Он быстро, профессионально стрельнул глазами по сторонам, проверяя, не греет ли уши какой-нибудь ретивый патрульный из службы внутренней безопасности.

— Чёрный, дело есть. Грязное. Не по уставу. Тут, в паре километров от Оплота, отряд «Спектра» обосновался. Мои дозорные их срисовали еще три дня назад. Компактно так сели, нагло. Прямо под боком, на самой границе Холодильника. Я доложил Корчагину, а тот… — Серый с нескрываемым отвращением сплюнул на обледенелую крошку под ногами. — Генерал уперся, что это подстава. Сказал, анархисты так близко к нашей базе не сунутся, мол, заманивают в засаду. Решил, что я теней пугаюсь, старый параноик.

Серый замолчал на секунду, его обветренные пальцы нервно перебрали потертый ремень импульсного автомата.

— А сегодня на рассвете я сам туда наведался. Внаглую, без приказа. И знаешь что? Там никого нет, Чёрный. Вообще ни одной живой души. Но вещи на местах: химические обогреватели еще теплые, изотермические спальники развернуты, аппаратура не тронута. Выглядит так, будто их всех в одну секунду ластиком из нашей реальности стерли.

— И почему ты просишь меня? У тебя целый гарнизон закованных в броню фанатиков за спиной.

— Корчагин мне категорически запретил туда соваться. Приказал периметр держать и не рыпаться, — Серый бессильно развел руками, досадуя на армейскую слепоту. — Я ждал Ермолову, думал её отряд привлечь, но она сейчас на жесткой вылазке, черт знает когда вернется. А ты вон, сам пришел. Ты — вольный. Тебе приказ генерала — пустой звук. Сходи, глянь свежим глазом. Что-то там не так. Пустота там… другая какая-то стала. Дышит иначе.

Чёрный медленно перевел взгляд в сторону циклопических стальных ворот Оплота. Там, за многотонными створками, начинался Холодильник — смертоносный лабиринт из вмерзших в землю портовых кранов, обрушенных цехов и непредсказуемых температурных аномалий, где минус тридцать могли смениться плюсовой температурой за один неверный шаг. Там, среди заледенелого индустриального хаоса, исчезновение целого вооруженного отряда анархистов выглядело еще более зловещим. Идти туда в одиночку было чистым, беспримесным самоубийством. Но старые долги и зудящее, годами выверенное профессиональное чутье уже перевесили осторожность.

— Координаты скинь на тактический планшет, — ровно бросил он. — Загляну.

— Частоту нашу не забыл? — спросил Серый, чуть прищурившись и подмигивая, возвращая разговору привычный, солдатский тон.

— Такие вещи не вымерзают, Серый.

Прежде чем уйти в серое, кусачее марево Холодильника, Чёрный на несколько минут задержался у костра, вокруг которого во внешнем кольце Оплота сгрудились вольные наёмники и бродяги-одиночки. Пламя, неохотно пожирающее брикеты прессованного мусора, лениво лизало закопчённые бока самодельного котелка, а бледные, быстро гаснущие искры улетали в тяжёлое, низкое небо, растворяясь в вечных сумерках. Здесь, в этом крошечном кругу света, пахло горелой синтетикой, дешёвым табаком и застарелым потом — горькими запахами, которые в 2189 году заменяли людям домашний уют.

— О, Чёрный! Присаживайся, в ногах теплоотдачи нет, если только за тобой не гонится стая тварей из Трясины, — нервно хохотнул один из бродяг в засаленном пуховике, двигаясь на ящике из-под бронебойных патронов.

Чёрный молча присел на корточки, подставляя заледеневшие, негнущиеся пальцы скудному теплу костерка. Разговор тёк тягуче, обо всём и ни о чём сразу. Выжившие травили байки, заменявшие им и телевизор, и утренние газеты. Один истошно клялся, что видел в секторе Базальт полупрозрачную фигуру, которая не нападала, а просто смотрела с невыносимой тоской. Другой пересказывал слухи о том, что яйцеголовые на Слепом озере научились синтезировать чистый медицинский спирт из выделений пространственных аномалий. Новости этого мира всегда балансировали на тонкой грани между горячечным бредом замерзающего рассудка и пугающей правдой. И никто давно уже не брался судить, где заканчивается одно и начинается другое.

Кто-то из бродяг вытащил гитару — старую, с облупившимся лаком и наспех перетянутыми синтетическими жилами вместо порванных струн. Инструмент отозвался дребезжащим, чуть расстроенным от вечного холода звуком, и над костром поплыла нехитрая, надрывная минорная мелодия. В этот момент безжалостное время 2189 года словно замерло. Треск пожираемых огнем мусорных брикетов, негромкий, осторожный перебор и неспешные, приглушенные голоса создавали великую иллюзию безопасности.

Но Чёрному быстро стало душно от этой мнимой теплоты. Эта локальная идиллия казалась ему слишком хрупкой, почти фальшивой на фоне нависающей громады Пустоты. Он поднялся, физически чувствуя, как затекает спина под тяжестью бронежилета и баллонов терморегуляции. Глядя на пляшущие, изломанные тени, которые отбрасывали съежившиеся люди на промерзшие бетонные стены Оплота, он подумал о том, что Искажение — это не только гравитационные разломы и фазовые твари. Это, прежде всего, вот эта тяжелая тишина между куплетами. В том, как люди пытаются согреть онемевшие руки у жалкого огня, прекрасно зная, что буквально за границей света их ждёт только вечная мерзлота и голодный мрак. Все они здесь были лишь временными гостями, пылинками на теле умирающей планеты, и каждый такой костёр мог оказаться для любого из них последним.

«Мы греем руки у огня, который завтра неизбежно потухнет, — промелькнуло в его голове с холодной ясностью. — И каждый из нас втайне надеется, что именно его Пустота решит не замечать ещё одну ночь».

Философия не согревала тело, но отлично помогала держать голову холодной, не давая рассудку поплыть. Чёрный привычным жестом поправил лямки разгрузки, проверил фиксаторы на кислородной маске и неспешно направился к внутреннему блокпосту.

Сержант на выходе во внешнее кольцо — совсем еще молодой пацан, облаченный в громоздкую броню «Эгиды» и ещё не успевший до костей пропитаться местным ледяным цинизмом, — попытался было показать характер. Он преградил путь тяжелым стволом импульсного автомата, требуя пластиковую карту-пропуск. Но короткий, сухой хрип Серого, оживший в нашлемной рации юнца, быстро вернул того в суровую реальность. Парень нехотя опустил оружие, лязгнув сервоприводами, и проводил вольного траппера недовольным, колючим взглядом. Чёрный лишь криво усмехнулся про себя под маской. Секреты в этом мире стоят баснословно дорого, и этому сержанту до них ещё нужно было выжить и дорасти.

Впереди уже маячил массивный рубеж, отделяющий Оплот от Холодильника — изрезанный коррозией и аномалиями металл, густо затянутый спиралями ржавой колючей проволоки, покрытой иглами инея. Там, за этими воротами, начиналась территория, которую пытался подмять под себя отряд «Спектра». И тишина. Та самая «ватная», сдавливающая виски тишина, которая в этих проклятых местах никогда не сулила ничего хорошего.

Ожидая, пока с тяжелым скрежетом отъедут бронированные створки гермоворот, Чёрный невольно вспомнил об Алине. Сестра была здесь же, на базе «Эгиды», в относительной безопасности глубокого тыла Оплота, скрытая за метрами бетона и пулеметными гнездами. Но само её присутствие на краю Искажения было для него постоянным, саднящим источником тревоги.

Каждый сэкономленный кристалл, каждый удачный рейд вглубь Искажения за фазовыми изолятами или редкими деталями — всё это было ради неё. Он уже живо представлял, как на обратном пути заглянет к местным барыгам-перекупщикам на нижних уровнях базы и, не торгуясь, отсыплет им драгоценной светящейся крошки, чтобы выбрать для Алины какой-нибудь настоящий подарок. Здесь, где даже глоток чистой воды стоил крови, он хотел порадовать её чем-то из той, уютной и навсегда ушедшей жизни. Может быть, настоящей бумажной книгой, которую чудом вытащили из мертвого Некрополя, не дав ей истлеть, или просто плиткой нормального, не эрзацного шоколада из свежей контрабандной поставки.

Экономия должна быть экономной — этот жестокий девиз нового времени помогал ему сохранять рассудок, напоминая, что он не просто механически выживает изо дня в день, а по кирпичику строит хрупкий фундамент для их общего будущего. Если, конечно, этот ледяной ад не решит, что сегодня — его последний день.

Лязг ворот стих за спиной. Тишина обрушилась на него свинцовой плитой.

Здесь, в Холодильнике, она была не просто отсутствием звуков. Она казалась осязаемой, плотной, словно само пространство заполнили невидимой ледяной ватой, гасящей любые колебания. На этой территории всегда что-то происходило: скрежетали перепады температур, лопался от мгновенного замерзания бетон, выли фазовые гончие, хлопало на пронизывающем ветру ржавое железо, слышались далекие, глухие перестрелки мародёров. Но сейчас индустриальный мир словно затаил дыхание.

Не было слышно даже привычного, нервного писка наручного термосканера. Обычно в Холодильнике прибор сходил с ума, фиксируя скачки от минус тридцати до уверенного плюса каждые несколько метров, предупреждая о термических разломах. Но сейчас экран светился ровным, мертвым зеленым светом. Фон был на удивление стабильным, что само по себе пугало Чёрного до холодной испарины на позвоночнике куда больше, чем любой температурный шторм. Если аномалии замерли — значит, что-то невероятно мощное подавило их своей волей.

Чёрный медленно, выверяя каждый шаг, двинулся вперёд, обходя скованный вечным льдом скелет рухнувшего строительного крана. Он кожей чувствовал, как Пустота наблюдает за ним тысячами невидимых, равнодушных глаз из пустых глазниц окон заброшенных заводских цехов.

Где-то там, впереди, в сизом мареве мороза, едва заметно дымил химический костёр, у которого уже никто не грел руки.

— Не знаю я… — Клим нервно протирал грязной тряпкой и без того выскобленный до блеска граненый стакан. Его мясистые пальцы чуть дрожали. — Вроде не из наших, не с Большой земли. И не легатовский. Хотя выправка — чисто военная. Кадровый, не иначе. Причем из тех эшелонов, куда даже генералы «Эгиды» стучатся с докладом.

— Давай, выкладывай уже, — Алиса Ермолова оперлась о металлическую стойку, сжав кулаки так, что кожа на костяшках, покрытых мелкими шрамами от осколков, натянулась до мертвенной белизны. В её глазах плескалась холодная ярость.

— Тебя искал. Передать привет хотел. Фотографии чьи-то в руке сжимал, но спрашивал только командира спецотряда, тебя то есть…

— С самого начала, — голос Алисы упал до тихого, режущего шепота, от которого у Клима по спине пробежал холодок. — Как всё было, в деталях. Не зли меня, Клим. У меня сегодня был долгий день.

— Ну хорошо, хорошо… Спустился он сюда под самую бурю. Один.

Погода снаружи в тот час стояла такая, будто Пустота решила выблевать на Оплот все сожранные ею ледники. С неба падала не вода, а густая, перемешанная с едкой угольной пылью химическая слякоть, мгновенно замерзающая на броне. Ветер выл так, словно рвал пространство на куски. Тяжелый бронированный вездеход, гусеницы которого были забиты чёрным льдом по самые арки, тяжело вкатился на внутреннюю территорию базы. Дежурный капитан Комаренко, проклиная в рацию и этот мороз, и устав «Эгиды», тяжело шагнул в своем экзоскелете навстречу гостю.

Из вездехода вышел мужчина. Никакой спешки, укрываясь от кислотного града. Движения точные, скупые, выверенные до миллиметра. Он накинул на плечи плащ из какой-то матовой, невероятно дорогой термоткани, отталкивающей влагу, и взял жесткую пластиковую папку. Ловко, почти неуловимым фокусническим жестом, сунул инфо-чип с допуском прямо под визор шлема Комаренко, а следом — выудил из папки распечатанную фотографию. Настоящую, глянцевую бумагу, которую здесь не видели десятилетиями.

— Где найти её? — голос гостя перекрывал даже вой штормового предупреждения.

На фото была Алиса. Еще не измотанная бесконечными рейдами вдоль границы Искажения, гордая, с распущенными волосами, которые трепал ветер, не отравленный пеплом. В руках — тяжелый импульсный тесак, за спиной — штурмовой излучатель. Настоящая валькирия в бронекостюме замкнутого цикла. Комаренко молча всматривался в льдистые глаза незнакомца сквозь забрало шлема, пытаясь понять, кто перед ним — безумец или человек, которому принадлежит этот мир. В итоге капитан, не проронив ни слова, лишь указал закованным в сталь пальцем на тяжелые гермодвери бара «Штольц».

Буря снаружи бушевала, превращая Оплот в остров посреди ревущего небытия. Ветер крутил воронки из заледенелого мусора, а ледяная шрапнель лупила по бетонным крышам ангаров, словно невидимый бог расстреливал землю длинными очередями с орбиты. Природа и Пустота вели свой вечный бой на уничтожение, в котором людям была отведена роль простых мишеней.

В самом баре в тот момент стоял привычный, вязкий гул. «Штольц» жил своей угрюмой жизнью. Воздух здесь всегда казался твердым от перегара синтетического спирта, махорочного дыма и едкого запаха озона. Вдоль стен, на ящиках из-под снарядов и кривых лавках, сидели те, кто вернулся с границы. Наёмники «Легата» с пустыми глазами молча чистили оружие, методично втирая смазку в механизмы; бродяги-одиночки с дрожащими руками пересчитывали ржавые патроны, пытаясь понять, хватит ли им на фильтр для противогаза; раненые бойцы «Эгиды» глушили боль дешевым пойлом, уставившись в одну точку. Это был зверинец сломленных людей.

Но весь этот гул и звон кружек мгновенно стих, когда в коридоре раздался тяжелый, размеренный стук армейских ботинок, не похожий на шарканье местных завсегдатаев.

Мужчина вошел внутрь и откинул капюшон. Короткая армейская стрижка, намечающиеся залысины, впалые, бледные щеки. Но его глаза… большие, темные, они сканировали помещение с ледяным, математическим безразличием камеры наблюдения. Он не обратил внимания на направленные на него взгляды. Подошел прямо к стойке и толкнул фото к Климу.

— Знаешь её?

— Смотря зачем интересуешься, — Клим привычно включил «хозяина», нащупывая под стойкой рукоять дробовика и чувствуя за спиной присутствие тяжеловооруженного вышибалы в глухом шлеме. — Может, знаю. А может, память отшибло. Тут сквозняки сильные, выдувает всё из головы.

— Мясо. Настоящее. Горячее. И чистую воду. Вилку и нож, — абсолютно проигнорировал его игру гость.

Он выложил на стойку оплату. Но не грязные топливные талоны и не мутные изоляты. Он достал стопку безупречно чистых, старых стодолларовых банкнот — валюту, которая давно утратила свой мировой статус, но здесь, среди элиты контрабандистов, стоила целое состояние как символ чистого мира. Отсчитал ровно половину и небрежно пододвинул онемевшему Климу.

— Сделай так, чтобы меня не беспокоили. Я сяду в углу.

Алкоголь, который здесь заменял и воду, и снотворное, и антидепрессанты, делал свое дело. Рассудок трапперов, обычно острый, как лезвие хирургического скальпеля, сейчас был разъеден мутными литрами сивухи. Эта химическая коррозия уничтожала остатки осторожности — того самого инстинкта, что позволял им выживать среди аномалий Холодильника.

Взгляды захмелевших ветеранов, еще недавно травивших байки о монстрах, и дерзких, отчаявшихся новичков всё чаще прилипали к столику в тени. Там сидел гость. И сама его чистота, нетронутость его снаряжения без единой царапины, и, главное, ароматы горячего, настоящего мясного ужина со специями действовали на изголодавшуюся, подвыпившую толпу как запах крови на фазовых гончих. В их затуманенных мозгах уже не всплывали логичные вопросы: кто этот человек? Почему он один? Почему он так пугающе спокоен, сидя спиной к залу?

Осталась лишь примитивная, звериная арифметика 2189 года: у него есть всё, а у нас — ни черта. И это несправедливость, которую можно и нужно исправить прямо сейчас.

Лица бродяг, раскрасневшиеся, лоснящиеся от пота и копоти, начали искажаться в хищных, предвкушающих ухмылках. Грязные пальцы, привыкшие чувствовать только холодную сталь спусковых крючков, теперь нервно барабанили по липким от пролитого пойла столешницам. Некоторые начали незаметно расстегивать кобуры. Трезвый расчёт — «не лезь, если не знаешь, кто перед тобой» — пал под натиском пьяного куража и животного голода.

В их налитых кровью глазах гость перестал быть человеком. Он превратился в ходячий сейф, в кусок драгоценного мешка с чистейшими изолятами, который просто ждал, когда его распотрошат. Тишина в баре стала тяжёлой, густой, предгрозовой. В этой мертвой тишине слышалось только сиплое, сбивчивое дыхание людей, чей инстинкт самосохранения окончательно захлебнулся в спирту, уступив место слепой, первобытной жажде наживы.

— Приключения начинаются, — хрипло, предвкушающе прошептал один из бродяг своему напарнику, потирая грязные руки.

Тот понимающе кивнул, стянул с головы засаленную шапку и, тяжело пошатываясь от выпитого синтетического спирта, направился к столику гостя. Его шаги гулко отдавались в напряженной тишине бара. От траппера несло кислятиной, немытым телом и гарью — запахами человека, который давно проиграл свою войну с этим миром, но еще не понял этого.

— И чё это мы тут командуем? А? — бродяга по-хозяйски, с наглой ухмылкой оперся руками в грязных перчатках о края чистого столика, нависая над сидящим мужчиной, пытаясь подавить его своей массой.

Гость даже не вздрогнул. Он спокойно, с пугающей механической точностью отложил столовые приборы — ровно параллельно друг другу, по всем правилам забытого в этом веке этикета. Медленно, не меняя позы, глянул через плечо нахала прямо на Клима. Бармен стоял за стойкой, скрестив массивные руки на груди, и плотоядно скалился, ожидая, как этого чистоплюя сейчас размажут по бетону.

— Э, крендель! Ты оглох? На меня смотри, когда уважаемые люди с тобой…

Договорить он не успел. Пространство словно сжалось.

Руки траппера еще только начали отрываться от столешницы, чтобы схватить гостя за грудки, как мужчина неуловимым, смазанным движением сбросил их в стороны. В ту же долю секунды он впечатал голову обидчика прямо в тарелку с обжигающе горячим жарким. Раздался глухой хруст ломающегося носа. Дорогой, чудом сохранившийся фарфор брызнул в разные стороны острыми белыми осколками.

Оглушенный, ослепленный болью и обжигающим жиром траппер зарычал, попытался инстинктивно подняться, с силой упираясь ладонями в толстую деревянную столешницу. И тут же его рык перешел в нечеловеческий, пронзительный визг.

Тяжелый столовый нож с хрустом прошил его правую кисть, намертво войдя в дерево. В ту же секунду стальная вилка пробила левую. Гость пригвоздил его к столу. Идеально симметрично. Всё по правилам этикета.

Оскал Клима мгновенно стек с лица, сменившись маской первобытного ужаса.

Стоявший у стойки вышибала, закованный в трофейную броню «Эгиды», дернулся было на помощь. Он выхватил тяжелую дубинку-шокер, но не успел сделать и двух шагов. Гость, не поднимаясь в полный рост, текучим движением скользнул ему навстречу. Короткий, чудовищный по силе удар носком тяжелого ботинка снизу вверх — прямо в незащищенный стык брони в паху. Вышибала рухнул на колени с выпученными глазами, хватая ртом воздух, а затем свернулся на грязном полу калачиком, пуская кровавые слюни.

Третий доброволец, худой наёмник со шрамом через всё лицо, попытался вскинуть обрез импульсного ружья. Гость ушел с линии огня еще до того, как палец наёмника коснулся спуска. Перекат через соседний стол, глухой удар локтем в кадык — наёмник захрипел, выронив оружие. Гость перехватил падающий обрез в воздухе, одновременно ломая противнику колено коротким, сухим пинком.

Всё заняло не больше четырех секунд.

В «Штольце» повисла такая мертвая, звенящая тишина, что стало слышно, как тяжело и с хрипом дышит пригвожденный к столу бродяга, и как густая кровь, смешиваясь с остатками дорогого мясного соуса, мерно капает с края столешницы на бетонный пол. Кап. Кап. Кап.

Гость медленно выпрямился. Он стоял посреди бара, ничуть не сбив дыхание, небрежно, но профессионально сжимая в руках трофейный обрез. Ствол плавно обводил застывшую в ужасе толпу.

— Следующий выйдет отсюда ногами вперед. По частям, — ровным, почти скучающим голосом произнес мужчина. Ни капли адреналина. Словно он только что смахнул пыль с рукава.

— Кто… кто ты такой?.. — выдавил побелевший Клим, вжимаясь спиной в стеллажи с выпивкой. Его руки дрожали так, что звенели бутылки.

— Вопросы здесь задаю я. А ты на мой так и не ответил, — ствол обреза медленно повернулся и уставился прямо в грудь бармена.

— В рейде она! — срываясь на визг, быстро заговорил Клим, выставляя перед собой ладони. — С отрядом в Холодильнике! Через пару дней должна вернуться на базу, если аномалии не сожрут.

Гость задержал на нём тяжелый, сканирующий взгляд, от которого бармену захотелось провалиться сквозь землю.

— Передай ей привет от Звягинцева. Скажи, что ждать буду на заброшенной ферме, в Пепельной низине.

Мужчина спокойно закинул обрез за спину, забрал со стола свою пластиковую папку, брезгливо обошел скулящего на полу вышибалу и направился к выходу. Грохот его берцев по обледенелому бетону в абсолютной тишине бара звучал как ритмичный, неумолимый погребальный звон.

Тыл лагеря Спектра

Холодильник встретил его безмолвием вымороженного кладбища. Это был тот самый предбанник небытия — буферная зона между закованным в броню Оплотом и пульсирующей Пустотой.

Чёрный двигался плавно, текуче, почти не отрывая подошв от промерзшей земли, чтобы случайно не скрипнуть ледяной крошкой. Здесь, среди ржавых, намертво впаянных в лед скелетов портовых кранов и нагромождений грузовых контейнеров, покрытых толстым слоем инея, воздух казался выкачанным. Он был лишен всякого движения, словно само время на границе с Искажением замерзало и осыпалось на землю серым пеплом.

Он замер у края покосившегося бетонного блока, поудобнее перехватывая массивное, обжигающе холодное цевье ВССК «Выхлоп М». Громоздкий, футуристичный силуэт винтовки под чудовищный патрон 12.7-мм всегда внушал ему уверенность. Но сейчас, в этой ватной, поглощающей звуки тишине, даже такая огневая мощь казалась призрачной, почти бесполезной игрушкой против того, что дышало совсем рядом. Чёрный чуть повернул голову, активируя нашлемную гарнитуру.

— Серый, я в квадрате. Зашел с фланга, через разрушенный сборочный цех, — голос Чёрного был едва слышным шепотом, но микрофон исправно передал каждое слово. — Подтверждаю твою паранойю: «Спектра» нет. Лагерь анархистов пуст, как выпотрошенная тушка. Прием.

Далеко позади, на крыше самого высокого укрепленного здания Оплота, служащего командным пунктом, Серый замер, почти слившись с бетоном, прильнув к окуляру своей дальнобойной тепловизионной винтовки. Солнца здесь не видели уже много месяцев — тяжелый, свинцовый смог, вечно висящий над Холодильником, пропускал лишь тусклый, мертвенно-серый свет. Прапорщик медленно, выверяя каждый миллиметр, вел стволом, сканируя каждый оконный проем и излом обледенелой арматуры впереди идущего траппера.

— Принял тебя, — отозвалась рация сухим, потрескивающим от статического напряжения голосом. — Вижу твой тепловой контур в прицел, Чёрный. Но ты идешь по самому краю. За ту длинную постройку не суйся — там для меня мертвая зона, угол обзора перекрыт конструкциями, прикрыть не смогу физически. Оставайся в поле видимости. Прием.

Чёрный не ответил. Его скрытый под маской взгляд методично, сектор за сектором, сканировал стоянку анархистов. Здесь не было привычного после боя хаоса. Не было брошенных в кровавой спешке импульсных винтовок, не было россыпи стреляных гильз, вплавленных в лед, или следов волочения тел.

— Тут кое-что интересное… — Чёрный медленно, контролируя пространство вокруг, присел на одно колено, удерживая «Выхлоп» за пистолетную рукоятку так, чтобы в любой момент вскинуть его к плечу. — Вещи на местах: изотермические рюкзаки раскрыты, спальники развернуты, даже химический разогреватель под котелком еще работает. Но оружия нет. Ни единого ствола, ни одного ножа. Совсем. Они ушли со всем арсеналом, Серый. Но вот следы… Тут откровенная чертовщина со следами. Выключаю связь. Мне нужна абсолютная тишина, чтобы услышать, как дышит это место. Свяжусь, как проясню.

— Эй, вольный, ты чего удумал?! Стой, мать твою, я теб… — Рация захлебнулась возмущенным рокотом прапорщика, но Чёрный, не дожидаясь финала армейской тирады, щелкнул тумблером на предплечье.

Связь оборвалась. Тишина Холодильника тут же сомкнулась над ним, плотная и тяжелая, как ледяная вода над головой утопающего.

Цепочка отпечатков тяжелых армейских ботинок отчетливо читалась в густой, припорошенной свежим инеем бетонной пыли. Они тянулись ровным, почти парадным строем, след в след, не петляя и не сбиваясь. Прямо к самому углу, где высокие, глухие плиты забора плотно соприкасались со стеной старого, наполовину ушедшего под землю цеха.

Этот забор был не просто преградой. Это был рубеж. Именно за ним, буквально в паре метров, заканчивался предбанник Холодильника и начиналась территория абсолютного Искажения — Пустота, где законы физики выворачивались наизнанку.

Чёрный подошел ближе, жестко упирая приклад модернизированной ВССК в плечо и водя стволом из стороны в сторону. У самой глухой бетонной стены следы отряда «Спектра» обрывались. Резко. Необъяснимо. Безапелляционно.

Выглядело это так, будто человек, шедший впереди, не пытался перелезть через препятствие, не карабкался вверх по шершавой плите, а просто сделал шаг и перестал существовать в этой точке пространства. А следующий за ним анархист — шагнул в ту же пустоту с той же безукоризненной точностью.

«Фазовый Ткач?» — на мгновение задумался Чёрный, чувствуя, как под комбинезоном собирается липкий пот.

Эти твари, порождения Пустоты, не копались в мозгах. Им не нужна была дешевая телепатия. Ткачи взламывали саму локальную гравитацию вокруг человеческого тела, превращая людей в покорных марионеток на невидимых пространственных нитях. Жертвы всё прекрасно понимали, кричали и задыхались от ужаса внутри своих шлемов, но их руки и ноги двигались сами по себе, подчиняясь чудовищному внешнему давлению.

Именно поэтому здесь чувствовался такой пугающий, мертвый порядок. Никакой паники, никаких следов борьбы или хаотичного бегства. Те, кто ушел прямо сквозь глухую бетонную стену, чеканили шаг с неестественной, машинной синхронностью, выгибая суставы под страшными углами. Невидимый кукловод увел их идеальным строем. Они послушно забрали с собой всё оружие, оставив лишь пустые оболочки своего быта: раскрытые спальники, сухпайки и тихо гудящий обогреватель, который теперь казался одиноким маяком для исчезнувших мертвецов

Траппер почувствовал, как по загривку, несмотря на терморегуляцию костюма, пробежал потусторонний холод. Он стоял перед глухой стеной, отделяющей его от Пустоты, стеной, которая беззвучно сожрала до зубов вооруженный отряд, и чувствовал, как его двенадцатикилограммовый «Выхлоп» становится пугающе тяжелым и бесполезным. В этом мире абсолютная тишина никогда не означала безопасность. Она означала лишь одно: хищник уже выбрал цель, закрыл пасть и просто ждет, когда жертва сделает неверный шаг.

Чёрный замер перед плитой, где обрывались следы. В голове набатом стучала мысль о пространственных разломах, скрытых сингулярных «карманах», которые Пустота порой забрасывала за свои границы, прямо в Холодильник. Если целый отряд анархистов строем вошел в монолитный бетон и не вышел с другой стороны, значит, сама ткань реальности здесь свернулась в бараний рог.

Он медленно, стараясь не делать резких движений, опустил массивный ВССК на тактический ремень. Свободной рукой выудил из подсумка на бедре гладкий, тяжелый «мертвый изолят», заботливо покрытый матовым термореактивным полимером. Пальцы в толстых перчатках привычно, до автоматизма ощутили спасительную тяжесть выгоревшего осколка Пустоты и холод его искусственной оболочки.

В этом вымороженном мире такие фазовые пустышки были единственным способом «прощупать» нестабильное пространство впереди. Их чудовищная плотность позволяла бросать щуп далеко и точно, а полимерная оболочка работала как мгновенный детектор: при попадании в зону смертельного жара или абсолютного нуля она должна была вспыхнуть предупреждающим цветом, раскрывая ловушку до того, как в неё шагнет человек.

— Посмотрим, насколько ты голодная, дрянь, — едва слышно пробормотал он под нос.

Короткий, резкий замах. Сфера по выверенной дуге полетела точно в ту невидимую точку, где последний след ботинка «спектровца» впечатался в мерзлую пыль перед самой плитой.

Чёрный весь подобрался, ожидая чего угодно: беззвучной вспышки скрытого термопятна, способного за долю секунды испарить плоть и расплавить металл, или того, что тяжелая сфера просто канет в глухую стену, как камень в темную, стоячую воду, не издав ни звука.

Звонкий, резкий металлический щелчок разорвал тишину, гулким эхом разнесшись по пустому, вымороженному Холодильнику.

Шарик просто ударился о грязный, промороженный насквозь бетон и совершенно по-земному, бесполезно отскочил в сторону. Полимерная оболочка осталась тускло-серой, не выявив температурных перепадов. Физика здесь, на границе с Бездной, работала как часы. Бетон был просто бетоном. И этот мертвый порядок пугал куда больше любой аномалии.

Чёрный на секунду замер, глядя на обледенелую сферу. Никакой аномалии. Никакого искажения пространства. Просто глухая, промерзшая насквозь бетонная стена покрытая инеем пыль. Ошибка. На границе с Пустотой ошибка чаще всего стоит жизни, но здесь она стоила лишь потерянного времени и лишнего шума. Значит, они не исчезли в гравитационном разломе — анархисты из «Спектра» просто умели чертовски хорошо заметать следы или использовали какой-то хитрый, скрытый лаз, который сверху, из тепловизионного окуляра снайперской винтовки Серого, казался монолитным тупиком.

Он покрепче перетянул тактический ремень ВССК «Выхлоп М» за спиной, физически чувствуя, как обжигающе холодный металл винтовки тяжело давит на лопатки даже сквозь термоподкладку. Массивная, двенадцатикилограммовая туша оружия требовала идеальной, надежной фиксации. Чёрный подтянулся, намертво ухватившись пальцами в бронированных перчатках за крошащийся, покрытый ледяной коркой край бетонной плиты. Мышцы привычно, с тихим скрипом кевлара напряглись под бронепластинами штурмового комбинезона.

На той стороне, за забором Холодильника, его встретил редкий, мертвый лесок. Чахлые, неестественно искривленные деревья стояли здесь как безмолвные часовые — они чудом уцелели после Катастрофы, не сгорев в пламени, а просто окаменев от вечного холода, навсегда сохранив свою мертвенно-серую, облупившуюся кору. Чуть поодаль густели заросли колючего кустарника, покрытого «стеклянным мхом» — ядовитой дрянью, хрустящей под ногами и выделяющей едкий газ.

Трапперы-бродяги обходили такие места десятой дорогой: температурных аномалий прорва, а путных образцов, за которые барыги отсыплют хотя бы щепотку мутных изолятов — абсолютный ноль. Мусорные, вымороженные до звона гиблые места. Поговаривали, что здесь бродит «Обмороженный» — мутировавший мародёр, у которого мозги не до конца выжгло низкочастотным гулом Пустоты, и он до сих пор хрипло выпрашивает топливные брикеты, целясь в тебя из ржавого, намертво заклинившего ствола. Бредни замерзающих, пугалки для новичков у гудящего генератора. В этом мире всё предельно просто: либо ты живешь и идешь дальше, либо ты кусок мерзлого мяса. Третьего не дано.

Чёрный замер на верхушке забора, плавно припав к бетону. Его комбинезон, перекрашенный в ломаные, рубленые оттенки серого, белого и стального, идеально сливался с выщербленной плитой и ползущим со стороны Дикой промзоны химическим туманом. Даже самый опытный глаз контрактника не сразу отличил бы его неподвижный силуэт от куска старого фундамента.

Он мягко, как огромный кот, приземлился на той стороне, самортизировав удар коленями. ВССК тут же оказался в руках, тяжелый приклад привычно уперся во впадину плеча.

Там, далеко за окаменевшими деревьями, мелькали мелкие точки. Грязно-зеленые термокомбинезоны «Спектра» на фоне коричневой, скованной льдом земли горели в оптике, как яркие мишени в тире. Они двигались вглубь Дикой промзоны, всё дальше отдаляясь от своего брошенного лагеря, выстроившись в грамотную боевую колонну.

— Чего вы там забыли, парни?.. — едва слышно прошептал Чёрный, ловя фигуру замыкающего анархиста в перекрестье оптического прицела. Палец мягко лег на спусковой крючок.

И тут же он почувствовал — что-то не так.

Что-то маленькое и на удивление теплое слабо ткнулось в его тяжелый, окованный сталью ботинок лбом, тихо и очень жалобно поскуливая. Чёрный не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул на его лице, он лишь медленно скосил глаза вниз. Маленький комок деловито принюхался к запаху армейского берца, а затем звук резко изменился. Существо утробно, совсем по-взрослому, с хриплым клокотанием зарычало, и в этом рыке послышалась леденящая кровь угроза, никак не соотносившаяся с его крошечными размерами.

Чёрный очень медленно, не делая резких движений, начал смещать ствол тяжелого «Выхлопа» вниз, гадая, кто из порождений химической зимы решил составить ему компанию в этой мертвой зоне.

Он замер, стараясь даже дышать через раз. У его ног копошился комок обманчивой безмятежности — дикий, агрессивный и смертельно опасный в самом ближайшем будущем. Это был щенок Панцирного волка.

В голове траппера тут же всплыло яркое воспоминание об одном из самых первых выходов, когда он, еще зеленый, не обстрелянный новичок, водил бойцов «Эгиды» за редкими химическими образцами. Старый прапорщик Серый тогда, куря дешевую папиросу, предупреждал: «Если видишь Панцирного волка, и он тебя сразу не атакует — значит, он уже всё просчитал и просто выбирает, с какого бока начнет отрывать от тебя куски».

Чёрный тогда своими глазами видел, на что способна взрослая особь, выжившая в этом ледяном аду. Эти твари вырастали до двух метров в холке. Эволюция, подстегнутая соседством с Пустотой, лишила их шерсти, заменив её плотной, как танковая резина, кожей. Под ней нарастал толстый панцирь из роговых пластин, который порой играючи выдерживал попадание пистолетной пули в упор, а массивный, бугристый череп был прочнее бронестекла. Но пугала не их звериная мощь и не клыки, способные перекусить автоматный ствол. Пугал их интеллект. Панцирные волки обладали почти человеческим разумом, только куда более жестоким и честным. Они охотились слаженными стаями, использовали засады, не бросали своих подранков и никогда, ни при каких обстоятельствах не отступали, если чувствовали в воздухе сладкий запах человеческого страха.

Малец между тем неуклюже задрал заднюю лапу, деловито пометил каблук стального берца теплой, едкой струйкой и снова, уже требовательно, заскулил, глядя на огромного траппера снизу вверх.

— Зараза… не мать я твоя, — проворчал Чёрный, физически ощущая, как под плотной термотканью комбинезона по спине пробежала струйка ледяного пота.

Логика этого вымороженного мира была проста и абсолютно беспощадна: если здесь, у твоих ног, скулит щенок, значит, разъяренная мать находится на расстоянии одного прыжка. А взрослую Панцирную гончую одиночными из снайперки в упор не остановишь. Она не бегает — она перемещается ломаными, смазанными рывками, быстрее, чем человеческий глаз успевает сфокусироваться в сером тумане, а замерзший мозг — отдать команду пальцу на спусковом крючке.

Стоило ему об этом подумать, как ватную, тяжелую тишину Холодильника разорвала бешеная, истеричная стрельба. Палили не прицельно — просто в панике давили на гашетки импульсных автоматов, обильно поливая скованные льдом кусты раскаленным свинцом и плазмой. Звук доносился со стороны тех самых исчезнувших анархистов «Спектра», чьи силуэты он засек секундами ранее.

Чёрный, уже на ходу защелкивая магнитные замки шлема и с шипением пневматики опуская глухую боевую маску, вскинул к плечу массивный ВССК «Выхлоп М». Зеленоватая цифровая сетка тепловизора заскользила по изломанным фигурам в грязно-зеленых термокомбинезонах, которые теперь хаотично метались среди окаменевших деревьев. Он прильнул к окуляру прицела, навел резкость и едва не присвистнул от увиденного.

Чёрный замер, не в силах оторвать взгляд от линзы. То, что разворачивалось перед ним, не укладывалось ни в одну байку, пьяно рассказанную у костра в «Штольце». Это была монументальная «картина маслом», написанная кровью, отчаянием и пространственным безумием прямо на границе Дикой промзоны.

Пятеро бойцов «Спектра» в заляпанной замерзшей грязью броне двигались чудовищной, механической походкой сломанных марионеток. Их движения были дергаными, неестественными, суставы выгибались под странными углами, словно кто-то невидимый и безмерно жестокий дергал за нейронные ниточки, заставляя их мышцы сокращаться против их собственной воли. Они палили от бедра, вслепую заливая огнем пустоту, и дымящиеся гильзы дождем сыпались на жухлую, покрытую инеем траву, протаивая в ней черные дыры.

А в самом центре этой безумной поляны, среди завихрений «фазового зеркала» — аномалии, которая ломала свет и искажала само пространство до тошноты, — разворачивалась немая схватка титанов.

Огромная Панцирная гончая — настоящая первобытная машина смерти, покрытая буграми костяных наростов — яростно металась вокруг своей цели. Она была похожа на серую, неотвратимую молнию: каждый её прыжок был математически выверен, каждый оскал обнажал клыки, способные рвать танковую броню. Но она не атаковала. Великая хищница захлебывалась в хриплом, надрывном рыке, бессильно царапая когтями обледенелую землю, поднимая в воздух облака радиоактивной пыли.

Перед ней стоял Фазовый Ткач.

Он был древним и невероятно матерым. Существо, порожденное самой Пустотой. Кожа на его непропорционально вытянутом, лишенном глаз черепе висела полупрозрачными, пепельными складками, сквозь которые пульсировали черные, набухшие от энергии Искажения вены. На нем еще сохранились вплавленные прямо в плоть лохмотья тяжелого защитного скафандра — эхо того времени, когда он был человеком. Его аура светилась холодным, чуждым разумом, в котором не осталось ничего земного, кроме изощренной, возведенной в абсолют жестокости. Но он не наносил прямого ментального удара, не выжигал остатки сознания скулящей гончей.

Ткач просто стоял, непоколебимый, как памятник небытию, сжимая в каждой из своих длиннопалых, узловатых, покрытых трупными пятнами рук по крошечному, скулящему щенку. Панцирная гончая видела, как острые, словно хирургические скальпели, когти порождения едва не протыкают тонкую роговую чешую её потомства. Живой щит. Заложники, купленные ценой материнского инстинкта.

Чёрный медленно перевел взгляд вниз, на своего «оборванца» у ботинка. Мелкий замер, смешно склонив тяжелую, угловатую голову набок, и смотрел на траппера черными, как полированный антрацит, бусинками глаз. В этом взгляде не было животной тупости — только немая, отчаянная просьба и пугающее, почти человеческое понимание ситуации. Понимание, которое страшило Чёрного больше, чем сам Фазовый Ткач.

— Отсюда не достанем. Пространство ломается, пуля уйдет в сдвиг. Надо ближе, — прошептал Чёрный, и его голос в герметичном шлеме прозвучал непривычно глухо, отдаваясь в ушах.

Щенок коротко, по-военному мотнул мордой, словно принимая условия игры и подтверждая приговор.

Чёрный не привык раздумывать, когда цель уже была взята в перекрестье. Он одним резким, уверенным движением сгреб мелкого под мышку, чувствуя сквозь броню, как часто и гулко бьется крошечное, горячее сердце, и рванул вперед.

Ему предстояло сделать то, чего боялись даже ветераны «Эгиды». Сделать шаг за невидимую линию.

В одно мгновение он пересек границу Холодильника. Мир вокруг неуловимо, но страшно изменился. Звуки выстрелов анархистов вдруг стали вязкими, приглушенными, словно он погрузился на дно океана. Цвета выцвели, уступив место бесконечным оттенкам серого и непроглядно-черного. Воздух здесь был другим — он пах озоном, жженой медью и абсолютным, стерильным ничем. Это было Искажение. Территория Пустоты.

И как только его тяжелый ботинок коснулся этой проклятой земли, Чёрный почувствовал это. Чувство чужого, голодного взгляда, сверлящего затылок. Пустота не просто заметила его. В Искажении нет секретов. Как только живая, не зараженная фазовым распадом кровь пересекла периметр, каждая тварь, скрытая в черном тумане в радиусе километров, подняла голову. Охота на чужака началась.

Путь к поляне лежал через полосу препятствий, созданную изощренной физикой Бездны. Прямо перед ним в воздухе дрожало густое марево — «термическая воронка», раскаляющая атмосферу внутри себя до температуры плавления стали. Чёрный резко вильнул вправо, уходя в скольжение по льду, едва не зацепив краем массивного наплечника невидимый горизонт событий этого миниатюрного ада, который мог в мгновение ока превратить его кости и броню в раскаленный шлак. Благо, в тусклом свете аномальную дрянь было видно неплохо — по характерному преломлению света и расходящимся кругам тающего снега.

Он пролетел мимо зарослей стеклянного мха, не обращая внимания на то, как его хрупкие, острые как бритва споры со скрежетом впиваются в кевларовую ткань штанов. Отодрать эту дрянь — задача на пять минут в тамбуре Оплота, а вот выковыривать из себя пули одурманенных «спектровцев» или ждать, пока Фазовый Ткач почувствует свежий разум на своей территории, времени не было совершенно.

Чёрный двигался максимально низко, текуче, почти прижимаясь к мертвой земле. Он использовал каждый ржавый остов довоенного экскаватора и каждый вросший в лед бетонный блок как укрытие, неумолимо сокращая дистанцию для одного-единственного, решающего выстрела своего «Выхлопа», пока Пустота не сомкнула свои челюсти на его горле.

Оса

Алина Колохова стояла у узкого, бронированного окна на втором этаже бывшего административного здания, превращенного в укрепленную казарму Оплота. Она задумчиво смотрела сквозь амбразуру на вымороженный плац. В толстом, пуленепробиваемом стекле, покрытом слоем вековой угольной пыли и колючей изморози, слабо отражалось её лицо. Светлые, почти прозрачные глаза — льдистая фамильная черта Колоховых, точно такие же, как у Саши. Длинные светлые волосы были туго стянуты в жесткий хвост, чтобы не цеплялись за гермоворотник и не мешались под тактическим шлемом, но несколько непокорных прядей всё равно выбились, обрамляя уставшее лицо.

Ей было двадцать пять. Рост средний — как раз такой, чтобы не выделяться в разношерстной толпе наемников и военных, но и не казаться хрупкой добычей. Оса не пыталась строить из себя бездушную «железную леди» этого вымирающего мира, но свою человеческую мягкость давно и надежно научилась прятать глубоко, под композитные бронепластины легкого разведывательного комбинезона замкнутого цикла. На краю Пустоты по-другому нельзя: либо ты обрастаешь непробиваемой корой цинизма, либо Искажение пережевывает тебя и выплевывает.

На плече привычно, успокаивающе тяжело висел ремень крупнокалиберного магнитного дробовика — надежного, убойного аргумента в любом споре на короткой дистанции, способного пробить даже хитиновую броню местной фауны. Она доверяла этому тяжелому куску высокотехнологичного металла гораздо больше, чем многим людям вокруг.

Девушка нервно поправила жесткий воротник комбинезона и тяжело вздохнула. На душе было муторно и неспокойно. Брат ушел на вылазку за периметр уже несколько часов назад, и хотя она прекрасно знала, что Чёрный — один из лучших проводников в этом аду, предчувствие надвигающейся, неотвратимой беды липкой ледяной паутиной оседало где-то под ребрами.

— Опять в горизонт всматриваешься, Колохова? — раздался за спиной грубоватый, лязгающий из-за вокодера голос одного из тяжеловооруженных патрульных «Эгиды». — Не дрейфь, твой братец из любой фазовой петли вывернется. Он же как радиоактивный таракан — его даже дыхание Бездны не берет.

Алина медленно обернулась, и в её светлых глазах промелькнул такой острый, стальной блеск, что патрульный невольно осекся и переступил с ноги на ногу, бряцнув сервоприводами. Она не была злой по своей природе, но когда дело касалось единственного родного человека, её напускная «мягкость» испарялась быстрее, чем капля чистого спирта на раскаленной броне.

— Он ушел в сторону промзоны Холодильника, — тихо, но так, что каждое слово впечаталось в тишину коридора, сказала она, полностью проигнорировав глупую солдатскую шутку. — А там сейчас слишком тихо. Слишком стерильно даже для предбанника Пустоты.

Она снова отвернулась к стеклу. Вдалеке, над покатыми, обвалившимися крышами мертвых заводских цехов, висело тяжелое, свинцово-серое марево химического смога. Где-то там, среди вмерзшего в землю ржавого железа и невидимых температурных аномалий, Чёрный делал свою грязную, смертельно опасную работу. Делал только для того, чтобы она могла стоять здесь, в относительной безопасности Оплота, сытая и в тепле, и мечтать о чем-то большем, чем просто дожить до следующего расширения Искажения. Оса до хруста в костяшках сжала ребристое цевье дробовика. Ожидание всегда было самой невыносимой, выматывающей частью её жизни в этом 2189 году.

— Ну и где мне тебя там искать?.. — едва слышно, одними губами прошептала она, обращаясь к равнодушной серой мгле за окном.

Алина не стала ждать ответа от мироздания. Она резко, решительно оттолкнулась от холодного подоконника и быстрым, чеканящим шагом направилась к выходу. Спускаясь по гудящим металлическим пролетам лестницы, она уже не думала ни о строгих приказах командования «Эгиды», ни о блокпостах. Когда дело касалось брата, её привычная, хладнокровная рассудительность уступала место слепой, почти животной преданности.

Но стоило ей только толкнуть плечом тяжелую гермодверь, выйти на открытое, пронизываемое ледяным ветром пространство внутреннего двора и направиться в сторону внешнего периметра, как мертвую тишину промзоны Холодильника разорвал плотный, захлебывающийся шквал концентрированного огня.

Звук был страшным — невероятно тяжелым, гулким. Он ударил в высокие бетонные стены Оплота, заставив рефлекторно вздрогнуть всё живое на базе. Спустя долю секунды промерзшую землю под её ногами ощутимо, до тошноты тряхнуло, словно где-то совсем рядом, впереди, сработал колоссальный гравитационный разряд, сминающий пространство.

А затем ледяной воздух прошили сухие, истеричные, высокочастотные очереди импульсных карабинов «Спектра», которым в такт, грубо, ритмично и надрывно, начали подпевать тяжелые бронебойные хлопки магнитных штурмовых винтовок. Кто-то там, во мраке Холодильника, вел бой на полное уничтожение.

Алина физически похолодела, и дело было вовсе не в пронизывающем ветре. Это не была штатная огневая тренировка гарнизона или случайная стычка патруля с обмороженными мародёрами. Судя по плотности огня, там, впереди, шла настоящая, отчаянная бойня.

— Саша! — сорвалось с её побелевших губ имя брата.

Она резко прибавила шагу, переходя на тяжелую рысь, и вскоре оказалась у самого последнего, внешнего блокпоста «Эгиды». Здесь всё уже стояло на ушах. Дежурная смена ощетинилась стволами в сторону промзоны Холодильника. Бойцы в массивных, покрытых инеем штурмовых экзоскелетах намертво припали к промерзшим бетонным блокам, а стрелок на вышке судорожно вращал спаренным стволом крупнокалиберного магнитного пулемета, пытаясь высмотреть невидимого врага в наползающем со стороны Искажения химическом тумане.

Алина подошла к самому заграждению из ржавых противотанковых ежей. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица в тесной клетке. Она видела, как за блокпостом, там, где заканчивался порядок и начинались искореженные морозом конструкции и серый, крошащийся бетон, воздух густо подрагивал от озона и статического напряжения. В глазах девушки застыл первобытный страх, смешанный с такой яростной решимостью, перед которой пасовали даже законы этого мертвого мира.

Она шла быстро, едва сдерживая желание сорваться на отчаянный бег. Каждый шаг давался с трудом — и не из-за веса её легкого разведывательного комбинезона или тяжелых армейских берцев, а из-за липкого, холодного ужаса, который стальной хваткой сковывал внутренности. Она изо всех сил старалась дышать ровно, глубоко, ровно так, как учил её Чёрный, но сердце предательски колотилось где-то в самом горле, мешая глотать ледяной воздух.

Она так и не увидела его лица перед уходом. Он не зашел попрощаться, прекрасно зная, что она сразу почует неладное, начнет отговаривать или, того хуже, проситься в рейд вместе с ним. Вместо этого на её наручный тактический планшет пришло короткое, сухое текстовое сообщение: «Ушел в Холодильник по наводке. Будь в Оплоте, к ужину вернусь. Не лезь никуда. С.»

Эти скупые строчки теперь жгли экран устройства сквозь плотную ткань кармана. «Не лезь никуда». Будто он не знал свою сестру. Будто не знал, что она скорее с разбегу прыгнет в раскаленную термическую воронку, чем останется смирно сидеть в душном баре, когда со стороны предбанника Пустоты доносятся звуки настоящей мясорубки.

На самом блокпосту, где закованные в броню бойцы «Эгиды» застыли за брустверами, воздух был наэлектризован до предела. Алина остановилась на секунду, невольно прислушиваясь к шипению мощной полевой рации, которую держал в руке полковник Волков. Голоса из динамика звучали сухо, с металлическим искажением вокодеров, и неестественно четко на фоне далекой, глухой канонады:

— «Молот-1» и «2» на позиции, — донеслось из рации сквозь треск статики. — Окопались у старых кранов.

— «Молот-7» и «9» на позиции, тепловых сигнатур противника не наблюдаем. Сканеры чисты.

Эти доклады казались девушке изощренным издевательством. Как можно было «не наблюдать противника», когда от грохота плазменных разрядов закладывало уши, а вечную мерзлоту под ногами ощутимо трясло? Она посмотрела на Волкова — полковник стоял абсолютно неподвижно, как изваяние из серого, посеченного осколками гранита. Девушка двинулась было вперед, к тяжелым гермоворотам, ведущим к брошенному лагерю «Спектра», когда путь ей жестко преградил лейтенант.

— Куда прешь? Жить надоело? — процедил у бруствера лейтенант Сидорин, его рука в кевларовой перчатке непроизвольно легла на кобуру с импульсным пистолетом.

Алина даже не замедлилась. Она лишь гордо вскинула голову, и в её светлых глазах, обрамленных выбившимися прядями, блеснула такая холодная, убийственная решимость, что лейтенант на секунду замешкался, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Оставь, лейтенант, пусть идет, — не оборачиваясь, хрипло бросил Волков. Полковник продолжал неотрывно смотреть в сторону Дикой промзоны, и его голос был лишен всяких эмоций — только сухая констатация факта. — На границе с Бездной от старости не умирают.

Слова старого вояки хлестнули по лицу, как ледяная ветка на сильном ветру. «Мрут не от старости» — горькая, неприкрытая правда 2189 года, которую Алина всегда старалась гнать от себя прочь, прячась за надежностью брата. Она не ответила, лишь прибавила шаг, проходя мимо ощетинившихся магнитных пулеметов и настороженных взглядов охраны.

Оса замерла у края последней, наполовину разрушенной бетонной постройки, за которой начиналась настоящая, вымороженная пустошь Холодильника. Она подняла голову, инстинктивно ища глазами единственную точку опоры в этом надвигающемся сером мареве. Далеко позади, на вышке главного командного пункта Оплота, на фоне свинцового, тяжелого неба, застыл неподвижный, как горгулья, силуэт.

Это был Серый. Напарник брата, старый прапорщик, человек, который видел этот мир исключительно через перекрестье тепловизионной оптики и редко ошибался в своих прогнозах. Алина знала наверняка: он ведет её в своем прицеле с той самой секунды, как она пересекла черту блокпоста. Заметив, что девушка смотрит прямо на него сквозь пелену снегопада, снайпер медленно оторвался от окуляра.

Он не стал использовать рацию — здесь, в вязкой, давящей тишине перед границей Искажения, любой радиосигнал мог стать лишним шумом, привлекающим внимание фазовых тварей. Серый просто молча вытянул руку в бронированной перчатке, четко указывая направление — туда, вглубь заледенелой промзоны, к тылам лагеря «Спектра», который едва угадывался в густой, наползающей дымке.

Алина коротко, сцепив зубы, кивнула в сторону вышки и переступила невидимую черту, официально входя на вымороженную территорию Холодильника.

Путь до брошенного лагеря показался ей бесконечным, хотя по прямой идти было всего ничего. Этот предбанник Пустоты встретил её резким порывом пронизывающего ледяного ветра, густо пахнущего старой ржавчиной, озоном и чем-то сладковато-приторным — так пах фазовый распад материи. Она двигалась вдоль заброшенных, скованных вечной мерзлотой железнодорожных путей, стараясь ставить ноги мягко, чтобы не хрустеть битым стеклом и кусками почерневшего льда.

Слева во мраке высились циклопические скелеты недостроенных цехов, чьи обледенелые балки походили на ребра огромных, давно сдохших доисторических левиафанов. Справа громоздились бесконечные лабиринты грузовых контейнеров, изъеденных химической коррозией до сквозных дыр, в которых теперь завывал ветер.

Здесь время словно завязалось в мертвый узел и замерзло навсегда. Девушка медленно шла мимо перевернутых, впаянных в землю вагонеток и бетонных блоков, покрытых ядовитым фосфоресцирующим лишайником. Каждый её осторожный шаг гулким эхом отдавался в пустых, зияющих чернотой оконных проемах, и Алине казалось, что за ней из этой темноты неотрывно наблюдают десятки невидимых, голодных глаз.

Она знала из чужих, полузабытых рассказов старых бродяг, что когда-то, почти век назад, эти места были полны жизни. Здесь гудели конвейеры, спешили по своим делам люди, в перерывах звучал смех, кто-то пил горячий кофе, строил планы на выходные, радовался солнцу. Но для Алины всё это было лишь пыльной сказкой. Она родилась уже после того, как небеса обрушились, а земля раскололась Чёрными дырами. Для неё солнце всегда было лишь тусклым, больным пятном сквозь пелену вечного смога. Она не знала тепла радиаторов в уютных квартирах, не видела зеленых деревьев — только этот искаженный, покрытый инеем и пеплом мир, в котором право на следующий вдох нужно было вырывать с боем. Эти руины были для неё не местом трагедии, а привычным, жестоким ландшафтом её единственной реальности.

Она крепче сжала ребристое цевье плазменного дробовика, чувствуя, как ладони под тактическими перчатками становятся влажными от напряжения. Мысли о брате не давали покоя, жалили мозг. Она живо представляла, как Чёрный шел здесь же всего полчаса назад, так же вслушиваясь в каждый шорох, плавно обходя термические ловушки.

Наконец, она вышла к самому стыку плит, к тылу лагеря «Спектра». Зрелище было по-настоящему гнетущим. Всё кричало о том, что люди ушли внезапно, словно по щелчку невидимого пальца, забрав с собой только оружие: вот валялся раскрытый изотермический рюкзак, из которого на лед высыпались брикеты синтетических рационов; рядом — расстеленные спальники, всё еще сохранявшие смятую форму человеческих тел. На перевернутом патронном ящике стояла армейская термокружка с недопитым химическим чаем; над ней уже не вился пар, но химический разогреватель под ней всё еще тускло мерцал красным.

Алина физически чувствовала, как по позвоночнику медленно ползет липкий, парализующий холод. Это место больше не принадлежало людям — оно было насквозь пропитано вязким, давящим на виски ощущением чужого, потустороннего присутствия. Искажение дышало ей прямо в затылок. Но Чёрный был где-то здесь, совсем рядом, она это чувствовала.

«К ужину он вернется…» — горько, с надрывом вспомнила она сухие строчки в планшете, подходя к той самой высокой бетонной плите, на которую указывал Серый. «Только попробуй мне не вернуться, Сашка. Я тебя сама с того света вытащу».

Она подошла к самому стыку шершавых плит и замерла, опустив взгляд. Прямо в серой, припорошенной свежим снегом бетонной пыли, у основания глухого забора, лежал тяжелый осколок «мертвого изолята». На его матовой полимерной оболочке виднелась глубокая, вырезанная ножом буква «С». Фирменная метка Саши, которую он оставлял по старой привычке.

Сердце девушки пропустило болезненный удар — он действительно был здесь совсем недавно. И раз эта сверхплотная сфера просто лежала в пыли, а не улетела в гравитационную воронку, значит, Чёрный проверял безопасный путь перед тем, как перемахнуть через периметр. Туда, в самое холодное сердце Пустоты.

Она резко вскинула глаза на верхнюю кромку забора. Плиты были выщерблены, и на толстом слое многолетнего инея отчетливо виднелись свежие, глубокие борозды — следы того, что кто-то совсем недавно тяжело подтягивался здесь, цепляясь бронированными перчатками и мысками берцев.

Алина закрыла глаза, глубоко, до боли в легких вдохнула ледяной фильтрованный воздух через клапаны маски, чувствуя, как обжигающая злость и решимость окончательно вытесняют липкий страх. Она закинула дробовик за спину и потянулась к краю плиты.

Хрупкая грань между…

Мертвая тишина Холодильника после резко оборвавшейся перестрелки стала по-настоящему вязкой, звонкой и пугающей. Внезапно со стороны глухого бетонного забора, прямо под ноги Алине, вылетел маленький, бугристый комок. Щенок Панцирной гончей кубарем прокатился по припорошенной инеем серой пыли и, тонко поскуливая, вжался в её стальные берцы. А следом, тяжело, со скрежетом кевлара цепляясь негнущимися пальцами за выщербленный край обледенелой плиты, показалась голова брата.

Чёрный с огромным, неестественным трудом перевалился через забор, словно гравитация в этой точке внезапно увеличилась втрое, а его тело налилось свинцом. Он мешком рухнул на промерзшую землю, тяжело распластавшись и жадно, с булькающим хрипом хватая ртом обжигающе холодный, пропитанный озоном воздух предбанника Пустоты. Маска его шлема была сорвана вместе с креплениями, и Алина впервые за долгое время увидела его лицо — пугающе бледное, покрытое густым налетом угольной копоти и липким, стылым потом.

Девушка сдавленно ахнула и бросилась к нему, даже не взглянув на жмущийся к ногам скулящий комок будущей смерти. В этот момент ветер со стороны Искажения резко усилился, тоскливо завывая в пустых оконных проёмах разрушенного цеха, словно сама Бездна яростно оплакивала упущенную добычу. Ледяные порывы гнали по земле острую бетонную крошку и куски ржавого пластика, закручивая их в колючие серые воронки вокруг тяжело дышащего траппера.

— Что болит?! — голос Осы сорвался на жалкий хрип, в котором дрожало нескрываемое, животное отчаяние.

Чёрный не ответил. Он медленно, будто каждое движение давалось ему ценой жизни, закрыл глаза, и лишь последним, судорожным усилием здоровой руки указал на щенка, замершего рядом в серой пыли.

«Ну не малец же тебя так изодрал…» — горько, с подступающей паникой подумала она, чувствуя, как внутри обрывается и падает куда-то в желудок всё самообладание.

Брат был буквально залит кровью, которая на таком морозе уже начала густеть и чернеть. Дорогая термоткань штурмового комбинезона превратилась в тяжёлые, пропитанные алым лохмотья. Его левая рука от плеча до самого локтя представляла собой жуткое месиво из багровых кусков разорванной плоти и порванных синтетических волокон — страшный след близкого контакта с когтями Фазового Ткача, который он только что оставил за невидимой стеной Искажения. На бедре и сбоку на бронежилете зияли рваные, дымящиеся на морозе кратеры от попаданий из импульсных карабинов обезумевших анархистов. Половины левого уха не было вовсе — её будто срезало лазером, оставив лишь ровный, оплавленный и кровоточащий край.

«Тупая дура, тупая, самонадеянная дура…» — раскаленным гвоздем пульсировала мысль в висках Алины, когда она поняла, почему он запретил ей идти следом.

Видеть, как самый близкий человек, её единственная опора и абсолютная защита в этом вымершем мире, за какие-то жалкие несколько минут получил такую дозу боли и свинца, было выше её сил. Она судорожно потянулась к тактическому медицинскому подсумку на поясе, но руки в перчатках мелко и противно дрожали, отказываясь слушаться. Вопрос «где болит» застрял в пересохшем горле колючим комом — болело везде, он был одной сплошной раной. Ветер безжалостно трепал её светлые волосы, бросая выбившиеся пряди на лицо, а Чёрный лежал неподвижно на льду, и только редкие, прерывистые и тяжелые вздохи говорили о том, что он всё ещё цепляется за этот мир.

Мир девушки мгновенно сузился до размеров растерзанного серого комбинезона. Эхо плазменных разрядов на территории Дикой промзоны еще отдавалось звоном в ушах, но здесь, у глухого забора, воцарилась тишина — та самая, давящая, плотная тишина, которая наступает на границе с Пустотой перед тем, как она заберет свою дань.

— Саш… Сашка, не смей, слышишь? Только не смей, — отчаянно шептала она.

Её пальцы, привыкшие молниеносно передергивать затвор тяжелого оружия, теперь жалко дрожали, разрывая зубами плотную пластиковую упаковку армейского кровоостанавливающего пакета с коагулянтом.

Чёрный лежал абсолютно неподвижно. Его лицо, обычно непроницаемое и жесткое, как маска из обожженной глины, теперь стало желтовато-восковым, как у покойника. Кровь была везде: она пропитала термоизоляцию, смешалась с едкой пылью и медленно, густыми каплями затекала в трещины между промерзшими бетонными плитами. Каждая страшная рана на его теле была словно немой крик боли, который этот железный человек так и не позволил себе выпустить наружу.

Маленький щенок Панцирной гончей, этот нелепый, зубастый «подарок» из самого эпицентра ада, вдруг притих. Он доверчиво прижался к относительно целому, теплому боку брата и тихо, почти по-человечески всхлипывал, не отрывая от суетящейся Алины своих блестящих, не по-звериному осмысленных и печальных глаз-бусинок.

— Держись, Сашка, слышишь? Ты же обещал к ужину… — Алина с силой, до побеления костяшек, вжала пропитанный химией тампон прямо в рваную огнестрельную рану на его бедре, пытаясь остановить толчки артериальной крови.

Руки мгновенно стали горячими и скользкими. Металлический запах свежей крови и горелой синтетики напрочь забивал кислородные фильтры. Она с ужасом видела, как мелко вздрагивают его посеревшие веки, как он из последних сил пытается сфокусировать на ней взгляд и что-то сказать, но из пробитой, хрипящей груди вырывался лишь кровавый клокочущий кашель.

Это был именно тот момент, когда Пустота наконец-то предъявила Чёрному свой ледяной счет за все те долгие годы, что он нагло «сквозил» мимо её пространственных ловушек и фазовых сдвигов. И Алина это кристально ясно понимала. Она видела по его стекленеющим глазам, что брат уже наполовину там — в том самом липком, холодном ничто, за границей человеческого восприятия.

Девушка больше не думала, она действовала на голых инстинктах выживания. Она даже не пыталась поднять тяжеленного, закованного в остатки брони брата в полный рост — на это у неё просто не хватило бы физических сил. Оса грубо ухватилась за прочные эвакуационные петли на плечах его разгрузки, жестко уперлась рифлеными подошвами берцев в мерзлую, рыхлую землю и потащила. Тяжело, со звериным надрывом, скользя по льду и пятясь назад, ни на секунду не спуская расширенных от ужаса глаз с бледного, как мел, лица Чёрного.

Ветер с Дикой промзоны только усилился, злобно швыряя ей в спину горсти ледяной крошки и песка, словно само Искажение пыталось вытолкнуть их вон со своей территории, брезгливо избавляясь от мусора. Алина тащила обмякшее тело брата мимо обледенелых остовов машин, оставляя за собой широкий, страшный кровавый след на снегу, пока наконец не вышла на открытое пространство — прямо под спасительный обзор тепловизоров снайперской вышки Оплота.

Серый замер. В тепловизионном окуляре его тяжелой магнитной винтовки фигуры спотыкающейся Алины и волочащегося за ней по льду Чёрного казались пугающе четкими, пылая на фоне холодной серости Холодильника. Мощный, угловатый ствол винтовки застыл, как влитой, надежно прикрывая их тылы от любых теней из Пустоты. Снайпер мгновенно нажал тангенту встроенной в шлем рации.

— Оплот, это Вышка-Пять. Вижу Чёрного на входе в сектор. Он «трехсотый», критически тяжелый. С ним Оса, тащит его за эвакуационные петли к периметру. Высылайте тяжелую группу с реанимационными носилками. Живо!

На блокпосту полковник Волков среагировал быстрее, чем стих голос снайпера в динамике. Когда Алина, уже почти ничего не видя перед собой из-за застилающего глаза пота, слез и угольной пыли, миновала последние бетонные развалины, ей навстречу уже бежали штурмовики «Эгиды» с носилками. Самого Волкова рядом с ними не было — старый командир остался на передовом посту, контролируя периметр на случай прорыва тварей, и лишь его усиленный вокодером зычный голос долетал до её оглохших ушей:

— Носилки! Медиков к шлюзу, бегом! — рявкнул Волков где-то впереди, и этот стальной, отрезвляющий приказ наконец привел Алину в чувство.

Её пальцы, до побеления суставов сведенные на жестких лямках разгрузки, наконец со стоном разжались. Она не плакала. В этом вымороженном мире слезы замерзают и высыхают быстрее, чем сворачивается кровь. Алина просто стояла, согнувшись пополам, тяжело, со свистом глотая кислород, и смотрела, как изувеченного Чёрного бережно переваливают на грубый армированный брезент носилок. В какой-то момент его бледная, лишенная перчатки рука безвольно соскользнула с края, сухо чиркнув костяшками по обледенелому бетону.

Это было страшно. И это было… чудовищно правильно для этого проклятого места. Здесь не бывает счастливых голливудских финалов, здесь есть только короткие, пропитанные спиртом передышки между смертями.

— В хирургический блок его! — снова донесся лязг голоса полковника.

Алина молча кивнула самой себе, размазала рукавом изоляционного комбинезона по лицу смесь из своего пота и чужой, густой крови, и пошатываясь побрела вслед за носилками. Она неотрывно смотрела только на широкие спины бегущих бойцов, оставляя на промерзших бетонных плитах Оплота цепочку тяжелых, багровых следов.

В вакууме

Дзынь. Первая деформированная пуля, извлеченная хирургом, выпала из окровавленных стальных зажимов, с гулким стуком ударилась о грязно-бурый кафель хирургического лотка и покатилась куда-то в сторону.

Затем последовал второй, более глухой звук удара металла о металл. Эта осталась лежать на месте. Третью и четвертую пулю Чёрный уже не слышал.

Он лежал с закрытыми глазами, провалившись в зыбкое, горячечное марево где-то на самом краю между жизнью и окончательной пустотой. Внешний мир перестал существовать, мучительно схлопнувшись до гулкой, болезненной пульсации в висках. Первый плазменный разряд или осколок, влетевший в него еще там, у забора, разорвал левое ухо — может, целиком, может, частично, он уже не понимал, — и теперь оно работало как вакуумная пробка, намертво запечатав череп изнутри тяжелой, давящей на мозг ватной тишиной. Второе, видимо, просто залило горячей кровью до самой перепонки.

В этом странном, пограничном состоянии мысли текли медленно, вязко и отстраненно, словно он смотрел старое, плохо склеенное кино про кого-то другого. Рука была совсем бедой: он почти наяву, сквозь лошадиную дозу морфина, чувствовал, как челюсти Панцирной гончей методично кромсают синтетические волокна и мясо на предплечье, добираясь до самой кости.

Фазовый Ткач, древняя и невероятно хитрая тварь Пустоты, удивительно быстро понял, что человек перед ним — «глухой». Темное прошлое Чёрного глубоко в Колыбели, среди фанатиков «Абсолюта», навсегда выжгло в нем способность слышать ментальный вой Искажения. Оно оставило в его мозгу лишь мертвую, экранированную пустыню, недоступную для телепатии. И тогда порождение просто сменил тактику, превратив разъяренную гончую в свою послушную, слепую марионетку.

А те зомбированные анархисты «Спектра»… В угасающем сознании Чёрного всплыли их пустые, остекленевшие глаза. Земля им пухом, если она еще принимает мертвецов. Он отчетливо помнил, как они легли одновременно под чудовищным калибром его «Выхлопа», но их мертвые, сведенные судорогой пальцы так и не отпустили гашетки. Одна такая секундная очередь, выпущенная уже трупами в предсмертном спазме, и превратила его тело в кровоточащий дуршлаг.

Четыре сквозных отверстия. Он кожей чувствовал, как остатки жизни по капле уходят через них, пропитывая жесткие простыни на холодном операционном столе. Сознание то всплывало к потолку, где тускло мигала белая хирургическая лампа, то снова срывалось вниз, погружаясь в холодную, бесконечно темную бездну. Там, на самом дне этой темноты, совершенно не было боли — только абсолютный, манящий покой, который ласково предлагал остаться навсегда.

Но перед внутренним взором упрямо стоял образ Алины, срывающей ногти и тянущей его за тяжелые лямки разгрузки по битому льду и бетону. И именно этот образ держал его за шкирку на самом краю, не давая окончательно соскользнуть в ту самую небытиё.

— У меня осталась последняя… — сквозь вязкий вакуум и звон в ушах вдруг пробился искаженный голос доктора Ригеля. — Изоляты на оплату есть?

— Это кто? Чёрный?! — голос командира Ермоловой на секунду дрогнул, но тут же налился ледяным металлом. — Ригель, какого хрена ты мне тут торги устраиваешь? Я спишу нужный вес с баланса отряда. Вскрывай «Слезу Пустоты», мать твою, живо!

— Тебе, Ермолова, поверю. Ей — нет, — сухо отрезал лекарь, звякнув инструментами.

— Охренел, мясник?! — это уже ворвалась Алина. В её сорванном голосе дрожала ярость, густо перемешанная с истеричным отчаянием.

— Заткнулись оба! — Алиса рявкнула так, что, кажется, даже бронированные стены лазарета ощутимо вздрогнули. Волнение в голосе Вдовы мгновенно сменилось ледяным, убийственным раздражением профессионала. — Я сказала — активируй селекцию, живо! А ты, — это, видимо, относилось уже к Алине, — нахер пошла отсюда! Не мешай работать!

Чёрный лежал абсолютно неподвижно, но внутри его черепа, намертво запечатанного ватной тишиной разорванных перепонок, бушевал беззвучный шторм. Мысль «Интересно, как я ещё не подох?» всплыла на поверхность угасающего сознания лениво, почти отстранённо. Она не вызывала липкого страха, только слабое, тупое, чисто медицинское любопытство.

Перед закрытыми глазами, вопреки всякой логике, законам физики и показателям обнуляющегося пульса, вдруг поплыли яркие, болезненно-четкие картинки. Это не была прошлая жизнь — настоящего, теплого мира до Искажения он никогда не видел, родившись уже в эпоху вечной зимы. Это был другой мир, скрытый за толстыми слоями бронестекла и фильтрами — Верхний Ярус. Элитный жилой сектор Мегаполиса, где остатки человечества пытались имитировать нормальную жизнь.

Он увидел россыпь цветных драже из синтетической сахарозы на залитом искусственным ультрафиолетом столе гидропонной кухни. Увидел анфиладу светлых, пахнущих озонаторами комнат, густой зеленый мох декоративных панелей и успокаивающие блики на глади очистного резервуара, притворяющегося рекой. Чёрный краем гаснущего разума понимал — скорее всего, это не предсмертное чудо, а чудовищная доза боевого стимулятора или действие того самого кристалла «Слеза Пустоты», который сейчас вгонял в его кровь Ригель. Бешеная химия гнала остывающую кровь по истерзанным жилам, заставляя нейроны выдавать последние, самые яркие искры воспоминаний.

Вдруг марево обрело пугающую чёткость. Он увидел милое личико улыбающейся женщины из обслуживающего персонала Яруса. Она шла к нему, бережно неся глубокую тарелку с чем-то невероятно горячим. Чёрный видел, как густой пар поднимается над краями, как её пальцы едва заметно подергиваются — разогретая керамика обжигала кожу. До него донёсся пьянящий, густой аромат настоящих подземных специй и чистого белка. Запах был настолько мощным и настоящим, что во рту моментально возник металлический привкус слюны. Таких запахов на границе с Пустотой не существовало в природе. Там, за бетонным периметром Оплота, пахло лишь смертью, химическим распадом и гнилым льдом, а здесь — самой жизнью.

«Может, это и есть смерть?» — пронеслось в его затуманенном стимуляторами мозгу. Или это просто действие Изолятного допинга, выжимающего последние капли электричества из израненного тела. Для него в этот растянутый момент разницы не было никакой. Образ женщины с обжигающей тарелкой казался куда более реальным и осязаемым, чем холодный, слепящий свет бестеневых ламп над хирургическим столом и ритмичный звон извлеченных пуль, падающих на кафель лотка.

Чёрный снова качнулся на волнах бреда, балансируя на тонюсенькой, готовой вот-вот оборваться нити. Он не знал, сколько времени прошло в реальности, но этот искусственный домашний уют, рождённый химией и агонией, удерживал его душу в теле крепче любых хирургических зажимов и швов Ригеля.

Картинка в сознании Чёрного окончательно стабилизировалась, обретая неестественную, режущую глаз яркость неоновых голограмм. Это был торговый променад Верхнего Яруса. Относительно безопасный, шумный, пахнущий переработанным топливом, синтетическим феромоном и дешёвым эрзац-кофе. Чёрный видел себя со стороны: он стоял в небольшом маркете редких деталей, машинально перебирая какие-то фильтры на металлической полке, но всё его внимание было приковано к паре за толстым панорамным стеклом витрины.

Там, под холодным светом бегущих рекламных строк, стоял Макс. Ему было около тридцати, и он выглядел именно так, как в лучшие дни их крепкой мужской дружбы: взъерошенные, вечно непокорные тёмные волосы, острый, упрямый нос и живые карие глаза, в которых всегда плясали отчаянные черти. На нём была потёртая, защитная косуха из армированного полимера и простые, но прочные джинсы — образ вечного бродяги-контрабандиста, который только что заглушил двигатель тяжелого магнитного байка.

Рядом с ним стояла Алиса. Она была того же возраста, но казалась существом из совершенно другого, недосягаемого мира — девушка потрясающей, модельной внешности, невероятно эффектная, при полном, дорогом наряде, который безупречно подчёркивал каждую плавную линию её фигуры. Она смотрела на Макса и улыбалась, и эта искренняя, полная любви улыбка заставляла вечно хмурого, пропитанного порохом Макса светиться изнутри каким-то теплым, настоящим светом.

В этом воспоминании они только-только познакомились, это было самое начало их истории. Чёрный помнил тот вечер на Ярусе до мельчайших, въевшихся в подкорку деталей. Макс тогда казался самым счастливым человеком на этой умирающей планете. Он наконец-то нашёл ту единственную, ради которой стоило окончательно порвать с грязным прошлым, сменить тяжелый штурмовой излучатель на магнитные ключи от безопасного жилого модуля и навсегда забыть дорогу к проклятому Периметру. Глядя на эту идеальную пару через бронестекло маркета, Чёрный тогда впервые позволил себе мысль, что у его друга действительно получилось — он вырвался из мясорубки, он стал частью этой красивой, мирной и сытой жизни, где муж и жена могут просто гулять под неоном, держась за руки.

Макс что-то увлечённо, активно жестикулируя, рассказывал Алисе, а она звонко смеялась, изящным жестом поправляя свои идеально уложенные, чистые волосы. В тот момент они казались ожившим кадром из старого довоенного кинофильма. Никакой замерзшей крови, никаких истошных хрипов в тактической рации, никакого Искажения. Только парень в потертой косухе и его ослепительная спутница, чьи жизни сплелись воедино.

Но здесь, умирая на залитом кровью операционном столе в Оплоте, Чёрный чувствовал горький, пепельный привкус этого яркого воспоминания. Он-то знал, что будет дальше. Он видел своими глазами, как эта хрупкая, идеальная картинка со временем начнёт трескаться и осыпаться под неподъемным весом того мрака, который они оба притащили за собой из-за колючей проволоки. Знал, что Пустота не отпускает своих, и что эта сияющая девушка однажды наденет глухую броню и возьмет позывной «Вдова».

«Смотри, Саня, какая она…» — будто снова, сквозь года, прошептал счастливый голос Макса из прошлого.

Образ за витриной начал медленно, неотвратимо подергиваться фазовой рябью, как отражение в луже химикатов, в которую бросили тяжелый камень. Острый профиль Макса, счастливый смех Алисы, переливающийся свет витрин — всё это начало стремительно тонуть в вязкой, серой мгле, жестоко возвращая Чёрного к реальности, где вместо неоновых огней Яруса сетчатку выжигали бестеневые лампы пропахшего смертью медблока.

Марево воспоминаний о ярком секторе и друге разорвалось резким, как удар высоковольтного тока, звуком голоса. Он прозвучал совсем рядом, над самым ухом, легко перекрывая гул в контуженной голове.

Марево воспоминаний о залитом неоном Верхнем Ярусе и счастливом, еще живом Максе разорвалось резким, как удар высоковольтного тока, звуком голоса. Он прозвучал совсем рядом, прямо над ухом, легко перекрывая нарастающий гул в контуженной голове.

— У него начался сильнейший жар. Нейронная сеть перегружена, уже бред понес, — голос принадлежал мужчине. Доктор Ригель. Лучший полевой хирург-биоинженер, которого только можно было найти на этой стороне от Пустоты, если у тебя, конечно, есть чем платить. Он тяжело, с присвистом клапанов маски вздохнул, и сквозь ватную тишину разорванных перепонок Чёрного пробился странный, вибрирующий звук — низкий, утробный гул, от которого начали болезненно ныть корни зубов. — Значит, процесс пошел. Через пару часов кризис минует. «Слеза» уже присасывается к нервным узлам.

— Я тебя поняла, — женский голос прозвучал до неузнаваемости жестко, с глухими металлическими нотками. Чёрный совершенно не помнил таких интонаций у той смеющейся, роскошной девушки из прошлой, сытой жизни.

Сухо щелкнула бензиновая зажигалка. Алиса с шумом выдохнула густое облако дыма прямо в стерильный, безжалостный свет бестеневой операционной лампы, закуривая крепкую синтетическую сигарету, даже не сходя с места. Никто в операционной не посмел сделать ей замечание. Сизый, горький дым мгновенно смешался с тяжелым запахом свежей крови, горелой плоти и медицинского озона.

Пока Чёрный лежал здесь, на столе из хирургической стали, в относительной безопасности и тепле Оплота, окруженный передовой аппаратурой и Изолятами стоимостью в целые поселения, за многотонными гермоворотами базы продолжался привычный, бесконечный ад 2189 года.

Там, за периметром Холодильника, в вечной темноте химической зимы, тысячи людей прямо в эти секунды отчаянно цеплялись за свои жалкие жизни. Бродяги-стервятники насмерть, до выдавленных глаз глотки рвали друг другу глотки из-за наполовину разряженного теплового брикета или банки просроченных белковых консервов. Обмороженные, покрытые язвами от кислотного снега семьи беженцев жались друг к другу в остовах довоенных машин, медленно, во сне замерзая навсегда под завывания фазовых штормов. Кто-то прямо сейчас сходил с ума от низкочастотного шепота Пустоты, брел в слепую метель и шагал прямо в гравитационные разломы, чтобы просто прекратить эту агонию. В этом мире человеческая жизнь давно обесценилась, превратившись в самый дешевый, возобновляемый ресурс. Смерть была нормой. Выживание — ежедневным, изматывающим чудом.

И на фоне всего этого глобального, ледяного пиздеца, здесь, в бункере, за жизнь одного конкретного траппера прямо сейчас отдавали состояние.

— Сколько стоит твоя «Слеза»? — холодно спросила Алиса, стряхивая пепел прямо на кафельный пол.

— Изолят «Слеза Пустоты», альфа-модификация абсолютной чистоты, уважаемая Вдова, — в скрипучем голосе доктора Ригеля прозвучала профессиональная обида, смешанная с болезненной гордостью творца, сумевшего стабилизировать фазовый объект. Он поправил что-то звякнувшее на металлическом столике.

— Мне похер, какая это модификация, мясник. Я задала прямой вопрос. Цена.

Чёрный лежал, не в силах даже разомкнуть свинцовые веки, но его изломанное тело вдруг само по себе выгнулось неестественной дугой, намертво прижатое к столу невидимой, гравитационной силой. Он физически почувствовал, как под ребрами, там, где плоть была в мясо разворочена импульсными пулями анархистов, что-то тяжело заворочалось. Что-то живое. Абсолютно чужеродное.

Раскаленный жидкий огонь воспаления и тупая пульсация поврежденных органов начали стремительно сменяться странным, зудящим, всепроникающим холодом. Это было похоже на то, как если бы прямо в вены запустили миллион крошечных, ледяных фазовых муравьев. Изолят в руках Ригеля, редчайшая кристаллическая модификация, порожденная самой Пустотой, начал безжалостно перекраивать его разрушенную плоть.

Он с нарастающим ужасом чувствовал, как «Слеза» буквально, на клеточном уровне стягивает рваные края ран, спаивая разорванные кровеносные сосуды, заставляя ткани делиться и наращивая новое мясо с пугающей, неестественной скоростью. Это совершенно не было похоже на исцеление в привычном, человеческом смысле. Это было откровенное, грубое биологическое насилие над организмом во благо выживания.

Характер боли резко изменился: она стала вязкой, тягучей, проникающей в самый костный мозг, выворачивающей суставы наизнанку. Но в этой новой боли больше не было могильного привкуса грядущей смерти. Она означала жизнь. Дикую, первобытную жизнь, которую в него прямо сейчас вбивали насильно, за горсть чистейших изолятов, под сизый сигаретный дым женщины, которой здесь, в этом грязном мире, быть просто не должно было. Но она была.

Гнев капитана Ермоловой

Алина навалилась всем весом на массивную гермодверь, с натужным шипением преодолела сопротивление пневматики и буквально вывалилась из душного, ярко освещенного шлюза медблока наружу. Ледяной, обжигающий воздух Холодильника, пропитанный едким запахом угольной гари, сгоревшей солярки и химического снега, ударил в лицо наотмашь. После тошнотворного, забивающего легкие аромата свежей крови, вскрытой плоти и медицинского озона, царившего в операционной, этот мертвый мороз показался ей единственным спасением от надвигающегося обморока.

Она оказалась на заднем техническом дворе бара «Штольц» — глухом, забытом всеми тупике Оплота. Вокруг царил вязкий, давящий полумрак. Свет сюда пробивался лишь от пары тусклых, мигающих желтым аварийных ламп, забранных в толстые металлические решетки. Двор представлял собой узкий колодец между высокими бетонными стенами, густо поросшими ядовитым светящимся лишайником. Повсюду змеились толстые, покрытые толстым слоем сизого инея трубы теплотрассы, из пробитых стыков которых с шипением вырывались струи пара, мгновенно оседая на бетоне колючей изморозью. Ничто здесь не напоминало о нормальном мире. Это была металлическая, промерзшая до основания кишка военной базы на краю небытия. Где-то далеко, на внешнем кольце, слышался лязг патрульных экзоскелетов и надрывный гул генераторов, но здесь было пугающе тихо.

Алина бессильно прислонилась спиной к влажной, покрытой льдом кирпичной кладке лазарета, не обращая внимания на холод, проникающий сквозь комбинезон. Она пыталась унять бешено колотящееся о ребра сердце. Стянув зубами жесткую тактическую перчатку, девушка судорожно вытащила из кармана разгрузки смятую пачку синтетических сигарет.

Но её пальцы, на которых всё еще запеклась темная кровь брата, плясали свой собственный, абсолютно неконтролируемый безумный танец. Тщетные попытки достать хотя бы одну ни к чему не привели — на таком морозе непослушные пальцы просто ломали хрупкие гильзы. Тонкая бумага рвалась, суррогатный табак крошился под ногтями, бесполезно осыпаясь на грязный, затоптанный лед технического двора.

— Чертова дрожь… — отчаянно прошептала девушка, с бессильной ненавистью глядя на свои окровавленные руки.

Внутри всё было натянуто до абсолютного предела, как гитарная струна на лютом морозе, готовая со звоном лопнуть от малейшего прикосновения.

Внезапно вязкую, давящую тишину дворика разорвал нарастающий, ритмичный гул. Промерзшая земля под ногами ощутимо дрогнула раз, затем другой. Через глухую стену донесся синхронный, тяжелый металлический грохот бегущего в полном вооружении отряда. И через мгновение из-за угла, сметая ледяную крошку тяжелыми магнитными подошвами, на тусклый свет желтого фонаря выкатился штурмовой авангард «Эгиды».

Серый ворвался в тупик первым. Старый прапорщик выглядел так, словно только что собственными ногами вышел из самого эпицентра фазового шторма: его тяжелая штурмовая броня была покрыта толстым слоем черной копоти и чужой, фосфоресцирующей крови, а толстый, ребристый ствол магнитной винтовки еще источал тепловое марево. За ним, как единый, идеально отлаженный стальной механизм, двигались четверо бойцов элиты в массивных, модифицированных экзоскелетах замкнутого цикла.

От них физически, волнами исходил жар перегруженных систем терморегуляции, резкий запах сгоревшего пороха, озона и агрессивной, первобытной звериной силы. На их массивных наплечниках, ловя тусклые блики фонаря, горели новые, не стандартные для гарнизона нашивки: алые перекрестья снайперских прицелов на фоне угольно-черных, расколотых щитов. Знак ликвидаторов. Тех, кто не просто патрулирует мертвые руины, а выжигает Искажение изнутри каленым железом и плазмой.

Они рвались к бронированным дверям лазарета единым, сокрушительным тараном, готовые снести всё на своем пути, но вдруг Серый резко, без единого слова вскинул сжатый кулак.

Строй замер как вкопанный. Синхронно, с оглушительным визгом лязгнули гидравлические сервоприводы, тяжелые стальные подошвы с хрустом впились в обледенелый гравий, высекая искры. Вся эта черная, тяжело дышащая, рычащая мощь остановилась ровно в метре от Алины.

Наступила звенящая, электрическая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, сиплым дыханием бойцов сквозь армейские кислородные респираторы. Пятеро закованных в непробиваемую броню гигантов безмолвно возвышались над хрупкой, растрепанной фигуркой девушки, насмерть вжавшейся в ледяную стену. Серый медленно, словно нехотя опустил ствол винтовки, и его тяжелый взгляд, скрытый за багровыми линзами тактических очков, уперся в Алину. В воздухе повисло напряжение, настолько плотное, что его можно было резать армейским ножом.

— Где он?! — рявкнул Серый, озираясь по сторонам. Его голос, искаженный вокодером шлема, прозвучал как удар стального хлыста по стеклу.

— Жить будет? — хрипло послышалось из глубины строя ликвидаторов.

— Жить будет, — из темноты открывающегося шлюза бункера, словно соткавшись из самого холодного тумана Пустоты, медленно поднялась Алиса Ермолова.

Она двигалась неспешно, плавно, с тем самым пугающим, абсолютным хладнокровием, которое приходит к людям только после сотен пережитых смертей на границе Искажения. Капитан элитного спецотряда «Эгиды» с позывным Вдова — женщина, чей непоколебимый авторитет среди этих бронированных мясников был давно и щедро оплачен личной кровью и безупречным выполнением самых самоубийственных приказов генералитета. Она не смотрела на Серого как на подчиненного; она смотрела на него как на качественный, смертоносный инструмент, который только что хорошо выполнил свою работу.

Алиса, не обращая внимания на мороз, расстегнула ворот своего комбинезона и достала из кармана плоский металлический портсигар. Две сигареты. Одну она молча, не глядя в глаза, протянула Алине, чьи окровавленные пальцы всё ещё мелко выбивали дробь, а вторую, привычно помусолив губами, прикурила сама от вспыхнувшего на пальце портативного плазменного резака.

Выпустив обильную, густую струю сизого дыма, которая лениво закружилась в лучах подствольных фонарей авангарда, Вдова медленно, вопросительно прищурилась на Серого.

Старый вояка не заставил командира ждать. Пока Ермолова находилась в операционной у Чёрного, контролируя Ригеля, прапорщик явно не сидел сложа руки в тепле базы — он со своим отрядом ликвидаторов уже успел втихаря, нарушив все протоколы безопасности, прочесать место бойни на границе Холодильника.

— Пять трупов, капитан, — четко, по-уставному отрапортовал Серый, вытянувшись так, что лязгнула броня. — Все — анархисты из «Спектра». А в центре этой мясорубки, прямо у невидимого разлома, лежали мертвый Фазовый Ткач и разорванная взрывом взрослая Панцирная гончая. Чёрный положил их всех. Но это не главное. Покажи ей, Макар.

Над техническим двором повисла мертвая тишина. Огромный боец с позывным Макар молча шагнул вперед, отстегивая с пояса тяжелый, изолированный контейнер.

Воздух в глухом техническом дворике будто мгновенно замерз, превратившись в стекло. Бойцы штурмового авангарда «Эгиды» замерли, превратившись в монолитные черные изваяния из кевлара и стали. Слышно было только, как вдалеке, на внешнем кольце Оплота, низко и надрывно гудят тяжелые генераторы фазового щита, да тихо потрескивает синтетическая сигарета в тонких пальцах Вдовы. Алина так и застыла, вжавшись в ледяную кирпичную кладку, не донеся сломанную сигарету до губ. Она физически чувствовала, как тяжелые, скрытые визорами взгляды всех присутствующих ликвидаторов скрестились на одном человеке.

Из-за широких спин бойцов, тяжело и ритмично бряцая магнитной амуницией, вышел коренастый гигант Макар. В огромных бронированных руках он бережно, но мертвой хваткой держал притихший, напряженный, комок. Щенок Панцирной гончей — это маленькое, зубастое порождение Искажения, из-за которого Чёрный сегодня едва не шагнул в Бездну, теперь отчаянно рвался куда-то в сторону бронированных дверей лазарета. Он тихо, жалобно поскуливал, словно сквозь толстые бетонные стены чувствовал затухающее, слабое биение сердца своего безумного спасителя.

Алиса, не выпуская дымящуюся сигарету из зубов, быстрым, точным движением перехватила фазовое «чудовище» за шкирку. Она подняла скулящего щенка на уровень глаз, безжалостно повертела в морозном воздухе, внимательно и сугубо профессионально осматривая начинающие формироваться роговые пластины на спине, мощные лапы, морду и необычно яркие, осмысленные для порождения глаза. В её взгляде не было ни капли бабьей жалости или человеческой брезгливости — только холодный, сканирующий интерес опытного полевого офицера. Наконец, она коротко, удовлетворенно кивнула и опустила щенка на промерзшую землю.

Малец даже не подумал броситься наутек в спасительную темноту. Вместо этого он тут же по-хозяйски обнюхал её тяжелые, испачканные в токсичной грязи и замерзшей крови армейские ботинки и, дерзко задрав угловатую голову, требовательно заглянул Вдове прямо в глаза. В этом крошечном существе уже отчетливо проглядывала та самая дикая, первобытная стать, которая через год превратит его в идеальную машину для убийства, полноправного хозяина ледяных пустошей.

— И ради вот этого куска мяса ты подставился под пять импульсных стволов и Ткача, непролазный ты дурак? — негромко, с горечью, почти не разжимая губ, произнесла Алиса, глядя сквозь щенка на закрытую гермодверь, за которой прямо сейчас Ригель потрошил Чёрного.

Она снова глубоко затянулась, стряхивая серый пепел на затоптанный бетон. Ликвидаторы продолжали стоять идеальным полукругом, надежно закрывая собой вход в медблок от любых случайных глаз. Атмосфера была сюрреалистичной: суровые чистильщики, чьей работой было стирать порождений в радиоактивную пыль, молча и покорно наблюдали за тем, как крошечная Панцирная гончая признает в их командире вожака.

Ермолова небрежно облокотилась на покрытые инеем трубы теплотрассы, навалившись всем весом на грязный металл. Вид у неё был смертельно измотанный, под глазами залегли глубокие тени, но в этой кажущейся расслабленности сквозила смертельная, пугающая уверенность взведенного курка. Она смотрела прямо перед собой, на своих парней, и в её льдистых глазах читался холодный, математический расчет.

— Чёрному неимовеееерно повезло сегодня, — голос Алисы прозвучал очень низко, с каким-то утробным, металлическим скрежетом, от которого у Алины по спине пошли колючие мурашки. — У Ригеля оставалась последняя, чистейшая «Слеза Пустоты». Если бы не этот кристалл — Чёрного бы даже до операционного стола не донесли, стек бы по дороге. А так у него есть шанс не сдохнуть.

Она сделала паузу, и дворик накрыло мертвой, ватной тишиной. Алиса не выпрямлялась, продолжая лениво подпирать трубы, но её глаза вдруг хищно, по-звериному прищурились, превратившись в две ледяные, безжалостные щели.

— Но теперь о птицах… — вдруг рявкнула она, и этот резкий, как удар плазменного хлыста, голос заставил пару ветеранов в группе непроизвольно дернуться. Чьи-то закованные в броню пальцы судорожно, до хруста вцепились в цевье автомата. — Я хочу знать, какого, мать вашу, хера в двух километрах от Оплота сидят, как ни в чем не бывало, вооруженные анархисты «Спектра»?! Какого черта на подступах к базе разгуливают высшие фазовые твари?!

Она не повышала тона до истеричного крика, но в её рубленых словах было столько концентрированной, ледяной ярости, что морозный воздух в тупике, казалось, начал ощутимо вибрировать.

— Фазовый Ткач мог приползти из глубины Холодильника, допустим. Искажение расширяется, твари мигрируют, — Алиса чеканила каждое слово, вбивая их в головы подчиненных. — Но сука гончей с новорожденным щенком кочевать не станет. Им нужно постоянное тепло. Значит, у них там, под самым нашим носом, стационарное логово.

Алиса резко выпрямилась, брезгливо отталкиваясь от ржавой трубы, и её голос приобрел ту самую смертельную, звенящую отчетливость, от которой у самых отбитых наёмников холодело в груди.

— А это значит только одно. Куда, блядь, смотрят наши тепловые сканеры внешнего периметра?! — она почти выплюнула эти слова, шагнув прямо на Серого. — Почему аппаратура не засекла ни лагерь ублюдков с их обогревателями, ни логово тварей? Заплыли жиром в «Штольце»?! Или у нас в Оплоте завелась крыса, которая сливает частоты сканеров «Спектру»?!

В этот момент её тяжелый, налитый гневом взгляд метнулся к арке, ведущей к основному аванпосту базы, словно она уже видела там свою следующую жертву.

Словно по злой иронии Пустоты, из-за обледенелого угла неспешной, вальяжной походкой вышла тройка людей. На них были не тяжелые, покрытые боевыми шрамами штурмовые экзоскелеты, а облегченные, чистые технические комбинезоны с эмблемами службы сенсорного контроля «Эгиды». Они о чем-то вполголоса перешучивались, расслабленно попивая горячий синтетический кофе из армейских термокружек. Их импульсные пистолеты болтались в кобурах незакрепленными — верный признак людей, привыкших сидеть за бронированным стеклом в тепле и безопасности. Это была именно та дежурная смена операторов, которая обязана была в это время неотрывно мониторить тепловые и фазовые сигнатуры внешнего периметра Холодильника.

Увидев элитный авангард Вдовы в полном боевом облачении и саму капитаншу, замершую в центре дворика с хищным, не сулящим ничего хорошего прищуром, техники мгновенно сбились с шага. Их сальные шуточки оборвались на полуслове, а один из них так побледнел, что едва не выронил кружку на лед.

— Стоять, — негромко, но так, что морозный воздух вокруг, казалось, пошел трещинами, произнесла Алиса.

Техники замерли, словно налетели на невидимую стену. Старший смены, молодой лейтенант с лоснящимся от сытой жизни лицом, попытался вытянуться во фрунт, но под мертвым взглядом Вдовы его армейская уверенность мгновенно испарилась, сменившись животным страхом.

— Капитан Ермолова, мы… мы это… проводили плановую диагностику внутренних систем охлаждения серверов, — замямлил он, с ужасом косясь на Серого, который смотрел на него через багровые линзы визора как на уже остывший труп.

— Плановую диагностику внутренних систем? — Алиса медленно, грациозно и неотвратимо направилась к ним, чеканя каждый шаг тяжелыми ботинками. Крошечный щенок Панцирной гончей, как маленькая, уродливая тень, семеня лапами по льду, двинулся следом за ней, признав новую хозяйку. — А кто тогда должен был мониторить «слепые пятна» в Холодильнике? Святой дух? Пока вы тут кофеек хлебали в тепле, у меня лучшего проводника едва на куски не порвали прямо под вашими радарами.

Макар, возвышавшийся в строю ликвидаторов как черная гора, коротко, с металлическим лязгом вокодера хохотнул и выразительно толкнул бронированным плечом соседа, указывая стволом на побледневшего лейтенанта.

— Видал? — проскрежетал он по внутренней связи, которую техники отлично слышали. — Опять «диагностика внутренних систем». В тринадцатом цикле такие же кабинетные умники в секторе Базальт тоже дыры в сканерах своими спинами прикрывали, уверяя, что всё чисто. Пока из-под вечной мерзлоты прямо в жилой блок не полезли твари из Искажения. Дождались, блядь. Теперь Вдова из них кишки наружу вымотает.

Алиса остановилась вплотную к лейтенанту-оператору. Она была на полголовы ниже его, но сейчас, источая запах чужой крови и концентрированную ярость, казалась настоящим титаном.

— Лейтенант, — её голос упал до змеиного, пробирающего до костей шепота. — Если я сейчас пойду в командный пункт к полковнику Волкову и доложу, что из-за вашей расхлябанности мы проспали лагерь анархистов и целое логово Фазового Ткача, ты завтра будешь чистить термические отстойники Оплота голыми руками. Без термокостюма. До самого конца своей очень, очень недолгой жизни на границе с Бездной.

Оператор сглотнул, его кадык судорожно дернулся. Он попытался что-то сказать в свое оправдание, но Алиса уже отвернулась, потеряв к нему интерес. Она резко бросила взгляд на Серого.

— Серёж, забери этих «туристов» с собой. Раз им так нравится гулять и они не умеют смотреть в мониторы — пускай смотрят глазами. Идут в Холодильник первыми, прямо перед авангардом. Будут нам живыми детекторами температурных аномалий и фазовых сдвигов. Заодно вручную откалибруют сканеры на месте логова. Прочешите всё до последней ледяной норы. Бегом!

Серый коротко, по-звериному оскалился под маской. Это был приказ, который он ждал.

— Есть, капитан. Взять мясо в коробочку! — рявкнул прапорщик своему отряду.

Тяжеловооруженные ликвидаторы мгновенно, с пугающей синхронностью шагнули вперед, жестко оттирая побелевших от ужаса техников от спасительных дверей базы и беря их в плотное стальное кольцо.

Тяжеловооруженные бойцы авангарда «Эгиды» сорвались с места, буквально подминая под себя незадачливых операторов сканеров. Макар с явным, плотоядным удовольствием жестко ткнул побледневшего лейтенанта ребристым стволом магнитной винтовки между лопаток, заставляя того сорваться на спотыкающийся бег. Через секунду глухой технический дворик наполнился топотом множества тяжелых ботинок, гудением сервоприводов и лязгом брони — отряд уходил во мрак Холодильника, увлекая за собой провинившихся техников прямо в пасть ледяного ада.

Алиса снова осталась у промерзшего забора. Она медленно повернула голову и посмотрела на Алину, которая всё это время наблюдала за сценой экзекуции, насмерть вжавшись в облупившуюся кирпичную стену, не смея даже пошевелиться.

— Видишь? — Вдова коротко кивнула в сторону растворившихся в химическом тумане солдат. — На границе с Пустотой за каждую минуту чужой слабости всегда платит кто-то другой. И платит кровью. Сегодня за их теплый кофе в безопасности заплатил твой брат.

Алиса проводила немигающим взглядом уходящий отряд, пока металлический лязг снаряжения и хруст ломающегося льда под тяжелыми сапогами не затихли в глубине мрачных складских проходов Оплота. Она повернулась к Алине, которая неловко, непослушными пальцами держала дымящуюся, так и не раскуренную сигарету.

— Забирай этого уродца, — Вдова кивнула на щенка Панцирной гончей, который преданно уселся прямо на её тяжелый, перепачканный сапог, словно окончательно признав в капитане новую, доминирующую альфу. — Найди ему какой-нибудь теплый, глухой угол на технических уровнях, накорми синтетикой и запри наглухо, чтобы на глаза внутренним патрулям не попадался. Если его пристрелят по уставу или по глупости, Чёрный, когда очнется после «Слезы», сам от злости в гравитационный разлом шагнет. И нас за собой утащит.

Алина молча, на негнущихся ногах подошла и подхватила тяжелый, горячий комок. Щенок недовольно, утробно пискнул, чувствуя смену рук, но, почуяв на её одежде запах Чёрного, притих, уткнувшись мокрым носом в сгиб её локтя. Алиса же, не дожидаясь ответа или благодарности, резко развернулась на каблуках и зашагала в сторону хорошо защищенного штабного бункера генерала Корчагина.

Её путь лежал через самое защищенное, пульсирующее энергией сердце базы «Эгиды». Здесь хаос и гниль Искажения неохотно отступали перед суровым, параноидальным военным порядком, превращаясь в монументальную декорацию для бесконечной, изматывающей войны на выживание.

Алиса шла по расчищенным от снега бетонным дорожкам, и каждый шаг её подкованных ботинок отдавался сухим, механическим эхом. Справа и слева тянулись исполинские полукруглые ангары, окутанные густой сетью колючей проволоки, по которой с треском пробегали синие искры высокого напряжения. За этой защитой, в густых, сизых сумерках застыли тяжелые гусеничные тягачи и бронированные вездеходы с облупившейся от кислотных осадков матовой краской, но с идеально смазанными, зачехленными от мороза плазменными орудиями. Двигатели машин глухо урчали на холостых оборотах — здесь технику не глушили никогда, иначе промерзшие узлы лопнули бы, как стекло. Воздух здесь был невероятно тяжелым, густым, насквозь пропитанным запахами жженого мазута, разогретого изоляционного пластика и дешевого суррогатного табака.

Она подняла тяжелый взгляд на плоские крыши бывших промышленных складов. Там, на фоне низкого, давящего на плечи свинцового неба, замерли фигуры часовых. В перекрестных лучах мощных зенитных прожекторов, с трудом пробивающих химический смог, их силуэты в тяжелых штурмовых экзоскелетах казались не живыми людьми, а статуями, грубо вырезанными из чугуна. Они не просто стояли, отбывая смену — они медленно, математически синхронно водили хищными стволами магнитных винтовок, неустанно сканируя каждый метр внешнего периметра. Один из снайперов на угловом укрепленном посту на мгновение замер, провожая капитана Ермолову взглядом через багровые линзы тепловизора, коротко, уважительно кивнул стволом и тут же вернулся к своему монотонному, смертельно важному наблюдению за тенями Холодильника.

Мимо Алисы, поднимая облачка морозной пыли, прошел отряд рекрутов «Эгиды». Они двигались идеальным, вымуштрованным строем, жестко чеканя шаг. Их молодая, еще не обстрелянная, слепая ярость и желание доказать свою полезность этому миру казались почти осязаемыми. При виде Вдовы командир группы, совсем еще мальчишка с серым от недосыпа лицом, вскинул руку к шлему и отдал честь с таким отчаянным рвением, будто от этого жеста напрямую зависела его жизнь. Алиса ответила коротким, автоматическим, едва заметным движением пальцев, даже не сбавив своего чеканящего хода.

Со стороны она казалась совершенным, лишенным изъянов офицером — настоящей железной леди, безжалостно вылитой из того же самого пуленепробиваемого сплава, что и пластины её брони. Капитан элитного авангарда, давно забывшая значение слова «страх». Пустота и годы кровопролития надежно выжгли в ней саму физиологическую способность дрожать за собственную шкуру, навсегда заменив человеческие чувства холодным, бритвенно-острым тактическим расчетом.

Но именно сейчас, глубоко под кевларом бронежилета, где-то там, где когда-то было обычное женское сердце, тяжело и больно ворочалось странное, давно забытое, липкое чувство. Чувство ледяного, парализующего ужаса от осознания того, что сегодня она чуть не потеряла человека, который всё еще связывал её с тем самым светлым миром из её прошлой жизни.

Это не был животный, парализующий страх собственной смерти, к которому она давно привыкла на периметре Искажения. Это была глухая, вязкая, как застывающий гудрон, тягучая тревога за того единственного человека, который прямо сейчас остался там, на окровавленном столе, под мерцающим, гудящим Изолятом.

В выверенной, холодной памяти Вдовы раз за разом, как заевшая голограмма, всплывало восковое, обескровленное лицо Чёрного. Перед глазами стояло его растерзанное когтями предплечье, сквозь которое белела кость, и то, как абсолютно безвольно, словно сломанная кукла, он лежал под бестеневыми лампами. Алиса вдруг с леденящим ужасом поймала себя на том, что её закованная в кевлар ладонь слишком крепко, до болезненного спазма в суставах, сжала ребристую рукоять табельного плазменного пистолета. Дыхание под фильтрами маски стало непривычно рваным, поверхностным, словно ей не хватало кислорода.

Она до скрипа зубов злилась на эту внезапную, непростительную слабость. На этот крошечный, почти детский испуг, который каким-то образом просочился сквозь её идеальную, выкованную годами стальную оболочку. В 2189 году привязанность была роскошью, за которую расплачивались рассудком.

Проходя по гулкому металлическому настилу мимо открытых створок тяжелого ремонтного бокса, она услышала оглушительный, режущий уши визг промышленного плазменного резака. Ослепительно-синие, обжигающие снопы искр летели во все стороны, на мгновение выхватывая из густой темноты суровые, густо закопченные лица батальонных технарей. Они спешно, матерясь сквозь зубы, латали пробитую композитную броню тяжелого гусеничного транспортера и вскрытые, как консервные банки, нагрудные пластины экзоскелетов, готовясь к завтрашней неизбежной бойне в Холодильнике. В этом вымерзающем мире не было места для сантиментов и сомнений, здесь нужно было просто выживать изо дня в день. И Алиса, глядя на эти суровые лица механиков, заставила себя выпрямиться еще сильнее, расправляя плечи.

Она поравнялась с узлом связи — массивным бронированным фургоном, ощетинившимся лесом антенн, пытающихся пробиться сквозь фазовые помехи. Из внешнего динамика, перекрывая треск статического электричества, вдруг прорвался искаженный, умоляющий человеческий голос. Кто-то прорвался на армейскую частоту.

— …Оплот, ответьте! Это сектор С-4, внешние руины! У нас сдохли последние термические генераторы… Умоляем, Эгида! Здесь три сотни человек, дети замерзают насмерть… Откройте шлюзы, дайте хоть немного синтетики и топливных стержней! Мы не переживем эту ночь…

Голос сорвался на отчаянный, захлебывающийся кашель. Рация зашипела, и через секунду эфир прорезал сухой, синтетический голос дежурного диспетчера Оплота, лишенный любых эмоций:

— Внимание, неизвестный. Периметр базы закрыт согласно протоколу карантина. Ресурсы распределяются только среди личного состава корпорации. Приближение к внешнему заграждению ближе чем на пятьсот метров будет расцениваться как акт агрессии. Снайперам дан приказ на поражение без предупреждения. Конец связи.

Динамик сухо щелкнул. Алиса ни на секунду не замедлила шаг. Мировой апокалипсис давно стер грань между состраданием и глупостью. Десятки тысяч людей гнили и замерзали за этими стенами каждый месяц, и если пускать каждого страждущего — Оплот рухнет за неделю, сожранный голодным бунтом и Пустотой. Этот жестокий радиоперехват лишь подтвердил её главную мысль: мир мертв, и милосердие умерло вместе с ним.

У самого входа в подземный штабной бункер атмосфера стала почти физически осязаемой, плотной, как желе. Здесь даже морозный воздух казался невыносимо густым от паранойи, высоких чинов и кровавых тайн. Она остановилась у циклопической, отлитой из армированного сплава гермодвери, ведущей на минус третий ярус, прямо в логово генерала Корчагина.

«Соберись, капитан», — жестко, безжалостно приказала она сама себе, делая глубокий, ровный вдох фильтрованного воздуха и волевым усилием гася последнюю вспышку внутреннего человеческого беспокойства. — «Ты — Вдова. Элита Эгиды. Командир ликвидаторов. А он… он всего лишь вольный наёмник. Расходный материал с полезными навыками».

Она с силой нажала на рычаг разблокировки и навалилась плечом на массивную створку.

Пневматика протяжно взвыла. Тяжелый скрежет металла по металлу прозвучал в абсолютной тишине охраняемого периметра как лязг гильотины, как суровый, окончательный приговор её человечности. И Алиса, не оглядываясь назад, шагнула в давящий полумрак бетонной лестницы, ведущей вниз, в самое сердце военной машины.

Глава 2

Глава 2. Порция из ада

Спуск на Минус третий ярус всегда давался Алисе с легким внутренним отторжением. Она была командиром авангарда, птицей высокого полета, чьей стихией был пронизывающий мороз Холодильника и смертельный танец на границе с Искажением. А здесь, глубоко под многометровой толщей бетона и свинца, воздух был искусственно-стерильным, спертым, пропитанным запахом озонатора и канцелярской пыли. Она редко миновала эти гудящие пролеты, предпочитая оставаться наверху, поближе к своим людям и реальной угрозе, оставляя бюрократию штабным крысам.

Тяжелые армейские ботинки капитана Ермоловой ритмично стучали по металлическим ступеням. На уровне Минус второго яруса располагался вербовочный пункт — «чистилище», где отчаявшиеся беженцы с Внешнего кольца и наемники-одиночки подписывали кабальные контракты с «Эгидой» за право получать горячую пайку и спать в тепле.

В широком коридоре, освещенном мерцающими люминесцентными лампами, толпилась группа новобранцев. Грязные, еще не отмытые от копоти внешнего мира, они жались кучкой, ожидая своей очереди к вербовщику. Вдоль стен неподвижными черными изваяниями застыли гвардейцы внутренней охраны — закованные в тяжелую броню ветераны с опущенными стволами магнитных винтовок.

Когда Алиса, не сбавляя шага, проходила мимо толпы рекрутов, один из них — бритый налысо парень с татуировкой на шее, видимо, решивший, что его прошлые уличные заслуги что-то значат на базе, — мазнул по её фигуре сальным взглядом.

— Епта… смотри, какая телка, — шепнул он соседу, плотоядно ухмыляясь.

Шепот в гулком коридоре прозвучал слишком громко.

Алиса остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену. Медленно, с пугающей грацией хищника, она повернула голову. Новобранцы замерли. Вдова не произнесла ни слова. Она сделала два плавных, скользящих шага к ухмыляющемуся парню. Тот даже не успел понять, что произошло, как закованный в кевлар и композитный пластик кулак Алисы с глухим, влажным хрустом впечатался ему точно в челюсть.

Удар был такой сокрушительной силы, что новобранца оторвало от пола. Он отлетел назад, сбив с ног двоих товарищей, и тяжело рухнул на металлический настил, выплевывая кровь и осколки зубов.

Остальные рекруты инстинктивно дернулись, сжимая кулаки, и затравленно покосились на охрану. Но гвардейцы «Эгиды» у стен даже не шелохнулись. Их визоры равнодушно смотрели прямо перед собой. Ни один ствол не дернулся в сторону Алисы.

Поверженный парень, корчась на полу и держась за неестественно свернутую челюсть, поднял мутный взгляд на ударившую его женщину.

— Ты че, сука… совсем края попутала?! — невнятно, брызгая кровью, заорал он, пытаясь подняться. — Я вас всех тут…

Он не договорил.

Тишину разорвал лязг брони. Двое гвардейцев, секунду назад казавшиеся статуями, сорвались с места. Один с размаху вбил тяжелый бронированный ботинок под ребра новобранцу, выбивая из него воздух и остатки гонора. Второй перехватил винтовку и с коротким, сухим треском опустил приклад ему на затылок, впечатывая лицо парня в решетчатый пол.

— Смирно, кусок мяса! — рявкнул из-под глухого шлема охранник, придавив хрипящего рекрута коленом к полу. — Перед тобой капитан авангарда! Еще одно слово не по уставу, и ты пойдешь чистить фильтры на внешнем периметре без скафандра!

Алиса, не меняя ледяного выражения лица, стряхнула каплю чужой крови с костяшки перчатки, презрительно перешагнула через скулящего на полу придурка и молча продолжила свой путь вниз. Оставшиеся рекруты вжались в стены, бледные как мел. Добро пожаловать в «Эгиду».

— Разрешите обратиться, товарищ генерал.

Генерал Корчагин сидел неподвижно, сложив руки в замок и тяжело опершись ими на массивный стол из матовой стали. В его штабном бункере стояла специфическая, давящая тишина, которую лишь изредка нарушал шелест бумаги или сухой стук клавиш адъютанта в темном углу. За спиной генерала, в нише стены, мерцал мощный серверный блок. Рядом с ним светился огромный монитор, разделенный на сетки внешних видеокамер Оплота.

Наблюдение за базой и ближними подступами шло двадцать два часа в сутки. Оставшиеся два всегда пропадали без вести. Искажение дышало, фазовые фоны скакали, и Пустота словно сама задергивала свинцовый занавес, не желая, чтобы на её ледяные просторы смотрели постоянно. Эти «провалы» наступали хаотично: иногда дежурный техник находил лишь жалкие пятиминутные обрывки записи, а иногда изображение тонуло в густых статических помехах на оба часа. Корчагин, переживший здесь не один батальон, знал точно: Бездна не терпит свидетелей.

Генерал медленно затушил окурок синтетической сигареты в переполненной пепельнице и бросил быстрый, пронзительный взгляд на вошедшую девушку.

— Территория была зачищена Чёрным, — голос Алисы в тесном, прокуренном бункере звучал сухо, четко и по-военному ровно. — В Холодильнике обнаружены пять тел анархистов из группировки «Спектр». Также найдены мертвые Фазовый Ткач и взрослая Панцирная гончая. Никаких других посторонних тепловых или фазовых следов не зафиксировано.

Она намеренно, ни единым мускулом не дрогнув на лице, опустила кровавые подробности того, как именно Чёрный выдержал прямой ментальный удар Ткача. Его абсолютная «глухота» к пси-излучению и фазовому давлению была их общим, самым ценным секретом. Тайным козырем, доставшимся ему от прошлого в сектантах Колыбели, который нельзя было отдавать даже высшему командованию «Эгиды».

— По поводу нашей первостепенной задачи: мы изучили проходы между термическими разломами в Дикой промзоне. Логово порождений сожжено дотла, в моем отряде потерь нет. Аномальная сетка в этом квадрате стабильна, несмотря на три фазовых шторма за последние два месяца. Главное — прямой проход на Слепое озеро теперь открыт.

— Всегда хорошие новости. Я тебя понял, капитан, — Корчагин на мгновение отвел тяжелый взгляд на мониторы, где в серой, кусачей дымке едва угадывались бронированные фигуры патрульных. — Что там с вольным траппером?

На этот раз генерал посмотрел на неё особенно пристально, словно пытаясь острым скальпелем вскрыть правду за её идеальной маской спокойствия.

— Доктор Ригель пожертвовал последний кристалл «Слеза Пустоты», чтобы принудительно ускорить регенерацию клеток. Чёрный скоро поправится.

— Приятно слышать. Отличная работа. Все свободны, отдыхайте пока, — Корчагин устало потер переносицу, но в этом обыденном жесте старого служаки чувствовалась скрытая, тяжелая тревога. — Сообщи мне лично, как только он встанет на ноги. Будут дальнейшие, прямые указания.

Алиса не шелохнулась, лишь бросив короткий вопросительный взгляд светлых глаз.

— Работа с яйцеголовыми, — генерал произнес это так, будто сами слова имели неприятный физический вес и пахли формалином. — Тут недавно двое ученых объявились из Центрального Управления, дело архиважное. Твой траппер выступит проводником для них и для всего твоего отряда. Маршрут — научный модуль «Вектор». Это пока всё, Ермолова. Остальное — на закрытом брифинге вместе с проводником.

— Я вас поняла, товарищ генерал. Брифинг с проводником, — эхом повторила Алиса, чувствуя, как внутри живота всё болезненно сжалось.

Формулировка «работа с учеными» в 2189 году никогда не обещала ничего хорошего. Это всегда означало только одно — прорыв вглубь Искажения и новые, замерзшие могилы её ребят.

— Разрешите идти?

Корчагин лишь едва заметно кивнул седой головой, уже машинально потянувшись за новой пачкой сигарет.

Выйдя из-за массивных бронированных створок бункера Корчагина, Алиса остановилась на пандусе и набрала полную грудь тяжелого, застоявшегося воздуха Оплота. Дежурные тяжелые пехотинцы на посту одновременно, с четким лязгом сервоприводов, отдали ей честь, провожая напряженными, полными мрачного уважения взглядами.

Погода над Холодильником портилась на глазах, словно сама Пустота решила выплеснуть на них свою ярость. Грязное небо стремительно затягивало тяжелыми, свинцово-багровыми тучами, которые плотным саваном сгущались над куполами базы, предвещая долгий и нестерпимый кислотный шторм. Алиса ненавидела эти циклоны всем своим нутром — оно было таким же широким и яростным, как и её душа, теперь надежно спрятанная под слоями армированного кевлара и жестокого командирского характера. Она давно отучила себя от лишних разговоров и жестко пресекала любые попытки наемников с ней флиртовать. После череды разбитых в кровь физиономий и пары простреленных коленей, желающих испытать удачу в гарнизоне поубавилось до нуля.

Жгучая брюнетка с пронзительными, ярко-зелеными глазами, которые когда-то сияли с голографических обложек самых дорогих модных журналов, теперь одиноко стояла в бетонном закутке поодаль от штаба «Эгиды». Её безупречным формам и хищной грации до сих пор могла позавидовать любая элитная модель, но подиум навсегда остался в той, прошлой, «ненаступившей» для большинства людей жизни. Там, где был Максим. Её Док.

Она прикрыла глаза, и сквозь гул генераторов в памяти всплыл Верхний Ярус.

Мегаполис, укрытый от химической зимы под землей и куполами, представлял собой гигантскую, безжалостную воронку. Нижние ярусы гнили во тьме: там царили синтетическая жратва со вкусом картона, болезни, нормированный кислород и вечная смена на износ ради пары использованных термопакетов или лишнего топливного брикета, чтобы дожить до утра и не замерзнуть насмерть. Средние уровни задыхались в неоновом смоге промышленного кольца, обслуживая элиту.

А на самом верху располагался Эдем. Абсолютный, стерильный рай для избранных. Там, под искусственными куполами, имитирующими лазурное небо и теплое солнце, не было места синтетике. Там ели настоящее, выращенное мясо, пили кристально чистую воду, носили натуральный шелк и дышали воздухом, пахнущим озоном и живыми цветами. Алиса была звездой этого Верхнего Яруса. Девочкой с обложки, купающейся в роскоши. Но она, как никто другой, знала: этот рай держался на чудовищной, неповоротливой бюрократии и крови тех, кто остался внизу. Высшее общество Верхнего Яруса было сборищем лощеных ублюдков, улыбающихся тебе в лицо и готовых перерезать глотку за долю в корпорации.

И только один человек оказался настоящим. Единственный, кто сумел обуздать её непокорный нрав и показать изнанку этого золотого аквариума. Док.

Это прозвище прилипло к Максу вовсе не из-за медицинских талантов — бинтовать он умел разве что на скорую руку, чтобы боец не истек кровью до эвакуации. Он был спецом. Человеком, который умел вскрывать любые двери, разбирать на атомы любую угрозу и действовать в самых черных, слепых зонах, о которых элита Верхнего Яруса предпочитала даже не шептаться. Их свадьба, где Сашка Чёрный стоял рядом с ними в качестве свидетеля, казалась Алисе самым светлым сном из другой, невозможной вселенной.

А потом наступило время платить по счетам. Прошлое Дока, его охота за тенями в подземельях и те секреты, которые они вскрыли, выставили им счет, который нельзя было оплатить изолятами. Побег на Поверхность, в проклятое Искажение, был их единственным шансом спастись от карательных отрядов корпоратов. И Алиса шагнула за мужем во мрак без единого колебания, потому что Максим был её абсолютной защитой, её стеной, её личным миром.

А Чёрный… Чёрный пошел за ними следом. Просто собрал свой штурмовой рюкзак, проверил винтовку и шагнул в ледяной ад. Верный напарник, угрюмый брат по оружию, который никогда бы не бросил своих друзей подыхать в одиночестве.

— Чёртова зажигалка… — глухо проворчала Вдова, выныривая из воспоминаний, когда кремниевое колесико в очередной раз безнадежно чиркнуло, высекая лишь жалкую искру. На таком влажном ветру бензин отказывался гореть.

Над базой Оплота внезапно, заставляя внутренности сжаться, взревела главная сирена — хриплый, надрывный, пульсирующий звук, призывающий весь личный состав немедленно бросить дела и уйти в глубокие бетонные недра бункеров.

Первые тяжелые капли едкого, токсичного дождя с шипением ударили по промерзшей земле и бронированным плитам двора, заставляя старый металл дымиться и пузыриться. Шторм пришел.

Убежище под мерзлотой

Алиса навалилась плечом на тяжелую, обитую толстыми свинцовыми листами гермодверь, и на неё тут же обрушилась волна густого, спертого воздуха. Главный бар Оплота, носивший негласное название «Штольц», располагался в бывшем правительственном бомбоубежище, и это гнетущее чувство замкнутого пространства ощущалось здесь в каждом кубическом сантиметре. Здесь не было и не могло быть окон — только низкие бетонные своды, по которым змеились пучки засаленных кабелей и покрытые конденсатом трубы систем жизнеобеспечения. Вентиляция натужно, с металлическим лязгом гудела, отчаянно пытаясь вытянуть наружу едкий дым от суррогатного табака.

Свет в баре был тусклым, болезненно-желтушным; старые диодные лампы в защитных металлических сетках периодически мелко вздрагивали и мигали, когда снаружи, над многометровым бетонным небом, рокотал гром разыгравшегося кислотного шторма. Стены, когда-то выкрашенные казенной серой краской, теперь покрывали пятна масляной копоти, черные потеки сырости и выцарапанные виброножами матерные девизы банд мусорщиков и отрядов наемников.

В нос мгновенно ударил резкий, бьющий по рецепторам коктейль запахов: застарелый перегар от синтетического спирта, сладковатый аромат разогретой белковой пасты, тяжелый запах мокрой брезентовой термоткани и специфический, ни с чем не сравнимый дух оружейной смазки для магнитных катушек. Под тяжелыми ботинками хлюпала грязная, токсичная жижа — мерзкая смесь занесенного с улицы химического снега, угольной пыли и пролитого пойла.

За грубо сваренными из арматуры и стальных листов столами сидели те, кто сегодня сумел обмануть Искажение. Здесь не было чистых, гладких лиц Верхнего Яруса: серые от хронической усталости и недосыпа, с глубокими, незаживающими следами от респираторов на скулах, они казались абсолютно одинаковыми в этом мрачном полумраке. В дальнем углу за барной стойкой, надежно отделенной от общего зала массивной стальной решеткой, невозмутимо протирал мутный стакан Хозяин — сухой, жилистый человек с синтетическим глазом, который видел на границе Пустоты абсолютно всё и давно разучился чему-либо удивляться.

Голоса наемников и бродяг сливались в единый, тягучий низкочастотный гул, напоминающий роение злых ос в закрытой железной бочке. Но стоило Алисе сделать несколько шагов вглубь зала, как этот звук начал стремительно менять тональность — пьяные разговоры затихали один за другим, а головы в натянутых капюшонах и рваных разгрузках медленно, настороженно поворачивались вслед её уверенной, чеканящей походке.

Она была здесь слишком ярким пятном, чужеродным и смертельно опасным элементом. От её вычищенной, подогнанной по фигуре элитной брони авангарда и холодного блеска зеленых глаз буквально веяло стальной дисциплиной «Эгиды», которая для большинства присутствующих здесь анархистов и вольных стрелков была хуже каторги. Однако её ледяной, сканирующий взгляд и низко висящая на бедре тактическая кобура с тяжелым плазменным пистолетом очень быстро отбивали у подвыпивших бродяг любое желание проверять эту дисциплину на прочность.

На самом входе, привычно привалившись широким плечом к бетонному косяку, стоял Гвоздь — бессменный страж порядка в «Штольце». Его лицо, глубоко изборожденное шрамами и покрытое слоем въевшейся многолетней копоти, напоминало старую, изодранную топографическую карту Холодильника. Маленькие, глубоко посаженные глазки-буравчики привычно сканировали каждого входящего. Закон бара был строг, но имел свои нюансы: зеленое мясо, новички с Внешнего кольца и нестабильные мусорщики сдавали свои импульсные стволы у порога в обязательном порядке. Но бывалых ветеранов, элитных контрактников и проверенных убийц Гвоздь не трогал — они имели право пить с железом на поясе.

Но сегодня, когда мимо него ледоколом проходила Алиса Ермолова, огромный вышибала лишь чуть заметно отстранился, рефлекторно вжимаясь в стену. У капитана Вдовы забрать ствол было физически невозможно с самых первых дней её появления на базе. Гвоздь до сих пор в деталях помнил тот абсолютно холодный, почти нечеловеческий взгляд, которым она одарила его в первый раз, когда он по незнанию протянул лапу к её кобуре. В тот день старый охранник кристально ясно понял: попытка разоружить Вдову равносильна попытке голыми руками отобрать кусок мяса у голодной Панцирной гончей — можно легко остаться без пальцев, а если не повезет, то и без головы.

— Капитан… — едва слышно, с уважительной хрипотцой просипел Гвоздь, скорее просто обозначая свое присутствие, чем приветствуя.

Алиса даже не повернула головы. Она шла вперед, ровно разрезая густую толпу. Наемники хмуро расступались перед ней, вжимаясь в свои столы и недовольно ворча что-то под нос. Кто-то провожал её откровенно ненавидящим взглядом, кто-то — с невольным, жадным мужским восхищением, но никто, ни один человек в этом зале не посмел преградить ей путь.

Она спиной чувствовала этот липкий, ядовитый шепот, эти десятки глаз, напряженно следящих за каждым движением её плеч. В этом бетонном подземелье, среди отбросов общества, загнанных в угол выживальщиков и сломанных героев, она была символом совершенно другой силы — той карательной машины, что пришла сюда не просто выживать в грязи, а устанавливать свои порядки и властвовать над хаосом.

Алиса прошла сквозь основной зал, ни на секунду не сбавляя жесткого темпа. В самом конце этого вымороженного бетонного мешка, надежно отделенная от общего пространства тяжелой, засаленной термической ширмой из корабельного брезента, ждала её элитная группа. Там, за этой импровизированной, но непроницаемой стеной, начиналась их личная территория — крошечный, ощетинившийся стволами островок порядка в океане мрачной анархии, куда чужим вход был заказан под страхом переломанных ребер и простреленных коленей.

— За милых дам! — внезапно, перекрывая гул вентиляционных турбин, выкрикнул один из вольных наёмников, сидевший у самого прохода.

Он грубо развернулся всем телом, едва не смахнув пластиковым налокотником пустую бутылку из-под синтетики со стола, и приветливо, пьяно-развязно улыбнулся, высоко подняв мутный граненый стакан в сторону девушки. Его соседи, такие же тертые ледяной пустошью бродяги, нестройно подхватили тост, одобрительно зашумев и застучав кружками по железу.

Алиса на долю секунды притормозила и одарила его мимолетной, почти невесомой, ледяной улыбкой. Начинать кровавую потасовку прямо сейчас, здесь, среди взвинченной толпы «Штольца», ей совершенно не хотелось — мышцы всё еще гудели после рейда, а глубоко под броней всё еще пульсировал тот самый липкий, холодный испуг за Чёрного, лежащего под скальпелем Ригеля.

Она прекрасно понимала, что парень просто перебрал дешевого спирта и нес ахинею не со зла, а от хмельной, самоубийственной удали. Но её ликвидаторы, мрачно сидевшие за ширмой, такого панибратства по отношению к своему командиру обычно не прощали. Для них любое кривое слово, брошенное в адрес капитана Ермоловой, было прямой командой к зачистке, и эта короткая улыбка Алисы послужила своего рода тактическим предохранителем — её негласным, безмолвным приказом «отставить». Она искренне надеялась, что опытные ветераны за соседними столами сами, без лишней стрельбы и шума, доходчиво объяснят парню на ухо, что ухлестывать за Вдовой — это самый надежный и быстрый способ досрочно шагнуть в Пустоту.

Слышно было, как за тяжелой ширмой лязгнуло железо — кто-то из её отряда явно уже положил закованную в кевлар руку на рукоять магнитного ножа, но, увидев реакцию Алисы сквозь щель, так же медленно и неохотно её убрал.

Вдова брезгливо отодвинула тяжелый термический брезент, который на ощупь напоминал старую, задубевшую на морозе кожу, и шагнула внутрь своей личной территории. За её спиной тут же снова сомкнулся вязкий гул бара, но здесь, в полумраке за ширмой, воздух был совершенно другим — более сухим, лишенным запаха перегара и густо пахнущим дорогой оружейной смазкой и озоном.

Но наёмник оказался из той редкой породы идиотов, кто катастрофически не умеет считывать знаки этого вымороженного мира — ни те, что шепчет смертоносный ветер в фазовых полях, ни те, что смертным приговором проступают на лицах людей. Приняв вежливую, останавливающую кровопролитие улыбку за прямой призыв к действию, он залихватски подмигнул двоим своим компаньонам, оставшимся у стойки. Те замерли, глядя на своего лидера с опаской и нескрываемым, болезненным восторгом: парень явно решил прыгнуть выше головы и поиграть со смертью.

Пара опытных бродяг-стервятников, сидевших за соседним столиком — люди, лично видевшие Вдову в кровавом деле на границе Холодильника и прекрасно знавшие цену её ледяному молчанию, — синхронно вскинули руки. Один сделал резкий, красноречивый рубящий жест ладонью прямо у своего горла, другой едва заметно покачал обритой головой, одними губами отчаянно шепча: «Сядь, придурок, она тебя на ремни пустит».

— Клим, бутылку твоего лучшего синтетического коньяка, мисьё! — отчеканил наёмник, нагло хлопнув грязной ладонью по бронированной стойке.

Старый Хозяин бара молча, без единой эмоции на изуродованном шрамами лице, выставил пыльную бутылку. Клим знал цену чужой глупости и никогда не спорил с покойниками. Забрав свой дорогой заказ, парень решительно, чуть покачиваясь от выпитого ранее спирта, направился вслед за Алисой — прямо за заветную брезентовую ширму.

— Эй, крутые ребята, элита! Хочу с вами распить этот дивный напиток за удачный рейд! — начал он свою самоубийственную тираду, едва его рука бесцеремонно откинула край тяжелого, прорезиненного брезента. Он уже заприметил пустующий стальной стул в углу, в упор не замечая, как тени в тесном помещении вдруг стали гуще, а температура, казалось, упала на несколько градусов.

В ту же секунду замолчал весь «Штольц». Шум десятков пьяных разговоров, звон металлических кружек и хрип старого радиоприемника, ловящего статику Внешнего кольца, срезало, как острым плазменным резаком. Наступила гробовая, вязкая, неестественная тишина. В этом внезапном вакууме стал отчетливо, до дрожи в костях, слышен звук, от которого у любого опытного бродяги внутри всё сжималось — тяжелый, дробный стук первых капель кислотного шторма по многометровой свинцовой крыше над головой. Металл снаружи зашипел. Искажение закрывалось, наглухо запирая их всех в этом бетонном мешке до самого утра.

На столе у элитного отряда Алисы не было ни капли спиртного. Лишь абсолютно спартанская, сухая снедь — пара вскрытых банок армейского белкового концентрата, надломленный брикет синтетического хлеба, а в центре сиротливо стояла помятая фляга с очищенной водой. Пять пар глаз ветеранов-ликвидаторов, холодных, мертвых и пустых, как черные дула магнитных винтовок, медленно поднялись на незваного гостя.

Алиса, даже не обернувшись на звук его голоса, плавно, не делая резких движений, потянулась к своей кружке с водой. Её бойцы тоже не шевелились, не тянулись к кобурам, но атмосфера в тесном закутке за долю секунды накалилась до состояния оголенного высоковольтного провода. Стало так тихо, что было отчетливо слышно, как тихо гудит диодная лампа под потолком и как бешено колотится сердце наёмника, который только что добровольно подписал себе смертный приговор на глазах у всего заведения.

— Вы чего, элита, меня испугались, что ли? — нервно не выдержал он и глупо, жалко заулыбался, уже потянувшись подрагивающей рукой к спинке свободного стула. — Не обижу я вас. Коньяк-то чистый, с Яруса…

Он не успел даже коснуться холодного металла спинки. В ту же секунду все пять тяжеловооруженных бойцов авангарда начали медленно, синхронно и почти торжественно подниматься со своих мест. Угрожающе взвыла гидравлика, скрежетнули по бетону ножки тяжелых табуретов.

Наёмник на мгновение замер. Его пьяная улыбка сползла, обнажив чистый, животный страх. Он был абсолютно уверен: сейчас его будут убивать. Встают именно за этим — чтобы без лишних слов втоптать наглеца армейскими берцами в щербатый пол за непростительную дерзость. Он уже рефлекторно пригнулся, вжимая голову в плечи и ожидая первого сокрушительного удара Макара в челюсть, но реальность оказалась куда более прозаичной и пугающей.

Ликвидаторы смотрели не на него. Их расширенные глаза были прикованы к точке прямо у него за спиной.

Из густой, непроглядной тени узкого прохода, ведущего к медицинскому отсеку доктора Ригеля, бесшумно выплыла высокая, широкая фигура. Новичок не услышал ни единого звука шагов, но физически почувствовал, как за его затылком внезапно, до минусовых значений заледенел воздух, а по позвоночнику пробежала дикая, болезненная судорога — точно такая же, какую чувствуешь, стоя в миллиметре от смертельной фазовой воронки.

Это был Чёрный.

Он выглядел по-настоящему жутко. Смертельно бледный, с кожей цвета старого пепла и глубоко запавшими глазами, в которых всё еще метались и отказывались гаснуть темные искры недавнего фазового безумия Ткача. Кристалл «Слеза Пустоты» Ригеля сделал свое дело, грубо сшив его разорванную плоть, но забрал взамен колоссальное количество энергии. Казалось, траппер прямо сейчас собран из чудом склеенных обломков и чистой, нечеловеческой воли. Пошатываясь от чудовищной слабости, но удерживая спину неестественно, пугающе прямой, он возник за спиной парня, как мстительный призрак, наотрез отказавшийся уходить за грань Бездны.

Чёрный не стал тратить слова. Он даже не удостоил взглядом искаженное первобытным страхом лицо наёмника. Его длинные пальцы, сухие, ледяные и бледные, словно выбеленная морозом кость, безжалостно сомкнулись на горлышке бутылки коньяка, которую новичок всё ещё судорожно сжимал в онемевшей руке. Одним коротким, властным движением он изъял «подношение» и одновременно положил тяжелую ладонь на плечо парня, небрежно отодвигая его в сторону, словно убирал с дороги мешающий кусок мерзлого мусора.

Бродяга отлетел к тяжелой термической ширме, едва не рухнув на грязный бетон, и замер, судорожно глотая ртом спертый воздух и боясь даже пошевелиться. А Чёрный, полностью игнорируя его существование, сделал еще один неверный, тяжелый шаг к столу. Металл и дерево свободного стула жалобно скрипнули, когда он тяжело опустился на него, с глухим стуком поставив отобранную бутылку в самый центр — рядом с сиротливой флягой дистиллята.

Алиса медленно, не отрывая взгляда, поднялась вслед за своими пятью ликвидаторами. Её зеленые глаза впились в осунувшееся лицо Чёрного, жадно изучая каждое движение этого «воскресшего». Между ними, поверх стола со скудной белковой снедью, повисло невероятно тяжелое, наэлектризованное молчание. Снаружи в этот момент ядовитое небо окончательно прорвало — кислотный шторм с оглушительным, пулеметным грохотом обрушился на многометровую свинцовую крышу Оплота, наглухо отрезая их от остального вымороженного мира.

— За милых дам, — прохрипел Чёрный. Голос его напоминал шелест сухой, мертвой травы на радиоактивном ветру, но в нём отчетливо прорезалась та самая фирменная ироничная нотка, которую не смог выжечь из его мозга даже Фазовый Ткач. — Кажется, это был тост?

Он обвёл потемневшим взглядом застывших гигантов «Эгиды», и те, мгновенно почуяв негласный приказ своего капитана, так же медленно, с лязгом бронепластин начали садиться на свои места. Алиса опустилась на табурет напротив, её пальцы на кружке с водой едва заметно, предательски дрожали от схлынувшего адреналина.

— За презент благодарю, амиго, — голос Чёрного был тихим, хриплым и надтреснутым, словно звук осторожных шагов по битому стеклу. — Будет чем второй день рождения отметить.

Бутылка с тяжелым стуком встала на засаленную столешницу. Новичок у ширмы окончательно оторопел, его пальцы всё ещё мелко подрагивали в пустоте, сохраняя форму изъятого горлышка. Его компаньоны у стойки бара, завидев сквозь щель в брезенте это живое воплощение смерти, синхронно вжали головы в плечи и трусливо отвели взгляды. Им хватило одного беглого взгляда на мертвенную, пепельную бледность Чёрного, чтобы кристально ясно осознать: перед ними не просто удачливый наёмник, а тот, кто только что на одних зубах выкарабкался из ледяной пасти самого Искажения.

— Правильно сообразил, амиго. Конфликты здесь — дело крайне накладное для здоровья, — глухо подал голос Макар, сидящий по правую руку от капитана Ермоловой.

Он коротко, по-хищному усмехнулся, ткнув заскорузлым, покрытым шрамами пальцем в алый шеврон ликвидатора «Эгиды» на своём массивном плече. Макар был псом войны до мозга костей — один из тех людей, для которых ультра-насилие давно стало единственным понятным и родным языком. Огромный, неестественно широкоплечий, с лицом, больше похожим на грубо изрубленный топором кусок гранита, он выглядел естественным, биологическим продолжением своего тяжелого магнитного дробовика, прислоненного к краю стола. В его темных глазах не было ни капли хмельной удали — только сухая, профессиональная готовность ломать чужие кости.

— Особенно с ним, — Макар уважительно кивнул тяжелой головой на Чёрного. — Он сегодня высшего Ткача на атомы разобрал, пока ты тут штаны в тепле протирал и синтетику лакал. А за него мы тебе башню открутим быстрее, чем ты успеешь «мама» сказать. Без обид, салага. Просто устав у нас такой.

Наёмник окончательно побледнел, переводя затравленный взгляд с пудовых, закованных в кевлар кулаков Макара на Чёрного, который сидел абсолютно неподвижно, уставившись в одну точку пустым, выжженным Искажением взглядом. Парень застыл в той опасной фазе животного ступора, когда инстинкты панически мечутся между «драться» и «бежать», и любой резкий жест со стороны ликвидаторов «Эгиды» мог спровоцировать кровавую развязку прямо на этом грязном бетоне.

К счастью для него, в этот момент тяжелая брезентовая ширма снова качнулась. В закуток вошла Алина. Ей хватило доли секунды, чтобы профессионально оценить мизансцену: побелевшего от ужаса новичка, ощетинившийся стволами элитный отряд и восставшего из мертвых брата. Она замерла, не веря своим глазам.

Но прежде чем Оса успела сказать хоть слово или выдернуть парня из зоны поражения, Чёрный сделал то, чего в этом баре не ожидал абсолютно никто.

Его пальцы, всё ещё белые в суставах, уверенно обхватили пластиковую пробку трофейной бутылки. С характерным, резким хлопком синтетический коньяк был откупорен. Густой, искусственный, но чертовски приятный аромат винограда и спирта тут же смешался с тяжелым запахом оружейного масла, озона и запекшейся крови. Чёрный медленно поднял глаза на дрожащего наёмника и коротким, неоспоримым жестом ладони указал ему на пустой металлический ящик из-под магнитных батарей, стоявший с краю стола.

Садись. Это был жест, не терпящий возражений. Высшая степень снисходительности от человека, шагнувшего за грань.

Парень, всё ещё пребывая в глубоком трансе, на негнущихся ногах подошел и деревянно опустился на ящик, боясь даже дышать в присутствии этих монстров в броне.

Алиса, до этого момента не сводившая цепких глаз с Чёрного, наконец шумно, со свистом выдохнула сквозь зубы. Весь её напускной армейский холод и безупречная капитанская выправка на одно короткое мгновение дали глубокую трещину. В её зеленых глазах, устремленных на проводника, смешались остатки пережитой изматывающей тревоги и дикое, искреннее, почти первобытное облегчение. Вдова вдруг расплылась в своей фирменной, чуть дерзкой улыбке и, подхватив со стола помятую флягу с минералкой, отсалютовала ему, словно признавая его абсолютное право нарушать любые законы физики, логики и медицины Ригеля.

Алина оказалась рядом первой. Чёрный, не вставая с табурета, притянул её к себе здоровой правой рукой, крепко прижимая к плечу. В этом коротком, судорожном объятии было в тысячу раз больше смысла, чем во всех словах, сказанных за последний год химической зимы. Сестра уткнулась носом в его запыленную, изодранную когтями и прожженную плазмой разгрузку, на мгновение закрыв глаза и просто слушая его тяжелое, с хриплым присвистом, но живое дыхание.

— Живой, зараза непробиваемая… — выдохнула она прямо в жесткую ткань, нехотя отстраняясь.

Чёрный молча, не проронив ни звука, разлил янтарную жидкость по металлическим кружкам и стаканам, не обделив никого — даже вжавшегося в плечи новичка, который принял кружку обеими трясущимися руками, как величайшую святыню.

Подняв свой стакан, Чёрный встретился прямым взглядом с Алисой. Один долгий зрительный контакт. Короткий, едва заметный кивок. Безмолвная благодарность за вовремя вскрытую «Слезу Пустоты» и пущенный на его выживание баланс отряда — те самые фазовые кристаллы, что должны были пойти на обновление фильтров и пайковые для её людей. Ермолова поняла всё без перевода, ответив лишь коротким, холодным наклоном головы.

Выпили залпом, не чокаясь. Огненная, жесткая жидкость обожгла пересохшее горло, заставив Чёрного болезненно поморщиться, но на его восковых, пепельных щеках наконец проступил едва заметный, спасительный румянец вернувшейся жизни.

Вязкая тишина за столом лопнула. Бойцы авангарда, окончательно убедившись, что их товарищ снова в строю и не собирается подыхать, расслабили плечи и наконец обратились к своему командиру. Теперь, когда смертельное напряжение спало, они торопились отрапортовать капитану Ермоловой о выполнении её карательных приказов.

— Командир, по зачистке логова, как ты и приказала, — начал огромный Макар, с удовольствием утирая губы тыльной стороной бронированной перчатки. — Отработали то самое место на границе Холодильника, где Чёрного накрыло. Гнездо выжгли плазменными зарядами под самый корень, до стеклянной корки. Тварей там больше нет, одни фосфоресцирующие головешки остались.

Он сделал театральную паузу и хитро, по-волчьи посмотрел на Алису, вспоминая тех самых лощеных кабинетных техников, которых она спалила на выходе из бара и в наказание припахала к их штурмовой группе.

— А что до тех «туристов»-операторов из Базальта, которых ты нам в нагрузку дала… — Макар хохотнул так, что задребезжала пустая посуда. — Мы их пустили первой линией. Сказали: «Ищите фазовые сдвиги ножками». Ты бы видела, капитан, как эти мальчики в своих чистеньких комбинезонах по ледяному дерьму ползали, каждый сугроб сканируя. Один даже обмочился, когда в десяти метрах от него останки Ткача лопнули от перепада температур. Но дело свое они сделали. Сканеры откалибровали прямо на месте. Теперь у нас там идеальное покрытие, ни одна крыса из Искажения не проскочит.

Алиса едва заметно качнула головой, скрывая ледяную усмешку. Она прекрасно знала, что её ликвидаторы никогда не упустят шанса «поучить жизни» тех, кто попадает к ним под горячую руку, особенно если это касается кабинетных работников.

Чёрный тем временем снова потянулся к бутылке. Движения его левой руки всё ещё были немного рваными — мышечная память сбоила после нейро-взлома Ткача, но уверенность крепла с каждой минутой. Он методично разлил остатки синтетического коньяка по стаканам, наблюдая, как янтарная жидкость заполняет затертую металлическую посуду до самых краев. Когда последняя капля упала в помятую кружку Макара, Чёрный со стуком отставил пустую тару в сторону.

Он тяжело, не моргая, посмотрел на побледневшего парня, всё ещё вжимающегося в ящик из-под магнитных батарей.

— Эй, — прохрипел Чёрный. В его надтреснутом голосе не было ни капли внезапного дружелюбия или мягкости. Только сухой, холодный металл приказа. — Встань. Иди за стойку и позови тех двоих, с которыми ты пил. Пусть тащат свои кружки. Выпьем за мое возвращение с той стороны.

Парень нервно сглотнул, кивнул, словно заведенный механизм, и, чудом не запутавшись в собственных непослушных ногах, пулей вылетел за тяжелую брезентовую ширму.

То, что произошло в основном зале «Штольца» в следующую секунду, можно было описать как коллективный, парализующий ступор. Тягучий низкочастотный гул десятков грубых голосов мгновенно оборвался. Суровые наёмники, бродяги и матерые Трапперы уставились на вышедшего парня так, словно перед ними материализовался сам эпицентр Искажения. Негласные каноны Оплота были непреложны: абсолютно левый человек, не носящий алый шеврон «Эгиды», только что бесцеремонно ввалился на личную территорию капитана Вдовы, прервал посиделки её элитного отряда… и вышел оттуда на своих двоих. Не вылетел вперед сломанными ребрами, не выполз, захлебываясь собственной кровью, а просто вышел. Живой и со всеми конечностями. Старый Хозяин за бронированной стойкой бара многозначительно хмыкнул и протер мутный стакан с таким видом, будто фундаментальные законы физики в этом помещении только что дали критический сбой.

А за ширмой в этот момент повисла тяжелая, колючая тишина. Бойцы переглянулись. Макар, уже приготовившийся опрокинуть в себя порцию огненной жидкости, замер со стаканом у самых губ, нахмурив свои густые, изрубленные шрамами брови.

— Саня, при всем уважении к твоему второму дню рождения… — медленно, с легким угрожающим рычанием начал Макар, не сводя тяжелого взгляда с Чёрного. — Какого хрена? Нам тут эти залетные любители синтетики за столом зачем сдались?

Алиса тоже вопросительно приподняла бровь, скрестив руки на груди. Она знала Чёрного слишком хорошо. Он никогда не страдал приступами внезапного гостеприимства, особенно после того, как едва не оставил мозги в Пустоте.

Чёрный устало потер переносицу, прогоняя пульсирующие остатки фантомной боли, и наклонился чуть вперед.

— Затем, что он не залетный новичок, Макар, — тихо, но веско ответил Траппер, кивнув в сторону закрывшейся ширмы. — Он прикинулся в хлам пьяной сала́гой, и сыграл этот спектакль почти идеально. Но вы не обратили внимания на его моторику?

Бойцы настороженно замерли, превратившись в слух.

— Когда я отшвырнул его к стене, он рефлекторно сгруппировался в полете так, чтобы не задеть магнитную кобуру и не сбить настройки прицела на бедре. Обычный пьяный ублюдок так не падает, — голос Чёрного стал жестким, как наждак. — И ствол у него висит не как у дурака для красоты, а выверен с точностью до миллиметра под короткое, рубящее движение кисти. А его глаза, Макар, когда ты ему кулаки показывал? Там был животный страх, да. Но не паника. Скорее, холодный расчет — он уже прикидывал, как быстрее уйти с линии огня и выхватить оружие, если ты дернешься.

Чёрный поднял взгляд на Вдову. В его впалых, обрамленных темными кругами глазах загорелся нехороший, хищный огонек человека, привыкшего читать невидимые следы на самом краю Бездны.

— Он воняет ветераном, который очень старается казаться куском мяса, — резюмировал Чёрный. — Я нутром чую — с этой троицей что-то капитально не так. В их легенде зияет фазовая брешь. И я хочу посмотреть на них вблизи, послушать, как они дышат, пока они думают, что мы просто пьем за мое здоровье.

Знакомство с этой троицей прошло на удивление гладко. Ребята вели себя расслабленно, старательно отыгрывая роли неопытных, удачливых бродяг, но Чёрный уже раскусил их игру, а теперь, благодаря его предупреждению, это знал и весь отряд.

Они представились сами, едва опустив свои кружки на засаленный стол.

Первым взял слово Форс — атлетичный крепыш с копной каштановых волос и широкой, чересчур уверенной улыбкой. На нем был новенький, еще жесткий армированный термокомбинезон, который явно не успел пропитаться едким запахом гари, пота и гниющей земли Холодильника. Он явно привык брать окружающих нахрапом и харизмой, но на краю Искажения такие трюки срабатывали далеко не всегда. Именно он, слегка разомлев от трофейного коньяка, попытался было включить обаяние и придвинуться чуть ближе к Алине. Но стоило ему наткнуться на тяжелый, выжигающий, мертвенно-холодный взгляд Чёрного, как весь хмель из парня мигом выветрился.

— Понял, — коротко бросил Форс, плавно отодвигаясь вместе с табуретом и поднимая ладони в примирительном жесте.

«Правильно, — мрачно подумал Чёрный, не сводя с него глаз. — Пусть лучше думает трезвой головой, а не пьяной головкой. Целее будет».

Второго — жилистого блондина с узкими, колючими, как у загнанного волка, серыми глазами — звали Стилет. Он был дерганым, нервным и постоянно, словно радар, сканировал тесное помещение за ширмой, будто ожидал огневого контакта прямо из-за барной стойки. Стилет с жаром бил себя в грудь, рассказывая, как они втроем зачистили старый сектор ТЭЦ на Внешнем кольце от целой стаи Панцирных гончих. Он активно рубил воздух ладонями, в красках расписывая бой, и едва не смахнул локтем пустую тару со стола.

Третий, назвавшийся Тихим, полностью оправдывал свое прозвище и был самым незаметным из троицы. Худощавый, с коротким армейским ежиком волос и глубоким, побелевшим шрамом, пересекающим бровь, он сидел в самой густой тени, почти сливаясь с грязным брезентом ширмы. Редкое и крайне ценное качество для Поверхности — говорить мало, фильтровать каждое слово и не отсвечивать, за что Чёрный его невольно зауважал. Именно Тихий сухо, без эмоций поправил своего друга, уточнив, что на ТЭЦ были никакие не гончие, а всего лишь стая изголодавшихся пепельных падальщиков.

— Да не суть важно, мясо оно и есть мясо, — отмахнулся Стилет, ничуть не смутившись, и вернулся к рассказу. — Гнездо мы их выжгли, пару мелких термо-изолятов подняли, барыгам Волонтёров скинули за батареи. Решили податься сюда, поближе к Оплоту. Слушок прошел, что научный корпус собирает смертников для глубокого эскорта в Пустоту. Говорят, ученые за охрану платят любые суммы, чистыми энергетическими кристаллами.

Разговор потек лениво, перебирая события минувших дней. Элитная группа Алисы слушала их байки с тяжелой долей иронии — рассказы о «героических подвигах» на Внешнем кольце здесь, в ледяном сердце обороны, звучали как наивные детские сказки. Макар лениво ковырял магнитным ножом в металлической банке с белковой пастой, всем своим видом демонстрируя скуку, а Алиса внимательно, не мигая, наблюдала за реакцией Чёрного на этих залетных романтиков, которые так нагло и уверенно рассуждали о работе на Корчагина.

— Не в кристаллах счастье, парни, — вдруг подал голос Умник.

Худощавый шатен в круглых очках с тактическими линзами строго посмотрел на Форса сквозь бликующие в полумраке стекла. Лицо Умника пересекал старый, рваный шрам от подбородка до уха — «подарок» от матерой Панцирной гончей, который он чудом успел пережить в первый год контракта. Умник был интеллектуальным ядром группы Ермоловой, полевым инженером и человеком, который читал невидимые фазовые узлы и термические воронки как открытую книгу.

— По этому поводу я бы с тобой сильно поспорил, — подхватил его брат-близнец, Фотон.

Он получил свое прозвище пять лет назад, когда почти безнадежным, харкая черной кровью, приполз в Фазовую заводь Хирурга — гиблое место, скрытое глубоко в пульсирующей Пустоте. В тот день он хапнул критическую дозу пространственного распада, и выжил лишь благодаря чуду и скальпелю местного отшельника. Иногда даже свои путали братьев: абсолютно одинаковые карие миндалевидные глаза, форма черепа, даже оправы тактических очков. Различали их только по жестоким отметинам Поверхности: у Фотона рваный шрам уродливо белел на виске — память о близком знакомстве с бритвенно-острым «стеклянным мхом» в кислотных низинах.

Рядом сидели Спец и Кот. Но если Спец был такой же массивной, закованной в тяжелый кевлар скалой, как и Макар, то Кот разительно выделялся на фоне штурмовиков. Снайпер элитного отряда был сухим, жилистым и смертоносно-гибким, как взведенная стальная пружина. В его лице не было ни капли грубой солдатской ярости — только пугающая, математическая отстраненность. Его блеклые, почти прозрачные глаза, привыкшие часами не моргая смотреть в оптику тяжелого магнитного комплекса, сканировали полумрак бара с машинной точностью. Он оценивал каждого вошедшего не как человека, а как набор переменных: дистанция, скорость движения, поправка на ветер от вентиляции. Эти двое за весь вечер не притронулись ни к синтетическому табаку, ни к спиртному. Их работа заключалась в обеспечении глухой обороны, и благодаря им вокруг стола Вдовы сохранялся невидимый, но физически осязаемый периметр смерти, пересечь который не решался ни один пьяный бродяга.

Атмосфера за столом была натянута, как гитарная струна. Вся группа Алисы уже кристально ясно понимала то, что первым озвучил Чёрный: перед ними сидят не зеленые саляги, а матерые, прожженные Искажением волки, искусно натянувшие на себя дешевые овечьи шкуры. Никаких больше наивных баек и пьяной бравады. Троица «новичков» — Форс, Стилет и Тихий — словно почувствовав изменение температуры за столом, замолчала. Они лишь скупо цедили дистиллят, аккуратно держа руки поверх столешницы. Ликвидаторы «Эгиды» профессионально подыгрывали им, лениво перекидываясь ничего не значащими фразами, но под композитной броней мышцы каждого бойца были напряжены до предела. Отряд был готов в любую секунду разнести этот угол бара в кровавую пыль. Они ждали лишь одного — короткого, разрешающего взгляда своего капитана.

Чёрный облокотился на стол, чувствуя, как жесткий синтетический коньяк начинает медленно разгонять кровь, притупляя пульсирующие фантомные боли в затылке после встречи с Ткачом.

— Есть куча ситуаций, когда чистые изоляты — это единственный путь к жизни, — продолжал гнуть свою линию Фотон, не замечая, как стремительно мрачнеет, наливаясь тяжелым свинцом, взгляд Чёрного. — Дорогостоящая кибернетика на Верхних Ярусах, долги Корпоратам… здесь, на крови, это можно заработать быстрее всего.

— Если знаешь, в какие фазовые узлы лезть, — вклинился Макар, криво усмехнувшись и поглаживая толстый шрам на щеке. — Иначе не выйдет у вас, господа хорошие, ничего, кроме оплавленной дырки в голове и путевки в безымянную траншею.

— Угу, — коротко согласился Умник, залпом допивая остатки спиртного.

— Ну или живой пример, — Фотон, окончательно разгоряченный спором и алкоголем, в пылу дискуссии потерял бдительность и не заметил, как с размаху ступил на тонкий, смертельно опасный лед. — Набрал Траппер кристаллов, выкупил свою жизнь, свалил с Поверхности и нашел счастье свое. А потом прошлое догнало, и из-за него вон какая жена в этот ледяной ад спустилась…

БАМ!

Звук удара тяжелого, закованного в кевлар кулака Чёрного о грубо сваренную стальную столешницу прозвучал как выстрел из магнитной винтовки в тесном бетонном бункере. Толстый металл жалобно лязгнул, помятая фляга с дистиллятом подпрыгнула, а стаканы громыхули друг о друга, расплескав янтарную синтетику.

В ту же секунду по ту сторону брезентовой ширмы, да и во всей ближайшей половине «Штольца», повисла густая, вакуумная тишина. Тертые Трапперы и наёмники за соседними столами инстинктивно вжали головы в плечи, рефлекторно опуская ладони на рукояти плазменных резаков и кобуры. Но, осознав, откуда именно пришел звук, замерли статуями, боясь спровоцировать бойню.

Фотон осекся на полуслове, словно ему невидимым лезвием перерезали голосовые связки. Его глаза за бликующими линзами тактических очков в ужасе расширились. Он медленно, почти болезненно опустил обритую голову, немигающе глядя на свои дрожащие ладони. Он всё понял. Все всё поняли. Имя Макса — Дока — невидимым, вымораживающим призраком нависло над тесным закутком, мгновенно вытеснив из легких весь кислород. Сердца бывалых ликвидаторов отряда забились реже. Троица лже-новичков, вжавшись в свои табуреты, даже перестала дышать, осознав, что случайно заглянула в самое пекло чужого горя.

Но самым страшным в этот момент была реакция Алисы. Вернее — её абсолютное, пугающее до дрожи в костях отсутствие.

Вдова не вздрогнула. Не отвела тяжелого зеленого взгляда от мутного дна своей кружки. Даже её тонкие пальцы, застывшие на металлической бензиновой зажигалке, не шелохнулись ни на миллиметр. Её лицо мгновенно превратилось в ту самую безупречную, ледяную маску, какой оно было пять минут назад при виде чужаков. Ни единая жилка не дернулась на её виске, ни один мускул не выдал той сокрушительной, рвущей на куски бури, что прямо сейчас завывала в её спрятанной под броней душе. Она просто проигнорировала этот всплеск ярости, словно Чёрный прихлопнул на столе ядовитого рад-таракана. И это могильное, неестественное спокойствие капитана Ермоловой давило на присутствующих в сто раз сильнее, чем слепой гнев самого Траппера.

— Понял, да? — голос Чёрного прозвучал глухо, с трудом продираясь сквозь намертво стиснутые челюсти, напоминая скрежет металла по стеклу.

— Прости, Чёрный… я забылся, Искажение попутало, — едва слышно, одними губами пробормотал Фотон, не смея поднять глаз на командира.

— Тогда заканчиваем наши праздничные посиделки. — Голос Алисы разрезал повисшую тишину холодной, хирургической сталью. Она произнесла это так ровно и обыденно, будто не её погибшего мужа только что вытащили из небытия в пьяном споре. — Вы мне нужны живые и с ясной головой поутру. Генерал Корчагин объявил общий брифинг для нашего отряда и Чёрного, как только этот восставший из мертвых соизволит окончательно прийти в себя.

— А не о тех ли кабинетных умниках из научного корпуса он хочет с нами поговорить? — хмуро подал голос Чёрный, разрывая зрительный контакт с Фотоном.

Троица Трапперов-шпионов и Алина тут же вопросительно уставились на Вдову. На фоне общего оцепенения и липкого страха этот сухой, рабочий вопрос прозвучал как брошенный утопающим спасательный круг.

— Раз ты уже в курсе слухов, тем лучше. Меньше времени потратим на вводные, — Алиса укоризненно, тяжело посмотрела на Чёрного, наконец нарушив свою пугающую неподвижность. — Тащи свой изломанный зад в жилой блок и высыпайся. Это приказ, а не совет.

Она не стала читать морали, не стала срываться на крик или выяснять отношения. Вдова просто встала — чётко, плавно, с идеальной военной выправкой — и вышла из-за железного стола. Её походка в сторону комнат интенданта Жорика была безукоризненно ровной и чеканящей. И только по тому, как до побелевших костяшек были сжаты её кулаки, пробивая коротко стриженными ногтями кожу ладоней, можно было догадаться, чего именно ей стоило это ледяное «никак».

— Всем отбой, — не оборачиваясь, сухо бросила она через плечо, исчезая в густой, пропахшей машинным маслом темноте коридора Оплота.

Мертвая, звенящая тишина.

Алиса ушла. Элитная группа ликвидаторов «Эгиды» во главе со своим капитаном, тяжело ступая бронированными ботинками по бетону, отправилась в жилые блоки на короткий отдых. За железным столом остались только Чёрный, Алина и троица напряженных шпионов-трапперов. Плохое, тягучее предчувствие ворочалось в груди Чёрного холодным, свинцовым комом, и по потемневшим глазам сестры он отчетливо видел — Оса чувствует абсолютно то же самое. На границе Холодильника такая густая, неестественная тишина — это всегда лишь короткий вдох перед разрушительным фазовым штормом.

Чёрный мрачно опустил взгляд на свои плечи. Его тяжелый гермокостюм — композитный панцирь, верный спутник и вторая кожа в десятках самоубийственных рейдов — превратился в жалкое, не подлежащее восстановлению рванье. Вчерашний выход в Пустоту выжал из брони абсолютный максимум: углеродный полимер на груди был глубоко иссечен пулями тех пятерых Стертых, которых Фазовый Ткач гнал на него, как безмозглый кусок мяса на убой. Левый бок защиты украшали страшные, рваные борозды от титановых когтей матерой Панцирной гончей, а внутренний термоизоляционный слой безнадежно лопнул по всем швам, пропуская ледяной сквозняк. Костюм был мертв — в таком дуршлаге можно было только сразу ложиться в промерзшую братскую траншею, а не идти в новый рейд.

«Утром к Корчагину», — подумал Траппер, и его бледные губы невольно сжались в узкую, жесткую линию. Раз генерал собирает официальный брифинг и вызывает их с Вдовой вместе, значит, дело отчетливо пахнет гарью и битым стеклом.

Корчагин никогда не любил рисковать элитными штурмовиками и лучшими проводниками без крайней, отчаянной нужды. Если в закрытом списке участников значился Чёрный, который только-только выкарабкался с того света благодаря кристаллам доктора Ригеля, и сама Алиса — значит, задача перед ними стоит такая, от которой у обычного бродяги кровь в венах заледенеет. Но в этой патовой ситуации был и свой, сухой и циничный плюс.

«Раз уж штабные крысы собираются отправить нас в самое пекло Искажения, — холодно прикинул Чёрный, — то и платить им придется щедро и авансом. Пользуясь случаем, нужно будет с корнем вытрясти из кладовых «Эгиды» новую броню. Да не просто серийный хлам с конвейера, а тяжелый экспериментальный штурмовой экзоскелет авангарда. В этих пробитых обносках я на Корчагина горбатиться не подписываюсь».

Траппер глухо поморщился и осторожно поправил разодранный рукав, чувствуя, как под жесткой кевларовой тканью неприятно и горячо тянут свежие, наскоро сшитые Ригелем рубцы. Мысль о передовой экипировке немного отвлекла его от мерзкого фантомного звона в висках. Завтра утром в бронированном штабе решится их судьба, и он совершенно не собирался выходить за внешние гермоворота без лучшей защиты, которую только может предложить Оплот.

— Ладно, — нарушил Чёрный вязкую тишину закутка, тяжело посмотрев на притихших Форса, Стилета и Тихого, которые старались лишний раз не звенеть стаканами. — Хватит с вас баек и застолий на сегодня. Переваривайте синтетику и отдыхайте, пока «Штольц» дает такую возможность.

Стоило этим словам сорваться с его губ, как реальность вокруг будто с хрустом надломилась. В баре стало невыносимо, противоестественно тихо. Засаленные столы «Штольца» стремительно пустовали, последние бродяги тенями потянулись к выходу, и лишь одна диодная лампа над их брезентовой ширмой скудно освещала пространство, лениво и беззвучно раскачиваясь на толстых проводах. Тяжелый, пулеметный стук кислотного шторма по свинцовой крыше внезапно прекратился, но вместо привычного свиста ледяного ветра в вентиляционных щелях и статического треска переговорных устройств в бункер набилась плотная, вязкая пустота самого Искажения.

Она была почти физически ощутимой. Эта вакуумная тишина безжалостно высасывала звуки, оставляя лишь нарастающий, тревожный и болезненный звон в ушах. Троица шпионов-трапперов окончательно сбросила маски простаков: они не стали задавать тупых вопросов или паниковать, а синхронно, по-волчьи притихли, вглядываясь в густеющие тени. По их расширенным зрачкам и тому, как руки Форса и Стилета плавно легли на кобуры, было кристально ясно — они тоже почувствовали этот ледяной сквозняк, мертвой хваткой потянувшийся из самых темных недр Пустоты.

Чёрный молча встал, опрокинув пустой стакан. Не тратя драгоценных секунд на объяснения, он шагнул из-за стола. Его тело, закаленное в сотнях кровавых стычек на границе Холодильника, среагировало быстрее травмированного разума. Мышечная память ревела сиреной: смерть уже здесь. Быстрым, скользящим шагом он направился к выходу, где у бронированной двери стоял напрягшийся Гвоздь, чтобы забрать свой сданный оружейный комплекс — тяжелую магнитную винтовку и разгрузку со шлаковой картечью. Алина, не проронив ни звука, тенью последовала за братом, на ходу проверяя крепления композитных щитков и досылая батарею в плазменный резак.

Они едва успели впрыгнуть в амуницию, затянуть тактические ремни и с лязгом вогнать магазины в приемники, как над всей базой Оплота заверещали главные ревуны. Динамик под сводчатым потолком захлебнулся в истошном, режущем статическом хрипе, а следом сквозь помехи прорвался сорванный голос дежурного по периметру:

— Прорыв фазовой фауны на Северном рубеже! Массовый исход! Внешнее кольцо смято! Всем свободным стволам занять оборонительные позиции! К бою!

Мирная, пропитанная коньяком передышка в «Штольце» закончилась так же резко, как и началась. Чёрный с сухим, металлическим щелчком передернул магнитный затвор, и в его впалых, пепельных глазах снова вспыхнул тот холодный, безжалостный блеск хищника, который предвещал скорую и обильную жатву.

Именно с Северного рубежа Чёрный совсем недавно приполз к ногам сестры, едва не оставив свою личность и душу в мерзких нейронных тисках Фазового Ткача. Ближайший нестабильный фазовый узел снова изрыгнул из себя очередную порцию кошмаров, словно Бездна решила лично, на прочность проверить, насколько хорошо доктор Ригель «заштопал» порванное сознание Траппера.

Времени на раздумья или поиск ушедшего спать отряда Алисы не было. Коротко махнув рукой Алине и троице примкнувших к ним трапперов, которые уже успели вооружиться у Гвоздя, Чёрный бросился к своему тайному лазу — узкому техническому проходу через полуобрушенные промышленные цеха старого завода, который выводил на стратегически важный отвал шлака.

Это место было идеальным с тактической точки зрения: на крутом, заиндевевшем пригорке они окажутся вне досягаемости Стертых и слепых Пепельных падальщиков, которые обычно шли первым, безмозглым мясным валом, давя массой. Но если в этой прорвавшейся волне окажутся скоростные Панцирные гончие или, упаси физика, те твари, что способны играючи искажать гравитацию и швыряться кусками бетона — дело дрянь. На открытом, хоть и возвышенном склоне вся их импровизированная группа станет для высших Порождений просто подсвеченными мишенями в тире.

— За мной, след в след! — рявкнул Чёрный, ныряя в кромешную тьму ржавого цеха, где единственным ориентиром служило синеватое свечение химического снега в пробитой крыше. — Держите дистанцию и не смейте стрелять, пока я не дам команду!

На ходу он выхватил ПДА и, чеканя слова по сенсорной панели, отправил короткое сообщение Алисе. Он знал, что штаб «Эгиды» сейчас превратился в растревоженный металлический улей, где офицеры лихорадочно прогревают магнитные катушки стационарных орудий и выкатывают тяжелые пулеметы на основные баррикады внутреннего периметра.

«Вдова, пока вы там разворачиваете тяжеляк и греете стволы, я выхожу на фланг. Попробую с этими залетными выиграть вам немного времени и отсечь первую волну с отвала. Не поминай лихом. Чёрный».

Он убрал устройство, чувствуя, как ледяной адреналин окончательно вымывает из вен остатки коньячного хмеля. Ему нужно было это время — не только для «Эгиды», но и для самого себя. Чтобы понять, не дрогнет ли рука, когда из химического тумана вылетят первые тени, сотканные из безумия Пустоты.

— Быстрее! — скомандовал он группе, указывая на зияющий провал цеха. — Если хотите увидеть рассвет, держитесь моей тени и не вздумайте геройствовать.

На внешних рубежах Оплота начался настоящий ад. Слева, со стороны старых промзон, глухо и часто рокотали магнитные пушки, сотрясая саму почву, справа злыми короткими вспышками расцвечивали сумерки плазменные разрядники. Из глубины Холодильника катилась волна, ведомая не инстинктом голода, а коллективным безумием расширяющейся Пустоты.

Вокруг расстилалась картина форменного апокалипсиса. Вдалеке мерцали фазовые узлы — нестабильные «петли» лениво выплескивали разряды статики, а гравитационные «бреши» искажали воздух, превращая руины в плывущий мираж. Но в этот раз они были бесполезны: ведомые волей мощного Ткача, Порождения безошибочно огибали опасные точки, не теряя ни секунды на случайные ловушки.

— Сначала крупных! Стрекотов — в первую очередь, — бросил Чёрный, перекрывая гул канонады. — Пойдут Обломы — никакой пиротехники, гранаты вернут направленным грави-ударом. Бестии — только по моей команде!

Они выскочили на позицию. Отвал шлака давал отличный обзор на изрытую когтями дорогу. В первой волне, обгоняя мясной вал мелких пакостников, неслись Стрекоты — бывшие люди, чьи тела Искажение вытянуло и перекрутило, лишив кожи и заменив её костяными наростами. Они передвигались на четырех неестественно длинных конечностях, совершая чудовищные прыжки и издавая звук, похожий на стрекот неисправного трансформатора.