Kitabı oxu: «Хиппи Химики Шпионы»
Предупреждение
18+
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечет установленную законодательством ответственность.
Книга представляет собой историко-документальное исследование. Упоминания психоактивных веществ, дозировок, способов их применения и связанных с ними событий приведены исключительно в историческом, научном и критическом контексте и не предназначены для практического использования.
Издание не является медицинской рекомендацией. Описанные исследования, терапевтические подходы и правовые режимы относятся к конкретному времени и юрисдикции; их упоминание не означает одобрения, безопасности или законности самостоятельного применения.
Все внутренние иллюстрации являются художественными реконструкциями, а не архивными изображениями. Их документальный статус дополнительно указан в подписях.
© Александр Парето, 2026
Пролог: 1969 — Год, когда всё рухнуло
Вудсток: три дня утопии
В первую ночь фестиваля над полем пошёл дождь. Первые капли оставили на сухой земле тёмные пятна; вскоре пятна слились, под ногами появилась грязь. Дождь усиливался, а люди всё шли.
К тому моменту, когда небо разверзлось, дороги уже встали. Шоссе 17Б — главная артерия, ведущая к городку Бетел, штат Нью-Йорк, — превратилось в многокилометровую пробку. Машины стояли бампер к бамперу, с выключенными двигателями. Люди сидели на капотах, курили, играли на гитарах. Некоторые разворачивались и уезжали обратно. Многие бросали автомобили на обочинах и шли пешком — через поля и частные участки, к ферме, которая уже не могла вместить всех прибывающих.
За четыре дня через фестиваль прошли, по разным оценкам, от четырёхсот до пятисот тысяч человек.
Организаторы готовились принять во много раз меньше.
Команда из четырёх организаторов соединяла финансистов, людей музыкальной индустрии и концертных продюсеров. Они обещали «три дня мира и музыки», продавали трёхдневный билет за восемнадцать долларов и до последнего пытались закончить сцену, дороги, ограждение и санитарную инфраструктуру. После срыва прежних площадок поле у Бетела им сдал местный молочный фермер 1.
К пятнице стало ясно, что достроить ограждение и одновременно подготовить сцену невозможно. Поток людей уже нельзя было контролировать, и организаторы объявили фестиваль бесплатным. С этого момента прежний коммерческий план перестал иметь значение: главной задачей стали вода, еда, медицинская помощь и возможность вывести людей с переполненной фермы.
Дождь превратил низины перед сценой в болото. Палатки стояли в лужах, спальные мешки промокли, одежду пытались сушить на ветках и ограждениях. Огромная аудитория оказалась в месте, рассчитанном на гораздо меньшую нагрузку.

Вудсток после дождя. Художественная реконструкция.
Еды не хватало. Временные кухни и торговые точки не были рассчитаны на такую толпу, а перекрытые дороги затрудняли подвоз. Местные жители из Бетела, Уайт-Лейка и Монтиселло собирали и готовили еду; помогали религиозные общины. Армейские вертолёты доставляли продовольствие и медицинские грузы и вывозили пациентов. Губернатор Нельсон Рокфеллер рассматривал возможность привлечь Национальную гвардию, однако её не развернули на поле 2.
При всей тесноте и нехватке ресурсов Вудсток не превратился в массовое побоище. Медицинские отчёты и воспоминания организаторов подчёркивают редкость межличностного насилия. Но фестиваль не обошёлся без жертв: документированы две смерти — семнадцатилетнего Раймонда Мизака переехал трактор, а восемнадцатилетний Ричард Билер умер после тяжёлого медицинского осложнения. В ранних пересказах вторую смерть называли передозировкой; медицинская реконструкция указывает на миокардит и гипертермию, но точная цепь событий остаётся спорной 3.
Относительное спокойствие такой толпы нельзя объяснить одной причиной. Психоактивные вещества, включая ЛСД, действительно употребляли широко, хотя точный масштаб установить нельзя. Одни участники связывали свой опыт с близостью и взаимной помощью, другие переживали страх, спутанность сознания и острые реакции. Значение имели ожидания аудитории, музыка, самоорганизация, работа местных жителей, медиков и добровольцев.
Медицинские журналы фестиваля фиксировали сотни обращений, связанных с наркотиками, наряду с порезами, инфекциями, переохлаждением и другими последствиями жизни в переполненном мокром поле. Часть людей переживала тяжёлые психические реакции. Их не всегда лечили как обычное отравление: добровольцы старались прежде всего уменьшить страх и вывести человека из давки и шума.
Эта система помощи стала одним из факторов, отличавших Вудсток от многих позднейших массовых событий.
За дни фестиваля медицинская служба приняла несколько тысяч человек; разные отчёты дают разные итоги. Врачи и медсёстры работали вместе с добровольцами. Коммуна «Хог-фарм», приглашённая помогать с порядком и бытом, занималась бесплатной кухней и людьми, переживавшими тяжёлые реакции на наркотики. Вместо угроз и наказания использовались спокойное сопровождение, вода, еда и более тихое пространство. Этот подход не гарантировал безопасности, но во многих случаях позволял обойтись без силового вмешательства 4.
Совокупность ожиданий, правил, пространства и доступной помощи дальше будем называть условиями опыта. На Вудстоке часть этих условий сложилась благоприятно, но это не доказывает, что именно ЛСД создал мирную толпу или что неформальной поддержки всегда достаточно.
Тем временем музыка продолжалась.
Хью Ромни, позднее прославившийся под именем Уэйви Грэйви, называл добровольческую службу «Хог-фарм» Please Force — «пожалуйста-силой». Игра слов выражала принцип: просить, уговаривать, снижать напряжение, а не демонстрировать власть. Позднее работу «Хог-фарм» нередко описывали романтически — как замену полиции доброжелательными посредниками. Такой образ не передаёт всей системы безопасности фестиваля, но указывает на важную её часть: заметную роль невооружённых добровольцев.
Музыка шла с длинными задержками, но почти без полноценного ночного перерыва. Тридцать два исполнителя выходили на сцену с пятницы до утра понедельника. Беременная Джоан Баэз завершала первый день уже глубокой ночью. В её программе был спиричуэл «Спустись, небесная колесница» (Swing Low, Sweet Chariot) — песня о возвращении домой, прозвучавшая перед людьми, многие из которых не знали, как выберутся с фермы.
Британская рок-группа «Ху» (The Who) начала выступление около пяти утра в воскресенье и сыграла большую часть рок-оперы «Томми» (Tommy) — истории о мальчике, который не видит, не слышит и не говорит, а затем становится объектом поклонения. На рассвете прозвучала «Увидь меня, почувствуй меня» (See Me, Feel Me). Её слова о прикосновении и исцелении неожиданно совпали с настроением фестиваля, хотя сама опера была гораздо мрачнее этого отдельного эпизода.
«Сантана» — ещё не выпустившая дебютный альбом группа из Сан-Франциско — вышла на сцену в субботу днём. Позднее Карлос Сантана вспоминал, что перед выступлением принял мескали́н и во время игры пытался совладать с ощущением, будто гриф гитары движется в его руках. Однако главным зрительным центром записи стал трезвый двадцатилетний барабанщик Майкл Шрив: его партия в «Жертвоприношении души» (Soul Sacrifice) помогла превратить малоизвестную группу в одно из открытий фестиваля.
К утру понедельника поле заметно опустело. Джими Хендрикс был заявлен последним исполнителем и из-за накопившихся задержек вышел только около девяти. Его слушали примерно сорок тысяч человек — небольшая часть огромной аудитории выходных.
Хендрикс играл американский гимн «Знамя, усыпанное звёздами».
В его версии гимн распадался на обратную связь, дисторшн и звуковые вспышки. Многие слушатели услышали в них сирены, падающие бомбы и войну во Вьетнаме; другие воспринимали исполнение как одновременно патриотическое и протестное. Хендрикс не оставил к этому выступлению единственного обязательного толкования. Именно двусмысленность сделала его сильнее прямого лозунга 5.
Оставшиеся слушали, как знакомая мелодия распадается и вновь собирается из шума. После выступления Хендрикса фестиваль закончился, а поле постепенно опустело.
В популярной памяти Вудсток стал доказательством того, что огромное молодёжное собрание может пройти без массового насилия. Эта память была избирательной: она отодвигала смерти, медицинские кризисы, нехватку воды и случайность многих удачных решений. Но она сохраняла реальный опыт взаимопомощи, который участники унесли с собой.
У этой истории уже существовала тёмная пара. За неделю до открытия Вудстока, 9 и 10 августа, в Лос-Анджелесе были убиты семь человек. Преступления ещё не связывали публично с Чарльзом Мэнсоном и его «Семьёй», но позднее именно они помогли изменить образ контркультуры в глазах Америки 6.
Мэнсон: ЛСД становится символом зла
Дом № 10050 на Сьело-драйв стоял на холме над Беверли-Хиллз — испанский особняк, арендованный режиссёром Романом Полански и его женой, актрисой Шэрон Тейт. Тейт было двадцать шесть лет. Она ждала ребёнка — восемь с половиной месяцев. Полански находился в Лондоне, заканчивал монтаж фильма 7.

Дом № 10050 на Сьело-драйв накануне трагедии. Художественная реконструкция.
В доме оставались Тейт и трое её друзей из мира кино и искусства.
Ночью 9 августа 1969 года к дому приехали три женщины и мужчина. Они привезли ножи, верёвку и револьвер. Приказ дал Чарльз Мэнсон — лидер общины, называвшей себя «Семьёй» и жившей тогда на ранчо Спэн на окраине Лос-Анджелеса.
Трое вошли в дом. Двадцатилетняя Линда Касабиан осталась снаружи наблюдать за дорогой; позднее именно она станет главным свидетелем обвинения 8.
Как Мэнсон добился подчинения группы — отдельная и до конца не восстановленная история. В ней были изоляция, сексуальная эксплуатация, материальная зависимость, харизма лидера, постоянные разговоры о грядущем насилии и широкое употребление наркотиков. Сводить всё это к действию одного вещества было бы так же неверно, как вовсе исключать наркотики из контекста.
Бывшие участники рассказывали, что в общине ЛСД принимали часто и что Мэнсон сохранял больше контроля над обстановкой, чем его последователи. В поздних пересказах эти свидетельства сложились в слишком стройную технологию «программирования». Дозы, порядок сессий и влияние вещества на каждого участника восстановить невозможно. ЛСД мог усиливать внушаемость и размывать привычные ориентиры внутри уже существовавшей системы давления 9.
Касабиан приехала на ранчо летом 1969 года вместе с маленькой дочерью и провела в общине лишь несколько недель. Во время нападения она не вошла в дом и, по её показаниям, пыталась остановить убийства. Через два дня Касабиан покинула ранчо, а позднее дала показания против Мэнсона и остальных обвиняемых. Её история не укладывается в схему мгновенно и полностью «перепрограммированного» последователя.
На участке погибли пятеро: Шэрон Тейт, трое её друзей и восемнадцатилетний посетитель, случайно оказавшийся у ворот. На входной двери кровью Тейт написали английское слово pig — «свинья» 10.
На следующую ночь Мэнсон повёз другую по составу группу к дому супругов Лено и Розмари Лабьянка. Он вошёл внутрь, связал хозяев и уехал; убийства совершили его последователи.
На стенах оставили надписи кровью, а на холодильнике — написанное с ошибкой название песни «Битлз» Helter Skelter — «Кавардак». По версии обвинения, Мэнсон толковал эту и другие песни группы как пророчество о расовой войне. Насколько его последователи разделяли цельную доктрину «Кавардака» до убийств, историки и участники дела обсуждают до сих пор 11.
Связь двух серий убийств полиция установила не сразу, а имя Мэнсона появилось в деле спустя месяцы. Когда обвиняемые и их община оказались в центре внимания, наркотики стали одним из главных медийных объяснений преступлений.
Участники «Семьи» действительно часто принимали ЛСД. Но свидетельства не позволяют измерить его отдельный вклад в подчинение группы или тем более назвать его причиной убийств. Мэнсон пользовался несколькими формами власти одновременно: распоряжался жильём и деньгами, контролировал сексуальные отношения, поощрял разрыв с прежней жизнью и постепенно нормализовал насилие.
В массовой культуре эти различия быстро исчезли. Община, внешний облик её участников, музыка «Битлз», свободная любовь и ЛСД слились в один образ: хиппи, кислота, кровь. Доказать, что все убийцы были трезвы или, напротив, находились под действием конкретного вещества, имеющиеся свидетельства не позволяют. Для газетной картинки такая точность уже не была нужна.
Суд сделал картинку ещё ярче. Мэнсон вырезал на лбу знак X, позднее превратив его в свастику, брился наголо и использовал внимание камер. Процесс стал публичным спектаклем, в котором поведение обвиняемых порой заслоняло разбор доказательств.
Обвинение представляло Мэнсона лидером, который приказал зависимым от него людям убивать. В прессе эта сложная история нередко сокращалась до формулы о «кислотном культе». Так ЛСД получил роль, которой судебный приговор установить не мог: роль простого химического объяснения преступлений.
В 1971 году присяжные признали Мэнсона виновным в убийстве и заговоре с целью убийства. Его приговорили к смерти, но после решения Верховного суда Калифорнии 1972 года наказание заменили пожизненным заключением 12. Мэнсон умер в больнице в 2017 году, отбыв в тюрьме более сорока лет.
Убийства произошли за неделю до Вудстока, но символическую связь между ними установили позднее, после ареста Мэнсона и его последователей. В общественной памяти фестиваль стал обещанием эпохи, а «Семья» — его извращением. Такое соседство ничего не доказывало о действии ЛСД, зато давало прессе ясный сюжет с надеждой и катастрофой.
К Вудстоку Мэнсон отношения не имел. Он заимствовал язык и внешний облик контркультуры, но устроил вокруг себя авторитарную группу. В массовой памяти это различие почти исчезло. Вудсток не был забыт, однако рядом с его утопией теперь стояла тень — достаточно похожая внешне, чтобы публика приняла её за продолжение той же истории.
Алтамонт: конец утопии
Утром в субботу, 6 декабря 1969 года, на автодроме Алтамонт было холодно и ветрено. Люди приезжали на рассвете — на машинах, автостопом, пешком. За несколько часов автодром восточнее Сан-Франциско заполнили сотни тысяч зрителей 13.
Этот бесплатный концерт быстро стали называть ответом Западного побережья на Вудсток.
«Роллинг Стоунз» не гастролировали в Соединённых Штатах с 1966 года. К декабрю 1969-го «Битлз» уже выпустили «Эбби-роуд» и фактически расходились, а рок-фестивали после Монтерея и Вудстока стали самостоятельным культурным явлением.
«Роллинг Стоунз» завершали американский тур и хотели дать большой бесплатный концерт. После критики высоких цен на билеты он должен был стать жестом в сторону аудитории и эффектным финалом поездки.
В итоге площадкой стал автодром Алтамонт восточнее Сан-Франциско. На бесплатный концерт приехали около трёхсот тысяч человек. Главным событием должно было стать выступление «Роллинг Стоунз»; перед ними играли известные американские группы. «Грейтфул Дэд» помогали с организацией, но в тот день так и не выступили 14.
Организация рушилась ещё до первого выступления. Место несколько раз меняли, а Алтамонт утвердили примерно за полтора дня до концерта. Сцену построили низкой и без надёжного барьера. Воды, туалетов, медицинской помощи, парковок и путей эвакуации было совершенно недостаточно для такой толпы 15.

Низкая сцена и толпа на фестивале в Алтамонте. Художественная реконструкция.
Ещё опаснее логистического провала оказалось решение об охране: пространство перед сценой поручили удерживать участникам калифорнийских отделений байкерского клуба «Ангелы ада».
Формального контракта профессиональной охраны не существовало; позднее спорили даже о том, кто именно принял решение. В обмен байкерам предоставили пиво. Опыт небольших концертов «Грейтфул Дэд» ошибочно перенесли на событие с сотнями тысяч зрителей 16.
К полудню субботы, 6 декабря 1969 года, у сцены находились байкеры с бильярдными киями и другим оружием. Алкоголь усиливал напряжение. Люди, которым поручили удерживать толпу, не имели ни профессиональной подготовки, ни понятной системы ответственности.
Перед низкой сценой толпа оказалась опасно плотной. Здесь не было ни широкого естественного амфитеатра Вудстока, ни достаточного расстояния между исполнителями и зрителями. Мотоциклы «Ангелов», припаркованные перед сценой, стали дополнительной линией конфликта: владельцы силой защищали их от напиравших людей.
Стычки начались задолго до выхода главных исполнителей. Во время дневных сетов байкеры били зрителей, приближавшихся к сцене или мотоциклам; драки возникали снова и снова. Музыканты пытались успокоить людей со сцены, но их призывы не меняли устройство пространства и не создавали реальной власти над происходящим.
Во время выступления «Джефферсон Эйрплейн» один из «Ангелов» ударил вокалиста Марти Балина, когда тот попытался вмешаться в драку у сцены. Балин потерял сознание, группа остановилась. Насилие, которое охрана должна была предотвращать, теперь исходило от неё самой 17.
Узнав об избиении Балина и общей обстановке, «Грейтфул Дэд» отказались выходить на сцену и уехали. Решение одной из групп-организаторов не выступать стало самым ясным предупреждением о том, что концерт уже вышел из-под контроля.
«Роллинг Стоунз» вышли уже после наступления темноты, около половины седьмого вечера. Во время «Сочувствия дьяволу» очередная драка заставила группу прервать песню, а Мик Джаггер несколько раз просил людей успокоиться.
Избиения у сцены продолжались. Джаггер видел отдельные вспышки насилия и обращался к толпе; по сохранившейся записи нельзя установить, что именно он понимал о происходившем за пределами освещённой площадки.
Мередиту Хантеру было восемнадцать. Он приехал из Беркли вместе со своей девушкой Пэтти Бредехофт и был одет в заметный светло-зелёный костюм.
У него был заряженный револьвер. Почему он принёс оружие и в какой момент решил его достать, достоверно установить невозможно. На плёнке видно главное: после столкновения с байкерами Хантер поднял пистолет в направлении сцены.
Это произошло во время песни «У меня под каблуком». Хантера перед тем оттеснили и ударили; вернувшись к сцене, он оказался в новой схватке и достал оружие.
Алан Пассаро, член «Ангелов ада», набросился на Хантера с ножом. Вскрытие зафиксировало несколько ранений, нанесённых в ходе короткой и плохо различимой свалки. Хантер упал; вокруг него продолжалась драка, а выступление не остановилось 18.
Люди рядом пытались помочь Хантеру и расчистить пространство. На сцене заметили беспорядок, но сохранившаяся плёнка не позволяет установить, когда и что именно узнал каждый из музыкантов. «Роллинг Стоунз» продолжили сет. Резкая остановка в толпе без работающей системы безопасности могла увеличить риск давки, однако источники не доказывают, что группа руководствовалась именно этим соображением.
Хантер умер, не дождавшись полноценной медицинской помощи. Его смерть была снята на плёнку. Концерт продолжался, и «Роллинг Стоунз» доиграли программу, включая «Уличного бойца» (Street Fighting Man) и ещё не выпущенную тогда «Коричневый сахар» (Brown Sugar).
Всего в связи с концертом погибли четыре человека. Хантера зарезали у сцены, один человек утонул в ирригационном канале, ещё двоих после концерта сбила машина, когда они находились у дороги. Десятки людей получили травмы, многие — в драках.
Алана Пассаро судили за убийство, но в 1971 году присяжные приняли версию самообороны и оправдали его. В 1985 году Пассаро нашли утонувшим в водохранилище. Мередиту Хантеру навсегда осталось восемнадцать 19.
Алтамонт стали называть анти-Вудстоком. Разница между фестивалями начиналась задолго до столкновения у сцены: Алтамонт подготовили в последние дни, сцену сделали опасно низкой, инфраструктура не соответствовала числу зрителей, а полномочия организаторов, музыкантов и байкеров оставались неясными.
Система безопасности и ответственности распалась ещё до начала музыки. Каждое новое столкновение усиливало последствия решений, принятых при выборе площадки, устройстве сцены и привлечении байкеров.
Наркотики присутствовали и на Вудстоке, и в Алтамонте, но их роль невозможно свести к формуле «мир здесь, хаос там». В Алтамонте документированы алкоголь, ЛСД и другие вещества; убийство произошло во время вооружённого столкновения, а три остальные смерти были несчастными случаями.
Тем не менее в публичном образе фестиваля наркотики, рок-музыка и насилие снова оказались рядом. Для сторонников ужесточения политики Алтамонт стал удобным подтверждением того, что контркультура якобы неизбежно ведёт к хаосу.
Документальный фильм «Дай мне укрытие» сохранил и убийство, и момент, когда музыкантам позднее показывают плёнку. Вышедшая в 1970 году картина во многом определила память об Алтамонте — так же, как фильм «Вудсток» определил память о другом фестивале 20.
В октябре 1970 года Ричард Никсон подписал Закон о контролируемых веществах, поместивший ЛСД в Список I 21. Летом 1971-го он назвал злоупотребление наркотиками «общественным врагом номер один» 22. Закон имел длинную политическую и международную предысторию. В позднейших рассказах Мэнсон и Алтамонт стали наглядным сокращением этой перемены, а Вудсток — не доказательством, а образом потерянной возможности.
Вопросы без ответов
Три события. Четыре месяца. Одна страна.
Вудсток, август: сотни тысяч человек в грязи и удивительно мало межличностного насилия. Убийства на Сьело-драйв и Уэверли-драйв неделей раньше: семь жертв и слово «свинья» кровью на двери. Алтамонт, декабрь: восемнадцатилетний парень с заряженным револьвером, убитый у сцены во время песни «У меня под каблуком» (Under My Thumb) 23.
Позднее эти события сложат в формулу о 1969-м как о годе, когда всё рухнуло. Формула удобна для памяти, но не для истории. На Вудстоке люди помогали незнакомцам; преступления Мэнсона произошли в закрытой группе; в Алтамонте провалилось устройство безопасности массового концерта. Почему столь разные события всё же стали частями одного рассказа — и какую роль в нём отвели ЛСД?
В этой книге словом «психоделики» прежде всего называются классические вещества — ЛСД, псилоцибин и мескалин, — способные глубоко менять восприятие, настроение и чувство собственного «я». Рядом с ними появятся МДМА, кетамин, ибогаин и другие соединения, исторически вошедшие в то же исследовательское и культурное поле, хотя фармакологически это не один класс. Такое соседство позволяет сравнивать институты и идеи, но не действие «одной и той же молекулы».
Одно из возможных объяснений разных исходов связано с дозой, состоянием человека, ожиданиями, окружением и последующей поддержкой. Исследователи часто объединяют внутреннее состояние и обстановку словами set and setting — установка и среда. Понятие «условия опыта» в этой книге шире: в него входят также правила, отношения власти, культурный смысл и возможность получить помощь.
Это рабочая рамка, а не универсальный ответ. Иногда решающими оказываются свойства вещества, доза, состояние здоровья или случайность; хорошо устроенная среда не отменяет токсичность и не гарантирует благополучного исхода. Дальнейшая история нужна не для подтверждения готовой формулы, а для проверки её возможностей и границ.
Чтобы понять 1969 год, придётся отступить к ведийской Соме и Элевси́нским мистериям, затем пройти через лабораторию Альберта Хофмана, живую традицию Марии Сабины, тайные программы ЦРУ, Гарвард и улицу. На этом пути будут меняться вещества, цели и люди, а вопрос останется прежним: кто создаёт условия сильного опыта и кто отвечает, когда обещание оборачивается вредом?
Часть I: Древний мир — знание, которое мы потеряли
Глава 1. Со́ма: утерянный напиток богов
Побеги или стебли разминали между камнями. Сок процеживали через шерсть, смешивали с водой или молоком и приносили в жертву богам; затем напиток пили участники обряда, прежде всего жрецы. Само слово сома связано с выжиманием, прессованием 24.

Приготовление Сомы по описаниям Ригведы. Художественная реконструкция.
Древнейший слой гимнов Ригведы складывался приблизительно между 1500 и 1200 годами до нашей эры в северо-западной части Южной Азии. Это не рассказ обо всей Индии и не описание неизменного обряда: перед нами поэзия определённой традиции, передававшаяся устно в течение многих поколений.
В Ригведе, древнейшем из ведийских собраний, Со́ме посвящена целая книга — девятая мандала. Сома одновременно предстаёт растением, напитком, божеством, жертвенным подношением и образом силы, света и бессмертия 25.
В одном из самых известных гимнов Ригведы, 8.48.3, сказано: «Мы выпили Сому и стали бессмертными; мы достигли света и обрели богов» 26. Строка звучит как свидетельство предельного переживания, но принадлежит религиозной поэзии, где ритуальное действие, миф и метафора неотделимы друг от друга.
О приготовлении напитка мы знаем больше, чем о растении, из которого его делали. Тексты позволяют увидеть камни для отжима, шерстяной фильтр и сосуды, но не одно засвидетельствованное утро во всех подробностях. Ригведа создавалась и передавалась устно на протяжении многих поколений; она сохранила язык обряда, но не оставила нам гербария.
Поэтому главный вопрос остаётся открытым: что именно называли Сомой?
За последние два столетия исследователи предложили множество кандидатов — от эфедры до различных лиан, грибов и составных напитков. Ни одна версия не стала общепринятой. Особенно известной оказалась гипотеза американского банкира и этномиколога-любителя Роберта Гордона Уоссона. В книге «Сома: божественный гриб бессмертия», вышедшей в 1968 году, он предположил, что ведийская Сома была красным мухомором — Amanita muscaria 27.
Уоссон сопоставлял поэтические образы Ригведы с внешним видом мухомора и с сообщениями об употреблении этого гриба некоторыми народами Сибири. В его построении важную роль играла и практика повторного употребления активных веществ, выделившихся с мочой после приёма мухомора. Однако прямого подтверждения такой практики в ведийском ритуале нет. Неясно и то, насколько свойства мухомора соответствуют способу приготовления Сомы, описанному в гимнах.
Сильным соперником мухоморной версии остаётся эфедра. Её виды растут в горных областях Центральной и Южной Азии; родственные ведийской традиции зороастрийские общины использовали эфедру в обряде хаомы, а сходные названия растения сохранились в нескольких языках региона. Но и эта версия не отвечает на все вопросы: стимулирующее действие эфедрина трудно без оговорок отождествить со всем богатством образов Ригведы 28.
Спор осложняется тем, что древний текст не обязан описывать одно вещество с точностью современного фармакологического справочника. Название могло менять значение, исходное растение могло заменяться другим, а действие напитка — усиливаться постом, ритмом, пением, ожиданием и самим устройством обряда. Возможно также, что современный вопрос «какое это было вещество?» не охватывает всего смысла, который Сома имела для ведийского общества.
Сома занимала важнейшее место в ведийской религии. Она связывала людей и богов, жертвоприношение и поэзию, телесное действие и представление о бессмертии. Позднейшие формы индуизма, йога и учение о тождестве Атмана и Брахмана складывались столетиями, в иных текстах и исторических обстоятельствах.
Позднее в ритуалах стали использовать растения-заменители, а слово «сома» обрело новые богословские и символические значения. Тайное знание не исчезло в один момент: живая традиция менялась, вещество, обряд и образ постепенно расходились, а первоначальное растение превратилось в неразрешимую историческую загадку.
Неопределённость составляет саму суть истории Сомы. Древний религиозный опыт не помещается ни в одну молекулу и ни в одну красивую гипотезу. Между веществом и видением всегда находились текст, ритуал, ожидание и культура.
Глава 2. Элевси́нские мистерии: почти тысяча лет тайны
Каждую осень процессия выходила из Афин и шла по Священной дороге к Элевси́ну. Путь занимал около двадцати километров. В мистериях участвовали не только афинские граждане: посвящение было доступно мужчинам и женщинам, свободным людям и рабам — при условии, что они понимали греческую речь и не считались запятнанными убийством. Главное требование наступало после обряда: о его сокровенной части следовало молчать 29.

Процессия по Священной дороге к Элевсину. Художественная реконструкция.
В конце дороги стоял Элевсин — город со святилищем Деметры и Персефоны. Там, в Телестерионе, происходила кульминация таинств. Разглашение считалось святотатством и могло повлечь тяжёлое наказание. Поэтому от обряда, который совершался столетиями, осталось множество намёков, но не осталось полного сценария.
Античные тексты, надписи, изображения и устройство святилища всё же сохраняют общий контур. В центре находился миф о Деметре и Персефоне, рассказанный в гомеровском гимне. Пока Персефона собирала цветы, земля разверзлась и Аид увёз её в подземное царство. Деметра искала дочь и, охваченная горем, лишила землю плодородия; людям стал грозить голод.
Зевс велел вернуть Персефону, но несколько съеденных ею зёрен граната связали девушку с царством мёртвых. Часть года она должна была проводить рядом с Аидом, часть — с матерью. Утрата и возвращение дочери стали историей об умирании и возрождении земли.
Мистерии связывали этот сюжет с очищением, дорогой, постом, священными действиями и показом реликвий. Это не была театральная пьеса с сохранившимся сценарием. Античные свидетельства говорят о силе переживания, однако личный опыт каждого посвящённого остался за обетом молчания.
Перед входом в святилище участники проходили очищение, совершали жертвоприношения, шли из Афин и постились. Они пили кикео́н, который гомеровский гимн описывает как смесь воды, ячменной муки и мяты. На пороге Телестериона надёжное знание обрывается. Поздние фрагменты упоминают «сказанное», «совершённое» и «показанное»; к возможным элементам относят внезапный свет, священные предметы и срезанный колос. Подробная последовательность остаётся современной реконструкцией 30.
Античные авторы связывали посвящение с надеждой на лучшую участь после смерти. Плутарх сравнивал приближение души к смерти с испытаниями мистерий — блужданием, страхом и последующим светом. Эти слова часто читают как репортаж из Телестериона, хотя дошедший до нас фрагмент носит философский характер и не раскрывает тайный обряд буквально.
Что создавало этот опыт? Сам обряд уже соединял множество сильных факторов: подготовку, пост, многодневное ожидание, ночное пространство, толпу, свет, звук и авторитет многовековой традиции. Но в XX веке возникла ещё одна гипотеза — о психоактивном составе кикеона.
В 1978 году этномиколог Роберт Гордон Уоссон, химик Альберт Хофман и специалист по античности Карл Рак опубликовали книгу «Дорога в Элевсин». Они предположили, что в напиток могли попадать алкалоиды спорыньи — грибка, поражающего злаки 31.
Некоторые алкалоиды спорыньи родственны соединениям, с которыми Хофман работал при создании ЛСД. Теоретически водное приготовление могло извлечь часть веществ, способных воздействовать на сознание. Однако спорынья содержит и опасные компоненты, а надёжного античного рецепта их отделения не сохранилось.
Хофман проверил действие одного из известных алкалоидов спорыньи на себе. После эргоновина он описал слабые зрительные эффекты и изменение обычного восприятия. Самоэксперимент показал психоактивный потенциал соединения, но ничего не сообщил о составе древнего кикеона.
Гипотеза остаётся спорной. Из самого Элевсина пока нет химического анализа кикеона, который доказал бы присутствие спорыньи. Археологические находки из других мест показывают, что люди Средиземноморья сталкивались со спорыньёй, но не раскрывают рецепт элевсинского обряда. Современные эксперименты могут показать химическую осуществимость безопасного приготовления; они не доказывают, что именно так поступали древние жрецы 32.
За спором о составе напитка легко потерять устройство самого посвящения: участнику предлагали переживание, а не учение, изложенное по пунктам. Цицерон, прошедший мистерии, писал, что они дали людям основания жить радостнее и умирать с лучшей надеждой. Его слова показывают значение Элевсина для античного человека; измерить воздействие обряда современными медицинскими категориями они не позволяют.
В конце IV века император Феодосий I запретил языческие культы, а вскоре святилище пострадало во время вторжения готов. Исчезновение мистерий, однако, растянулось во времени: античный религиозный мир менялся вместе с государством, городами и их институтами.
Вместо утраченного фармакологического рецепта Элевсин оставил вопрос о сочетании напитка, ритуала, веры и искусно организованного ожидания. Источники позволяют увидеть эту систему лишь снаружи. Её главное событие по-прежнему скрыто внутри Телестериона.
Глава 3. Мезоамерика: цивилизации, говорившие с богами
В 1519 году корабли экспедиции Эрнана Кортеса достигли побережья Мексики. Среди прибывших солдат был Берналь Диас дель Кастильо. Спустя десятилетия он написал «Правдивую историю завоевания Новой Испании» — важнейшее, но не беспристрастное воспоминание конкистадора. Диас подробно описывал двор Мотекусомы II, пиры и церемонии. Более прямые свидетельства об употреблении грибов сохранились в других колониальных источниках 33.
Главные ранние свидетельства оставили миссионеры и созданные при их участии колониальные хроники. Особенно важен «Флорентийский кодекс» — двуязычный труд францисканца Бернардино де Саагуна и большой группы образованных авторов, художников и информантов науа. С середины XVI века они собирали сведения о мире, который разрушался у них на глазах 34.

Работа над «Флорентийским кодексом» в Тлателолько. Художественная реконструкция.
В кодексе упоминаются маленькие грибы, называемые теонана́катль. Традиционный перевод — «плоть бога» или «божественная плоть», хотя точный оттенок слова обсуждается. Текст говорит об опьянении, видениях, страхе, смехе, пении и танцах. В одном описании участники праздника ели грибы с мёдом; позднее они рассказывали друг другу о том, что им привиделось 35.
Кодекс создавался уже после завоевания, поэтому не даёт прямого и нейтрального изображения доколониальной жизни. Рассказы на языке науа́тль и испанские пояснения помещены рядом, но не являются точными переводами друг друга: составители отбирали и объясняли материал по-разному. На постановку вопросов и язык описания влияла и миссионерская цель Саагуна. Тем ценнее голоса науа, которые всё же сохранились внутри этого сложного коллективного труда.
Грибы использовались в разных обстоятельствах — на праздниках, в гадательных и лечебных практиках. Состав участников и правила доступа зависели от места и обряда; источники не позволяют свести их к единой церемонии, которой всегда руководили только жрецы.
Для миссионеров подобные практики были частью религии, которую требовалось искоренить. Хронисты описывали местных божеств как демонов, а ритуальное употребление растений — как дьявольскую пародию на христианские таинства. Церковные и колониальные власти преследовали многие обряды, уничтожали культовые предметы и добивались отказа от старых форм почитания. Масштаб и формы преследования различались от региона к региону и менялись со временем.
Традиции не исчезли. Они менялись, соединялись с католическими молитвами и продолжались в нескольких коренных сообществах, в том числе среди масатеков Оахаки. Ночное лечебно-гадательное бдение получило испанское название вела́да. Его проводили знающие мужчины и женщины — куранде́ро или куранде́ра. Ведущая могла молиться, петь, обращаться к святым, задавать вопросы и истолковывать происходящее; действие грибов было лишь одной частью церемонии.
Самой известной из таких целительниц стала Мария Сабина из Уаутла-де-Хименес. Она называла грибы «святыми детьми» и говорила о них на языке собственной масатекской и католической традиции. В 1955 году на её церемонии присутствовал Роберт Гордон Уоссон, нью-йоркский банкир и этномиколог-любитель. После его публикаций масатекская практика получила международную известность — и вместе с ней пришли чужаки, коммерциализация и тяжёлые последствия для самой Марии Сабины 36. К этой встрече книга ещё вернётся.
Психоактивные растения были известны не только науа. В разных регионах Мезоамерики использовали пейо́т, семена ипомеи, табак и другие растения. Археологи изучают грибовидные камни майя и Гватемальского нагорья, изображения водяной лилии, ритуальные клизмы и сосуды с растительными остатками. Значение каждого предмета приходится устанавливать отдельно: сходство формы или сцена транса ещё не раскрывают, какое именно вещество использовали и использовали ли его вообще.
Мезоамерика состояла из множества обществ, языков и ритуалов. Изменяющие сознание растения занимали в некоторых из них заметное место, а их значение определялось конкретной культурой, церемонией и кругом участников. Единой схемы употребления здесь не существовало.
Завоевание и христианизация разорвали многие линии передачи знания, но некоторые практики пережили этот разрыв. Их язык менялся, часть обряда уходила из поля зрения властей, рядом со старыми образами появлялись католические символы. Благодаря этим изменениям традиция грибных бдений дошла до встречи Марии Сабины с Уоссоном — следующего большого столкновения живого обряда и западного интереса.
Глава 4. Великий разрыв: как Европа переосмыслила изменённые состояния
К концу IV века осенняя процессия из Афин к Элевсину перестала выходить на Священную дорогу. Император Феодосий I издал законы против публичных языческих культов, мистерии прекратились, а вскоре святилище пострадало во время вторжения готов. Мы не знаем, в какой именно день состоялся последний обряд. Не знаем и того, был ли утрачен секретный рецепт: само существование такого рецепта остаётся гипотезой 37.
Переход занял столетия. Старые культы угасали, христианство становилось религией империи, менялись города и учреждения, исчезали жреческие должности. Одни практики запрещали, другие переосмысливали, третьи продолжали жить под новыми именами. Разрыв был реальным, но не мгновенным и не полным.
В следующие полторы тысячи лет знания о растениях, меняющих сознание, сохранялись и менялись. Монастырские сады, арабская медицина, университетские переводы, народное врачевание и ранняя фармакология расширяли сведения о растительных лекарствах. Опиум, белена, мандрагора и другие сильнодействующие средства могли служить лекарством, ядом или предметом страха — в зависимости от дозы, человека и обстоятельств.
Самый мрачный эпизод этой истории — европейские процессы о колдовстве, достигшие наибольшего размаха не в Средневековье, а в раннее Новое время. С XV по XVIII век по обвинению в колдовстве казнили, по современным оценкам, от сорока до шестидесяти тысяч человек. Большинство составляли женщины, хотя доля мужчин заметно различалась от региона к региону 38.
Причины преследований были сложны: религиозные конфликты, местные распри, судебные процедуры, представления о дьяволе, страх перед бедствиями и гендерные ожидания. Некоторые обвинённые действительно лечили людей или принимали роды, но архивные материалы не показывают единого сообщества травниц и повитух, которое уничтожали как профессионального соперника церкви или врачей.
Отдельный сюжет связан с «лётными мазями». Демонологи и судьи писали о снадобьях, после которых ведьмы будто бы летали на шабаш. Белена, белладонна, мандрагора и дурман содержат тропановые алкалоиды, способные вызывать спутанность, яркие видения и ощущение полёта. Фармакологическое объяснение возможно, однако большая часть свидетельств происходит из враждебных трактатов и признаний, иногда выбитых пыткой. Поэтому неизвестно, какие рассказы отражали реальное употребление мазей, а какие были созданы языком обвинения 39.
По своему действию эти вещества относятся скорее к делириантам, чем к психоделикам. Они могут нарушать память и способность отличать видение от внешней реальности, вызывают тяжёлые отравления и способны привести к смерти. Их фармакология помогает понять отдельные рассказы о полёте и видениях, но не объясняет религиозные, судебные и общественные причины охоты на ведьм.
Затем изменился язык, на котором Европа говорила о природе и сознании. Рене Декарт провёл различие между мыслящей и протяжённой субстанциями. Его философия стала частью большого сдвига: природу всё чаще описывали через измерение, механизм и воспроизводимый опыт.
У этого сдвига была своя сила. Он позволял проверять действие лекарств, отделять наблюдение от авторитета и постепенно создавать научную медицину. Одновременно то, что не укладывалось в признанные способы доказательства, могло быть отброшено как суеверие или симптом болезни. Европейская мысль не просто «забыла опыт» — она поменяла условия, при которых опыт считался знанием.
Промышленная революция снова изменила повседневность. Миллионы людей переселялись в города; лекарства всё чаще проходили через аптеку, лабораторию и рынок. Сельское знание продолжало существовать, а врачи, ботаники и химики начали выделять из растений активные вещества: морфин из опиума, атропин из белладонны, кокаин из листьев коки.
Так возник парадокс. Чем дальше лаборатория отходила от обряда, тем точнее она могла определить дозу и химический состав. Но, извлекая молекулу из растения, исследователи одновременно отделяли само растение от его культурной среды. Слова, песни, запреты, подготовка и человек, который сопровождал опыт, переставали считаться частью действия вещества.
К концу XIX века европейский взгляд на такие практики определяли два контекста — колониальный и лабораторный. Исследователи получали образцы растений, записывали клинические наблюдения и переводили увиденное в собственные научные категории. Это открыло дорогу изучению мескалина и позднее ЛСД, но создало слепую зону: химическое вещество было видно отчётливо, а ритуал и общество вокруг него — гораздо хуже 40.
Великий разрыв произошёл не в памяти, а в способе видеть. Там, где одна традиция замечала отношения между растением, человеком и обрядом, новая наука прежде всего искала действующее соединение. В конце XIX века этот поиск вывел пейот из церемонии на лабораторный стол.
Глава 5. Первые научные контакты (1887–1938)
В 1887 году небольшой североамериканский кактус пейо́т — Lophophora williamsii — оказался на страницах химического исследования немецкого фармаколога Луиса Левина. Для коренных народов это было священное лекарство с собственной историей и церемониальным порядком. Для европейской лаборатории — неизвестное сырьё, которое предстояло разложить на вещества 41.
Американский этнолог Джеймс Муни наблюдал пейотные церемонии кайова и помогал доставлять образцы исследователям. Его работа напоминает о скрытой стороне «научного открытия»: прежде чем кактус оказался в колбе, знания о нём уже существовали, но европейская наука редко признавала коренные сообщества соавторами своего понимания.
Следующий шаг сделал фармаколог Артур Хеффтер. Он выделил из пейота несколько алкалоидов и испытывал их на себе, постепенно сравнивая действие. В 1897 году Хеффтер определил, что именно мескали́н вызывает характерные изменения восприятия. Это был важный момент в истории фармакологии: действие сложного растения связали с конкретным химическим соединением 42.
Последовательные самоэксперименты позволили Хеффтеру отличить активный алкалоид от остальных. Лаборатория получила возможность исследовать одну химическую составляющую пейота отдельно от всего церемониального комплекса.
В 1919 году австрийский химик Эрнст Шпет впервые синтезировал мескалин. Теперь исследователям не требовался кактус, а дозу можно было задавать точнее. Вместе с растением за дверью лаборатории остались народ, церемония, молитва и правила употребления. Эксперимент стал воспроизводимым, но поле зрения сузилось 43.
В 1920-х годах мескалин вошёл в европейскую психиатрию. В Гейдельберге врач Курт Берингер проводил опыты со здоровыми добровольцами — прежде всего коллегами и студентами-медиками. В 1927 году он собрал наблюдения в большой монографии «Мескалиновое опьянение». Зрительные феномены, изменения пространства и времени, нарушения мышления и телесные ощущения описывались языком психопатологии 44.
Берингер рассматривал мескалиновое состояние как возможную «модель психоза»: временный опыт должен был помочь врачу приблизиться к переживаниям пациента. Эта рамка была влиятельной, но никогда не объясняла всё. Исследователи замечали и различия между интоксикацией и шизофренией; позднее рядом с психотомиметической моделью возникнут другие — терапевтическая, мистическая и творческая.
Но лаборатория была не единственным местом встречи. В 1936 году французский поэт и театральный мыслитель Антонен Арто отправился в Мексику, а затем в горы Сьерра-Мадре к рарамури, которых испанцы называли тараумара. Он искал культуру, которая, как ему казалось, сохранила единство тела, ритуала и мира, утраченное Европой 45.
Арто страдал от психических кризисов, хронической боли и зависимости от опиатов. Его мексиканские тексты соединяют наблюдение, личный миф, философию и литературную постановку самого себя. Он писал, что участвовал в церемонии с пейотом — хи́кури, — но точный ход событий и степень его понимания ритуала остаются предметом споров.
В позднейших текстах Арто появились поющие горы и «забытое умение видеть». Эти образы принадлежат литературному языку автора, а не этнографической записи церемонии. Путешествие действительно повлияло на его творчество, однако «театр жестокости» возник раньше: свои главные манифесты Арто писал в 1931–1935 годах. Мексиканский опыт углубил уже сложившиеся идеи.
История Арто показывает, насколько разными могут быть способы говорить об одном опыте. Лаборатория стремилась выделить вещество и описать симптом. Художник искал смысл, способный преобразить его жизнь. Коренной обряд имел собственные цели, которые не совпадали полностью ни с лабораторным, ни с художественным подходом.
Ещё до Берингера иной язык предложил американский философ и психолог Уильям Джеймс. Он экспериментировал с закисью азота и размышлял о мистических состояниях. В «Многообразии религиозного опыта» 1902 года Джеймс писал, что обычное бодрствующее сознание — лишь один из типов сознания, а рядом с ним, за тончайшей перегородкой, существуют иные потенциальные формы 46.
Джеймс рассуждал не о психоделиках в современном смысле, а о ценности необычных состояний для исследования сознания. Его мысль была методологической: переживание следует изучать через его содержание, последствия и значение для самого человека. В первой половине XX века этот подход соседствовал с более влиятельным медицинским вопросом: может ли химически вызванное состояние моделировать психическое заболевание?
В ноябре 1938 года в лаборатории компании «Сандоз» в Базеле химик Альберт Хофман синтезировал двадцать пятое производное лизергиновой кислоты — ЛСД-25. Он искал аналепти́к, то есть стимулятор дыхания и кровообращения. Первичные испытания не показали ожидаемой пользы, и работу с веществом отложили 47.
Психоактивное действие ЛСД Хофман откроет лишь в 1943 году. Но уже к 1938-му сложились основные линии будущей истории: коренная церемония, химическая изоляция, психиатрическая модель и философия изменённого опыта. Они не сменяли друг друга по очереди. Они существовали одновременно — и каждая видела только часть картины.
Часть II: Первый контакт
Глава 6. Альберт Хофман и День велосипеда
В понедельник 19 апреля 1943 года Альберт Хофман принял в лаборатории 250 микрограммов ЛСД-25. Он считал эту дозу осторожной, потому что ещё не представлял исключительной активности соединения. Менее чем через час изменения стали настолько сильными, что химик попросил лаборантку проводить его домой. Из-за военных ограничений они ехали на велосипедах 48.
Хофман описывал дрожащее поле зрения, искажение предметов и ощущение, будто велосипед стоит на месте, хотя сопровождавшая его сотрудница позднее вспоминала, что они двигались быстро. Эта поездка дала дату празднику, который много позже назвали Днём велосипеда.

Альберт Хофман во время поездки, позднее названной Днём велосипеда. Художественная реконструкция.
Хофман прожил сто два года, но мировую известность ему принесло вещество, действие которого он не искал. Он был химиком природных соединений и до конца жизни настаивал: ЛСД — не чудо и не проклятие, а сильный инструмент, требующий знания и осторожности 49.
Хофман родился в 1906 году в швейцарском Бадене, вырос в семье фабричного рабочего и изучал химию в Цюрихском университете. В 1929 году он поступил в фармацевтическое подразделение компании «Сандоз» в Базеле. Его интересовали лекарственные вещества природного происхождения — прежде всего соединения спорыньи и морского лука.
16 ноября 1938 года Хофман впервые синтезировал диэтиламид лизергиновой кислоты — двадцать пятое соединение в серии, поэтому в лаборатории его обозначили ЛСД-25. Исследователи искали аналепти́к — средство, способное стимулировать дыхание и кровообращение. Испытания показали некоторые физиологические эффекты, но не дали оснований продолжать работу, и соединение отложили 50.
Через пять лет Хофман вернулся к нему. В мемуарах он объяснял это необычным предчувствием: ему казалось, что первоначальные испытания не раскрыли свойства вещества. С этого момента лабораторные записи Хофмана легли в основу истории, которая со временем обросла легендарными подробностями.
16 апреля 1943 года, работая над новым образцом ЛСД-25, Хофман почувствовал беспокойство и головокружение и ушёл домой. Лёжа с закрытыми глазами, он наблюдал поток ярких образов и калейдоскопических форм. Хофман решил, что случайно получил ничтожное количество вещества — возможно, через кожу пальцев.
Точный путь случайного попадания вещества в организм остался неизвестен: возможность получить значимую дозу ЛСД через неповреждённую кожу вызывает сомнения. В лабораторной хронологии закрепились две даты: 16 апреля произошло первое описанное Хофманом непреднамеренное воздействие, а 19 апреля — намеренный самоэксперимент.
Дома переживание стало пугающим. Хофман боялся, что теряет рассудок или умирает. Приглашённый врач не обнаружил серьёзных физических нарушений, кроме расширенных зрачков. Затем тревога ослабла, и на её место пришли яркие цветовые узоры. На следующее утро Хофман чувствовал себя отдохнувшим и отмечал необычную свежесть восприятия.
«Сандоз» начала предоставлять препарат исследователям под торговым названием «Делизид». В инструкции его предлагали как средство для экспериментального изучения психозоподобных состояний и как возможное вспомогательное средство в психотерапии. Компания рассылала образцы врачам и научным учреждениям, благодаря чему ЛСД быстро вошёл в международную психиатрию.
Результаты были неоднородны. Одни исследователи видели в веществе модель психоза, другие — способ ослабить психологические защиты, третьи изучали его при алкоголизме, тревоге и подготовке умирающих пациентов. Ранние публикации нередко выглядели многообещающе, но их методы сильно отличались от современных стандартов: выборки были малы, контрольные группы часто отсутствовали, а ожидания врачей влияли на интерпретацию.
В 1960-х ЛСД вышел за пределы клиник. В письме от 23 августа 1965 года «Сандоз» объявила о немедленной остановке производства и распространения ЛСД и псилоцибиновых препаратов; позднее ограниченные поставки квалифицированным исследователям возобновлялись при наличии государственных разрешений 51. Американские власти тем временем последовательно ужесточали контроль. Хофман критиковал безответственное употребление и одновременно считал полный запрет научной ошибкой. В 1979 году вышла его немецкая книга «ЛСД — мой проблемный ребёнок»; английский перевод появился годом позже.
Хофман умер 29 апреля 2008 года в своём доме в Бурге. Он успел увидеть возвращение клинических исследований психоделиков, хотя новый этап только начинался. Велосипедная поездка стала самым узнаваемым эпизодом его биографии, но научное значение работы началось раньше — с прозаического жеста: учёный вернулся к веществу, которое лаборатория уже сочла неинтересным, и решил проверить наблюдение.
Так химическое соединение получило историю. Всё остальное — терапия, тайные эксперименты, контркультура, запрет и научное возвращение — возникло позже и не было предопределено весной 1943 года. Пока ЛСД входил в клиники, другая линия западного интереса двигалась в противоположном направлении: из города и лаборатории — к живой грибной традиции в горах Мексики.
Глава 7. Мария Сабина и Роберт Гордон Уоссон
Ночью 29 июня 1955 года нью-йоркский банкир Роберт Гордон Уоссон принял участие в масатекском ночном бдении с грибами в Уаутла-де-Хименес. Он приехал вместе с фотографом Алланом Ричардсоном. Церемонию вела Мария Сабина — местная знающая женщина и целительница, куранде́ра, или сабия. Позднее её часто называли шаманкой, хотя это слово возникло в другой культурной традиции и неточно описывает её место в масатекской общине 52.
Уоссону было пятьдесят шесть лет. Он занимал высокий пост в банке «Джей Пи Морган» и вместе с женой Валентиной много лет изучал отношение разных народов к грибам. Мексиканские поездки выросли из совместной работы супругов, а не из внезапного увлечения одного банкира. Валентина была врачом, полевым исследователем и самостоятельным автором, хотя публичная известность проекта досталась прежде всего её мужу.
Уоссоны ввели противопоставление «микофильных» и «микофобных» культур — тех, где грибы любят и хорошо знают, и тех, где их избегают. Эта схема помогала им сопоставлять фольклор, язык и бытовые привычки разных народов. Однако внутри каждой культуры отношение к грибам менялось от региона к региону и не обязательно хранило память о древнем таинстве.
К поискам мексиканской традиции супругов подтолкнули колониальные источники, исследования Ричарда Эванса Шультеса и письмо Роберта Грейвса, указавшего на сведения о продолжающемся употреблении грибов. Уоссон несколько раз ездил в Мексику. В Уаутла посредники познакомили его с Марией Сабиной, уже известной в своей общине как опытная целительница.
В позднейших рассказах о встрече говорится, что для получения доступа Уоссон представил церемонию как консультацию о здоровье сына. Эта деталь дошла через воспоминания и редакторское посредничество, поэтому её нельзя считать стенограммой разговора. Но различие целей очевидно и без неё: иностранный исследователь искал доступ к практике, предназначенной для лечения внутри общины 53.
Во время вела́ды — ночного лечебного бдения — Мария Сабина молилась и пела на масатекском языке. Грибы принимали пара́ми, то есть по два; в обряде соединялись католические и масатекские образы. Уоссон описывал сложные зрительные картины, архитектурные формы и чувство прикосновения к иному порядку реальности. В его собственном рассказе появляются дворцы, фонтаны света и растворение личности.

Ночное бдение Марии Сабины в Уаутла-де-Хименес. Художественная реконструкция.
В регионе использовалось несколько видов псилоциби́новых грибов, а микологическое определение образцов стало отдельной задачей последующих экспедиций. Местная практика не сводилась к одному виду, чаще всего называемому в популярных рассказах, — Psilocybe mexicana. Для Марии Сабины важнее ботанического названия было отношение к «святым детям»: они участвовали в лечении и поиске ответа и не предназначались для самостоятельного развлечения.
В мае 1957 года журнал «Лайф» опубликовал очерк Уоссона «В поисках магического гриба» с фотографиями Ричардсона. Автор называл себя и спутника первыми белыми людьми, о которых известно, что они участвовали в такой церемонии. Так Уоссон представлял значение экспедиции читателям, хотя европейские хронисты знали о грибах ещё в XVI веке, а установить исторический приоритет участия уже невозможно 54.
Публикация сделала церемонию всемирно известной. В журнальной статье Уоссон использовал для целительницы псевдоним и не назвал деревню, однако в других публикациях появились сведения, по которым Марию Сабину и Уаутла было нетрудно установить. Согласия на будущий поток посетителей она не давала и контролировать последствия публикации не могла.
В 1960-х в Уаутла начали приезжать иностранцы, искавшие грибы и личное откровение. Мария Сабина вспоминала обвинения в разглашении практики, давление властей и пожар, уничтоживший её дом. Причины отдельных преследований позднейшие авторы объясняют по-разному; надёжно установлено, что они происходили на фоне известности, которую она не выбирала 55.
В устной автобиографии Мария Сабина говорила, что после прихода иностранцев церемония утратила прежнюю чистоту и грибы стали употреблять без лечебной необходимости. Эти слова дошли через запись, перевод и редакцию Альваро Эстрады. Они важны, но их нужно читать как опосредованное свидетельство, а не как стенограмму 56.
К концу жизни имя Марии Сабины уже стало культурным символом. Известность не избавила её от бедности и не вернула ей власть над образом, который создали журналисты, туристы и исследователи. Она умерла в 1985 году.
Встреча принесла разным её участникам разные последствия. Западная наука увидела живую практику, из которой вскоре выросли исследования псилоцибина. Масатекская община столкнулась с вторжением посторонних и новой ценой публичности. Для Марии Сабины последствия оказались несоизмеримо тяжелее, чем для её гостя.
Чтобы увидеть, как складывался язык, которым западная публика описывала такие переживания, нужно отступить на два года. В мае 1953-го в калифорнийском доме Олдоса Хаксли началась другая сессия — с мескалином, диктофоном и психиатром Хамфри Осмондом.
Глава 8. Олдос Хаксли и «Двери восприятия»
Весной 1953 года Олдос Хаксли смотрел на складки серых фланелевых брюк и видел в них не бытовую мелочь, а событие почти космического масштаба. Позднее он напишет о «вечности в цветке», «бесконечности в четырёх ножках стула» и абсолюте, открывшемся в складках ткани. Это редкий случай, когда литературная деталь принадлежит самому герою, а не воображению биографа 57.
Хаксли было пятьдесят восемь лет. Он был известен прежде всего как автор антиутопии «О дивный новый мир», но многие годы писал также о религии, мистицизме и способах человеческого восприятия. Перенесённое в юности воспаление глаз серьёзно ослабило его зрение, хотя он продолжал читать, писать и самостоятельно передвигаться. Рак ему диагностируют лишь семь лет спустя, в 1960 году.
С психиатром Хамфри Осмондом его связала переписка. Хаксли хотел испытать мескалин под наблюдением исследователя, а Осмонд, приехав в Калифорнию на конференцию, привёз вещество. 4 мая 1953 года писатель выпил четыре десятых грамма мескалина, растворённого в воде. Рядом оставались Осмонд и первая жена Хаксли Мария; разговор пытались записать на диктофон 58.

Олдос Хаксли во время мескалиновой сессии. Художественная реконструкция.
Сессия длилась около восьми часов и началась в доме Хаксли без позднее приписанной ей сложной церемонии. Затем последовали прогулка и поездка в магазин, где писатель рассматривал репродукции картин и складки одежды. Его внимание переходило от самых простых вещей к вопросам искусства, религии и устройства сознания.
В 1954 году он опубликовал эссе «Двери восприятия». Название отсылало к строке Уильяма Блейка: если очистить двери восприятия, вещи предстанут такими, каковы они есть, — бесконечными. Хаксли описал цветы, мебель, картины и ткань как предметы, освобождённые от привычной утилитарности и наделённые необычайной значимостью 59.
Главным выводом стала гипотеза «редуцирующего клапана». Опираясь в том числе на идеи философа Анри Бергсона и исследователя мистики Чарльза Броуда, Хаксли предполагал, что мозг и повседневное «я» ограничивают поток возможного опыта, оставляя лишь полезное для выживания. Мескалин, по его мнению, временно ослаблял этот фильтр и позволял сознанию соприкоснуться с более широким «Разумом вообще».
Хаксли предлагал философскую интерпретацию, а не нейробиологическую модель. Его образ фильтра предвосхитил важный для исследований сознания вопрос об отборе информации, но не доказывал, что мескалин показывает реальность «как она есть» или что сознание существует независимо от мозга.
Книга дала широкой аудитории язык для разговора о мистическом измерении опыта, тогда как психиатры продолжали работать в разных теоретических рамках. Хаксли критиковали и религиозные авторы, и врачи. В ответ он подчёркивал: краткий опыт может показать возможность, но не заменяет нравственной и духовной работы и сам по себе не равен окончательному просветлению.
В романе «Остров», опубликованном в 1962 году, Хаксли развил эти идеи в художественной форме. На острове Пала «мокша-лекарство» встроено в воспитание, религию и подготовку к смерти. Это не готовая общественная программа и не этнографическое описание, а утопический эксперимент: попытка представить культуру, в которой сильное переживание окружено правилами, учителями и последующей работой.
22 ноября 1963 года Хаксли умер от рака. В последние часы он попросил вторую жену Лору дать ему ЛСД. Подробный рассказ об этом оставила только она; сам Хаксли уже не мог описать пережитое 60. Частная просьба позднее стала одним из самых символически нагруженных эпизодов его биографии.
Хаксли дал образованному читателю язык искусства, философии и религиозного опыта, на котором можно было говорить об изменённом состоянии. Короткой дорогой к истине мескалин для него не стал. Зато этот язык вскоре понадобился Хамфри Осмонду, когда психиатр начал искать новое название для целого класса веществ.
Глава 9. Хамфри Осмонд и рождение слова «психоделический»
В середине 1950-х Хамфри Осмонд и Олдос Хаксли обменялись двумя шутливыми рифмами. Хаксли предложил назвать вещества, открывающие скрытое содержание сознания, «фанеротимами». Осмонд ответил словом, которому предстояло выйти далеко за пределы их переписки: «психоделики» 61.
К этому времени Осмонд уже несколько лет работал в канадской провинции Саскачеван. Он родился в Англии в 1917 году, получил медицинское образование, служил во время войны, а в 1951 году переехал в город Уэйберн. Там он продолжил совместную работу с врачом Джоном Смитисом: оба искали биологические объяснения шизофрении и одновременно пытались понять внутренний мир пациентов 62.
Осмонд и Смитис обратили внимание на общий фенилэтиламиновый скелет мескалина и адреналина. Адреналин относится к катехоламинам, мескалин — к замещённым фенилэтиламинам; функциональные группы и действие этих веществ заметно различаются. Исследователи предположили, что в организме может возникать неизвестное соединение, вызывающее психозоподобное состояние. Позднее вместе с биохимиком Абрамом Хоффером они развивали адренохро́мную гипотезу шизофрении, связывая болезнь с продуктом окисления адреналина; дальнейшие исследования эту гипотезу не подтвердили.
Мескалин и ЛСД в этой модели служили временным приближением к некоторым симптомам психоза. Осмонд, как и ряд других врачей его эпохи, принимал мескалин сам. Эти опыты усилили его интерес к субъективному миру больного и к тому, как архитектура и отношение персонала влияют на состояние человека.
В Саскачеване Осмонд и Хоффер начали исследовать ЛСД при алкогольной зависимости. Сначала они надеялись вызвать безопасный аналог белой горячки — кризис, после которого некоторые зависимые люди прекращали пить. Постепенно акцент сместился: важным стали считать не испуг как таковой, а сильное, иногда мистическое переживание, способное изменить отношение человека к себе и алкоголю.
Так сложилась «психоделическая терапия»: одна или несколько сессий с высокой дозой, предварительной подготовкой и поддерживающей обстановкой. В Европе развивалась другая модель — психолити́ческая терапия, при которой меньшие дозы применяли многократно как дополнение к длительной психотерапии. Различие заключалось не только в дозировке, но и в предполагаемом механизме перемен: единичное сильное переживание в одном случае и постепенная аналитическая работа — в другом.
Условия сессий менялись от клиники к клинике. Исследователи использовали удобные комнаты, музыку, картины и постоянное присутствие сопровождающего. Позднее появились повязки на глаза и более формализованные музыкальные программы. Знакомая сегодня композиция из закрытых глаз, тщательно подобранной музыки и инструкции не сопротивляться опыту сложилась постепенно, а не существовала как единый протокол с самого начала.
Саскачеванские врачи сообщали, что примерно сорок–пятьдесят процентов пациентов после лечения демонстрировали значительное улучшение или воздерживались от алкоголя. Эти цифры привлекли внимание, однако исследования часто были небольшими и неконтролируемыми, способы оценки различались, а наблюдение вели сами сторонники метода. Последующие контролируемые испытания дали смешанные результаты. Метаанализ шести рандомизированных работ обнаружил преимущество ЛСД при ближайшем наблюдении, но через год различие уже не было статистически убедительным 63.
Историческое значение этих исследований оказалось шире спорных показателей эффективности. Подготовка, отношения с терапевтом и смысл, который человек приписывал переживанию, всё заметнее входили в понимание действия вещества. Из этого опыта выросли будущие понятия «установка» и «обстановка».
Слово «психотомиметик» — средство, имитирующее психоз — уже не вмещало происходившего в клинике. «Галлюциноген» сводил опыт к зрительным эффектам. Осмонд соединил греческие корни «психе» — «душа» или «ум» — и «делун» — «делать явным». В статье 1957 года он публично ввёл термин в научный оборот и объяснил его как «проявляющий ум» 64.
Название меняло исходный вопрос: вещество теперь могло не только воспроизводить признаки болезни, но и обнаруживать содержание психики. В самом слове уже заключалась интерпретация, располагавшая видеть в опыте откровение. В 1960-х оно покинет клинику и станет именем музыки, искусства и культурного движения. Осмонд относился к веществам осторожнее многих будущих проповедников, хотя и его исследования сочетали точные наблюдения с гипотезами, которые время не подтвердило.
Осмонд умер в 2004 году. После него остались удачное слово, спорные показатели лечения алкоголизма и вопрос, который он сделал в психиатрии особенно явным: что меняется, если исследователь видит в необычном состоянии не одну лишь патологию, а опыт, значение которого зависит от человека и среды? Эту идею по-своему подхватил Ал Хаббард — канадско-американский предприниматель и организатор частных ЛСД-сессий, не имевший врачебного диплома.
Глава 10. Ал Хаббард — «Джонни Эпплсид ЛСД»
Удобная комната вместо стерильной палаты; музыка, картины, цветы и внимательный сопровождающий рядом. Так Ал Хаббард предпочитал устраивать ЛСД-сессии. Он мог показать участнику религиозное изображение или предложить рассмотреть природный предмет: целью было не зарегистрировать отдельный симптом, а поддержать связное и значимое переживание 65.
В программе профессиональной встречи 1959 года имя Хаббарда стоит рядом с именами психиатров Росса Маклина и Хамфри Осмонда. Врачом он не был, но к тому времени уже вошёл в клиническую сеть, которая изучала ЛСД и училась устраивать сессии за пределами обычной больничной палаты 66.
Почти каждый установленный факт его биографии окружён несколькими легендами. Альфред Мэтью Хаббард родился в Кентукки в 1901 году, вырос на северо-западе США, занимался радиотехникой, судоходством и коммерческими предприятиями. Прозвище «Капитан» связывали с его морской деятельностью; оно звучало внушительно и хорошо подходило человеку, который охотно создавал собственный миф.
В молодости Хаббард прославился рассказами об энергетическом устройстве, якобы способном работать почти без внешнего источника питания. Газеты писали об изобретении, но независимой проверки оно не выдержало. Позднее он занимался контрабандой алкоголя и был осуждён. Военная и разведывательная часть его биографии остаётся неясной: существуют сведения о работе в структурах, связанных с американскими операциями военного времени, однако популярный образ агента Управления стратегических служб, а затем ЦРУ, подтверждён лишь частично.
В 1951 году Хаббард, по его собственному рассказу, пережил мистическое видение, которое позднее истолковал как указание найти особое вещество. С самим ЛСД он познакомился лишь примерно в середине 1950-х, получив препарат через Хамфри Осмонда. Таким образом, пророческая миссия принадлежит автобиографической легенде Хаббарда и предшествует его первому опыту с ЛСД.
Хаббард быстро решил, что препарат следует показывать не массовой публике, а людям с общественным влиянием — врачам, учёным, руководителям, религиозным деятелям. За это его и прозвали «Джонни Эпплсидом ЛСД», по имени американского проповедника и садовода, распространявшего яблони по стране. Точное число людей, получивших вещество через Хаббарда, неизвестно; заявления о тысячах участников основаны главным образом на воспоминаниях и популярной литературе.
Влияние контекста обсуждали ещё врачи, анестезиологи и исследователи мескалина. Хаббард стал одним из первых практиков, которые последовательно превращали обстановку в часть высокодозовой ЛСД-сессии. Термины «установка» и «обстановка» получили широкую известность позднее благодаря группе гарвардских психологов.
Он сотрудничал с Осмондом, Абрамом Хоффером и психиатром Россом Маклином из Голливудской больницы в Ванкувере. Его участие помогало развивать практику, которая соединяла клинический надзор с тщательно организованным переживанием.
В 1955 году Хаббард познакомил с ЛСД Олдоса Хаксли; значение этой встречи подтверждается перепиской и воспоминаниями. С Осмондом он познакомился уже после того, как тот начал исследовать ЛСД и применять его в терапии.
Хаббард нередко снабжал исследователей препаратом и помогал организовывать сессии. Одновременно связанные с ним учреждения брали плату за участие: в калифорнийской Международной федерации перспективных исследований высокодозовые программы предлагались состоятельным клиентам. В его деятельности миссия, терапия и предпринимательство не всегда отделялись друг от друга.
Самой спорной частью его биографии остаются предполагаемые связи с ЦРУ и программой «МК-Ультра». Хаббард был знаком с людьми из правительственных и деловых кругов, а некоторые эпизоды его военной работы документированы. Однако доступные документы не подтверждают его участие в «МК-Ультра» или сознательное снабжение программы людьми и веществом. Шпионская биография Хаббарда остаётся предположением, а не установленной частью его истории 67.
К концу 1960-х пространство для полулегальных частных сессий исчезало: правила ужесточались, «Сандоз» прекратила поставки, а ЛСД становился символом политического конфликта. Хаббард постепенно отошёл от прежней деятельности и умер в 1982 году. Единого «метода Хаббарда» после него не осталось; его приёмы растворились в работе более широкой сети.
Историческое значение Хаббарда связано прежде всего с тем, что он помог перенести внимание с молекулы на ситуацию: кто принимает вещество, чего ждёт, кому доверяет, что видит вокруг и как осмысливает пережитое после. Этот подход складывался совместными усилиями врачей, терапевтов, медсестёр и самих участников, а Хаббард стал одним из его наиболее деятельных и колоритных проводников.
Глава 11. Ранний период ЛСД-терапии (1947–1965)
В 1958 году в британской больнице Поуик появилось отделение, специально устроенное для терапии с ЛСД. Вместо обычной палаты — удобная мебель, рисунки и музыка; рядом оставался персонал, а после сессии пациент возвращался к индивидуальной или групповой психотерапии 68. Вокруг препарата формировался новый тип лечебного пространства.
Началась эта клиническая история раньше. В 1947 году психиатр Вернер Штолль опубликовал первое исследование ЛСД. В том же послевоенном десятилетии «Сандоз» начала предоставлять соединение квалифицированным исследователям под торговым названием «Делизид». Это был не обычный серийный препарат, а экспериментальное средство без единственного утверждённого показания, распространявшееся прежде всего для научной и клинической работы.
Сопроводительная инструкция предлагала два направления. В аналитической психотерапии ЛСД мог, как предполагалось, ослаблять защиты и делать внутренний материал доступнее. В экспериментальной психиатрии он должен был вызывать краткое психозоподобное состояние, позволяя исследовать его и, по замыслу, усиливать понимание пациентов.
За последующие два десятилетия возникла обширная и неоднородная литература. Часто приводимая оценка говорит более чем о тысяче публикаций и примерно сорока тысячах участников или пациентов. Это вторичный подсчёт, а не единый реестр: в него входят разные вещества, методы, страны и цели исследования. Он показывает масштаб интереса, но не доказывает эффективность лечения.
В Поуике британский психиатр Рональд Сэндисон применял ЛСД как дополнение к психотерапии. Пациенты принимали сравнительно небольшие дозы многократно и обсуждали возникавшие воспоминания. Этот подход называли психолитическим — «ослабляющим» или «разрыхляющим» психику.
Каждая клиника выстраивала работу по-своему; сессии Сэндисона, например, не проходили по одному неизменному протоколу. Знакомая современному читателю схема с повязкой на глазах, музыкальной программой и последующей интеграцией — обсуждением и осмыслением пережитого — сформировалась позднее из опыта разных учреждений.
В Канаде развивался другой, высокодозовый подход. Саскачеванские исследователи сообщали о значительном улучшении у части людей с алкогольной зависимостью и сопровождали статистику историями отдельных пациентов. Убедительность этих рассказов зависела от качества наблюдения и критериев результата, которые заметно различались между работами.
Ранние проценты ремиссии не сопоставимы напрямую с показателями современных лекарств, психотерапии и программ «Анонимных алкоголиков»: использовались разные критерии результата, сроки наблюдения и группы пациентов. Канадские исследования часто не имели контрольной группы и слепой оценки. Последующие испытания дали неодинаковые результаты, а метаанализ старых рандомизированных работ указывает на возможный эффект в первые месяцы, но не доказывает многолетнюю ремиссию после одной сессии 69.
ЛСД изучали при депрессии, тревоге, навязчивых состояниях и в работе с онкологическими пациентами. Проводились опыты, связанные с творчеством, преступностью, сексуальностью и детским аутизмом. Некоторые из этих направлений сегодня выглядят не только методологически слабыми, но и этически неприемлемыми. Широта применения говорит об исследовательском энтузиазме эпохи, а не о том, что препарат помогал при всех перечисленных состояниях.
Психиатрия тех лет располагала тяжёлыми и нередко травмирующими методами: инсулиновыми комами, психохирургией, электросудорожной терапией в формах, отличавшихся от современных. Одновременно развивались психотерапия, терапевтические сообщества, социальная работа и новые лекарства, включая антипсихотики и антидепрессанты. ЛСД вошёл не в пустое пространство, а в сложную систему помощи, где гуманистические поиски соседствовали с процедурами, способными причинять серьёзный вред.
Ранние исследователи ЛСД работали в период, когда нормы клинического испытания менялись. Рандомизация, информированное согласие, независимая оценка и длительное наблюдение применялись непоследовательно. Некоторые участники хорошо понимали, что им дают; другие, особенно пациенты закрытых учреждений и военных программ, не имели полноценного выбора.
Риски тоже были известны не полностью. Описывались паника, длительная тревога и психотические реакции. В медицинских сериях тяжёлые осложнения считались редкими, однако отчётность была несовершенной, а отбор пациентов различался. Профессиональный статус исследователя сам по себе не гарантировал ни безопасности, ни этичности.
К середине 1960-х научная история ЛСД столкнулась с медийной и политической. Вещество распространялось за пределами исследований; регуляторы ужесточали требования; «Сандоз» прекратила поставки. На сворачивание работ одновременно повлияли публичная деятельность Тимоти Лири, распространение ЛСД в уличной культуре, методологические споры, этические нарушения, изменение законодательства и нежелание учреждений связываться с токсичным общественным символом.
Этот период часто называют «золотым веком» ЛСД-терапии. В нём соединились смелые гипотезы, отдельные многообещающие наблюдения и серьёзные ошибки. Его главным наследием стали вопросы, которые современная наука проверяет заново уже по более строгим правилам. Но за пределами клиник язык внутреннего опыта уже меняли писатели, которые пришли к нему через джаз, дорогу, зависимость и поэзию.
Глава 12. Поколение битов: поэты, которые пришли раньше
Вечером 7 октября 1955 года бывшая автомастерская на Филлмор-стрит в Сан-Франциско была набита молодыми поэтами, художниками и случайными слушателями. В галерее «Сикс» Аллен Гинзберг впервые читал перед большой публикой первую часть «Вопля»: «Я видел лучшие умы моего поколения, разрушенные безумием…» 70. Джек Керуак сидел среди слушателей, передавал по кругу кувшин вина и подбадривал поэта из зала. До Лета любви оставалось почти двенадцать лет.

Чтение «Вопля» в галерее «Сикс», Сан-Франциско. Художественная реконструкция.
Они называли себя поколением битов. Английское слово beat в их кругу означало и «разбитый», «выбитый из сил», и почти противоположное ему beatific — «блаженный». «Битниками» их позже окрестила пресса: удобным ярлыком для карикатурного человека в берете, с бородкой и бонго. В самой группе это слово не любили. Речь шла не о субкультуре с формой одежды, а о свободном круге писателей, которых объединяли неприятие послевоенного благополучия, интерес к джазу и восточным религиям, сексуальная свобода и попытка писать без цензуры — общественной и внутренней.
В центре этого круга оказались трое. Джек Керуак, сын франко-канадских эмигрантов, искал язык для дороги, скорости и случайных встреч. Аллен Гинзберг, студент Колумбийского университета и сын поэта, пытался совместить личную уязвимость с политическим гневом. Уильям Берроуз, выпускник Гарварда и наследник состоятельной семьи, наблюдал за миром наркотической зависимости с холодностью энтомолога. Они были друзьями, спорщиками и персонажами книг друг друга — не организацией и не школой с общей программой.
Психонавтами в позднейшем смысле слова они ещё не были. Их круг экспериментировал со всем, что меняло темп мысли и привычный взгляд: алкоголем, бензедрином, марихуаной, морфином, пейо́том. Мотивы различались. Керуак искал скорость и непосредственность, Гинзберг — видение и освобождение речи, Берроуз — выход из зависимости и средство исследовать сознание. Вещества влияли на их тексты, но не исчерпывали ни творчество, ни жизненный опыт поколения битов.
Керуак называл свой метод «спонтанной прозой». Весной 1951 года он за три недели набрал черновик романа «В дороге» на длинном рулоне склеенной бумаги: так не приходилось менять листы и прерывать движение фразы. За этим рывком стояли годы записных книжек и последующая редактура, но легенда о непрерывном рулоне точно передавала главное — Керуак хотел, чтобы проза двигалась как джазовое соло 71. Роман дал читателям образ свободы, построенный не на обладании, а на движении: дорога, машина, друзья и жизнь вне заранее написанного сценария.
Гинзберг пришёл к изменённым состояниям иначе. В начале 1950-х он пробовал пейот — кактус, содержащий мескалин, — и переносил возникавшие образы в стихи. Горечь во рту, тошнота, вспышки цвета не казались ему развлечением. Он искал язык, который выдержит одновременно личный страх, безумие матери, подавленную сексуальность и давление Америки пятидесятых.
Берроуз искал вещество почти как исследователь, хотя его жизнь уже определяла опиатная зависимость. В 1953 году под псевдонимом Уильям Ли он издал «Наркомана» — сухой автобиографический роман о героине и людях вокруг него. Опиаты замыкали сознание, а Берроуз хотел открыть его. Слухи об амазонском яге обещали именно это и вскоре увели его в Колумбию.
Пейотный образ Молоха появится во второй части поэмы, написанной позднее. В ней Гинзберг превратил библейского идола в образ американской машины — государства, войны, денег и психиатрических учреждений, которые перемалывают человека. Благодаря его поэзии изменённое восприятие получило публичный язык: оно предстало способом увидеть общество под непривычным углом, а не только медицинским симптомом или бытовым падением.
После публикации «Вопля» спор перешёл из литературных кафе в суд. В 1957 году таможня задержала тираж, а издателя Лоуренса Ферлингетти обвинили в распространении непристойного текста. Судья оправдал его, признав за поэмой общественную ценность. Победа не легализовала наркотики и не открыла эпоху хиппи, но расширила границы допустимого разговора: о психозе, сексуальности, зависимости и опыте, для которого ещё не существовало спокойного языка.
Биты перенесли исследование сознания из клиники и религиозного трактата в стихотворение, роман и дружеский разговор. Позднее Гинзберг свяжет этот литературный круг с Лири, Кизи и хиппи. Керуак отнесётся к новому движению настороженно, а Берроуз продолжит собственный, куда более мрачный путь. Первым буквальный маршрут к неизвестному веществу выбрал именно Берроуз: в 1953 году слухи о яге увели его в Южную Америку.
Глава 13. В поисках яге: Уильям Берроуз в Южной Америке
В январе 1953 года Уильям Берроуз отправился из Мексики в Южную Америку. Он искал яге́ — так в Колумбии называют один из амазонских напитков на основе лианы Banisteriopsis caapi. Сегодня рядом с этим названием чаще употребляют слово «аяуа́ска», но единого рецепта у напитка нет: состав и способы приготовления различаются у разных народов и в разных регионах 72.
Берроуз ехал не как паломник в современном смысле слова. Его занимали рассказы о способности яге вызывать видения и телепатические переживания. Он надеялся обнаружить средство, которое позволит передавать мысли, а возможно, станет и «последним лекарством» от опиатной зависимости. В этих ожиданиях смешались любопытство, отчаяние и характерная для начала холодной войны фантазия о веществах, способных управлять сознанием.
К тому времени его жизнь уже была отмечена зависимостью и гибелью Джоан Воллмер. 6 сентября 1951 года в Мехико Берроуз выстрелил ей в голову. В первых сообщениях фигурировала пьяная игра в Вильгельма Телля — стакан на голове и попытка сбить его пулей. Затем Берроуз изменил показания и говорил о случайном выстреле. Документы и позднейшие рассказы расходятся в деталях, но бесспорно главное: оружие держал он, и Джоан погибла. Позднее Берроуз связывал эту смерть со своим становлением как писателя. Это было его объяснение собственной биографии, а не оправдание случившегося.
Берроуз происходил из обеспеченной семьи: его дед создал счётную машину, давшую начало компании с фамилией изобретателя в названии. Деньги семьи позволяли будущему писателю обходиться без постоянной службы, хотя безграничного состояния, которым его наделила позднейшая легенда, у него не было. Он учился в Гарварде, интересовался медициной и антропологией, а в Нью-Йорке вошёл в круг, из которого выросло поколение битов. К началу южноамериканской поездки Берроуз уже писал прозу об опыте зависимости; роман «Джанки» вышел в том же 1953 году под именем Уильям Ли.
Путь к яге оказался долгим и лишённым благостной экзотики. Берроуз двигался через Колумбию к Перу, задерживаясь в городах и речных районах Амазонии. В письмах Аллену Гинзбергу он жаловался на болезни, мошенников, транспорт и собственные неудачи. Он путешествовал как одинокий искатель, но смотрел на местных жителей нередко высокомерно и колониально.
В Боготе Берроуз познакомился с Ричардом Эвансом Шультесом — гарвардским ботаником, много лет изучавшим растения Амазонии и знания коренных народов. Шультес помог ему сориентироваться и во время одной из поездок представил людям, через которых можно было получить яге.
Яге нельзя свести к неизменной смеси двух растений. Основой многих напитков служит Banisteriopsis caapi; к ней могут добавлять листья, содержащие диметилтриптамин, в том числе Psychotria viridis, но состав зависит от традиции. Для Берроуза ботаническая неопределённость была частью поисков: одно и то же название могло обозначать разные отвары, а сила действия заметно менялась.
Некоторые попытки почти не дали результата. Другие принесли тошноту, нарушение координации и тяжёлые видения. Наконец летом 1953 года Берроуз описал Гинзбергу переживание, в котором тела, народы, города и эпохи сливались в непрерывное движение. Образ «составного города» позднее вошёл в его литературный мир. Но теория языка и техника разрезания и нового монтажа текста сложились значительно позже — из сотрудничества с художником Брайоном Гайсином, антропологии, криминальной хроники, медицинских текстов и работы над собственными рукописями. Одна ночь с яге стала лишь одним из источников.
Книга «Письма о яге», опубликованная издательством «Сити Лайтс» в 1963 году, производит впечатление непосредственной переписки из дороги. В её основе действительно лежали письма Берроуза Гинзбергу 1953 года; к ним добавили тексты Гинзберга о поездке 1960 года и другие фрагменты. Однако опубликованная книга — не нетронутый архив. Материал отбирался, сокращался и перестраивался, а разные издания меняли его состав. Это литературная конструкция, основанная на документах 73.
Книга существует сразу в двух регистрах. Перед нами свидетельство раннего западного интереса к амазонским психоактивным практикам — и одновременно текст американского автора, который превращает чужую культурную среду в материал для собственной прозы. Берроуз фиксировал немало точных наблюдений, собирал образцы растений и стремился понять действие напитка. Но он оставался приезжим, зависимым от переводчиков и проводников, а его оценки нельзя принимать за исчерпывающее описание традиций Амазонии.
Яге не оправдало главных практических надежд Берроуза: не избавило его от зависимости и не подтвердило телепатию. Зато поездка дала ему новые образы, новую географию и форму письма, в которой репортаж незаметно переходит в фантазию. Через «Письма о яге» амазонский напиток вошёл в читательское воображение контркультуры и превратился из местной лечебной и ритуальной практики в обещание выйти за пределы привычного языка.
Спустя семь лет тем же маршрутом, хотя с иными ожиданиями, прошёл Аллен Гинзберг. Его опыт стал второй половиной книги и ещё одним звеном между поколением битов и зарождавшейся психоделической культурой.
Глава 14. Аллен Гинзберг: «Вопль» и мост между битниками и хиппи
В 1959 году в Пало-Альто Аллен Гинзберг впервые принял ЛСД во время исследовательской сессии при местном госпитале для ветеранов. Он слушал музыку и запись текста Гертруды Стайн, наблюдая, как меняются звук, пространство и ощущение собственного тела 74.
Часть этой научной среды получала скрытое государственное финансирование: американские спецслужбы поддерживали исследования ЛСД через посредников 75. Данных о том, что опыт Гинзберга был секретной операцией против него, нет. Здесь соприкоснулись две пока ещё не различимые для участников истории — закрытые государственные программы и открывавшаяся контркультура.
К этому времени Гинзберг уже был одним из самых узнаваемых поэтов поколения битов. «Вопль» прозвучал на публичном чтении в Сан-Франциско осенью 1955 года, вышел отдельной книгой в 1956-м и оказался в центре судебного процесса о непристойности. В 1957 году суд признал за поэмой общественную ценность. Для Гинзберга это была не только литературная победа: право говорить о безумии, сексуальности и насилии общества стало частью его публичной роли 76.
«Вопль» появился за несколько лет до первого опыта Гинзберга с ЛСД. Однако психоактивные вещества присутствовали в его жизни и поэзии задолго до 1959-го. Особенно важен был пейот: связанное с ним видение Молоха — чудовищного образа города, денег, войны и подавления — легло в основу второй части поэмы. Переживание дало поэту материал, который он превратил в стих собственным трудом и голосом.
Гинзберг не вышел из лаборатории осторожным скептиком. Напротив, он увидел в психоделическом опыте средство освобождения от привычных ролей и начал говорить о нём публично. В декабре 1960 года вместе с поэтом Питером Орловски он приехал к группе гарвардских психологов в Массачусетс и принял псилоцибин. Эта встреча соединила академический проект с уже существовавшей сетью писателей, художников и музыкантов.
Тимоти Лири, гарвардский психолог и один из руководителей псилоцибинового проекта, получил известного союзника, а Гинзберг — доступ к исследователям и веществу, вокруг которого только формировался новый язык. Поэт предлагал знакомить с псилоцибином влиятельных людей культуры и политики, полагая, что личный опыт убедит их лучше любых доводов. В этом раннем энтузиазме он был не противовесом Лири, а одним из участников расширения проекта за пределы узкой академической среды.
Различие между ними проявилось позднее. Лири всё охотнее превращал изменение сознания в универсальный рецепт и строил вокруг себя образ духовного вождя. Гинзберг оставался прежде всего поэтом и политическим активистом. Он мог говорить о ЛСД почти мессианским языком, но одновременно интересовался буддизмом, дыхательными практиками, мантрами и ненасильственным протестом. Психоделики были для него одним из путей, а не единственным объяснением мира.
Летом 1960 года Гинзберг отправился в Южную Америку и в Перу попробовал яге. Его письма Берроузу передают страх, телесную тяжесть и видения, которые он с трудом мог упорядочить. В «Письмах о яге» этот эпизод образует ответ на путешествие Берроуза семилетней давности. Оба автора искали язык для опыта, но опубликованная переписка, как и вся книга, прошла литературный отбор и монтаж 77.
В шестидесятые Гинзберг оказался связующим звеном между битниками и молодёжной контркультурой. Он знал Берроуза и Керуака задолго до того, как слово «хиппи» вошло в газеты, а затем выступал рядом с Лири, музыкантами и антивоенными активистами. На «Собрании племён» в сан-францисском парке Голден-Гейт 14 января 1967 года он не только читал стихи, но и помогал задавать мирный тон огромной встрече.
Годом ранее Гинзберг выступал на слушаниях в Сенате США, посвящённых ЛСД. Он защищал возможность исследования сознания и возражал против политики, построенной на страхе и запрете. Его позиция не была нейтральной научной оценкой: он оставался убеждённым сторонником психоделиков и временами преуменьшал их риски. Но в отличие от рекламного лозунга его речь связывала вещества с более широкой критикой войны, бюрократии и культуры массового потребления.
Так возникла его особая роль. Гинзберг переводил частный опыт в публичный жест: стихотворение становилось выступлением, дыхание — способом успокоить толпу, а разговор о ЛСД — спором о свободе сознания. Его авторитет происходил из литературы и общественной деятельности; клинической компетенции, которая позволила бы оценивать безопасность, у него не было.
До конца жизни Гинзберг продолжал обсуждать психоделики, но его творчество к ним не сводилось. Буддийская практика, защита свободы слова, борьба за права геев, протест против войны и экологические темы занимали в его жизни и работе не меньше места. Он умер в апреле 1997 года, вскоре после того, как у него обнаружили рак печени. Завершилась долгая жизнь поэта, который сделал исследование собственного сознания предметом общественного разговора.
Связь между битниками и хиппи возникла из дружеских кругов, книг, публичных чтений, судебных процессов, путешествий и политических кампаний. Гинзберг провёл разговор о психоделиках по этой уже существовавшей сети — далеко за пределы университетских лабораторий. Публичная история запомнила таких посредников хорошо; гораздо легче из неё выпадали участницы, чья работа оставалась рядом с более известным мужским именем.
Глава 15. Валентина Уоссон: соавторка грибных экспедиций
Семейная легенда помещает начало этого исследования в Катскильские горы 78. Вскоре после свадьбы Валентина Уоссон увидела в лесу грибы и с привычным для неё восторгом стала их собирать. Её муж Гордон, воспитанный в иной пищевой культуре, отнёсся к находке с подозрением. Разница реакций поразила супругов: почему для одних людей гриб был ценным даром, а для других — почти синонимом яда?
В этой семейной сцене уже видно место Валентины в будущем проекте: она была одним из его авторов. Урождённая Геркен, она родилась в Москве в 1901 году. После революции её семья покинула Россию, а сама она получила медицинское образование в Лондонском университете и работала педиатром в Нью-Йорке. Она публиковала профессиональные работы о детских заболеваниях и принесла в совместную работу исследовательскую дисциплину.
Их исследование продолжалось около тридцати лет. Публичным лицом позднее стал Роберт Гордон Уоссон — банкир и автор очерка в журнале «Лайф», познакомившего миллионы читателей с масатекской церемонией. Однако исходный вопрос, русская часть работы и первые экспедиции принадлежали обоим супругам.
Из этого вопроса выросли понятия «микофилия» и «микофобия», которыми Уоссоны описывали любовь или неприязнь разных культур к грибам. Схема была плодотворной, но слишком широкой, чтобы считать её универсальным законом. Внутри любой страны отношение к грибам зависит от региона, класса, семьи и конкретного вида. Для супругов же она стала отправной точкой многолетнего поиска в фольклоре, языке, религии и истории.
Главным итогом этой работы был роскошный двухтомник «Грибы, Россия и история», выпущенный малым тиражом в 1957 году. На титульном листе первой указана Валентина Павловна, за ней — Гордон. Этот порядок отражает её значительный вклад в русскую часть книги. Двухтомник был совместным проектом супругов, в котором её опыт и научная подготовка имели основополагающее значение 79.
В начале пятидесятых интерес супругов сместился к сообщениям о ритуальном употреблении грибов в Мексике. Путь подготовили работы этноботаника Ричарда Эванса Шультеса, переписка с учёными и помощь людей, знавших регион. В 1953 году Валентина и Гордон вместе отправились в первую мексиканскую экспедицию. Последующие поездки привели их к масатекским практикам и Марии Сабине.
Местные сообщества хранили и развивали знания о грибах задолго до приезда Уоссонов. Супруги сделали эти практики видимыми для широкой англоязычной аудитории — и тем самым одновременно расширили научный интерес и нарушили хрупкую границу между закрытой традицией и массовым туризмом.
В 1957 году публика услышала и голос Валентины. Через шесть дней после статьи Гордона в «Лайф» воскресное приложение «Тис уик» напечатало её рассказ «Я ела священные грибы». Издание распространялось вместе с десятками американских газет и имело многомиллионную аудиторию. Это было самостоятельное свидетельство участницы исследования 80.
При этом известность распределилась неравномерно. Гордон пережил жену почти на три десятилетия, продолжал экспедиции, выступал и публиковал книги. Валентина умерла 31 декабря 1958 года в возрасте пятидесяти семи лет. Её ранняя смерть сама по себе многое объясняет: история закрепила за оставшимся в живых автором лицо всего проекта.
Позднейшие пересказы усилили перекос. Формула «отец этномикологии», закрепившаяся за Гордоном, отодвинула в тень Валентину, французского миколога Роже Эма, мексиканских и американских посредников, переводчиков, проводников и прежде всего самих масатеков, предоставивших доступ к знаниям. За фигурой знаменитого исследователя проступает целая сеть сотрудничества и неравенства 81.
Валентина была врачом, полевым исследователем, автором и публичной рассказчицей. Её русская культурная память помогла супругам сформулировать исходный вопрос; её работа вошла в двухтомник; её участие в Мексике и статья в «Тис уик» повлияли на то, как Северная Америка узнала о псилоцибиновых грибах.
Описанную Уоссонами традицию создавали и сохраняли масатекские общины. Мария Сабина участвовала во встрече как целительница со своей верой, ролью и ответственностью перед окружающими, хотя в западном рассказе её часто превращали в символическую «дверь». Участники располагали разной властью и получили разные последствия: Уоссоны — книги, известность и новое поле исследований, община Уаутлы — поток чужаков и болезненное вторжение в свою жизнь.
Биография Валентины меняет масштаб рассказа. Исследование было супружеским, входило в международную научную сеть и зависело от знаний коренного народа. На титульном листе двухтомника сохранились два имени; позднейшая память удержала главным образом одно. История науки часто проделывает именно такой путь — от совместной работы к одинокой фигуре на обложке.
Глава 16. Лора Хаксли и последняя просьба Олдоса
22 ноября 1963 года внимание Соединённых Штатов было приковано к Далласу, где смертельно ранили президента Джона Кеннеди. В тот же день в своём доме в Лос-Анджелесе умирал Олдос Хаксли. Рядом находилась его жена Лора — человек, благодаря которому сохранилось подробное свидетельство о последних часах писателя 82.
Хаксли болел раком с 1960 года. К ноябрю 1963-го болезнь зашла так далеко, что он почти не мог говорить. Незадолго до смерти он написал на листке просьбу: ЛСД, сто микрограммов, внутримышечно. Лора уточнила, действительно ли он этого хочет; он дал утвердительный ответ. Она сделала инъекцию, а позднее повторила дозу 83.
Этот эпизод известен главным образом из письма, которое Лора вскоре отправила брату Олдоса, биологу Джулиану Хаксли, и его жене Джульетте. Позднее она включила рассказ в книгу «Этот вневременной миг» 84. Это свидетельство близкого человека, написанное сразу после утраты, а не медицинский протокол. Оно надёжно фиксирует просьбу и действия Лоры, но не позволяет с уверенностью определить, что именно чувствовал умирающий.
Лора говорила с ним спокойным, направляющим голосом: напоминала не цепляться за тело, идти вперёд и отпускать. По её наблюдению, он принял приближение смерти без заметной борьбы. Хаксли, однако, был крайне слаб, получал медицинскую помощь и уже не мог сообщить о своём состоянии после инъекции. Поэтому слова о «просветлённой смерти» выражают позднейшую интерпретацию произошедшего, а не доступное проверке свидетельство самого писателя.
В 1963 году ЛСД в Соединённых Штатах ещё не относился к запрещённым веществам по позднейшему Закону о контролируемых веществах. Его обращение всё сильнее ограничивали как экспериментального препарата, а федеральный запрет на хранение последовал позднее. Историческая смелость поступка Лоры заключалась не в демонстративном преступлении, а в личной ответственности за необычную просьбу умирающего.
Лора Арчера родилась в Турине в 1911 году. Она рано начала играть на скрипке, училась в Риме, Берлине и Париже, выступала в Европе и Соединённых Штатах. Оставшись в Америке во время фашистского режима в Италии, она продолжила музыкальную карьеру, затем занималась документальным кино и психологическим консультированием. Она стала практиком и автором в области самопомощи, хотя формального медицинского образования и профессии врача-психотерапевта у неё не было.
С Олдосом и его первой женой Марией она познакомилась задолго до второго брака писателя. После смерти Марии в 1955 году Лора и Олдос сблизились и в марте 1956 года поженились. Их брак продолжался семь лет. Лора разделяла интерес мужа к возможностям человеческой психики и развивала собственную работу: в 1963 году вышла её книга «Вы не цель» с практическими упражнениями для работы с привычками, страхом и внутренними конфликтами.
После смерти Хаксли Лора оказалась хранительницей его наследия и одновременно автором версии его последних лет. В 1968 году она выпустила «Этот вневременной миг: личный взгляд на Олдоса Хаксли». Благодаря этой книге частный эпизод у смертного одра стал частью истории психоделической культуры.
Со временем рассказ приобрёл символический блеск и стал похож на заранее поставленный финал автора «Дверей восприятия» и «Острова»: философ сознания будто бы сам выбрал последнюю дверь. Сохранившиеся сведения рисуют более скромный и тяжёлый эпизод. Умирающий человек написал короткую просьбу; жена согласилась её выполнить; всё остальное мы знаем только из её взгляда.
Роль Лоры в последние часы мужа состояла из трёх разных действий: она услышала просьбу, приняла решение её выполнить и затем письменно сохранила случившееся. Благодаря её письму за красивым мифом о смерти остаются отношения двух людей — один уже почти не мог говорить, другая пыталась понять и исполнить его волю.
Лора прожила ещё сорок четыре года. Она писала, читала лекции, работала с детьми и в 1978 году основала организацию «Дети — наша главная инвестиция». Умерла она в Лос-Анджелесе в декабре 2007 года. К этому времени научный интерес к психоделикам действительно начал возвращаться, но было бы неправильно объявлять её поступок прямым предсказанием современной паллиативной терапии.
Современные исследования тревоги и депрессии у людей с угрожающими жизни заболеваниями проходят по протоколам, с информированным согласием, отбором участников и наблюдением специалистов. Частный опыт Олдоса и Лоры Хаксли не даёт клинического ответа, но рано ставит вопрос, который медицина продолжает обсуждать: может ли изменённое состояние сознания помочь человеку встретить конец жизни с меньшим страхом?
Ответ из той комнаты мы получить не можем. Но благодаря Лоре знаем, что вопрос был задан самим умирающим — и что рядом оказался человек, готовый услышать его.
Глава 17. Женщины ранней ЛСД-терапии
В 1958 году в британской больнице Поуик открылось отделение, специально спроектированное для терапии с ЛСД 85. До этого некоторым пациентам давали препарат в обычных палатах при минимальном индивидуальном уходе; результаты оказались неудовлетворительными. Теперь метод требовал подготовленного пространства, психотерапии и человека, который оставался рядом во время сессии.
Опубликованные отчёты сохранили прежде всего фамилии руководителей клиник. Хамфри Осмонд, Рональд Сэндисон, Ханскарл Лойнер и Станислав Гроф действительно формировали методы и публиковали результаты. Гораздо хуже видны женщины, создававшие саму клиническую среду. Одни работали психологами и психоаналитиками, писали статьи и вели пациентов. Другие были медсёстрами, на которых ложились наблюдение, уход и повседневная организация отделения. Общее слово «проводницы» стёрло бы различия между их профессиями и превратило квалифицированный труд в якобы естественную женскую способность заботиться.
Bethel Woods Center for the Arts. Woodstock Festival Grounds Historic Site Cultural Landscape Report. 2015.
[Закрыть]
Bethel Woods Center for the Arts. Woodstock Festival Grounds Historic Site Cultural Landscape Report. 2015.; Partin, Clyde. «Peace, Love, Music, Health Care, and Irony at the 1969 Woodstock Music Festival.» Baylor University Medical Center Proceedings, vol. 34, no. 2, 2021, pp. 327–333. DOI: 10.1080/08998280.2020.1847935.
[Закрыть]
Partin, Clyde. «Peace, Love, Music, Health Care, and Irony at the 1969 Woodstock Music Festival.» Baylor University Medical Center Proceedings, vol. 34, no. 2, 2021, pp. 327–333. DOI: 10.1080/08998280.2020.1847935.
[Закрыть]
Bethel Woods Center for the Arts. Woodstock Festival Grounds Historic Site Cultural Landscape Report. 2015.; Partin, Clyde. «Peace, Love, Music, Health Care, and Irony at the 1969 Woodstock Music Festival.» Baylor University Medical Center Proceedings, vol. 34, no. 2, 2021, pp. 327–333. DOI: 10.1080/08998280.2020.1847935.
[Закрыть]
Clague, Mark. «“This Is America”: Jimi Hendrix’s Star Spangled Banner Journey as Psychedelic Citizenship.» Journal of the Society for American Music, vol. 8, no. 4, 2014, pp. 435–478. DOI: 10.1017/S1752196314000364.
[Закрыть]
California Court of Appeal, Second Appellate District. People v. Manson, 61 Cal. App. 3d 102, 13 August 1976.
[Закрыть]
California Court of Appeal, Second Appellate District. People v. Manson, 61 Cal. App. 3d 102, 13 August 1976.
[Закрыть]
California Court of Appeal, Second Appellate District. People v. Manson, 61 Cal. App. 3d 102, 13 August 1976.
[Закрыть]
O’Neill, Tom. Chaos: Charles Manson, the CIA, and the Secret History of the Sixties. New York: Little, Brown, 2019.
[Закрыть]
California Court of Appeal, Second Appellate District. People v. Manson, 61 Cal. App. 3d 102, 13 August 1976.
[Закрыть]
California Court of Appeal, Second Appellate District. People v. Manson, 61 Cal. App. 3d 102, 13 August 1976.
[Закрыть]
California Court of Appeal, Second Appellate District. People v. Manson, 61 Cal. App. 3d 102, 13 August 1976.
[Закрыть]
Maysles, Albert; Maysles, David; Zwerin, Charlotte, dirs. Gimme Shelter. Maysles Films, 1970.; Selvin, Joel. Altamont: The Rolling Stones, the Hells Angels, and the Inside Story of Rock’s Darkest Day. New York: Dey Street Books, 2016.
[Закрыть]
Selvin, Joel. Altamont: The Rolling Stones, the Hells Angels, and the Inside Story of Rock’s Darkest Day. New York: Dey Street Books, 2016.
[Закрыть]
Selvin, Joel. Altamont: The Rolling Stones, the Hells Angels, and the Inside Story of Rock’s Darkest Day. New York: Dey Street Books, 2016.
[Закрыть]
Selvin, Joel. Altamont: The Rolling Stones, the Hells Angels, and the Inside Story of Rock’s Darkest Day. New York: Dey Street Books, 2016.
[Закрыть]
Maysles, Albert; Maysles, David; Zwerin, Charlotte, dirs. Gimme Shelter. Maysles Films, 1970.; Selvin, Joel. Altamont: The Rolling Stones, the Hells Angels, and the Inside Story of Rock’s Darkest Day. New York: Dey Street Books, 2016.
[Закрыть]
Maysles, Albert; Maysles, David; Zwerin, Charlotte, dirs. Gimme Shelter. Maysles Films, 1970.; Selvin, Joel. Altamont: The Rolling Stones, the Hells Angels, and the Inside Story of Rock’s Darkest Day. New York: Dey Street Books, 2016.
[Закрыть]
Selvin, Joel. Altamont: The Rolling Stones, the Hells Angels, and the Inside Story of Rock’s Darkest Day. New York: Dey Street Books, 2016.
[Закрыть]
Maysles, Albert; Maysles, David; Zwerin, Charlotte, dirs. Gimme Shelter. Maysles Films, 1970.
[Закрыть]
Nixon, Richard. Remarks on Signing the Controlled Substances Act. 27 октября 1970. Nixon Presidential Library.; United States Congress. Comprehensive Drug Abuse Prevention and Control Act of 1970, Public Law 91-513, 84 Stat. 1236.
[Закрыть]
Nixon, Richard. «Remarks About an Intensified Program for Drug Abuse Prevention and Control.» 17 June 1971. The American Presidency Project, University of California, Santa Barbara.
[Закрыть]
Bethel Woods Center for the Arts. Woodstock Festival Grounds Historic Site Cultural Landscape Report. 2015.; Maysles, Albert; Maysles, David; Zwerin, Charlotte, dirs. Gimme Shelter. Maysles Films, 1970.; California Court of Appeal, Second Appellate District. People v. Manson, 61 Cal. App. 3d 102, 13 August 1976.
[Закрыть]
Jamison, Stephanie W.; Brereton, Joel P., trans. The Rigveda: The Earliest Religious Poetry of India. 3 vols. Oxford University Press, 2014.; Gerety, Finnian M. «The Soma Question: Interrogating the History of Psychedelics with Sanskrit Mantras.» Center for the Study of World Religions, Harvard Divinity School, 2024.
[Закрыть]
Jamison, Stephanie W.; Brereton, Joel P., trans. The Rigveda: The Earliest Religious Poetry of India. 3 vols. Oxford University Press, 2014.
[Закрыть]
Jamison, Stephanie W.; Brereton, Joel P., trans. The Rigveda: The Earliest Religious Poetry of India. 3 vols. Oxford University Press, 2014.
[Закрыть]
Wasson, R. Gordon. Soma: Divine Mushroom of Immortality. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1968.; Gerety, Finnian M. «The Soma Question: Interrogating the History of Psychedelics with Sanskrit Mantras.» Center for the Study of World Religions, Harvard Divinity School, 2024.
[Закрыть]
Boyce, Mary. «Haoma I. Botany.» Encyclopaedia Iranica, 2003.
[Закрыть]
Mylonas, George E. Eleusis and the Eleusinian Mysteries. Princeton University Press, 1961.
[Закрыть]
Mylonas, George E. Eleusis and the Eleusinian Mysteries. Princeton University Press, 1961.
[Закрыть]
Hofmann, Albert; Wasson, R. Gordon; Ruck, Carl A. P. The Road to Eleusis: Unveiling the Secret of the Mysteries. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1978.
[Закрыть]
Antonopoulos, Romanos K.; Dadiotis, Evangelos; Ioannidis, Kostas et al. «Investigating the Psychedelic Hypothesis of Kykeon, the Sacred Elixir of the Eleusinian Mysteries.» Scientific Reports, vol. 16, 2026, article 8757. DOI: 10.1038/s41598-026-39568-3.
[Закрыть]
Sahagún, Bernardino de; Anderson, Arthur J. O.; Dibble, Charles E. Florentine Codex: General History of the Things of New Spain. Book 11: Earthly Things. Santa Fe: School of American Research; Salt Lake City: University of Utah, 1963.
[Закрыть]
Sahagún, Bernardino de; Anderson, Arthur J. O.; Dibble, Charles E. Florentine Codex: General History of the Things of New Spain. Book 11: Earthly Things. Santa Fe: School of American Research; Salt Lake City: University of Utah, 1963.
[Закрыть]
Sahagún, Bernardino de; Anderson, Arthur J. O.; Dibble, Charles E. Florentine Codex: General History of the Things of New Spain. Book 11: Earthly Things. Santa Fe: School of American Research; Salt Lake City: University of Utah, 1963.
[Закрыть]
Wasson, R. Gordon. «Seeking the Magic Mushroom.» Life, 13 мая 1957.
[Закрыть]
Mylonas, George E. Eleusis and the Eleusinian Mysteries. Princeton University Press, 1961.
[Закрыть]
Levack, Brian P. The Witch-Hunt in Early Modern Europe. 4th ed. London: Routledge, 2016.
[Закрыть]
Levack, Brian P. The Witch-Hunt in Early Modern Europe. 4th ed. London: Routledge, 2016.
[Закрыть]
Jay, Mike. Mescaline: A Global History of the First Psychedelic. New Haven: Yale University Press, 2019.
[Закрыть]
Jay, Mike. Mescaline: A Global History of the First Psychedelic. New Haven: Yale University Press, 2019.
[Закрыть]
Heffter, Arthur. «Ueber Pellote. Beiträge zur chemischen und pharmakologischen Kenntniss der Cacteen. Zweite Mittheilung.» Archiv für experimentelle Pathologie und Pharmakologie, vol. 40, 1898, pp. 385–429.; Jay, Mike. Mescaline: A Global History of the First Psychedelic. New Haven: Yale University Press, 2019.
[Закрыть]
Späth, Ernst. «Über die Anhalonium-Alkaloide.» Monatshefte für Chemie, vol. 40, 1919, pp. 129–154.; Jay, Mike. Mescaline: A Global History of the First Psychedelic. New Haven: Yale University Press, 2019.
[Закрыть]
Beringer, Kurt. Der Meskalinrausch: Seine Geschichte und Erscheinungsweise. Berlin: Springer, 1927.; Jay, Mike. Mescaline: A Global History of the First Psychedelic. New Haven: Yale University Press, 2019.
[Закрыть]
Artaud, Antonin. Les Tarahumaras. 1936. Опубликовано в Œuvres complètes, tome IX. Paris: Gallimard, 1971.; Jay, Mike. Mescaline: A Global History of the First Psychedelic. New Haven: Yale University Press, 2019.
[Закрыть]
James, William. The Varieties of Religious Experience. New York: Longmans, Green, 1902.
[Закрыть]
Hofmann, Albert. LSD: My Problem Child. New York: McGraw-Hill, 1980.
[Закрыть]
Hofmann, Albert. LSD: My Problem Child. New York: McGraw-Hill, 1980.; Hofmann, Albert. Отчёт Артуру Штоллю от 22 апреля 1943 года. Albert Hofmann Collection, Archiv des Instituts für Medizingeschichte, Universität Bern (IMG), archival reference Hofmann 148.1. Описание архива: https://www.img.unibe.ch/dienstleistungen/archiv/index_ger.html. Дата обращения: 9 ноября 2026 года.
[Закрыть]
Hofmann, Albert. LSD: My Problem Child. New York: McGraw-Hill, 1980.
[Закрыть]
Hofmann, Albert. LSD: My Problem Child. New York: McGraw-Hill, 1980.; Jay, Mike. «Bicycle Day Revisited.» Авторская версия материала, опубликованного в VICE US в декабре 2018 года. https://mikejay.net/bicycle-day-revisited/
[Закрыть]
Hofmann, Albert. LSD: My Problem Child. New York: McGraw-Hill, 1980.; Bonson, Katherine R. «Regulation of Human Research with LSD in the United States (1949–1987).» Psychopharmacology, vol. 235, 2018, pp. 591–604.; Oram, Matthew. The Trials of Psychedelic Therapy: LSD Psychotherapy in America. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2018.
[Закрыть]
Wasson, R. Gordon. «Seeking the Magic Mushroom.» Life, 13 мая 1957.
[Закрыть]
Wasson, R. Gordon. «Seeking the Magic Mushroom.» Life, 13 мая 1957.; Estrada, Álvaro. Vida de María Sabina: la sabia de los hongos. Mexico City: Siglo XXI Editores, 1977; English edition: Maria Sabina: Her Life and Chants, 1981.
[Закрыть]
Wasson, R. Gordon. «Seeking the Magic Mushroom.» Life, 13 мая 1957.; Sahagún, Bernardino de; Anderson, Arthur J. O.; Dibble, Charles E. Florentine Codex: General History of the Things of New Spain. Book 11: Earthly Things. Santa Fe: School of American Research; Salt Lake City: University of Utah, 1963.
[Закрыть]
Estrada, Álvaro. Vida de María Sabina: la sabia de los hongos. Mexico City: Siglo XXI Editores, 1977; English edition: Maria Sabina: Her Life and Chants, 1981.
[Закрыть]
Estrada, Álvaro. Vida de María Sabina: la sabia de los hongos. Mexico City: Siglo XXI Editores, 1977; English edition: Maria Sabina: Her Life and Chants, 1981.
[Закрыть]
Huxley, Aldous. The Doors of Perception. London: Chatto & Windus, 1954.
[Закрыть]
Huxley, Aldous. The Doors of Perception. London: Chatto & Windus, 1954.
[Закрыть]
Huxley, Aldous. The Doors of Perception. London: Chatto & Windus, 1954.
[Закрыть]
Huxley, Laura Archera. This Timeless Moment: A Personal View of Aldous Huxley. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1968.
[Закрыть]
Osmond, Humphry. «A Review of the Clinical Effects of Psychotomimetic Agents.» Annals of the New York Academy of Sciences, vol. 66, 1957, pp. 418–434.
[Закрыть]
Dyck, Erika. Psychedelic Psychiatry: LSD from Clinic to Campus. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2008.; Dyck, Erika. «‘Hitting Highs at Rock Bottom’: LSD Treatment for Alcoholism, 1950–1970.» Social History of Medicine, vol. 19, no. 2, 2006, pp. 313–329. DOI: 10.1093/shm/hkl039.
[Закрыть]
Krebs, Teri S.; Johansen, Pål-Ørjan. «Lysergic Acid Diethylamide (LSD) for Alcoholism: Meta-Analysis of Randomized Controlled Trials.» Journal of Psychopharmacology, vol. 26, no. 7, 2012, pp. 994–1002. DOI: 10.1177/0269881112439253.; Dyck, Erika. «‘Hitting Highs at Rock Bottom’: LSD Treatment for Alcoholism, 1950–1970.» Social History of Medicine, vol. 19, no. 2, 2006, pp. 313–329. DOI: 10.1093/shm/hkl039.
[Закрыть]
Osmond, Humphry. «A Review of the Clinical Effects of Psychotomimetic Agents.» Annals of the New York Academy of Sciences, vol. 66, 1957, pp. 418–434.
[Закрыть]
Lee, Martin A.; Shlain, Bruce. Acid Dreams: The Complete Social History of LSD. New York: Grove Press, 1985.; Stevens, Jay. Storming Heaven: LSD and the American Dream. New York: Atlantic Monthly Press, 1987.; Purdue University Libraries, Archives and Special Collections. Hollywood Hospital Program and Lecture Notes, MSP 90, 1959.
[Закрыть]
Purdue University Libraries, Archives and Special Collections. Hollywood Hospital Program and Lecture Notes, MSP 90, 1959.
[Закрыть]
Lee, Martin A.; Shlain, Bruce. Acid Dreams: The Complete Social History of LSD. New York: Grove Press, 1985.; Stevens, Jay. Storming Heaven: LSD and the American Dream. New York: Atlantic Monthly Press, 1987.; Purdue University Libraries, Archives and Special Collections. Hollywood Hospital Program and Lecture Notes, MSP 90, 1959.
[Закрыть]
Sandison, Ronald A.; Spencer, Arthur M.; Whitelaw, John D. «The Therapeutic Value of Lysergic Acid Diethylamide in Mental Illness.» Journal of Mental Science, vol. 100, no. 419, 1954, pp. 491–507.; Spencer, Arthur M. «Modifications in the Technique of LSD Therapy.» Comprehensive Psychiatry, vol. 5, no. 4, 1964, pp. 232–252. DOI: 10.1016/S0010-440X(64)80003-1.
[Закрыть]
Krebs, Teri S.; Johansen, Pål-Ørjan. «Lysergic Acid Diethylamide (LSD) for Alcoholism: Meta-Analysis of Randomized Controlled Trials.» Journal of Psychopharmacology, vol. 26, no. 7, 2012, pp. 994–1002. DOI: 10.1177/0269881112439253.; Dyck, Erika. «‘Hitting Highs at Rock Bottom’: LSD Treatment for Alcoholism, 1950–1970.» Social History of Medicine, vol. 19, no. 2, 2006, pp. 313–329. DOI: 10.1093/shm/hkl039.
[Закрыть]
Ginsberg, Allen. Howl and Other Poems. San Francisco: City Lights, 1956.
[Закрыть]
Kerouac, Jack. On the Road: The Original Scroll. New York: Viking, 2007.
[Закрыть]
Burroughs, William S.; Ginsberg, Allen. The Yage Letters Redux. Ed. Oliver Harris. San Francisco: City Lights, 2006.
[Закрыть]
Burroughs, William S.; Ginsberg, Allen. The Yage Letters Redux. Ed. Oliver Harris. San Francisco: City Lights, 2006.
[Закрыть]
Lee, Martin A.; Shlain, Bruce. Acid Dreams: The Complete Social History of LSD. New York: Grove Press, 1985.
[Закрыть]
Lee, Martin A.; Shlain, Bruce. Acid Dreams: The Complete Social History of LSD. New York: Grove Press, 1985.; United States Senate, Select Committee on Intelligence; Subcommittee on Health and Scientific Research. Project MKULTRA, the CIA’s Program of Research in Behavioral Modification: Joint Hearing. 95th Congress, 1st Session, 3 August 1977.
[Закрыть]
Ginsberg, Allen. Howl and Other Poems. San Francisco: City Lights, 1956.; Lee, Martin A.; Shlain, Bruce. Acid Dreams: The Complete Social History of LSD. New York: Grove Press, 1985.
[Закрыть]
Burroughs, William S.; Ginsberg, Allen. The Yage Letters Redux. Ed. Oliver Harris. San Francisco: City Lights, 2006.
[Закрыть]
Wasson, Valentina Pavlovna; Wasson, R. Gordon. Mushrooms, Russia and History. 2 vols. New York: Pantheon Books, 1957.; Williams, Monnica T. et al. «Dr. Valentina Wasson: Questioning What We Think We Know about the Foundations of Psychedelic Science.» Journal of Psychedelic Studies, vol. 4, no. 3, 2020, pp. 146–148.
[Закрыть]
Wasson, Valentina Pavlovna; Wasson, R. Gordon. Mushrooms, Russia and History. 2 vols. New York: Pantheon Books, 1957.; Williams, Monnica T. et al. «Dr. Valentina Wasson: Questioning What We Think We Know about the Foundations of Psychedelic Science.» Journal of Psychedelic Studies, vol. 4, no. 3, 2020, pp. 146–148.
[Закрыть]
Wasson, Valentina Pavlovna. «I Ate the Sacred Mushrooms.» This Week, 19 мая 1957, pp. 8–10, 36.
[Закрыть]
Williams, Monnica T. et al. «Dr. Valentina Wasson: Questioning What We Think We Know about the Foundations of Psychedelic Science.» Journal of Psychedelic Studies, vol. 4, no. 3, 2020, pp. 146–148.
[Закрыть]
Huxley, Laura Archera. This Timeless Moment: A Personal View of Aldous Huxley. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1968.
[Закрыть]
Huxley, Laura Archera. This Timeless Moment: A Personal View of Aldous Huxley. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1968.
[Закрыть]
Huxley, Laura Archera. This Timeless Moment: A Personal View of Aldous Huxley. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1968.
[Закрыть]
Spencer, Arthur M. «Modifications in the Technique of LSD Therapy.» Comprehensive Psychiatry, vol. 5, no. 4, 1964, pp. 232–252. DOI: 10.1016/S0010-440X(64)80003-1.
[Закрыть]
Pulsuz fraqment bitdi.