Kitabı oxu: «Ты только вернись»

Предисловие

Лай собак уже давно утих – поздние пьяницы, каким-то непостижимым, только им известным образом, добрели до своих вонючих матрацев и, будучи в полном беспамятстве, погрузились в тяжелый душный сон, напрочь лишенный сновидений. Словно по указке невидимого дирижера, ночную оперу подхватили сверчки, и до того старавшиеся рвать свои насекомые глотки. Теперь же, когда собаки, гремя ржавыми цепями, забрались в свои будки, вместе с колтунами сбившейся шерсти и блохами, что чувствовали себя будто в бесплатном отеле, сверчки становились полноправными хозяевами ночного пространства, неба, воздуха. Трелями они пронизали невидимую материю. Лишь изредка, симфонию жуков прерывал какой-нибудь большегруз, гремя где-то вдалеке, либо нескладно сложенным чем-то, наспех закинутым в кузов, либо же, что чаще всего, всей своей нескладной конструкцией.

Завороженный звуками, он сидел на подоконнике, и смотрел, боясь хоть что-то пропустить. Откинутая створка окна, со вставленной в прогалину сеткой, напрочь, уже давно, лишила его возможности даже думать о побеге. В верхнем левом углу, вдруг, проснулась муха, и стала неистово бросаться о стекло. Жужжание ее, несомненно, привлекло его внимание, но интерес быстро потерялся, как у взрослого человека после глотка колы, все детство лишенного возможности утолять ею жажду.

Солнце едва показалось на горизонте, стало медленно, но верно разгонять бледные тучи, как оно обычно и бывает. Заблестели травинки в росе, притихли сверчки, скоро зашумит далекое шоссе, скоро проснутся собаки, скоро и они прос…

Страшная мысль все же догнала его. На миг, он согнулся беспомощно, потом распрямился, и спрыгнул с подоконника.

1

– Саша!

Нехотя, медленно растягиваясь, из позы эмбриона, хрустя суставами, и еще бог знает чем, он медленно вырывался из сна. Сегодня ему не приснилась ни школа, ни, тем хуже, институт. Тем не менее, на работу, о которой он так мечтал в детстве, глядя на папу, что возвращался со своей, и не делал не то, что домашнюю работу – не делал вообще ничего, лишь лежал на удобном диване, перед телевизором – на ту самую работу ему уже не хотелось.

Запах жареной глазуньи с луком постепенно заполнял лестничные пролеты. Вот, он медленно поднялся на второй этаж, еще полминуты, и он уже на третьем, а там и до спальни пустяк.

– Саша!

– Да, встаю я!

Ненависть и любовь к ней хлынули в спальню, расталкивая друг друга локтями. На мгновение, даже, застряли в дверном проеме, но все же прошли, и стали наперебой уверять его, каждая в своем превосходстве. Ненависть была сильна – словно некогда еще любимая аудиодорожка, поставленная на будильник, она раздражала не только слух спящего, она задавала тон на весь день – все, что ты любишь, все, что тебе нравится, все, от чего ты получаешь удовольствие – будь то работа, или бесполезное времяпрепровождение – от всего грядущего ты не получишь удовлетворения. Любовь же, напротив, так сильно не напирала. Взяв себе в союзники запах шкварчащего завтрака на сковороде, молча вытягивала его из теплой постели, и заставляла двигаться, еще сонное, тело вниз, на первый, к сковороде, к любимой жене.

– Привет, малыш!

Та, сияя, встречала его каждое утро.

– Доброе утро, любимая!

Мимолетный поцелуй зажатыми губами, дабы не сокрушить ее с ног запахом размножившихся за ночь бактерий во рту, пожалуй, уже давно являлся признанием полного поражения царства сна – сегодня в кровать он уже точно не вернется, разве что вечером, и то не обязательно.

Словно следуя театральной программке, она ушла в кухню налить ему стакан воды, он же направился в душевую умываться. Из зеркала, над умывальником, на него смотрело нечто старшее его лет на десять – почти безжизненные глаза, и мешки под ними, обрамляла сетка морщин, забитых, словно каким-то раствором, застывшей за ночь слезной жидкостью. Правая щека, что в зеркале всегда была левой, красным узором, от длительного неподвижного лежания, то ли на смятой подушке, то ли на неровно подоткнутом одеяле, никак не добавляла отражению эстетики. Так или иначе, такую картину наблюдал если не каждый, то, по крайней мере, он.

Пригоршень холодной воды в лицо, потом вторая, третья в рот, тщательно прополоскал, и вот, в отражении уже свежий, если можно так выразиться о сорокалетнем сухофрукте, сорокалетний недомужчина. Опершись руками на края раковины, сплевывая остатки воды, он то и дело смотрел в зеркало, на отражение своего лица и тощего тела. Еще слегка округлые плечи, и немного выпирающая грудь, еле-еле напоминали о двухлетнем, непрерывном истязании себя, на домашнем тренажере, лет десять тому назад. Через несколько секунд, поняв, что от пустого лицезрения толку мало, отвернулся от зеркала, и стал вытирать лицо полотенцем, еще влажным – она, видимо, недавно была в душе. Вдруг, щиколотки коснулась шерстяная головка, и стала, раз за разом все сильнее, тереться о ногу и сандалий. Он расплылся в сонной улыбке, наклонился, и погладил:

– И тебе, привет, Честер!

Войдя на кухню, он снова увидел ее и, вдруг, изумился – он знает ее, знает, в полном смысле этого слова, уже девять лет. Сколько угодно раз она могла поменяться внешне, но никакие метаморфозы не смогли за эти годы изменить его видения, его отношения к ней. Стояла, и указывала двумя руками на прозрачный, с изображением подмигивающего мультяшного мышонка, стакан, бережно наполненного простой водой.

– Вот.

– Спасибо, малышка!

Вода немедленно ринулась расталкивать стенки пищевода, глоток за глотком смывая остатки бактерий в желудок, организм окончательно посыпался. Наконец, пустой стакан опустился на кухонную панель, как котенок снова принялся за свое.

– Я его только что кормила. Покурим?

Взяв по сигаретке, они просочились сквозь приоткрытую дверь на улицу, всячески отталкивая котенка, не давая ему выскочить за ними – им хватило Маркуса, что не дожил и до года, будучи сбитого прямо напротив дома, спешащим на работу автомобилем.

Они сидели на крыльце, и, молча, втягивали в себя клубы ядовитого дыма. По утрам он был, как обычно, молчалив, но сегодня, вдруг, почувствовал некое напряжение – как человек, всю жизнь проживший в одном и том же доме, вернувшись однажды с работы, вдруг видит какой-либо предмет не на своем месте, и понимает, что в доме, в его отсутствие, кто-то был.

– Малышка, что-то случилось?

– Да, я вот, что-то переживаю. Вдруг с тобой чего-то случится?

– Да, брось ты, ничего не случится! Просто время к уколу идет. Сегодня сгоняю по работе, а завтра с тобой в ПНД.

– Наверное, ты прав.

2

Еще будучи совсем маленькой девочкой, она, почти еще ничего не осознавая, и уж тем более не понимая всю тяжесть взрослой жизни, как и любой ребенок, старалась провести каждый свой день как можно интересней и насыщенней. Каждый день ей хотелось гулять и веселиться с друзьями, изредка лакомиться вкусной едой, бережно приготовленной ее мамой, слушать ее сказки на ночь, и тихонько засыпать, зная, что завтра снова будет хороший день.

Утром папа тихонько подойдет к ее кроватке, и будет щекотать ее, сначала за левую пяточку, а уж потом, если она все еще будет прикидываться спящей, примется и за тощие ребрышки. Спустя какую-то минуту, она не выдержит, и, смеясь, выдаст себя. Вместе они пойдут умываться, и к столу – там мама, любимая теплая мама, уже накрыла что-то такое теплое и вкусное, что задаст настроение на весь день всей дружной семье. После завтрака мама, вместе с ней, проводит отца на работу, а они, оставшись в девичьем царстве, займутся своими, женскими делами. Мама будет мыть посуду, и думать об ингредиентах для ужина. Она же будет в соседней комнате устраивать маленький день, наподобие человеческого, для своих бесчисленных маленьких кукол.

После обеда они с мамой будут стоять у лифта, и думать, каждая о своем. Через полминуты лифт откроет двери, она попросит маму нажать на первый, только самой, и мама поднимет ее к панели, и маленький пальчик нажмет на заветную кнопку. Выйдя из дома, они обязательно пойдут в сторону магазина, немного отклоняясь от прямого маршрута, чтобы заглянуть на детскую площадку – вдруг там Юля с Настей сейчас гуляют… Сегодня площадка пустая, ушли уже, наверное. Ну и ладно. Они с мамой пойдут до ближайшей булочной, и купят там муки, потом в продуктовый, и обратно домой – делать папе сюрприз.

По приходу домой, вместе, наперегонки, они станут мыть руки, потом разложат купленные продукты на кухонном столе. Изваляв своими маленькими ручками в муке все и вся, даже свое лицо и волосы, она непременно окажет маме неоценимую помощь, и, умывшись, отправится проведать, в соседнюю комнату, свою маленькую семью. А вечером папа вернется с работы, все дружно поужинают, и лягут спать, не забыв прочитать ей еще одну ее любимой сказки, естественно.

Ей хотелось так жить, но взрослые решили иначе. Не разобравшись в своих проблемах, они, совершенно не задумываясь, принесли ее в этот мир. Легкий холодный ветерок в их отношениях, к моменту ее рождения, уже перерос в порывистый, к ее пяти годам вырос до шквалистого, пока вовсе не превратился в торнадо.

Бесконечные попойки родителей на кухне, для семилетней девочки, стали обычным делом. Сидя у себя в комнате, она слышала сначала отрывки сомнительного веселья, ближе к утру же, ее будили невнятные вопли и грохот битой посуды. Иногда, ночью, в ее комнату вбегал пьяный папа, хватал ее, спящую на паласе, и увозил на такси к очередной своей знакомой. По возвращению домой, она могла не видеть маму до полугода, может даже и больше. Каждый день папа куда-то уходил, а она часами стояла на подоконнике, расплющив кончик носа о стекло, и наблюдала за детьми на детской площадке. Бывало, даже замечала, как люди внизу показывали на нее пальцем.

По возвращении мамы, она радовалась. Радовалась не больше минуты – ровно до тех пор, пока папа не закрывал входную дверь одной рукой, а во второй, в пакете, не гремели злосчастные бутылки. Во время очередной ссоры, и их с папой ночного побега, ее мама умерла у себя в кровати.

3

В пиалу из темного полупрозрачного стекла, купленную им некогда в каком-то дешевом магазинчике, воткнулись, поочередно, два корявых бычка, источая две последние слабые струйки дыма, что уже вряд ли достигнут некогда белой обивки потолка крылечка. Заходить обратно в дом было всегда проще – котенок вовсе не пытался проскочить в любую удобную щель, а лишь спокойно лежал на его летних кедах, в томительном ожидании, в очередной раз, странный завтрак Больших.

Вскочив на стул, а затем и на стол, он замер, уткнувшись носом в горячую поилку. Из той шел пар, скручиваясь и исчезая, едва оторвавшись от странно пахнувшей жидкости. Робко подошел ко второй – то же самое, опять отпрянул, и уселся посередине стола ждать большие миски. Вот и они, сначала одна, потом вторая. Нюхать их можно только издалека, иначе не дадут больше на столе сидеть и смотреть. Большая, она ненадолго отошла, и вернулась со странными блестящими штуками, положила их на края мисок, и села. Оставалось дождаться, когда он, большой, выйдет из странной комнаты, где его самого частенько запирали, и начнется самое интересное. Шум воды, потом другой шум воды, и вот оно:

– Приятного аппетита, любимый!

– Спасибо, и тебе, малышка!

Блестящая штука опустилась на желтый шарик, и тот потек ровными полосками вбок, по большой миске, быстро превращаясь в одно большое желтое пятно. Затем большой стал разрывать его на части, подцеплять и класть кусочки себе в рот. Мельком посмотрел в сторону Большой – там происходило то же самое. Потом они стали хватать поилки, и наклонять их ко рту. Наконец, зрелище ему наскучило, он спрыгнул со стола, и побрел к лотку. Там сделал кошачьи, не менее интересные дела, и принялся неистово закапывать свое произведение.

Наконец, выбившись из сил, и потеряв всякую надежду скрыть запах им содеянного, он вышел из своего лотка, и побрел обратно к столу. Большие, судя по звукам и только им понятным разговорам, уже заканчивали завтракать. Он уселся у ножки, и стал ждать, ждать продолжения утра, с маленькой надеждой на то, что сегодня Большой надолго не исчезнет за огромной тяжелой дверью, там, куда ему можно лишь смотреть, сидя на подоконнике.

Будучи еще совсем маленьким, он уже изучил их повадки – сегодня они оба, а не только она, проснулись очень рано, а это значит, сейчас они встанут из-за стола, она будет убирать миски и поилки в раковину, а он пойдет на второй этаж, в свою тайную комнату. Он станет выносить из нее какие-то коробки, и складывать их у лестницы. Коробки драть, почему-то, нельзя, но осторожно заглядывать в них можно. В некоторые, что не были заполнены до краев, иногда удавалось забраться, но каждый раз он был обнаружен, и аккуратно извлечен.

Теперь, когда Большой выставил все коробки у лестницы, и закрыл, до сих пор неизведанную им комнату, он будет спускать их на первый этаж, потом на крыльцо и, распахнув пасть громадине, на которой его когда-то привезли в этот дом, станет складывать ношу в нее. Помощь ему, конечно же, не помешает, а потому – решил он – буду медленно спускаться по ступеням, прямо перед его сандалиями.

– Лен.

– Что?

– Забери, пожалуйста, Честера, совсем спускаться не дает.

Нежные руки подхватили его, где-то в середине пролета, отнесли в комнату, где часто шумела вода, и закрыли дверь, прямо перед носом, намеревавшимся ловко выскочить из временной узницы. Ну, вот и все, теперь он точно понимал, что до вечера не увидит Большого.

4

Перед его отъездом на работу они, как обычно, снова курили на крыльце. Абсолютно безоблачное, еще бледно-голубое утреннее небо, уже предвещало аномальную жару. Не было еще и восьми часов, как не было и привычной утренней прохлады. Солнце, едва коснувшись оголенных частей тела, словно кальмар добычу, довольно быстро нагревало кожные покровы, к полудню обещая заставить помучаться все живое, находящееся под ним, а не под кондиционером, и уж точно прикончить пару-тройку сотен сердечников.

– Малыш, я так не хочу, чтобы ты уезжал.

– Я тоже не хочу. А деньги кто будет зарабатывать?

Ее лицо, вдруг, исказилось в гримасе капризного ребенка, вот-вот собирающегося разрыдаться. На лбу и между бровями застыли глубокие складки, что когда-то непременно станут морщинами, уголки губ опустились, глаза же, разве что еще без намека слез на кромках нижних век, смотрели на него будто с мольбой.

– А вдруг с тобой что-нибудь случится?

Едва скрыв свое раздражение, и без того шумящее словно рой запертых в улье пчел, на летней пасеке, в период самого пика цветения липы, раздражение от предстоящей работы, от предвосхищения безумно жаркого дня, что заставит не раз впитывать в себя льющийся с лица пот старую майку, предусмотрительно оставленную на подлокотнике в машине, он, глядя ей в глаза, никак не изменился в лице, такова мужская участь.

– Лена, ну что со мной может случиться?

– Не знаю, авария, например. Что мы будем без тебя делать? Хотя да, ты водишь хорошо.

Он выпустил большой клуб дыма, на секунду задумался, и стряхнул довольно длинную изогнутую колбаску пепла на ступени.

– Смотри, придумал. Если со мной что-то случится, как ты говоришь, то ты берешь, продаешь таун, покупаешь однушку где-нибудь в Красногорске, оставшиеся деньги кладешь в банк, и живешь на проценты, плюс к этому твоя пенсия. Как тебе?

Она на мгновение, ошарашенная, задумалась, даже лицо приняло ровный вид, как вдруг снова нахмурила брови. Взгляд ее стал твердый и решительный, от такого люди обычно отворачиваются, дабы не видеть своего жалкого отражения в нем.

– Ну, нет! Ты меня плохо знаешь. Я без тебя жить не буду, – на долю секунды погрузилась в себя, покачивая вверх-вниз головой, будто сама с собой соглашаясь, – я сразу с собой покончу.

– Ладно, не говори ерунды, а как же кошки? Кстати, как там Сири и Дзюба, видела их сегодня?

– Дзюба рано утром поела и пошла гулять, а Сири… Я даже не помню… а, точно, она позже приходила и, по-моему, сейчас спит на втором, на диване.

– Ну, вот, малышка, ты потусуешься с Честером на первом, там не жарко, книжку почитай, а вечером я непременно вернусь, и мы с тобой треснем по холодному пивку, а то и не по одному.

– Ты уверен?

– Да, попка, все будет хорошо!

Он затушил свой и ее бычки в пиале, обнял ее, и поцеловал в губы. Затем отпустил, легко сбежал со ступенек, пять быстрых шагов до машины, обернулся напоследок, улыбнулся, и помахал рукой.

– Не скучайте тут без меня.

Машина нехотя взревела, и неторопливо покатилась от дома.

5

Когда-то, обученный азам вождения в автошколе, затем пройдя с полгода некую практику с отцом, что все время сидел на пассажирском кресле, и раздавал советы по той или иной ситуации, теперь он уже двадцатый год подряд оставлял под собой тысячи километров дорожного полотна. Юношеская бравада и беспечность давно уже отправились на заслуженный отдых. Словно маленькая рыбка в бескрайнем океане, что ни разу за всю свою жизнь, каким-то непостижимым образом, никогда не столкнется с другой, разве что со своей же особью, для продолжения рода, он уже двадцать лет умудрялся оставаться невредимым. Случалось, уходил от очевидных и нелепых аварий, тем самым избавляя не случившегося виновника и, что само собой разумеется, самого себя от бестолкового многочасового ожидания дорожного инспектора.

Минут через пятнадцать с момента выезда, под ритмичное тиканье поворотника на приборной панели, он уже сворачивал на Ленинградское шоссе. Пятнадцать минут, в очередной раз, показались ему хорошим показателем – дольше случалось только в случае вялой езды на третьей передаче, попадись на дороге какой-нибудь тихоход, вроде трактора или перегруженного грузовика.

Еще не так давно, всего каких-то шесть лет назад, когда они с женой еще жили в городе, само предвкушение двухчасовой поездки вселяло бы в него ужас. Полуминутное стояние почти на каждом светофоре, в ожидании зеленого сигнала, окрашивало бы очередной волос на голове в белый. Сейчас же, за городом, он чувствовал себя королевским питоном, проглотившим довольно упитанную корову – время для него не существовало.

Дорога, своим полотном, несла его, то мимо большого озера, с качающимися на его слабых волнах десятками унылых рыбаков, то, вдруг, после резкого подъема, вонзала его в старенькую деревеньку, с ее покосившимися домишками, то зажимала с двух сторон лесом, выныривая из которого открывала большие поля. И всюду небо, одно огромное небо, не заслоненное ничем – бетон был только под колесами.

Свернув на шоссе, он заметил уже привычное скопление машин, что уже с полгода образовывал новый пешеходный переход, со светофором, прям перед разворотом на Москву. Щелкнул ручкой бардачка, и достал оттуда сигарету – до светофора минут пять толкаться, можно и покурить спокойно. Стоя в уже привычном левом ряду, он, в очередной раз, высунул руку в открытое окно, и, стряхивая пепел, увидел давно знакомую картину – темнокожая проститутка ловко слезала с кабины очередной фуры. Значит, все в порядке – подумал он с улыбкой – значит, ничего сегодня не случится. Вот и светофор.

Развернувшись на Москву, движение стало набирать силу, почти каждая машина пыталась обогнать другую, стараясь первой воткнуться в яйцеклетку столицы. Безумное соревнование останавливали разве что редкие светофоры, как вдруг, поток встал в необычном, для того времени, расстоянии от города – даже до Химок не добрался. От делать нечего, он стал рассматривать старые деревенские дома, что стояли вдоль шоссе. Кривые, с потрескавшимися стеклами в самодельных оконных рамах, каждая из избушек уже давно хотела умереть. Казалось, стой они не поодиночке, каждая на своем участке, а рядом, вплотную друг к другу, им было бы намного легче, как бабушкам, сидящим вряд на лавке у подъезда. Вдруг, его мысли оборвал звонок телефона, звонила она.

– Але?

– Але, привет, малыш, ну как там?

– Привет, я тут в неожиданной пробке. Оказывается, начали возводить дополнительный мост перед Шереметьевским, так что я только в Химки заезжаю. Но сейчас, судя по всему, быстро поедем… Оп, на новый мост деньги есть, а яму перед старым так и не заделали…

6

В это время, в одном из тех домиков, что он, хоть и на малой скорости, но все же миновал минут пять назад, сегодня утром, в предрассветной дымке, не кричал петух, зазывая в новый день свою девичью куриную паству. Пень возле курятника еще оставался багровым, в своем срезе, и только несколько оранжевых перьев, что прилипли к остаткам вытоптанной травы, вокруг лобного места, едва покачивались на легком утреннем ветерке. Петух со вчерашнего дня не существовал – одна его часть, уже наполовину съеденная, охлаждалась в холодильнике, в кастрюле с супом, другие две, а именно голова и лапки, валялись в миске собачьей.

В летней террасе, временно исполнявшей функцию кухни, уже с полчаса металась женщина, лет пятидесяти на вид, хотя паспорт, загляни кто в него, твердо заявил бы, будучи подкрепленный гербовой печатью, что ей нет и сорока. Худое, с засевшей грязью в морщинах около глаз и рта, подвязанное сальным фартуком, давно видавшим виды, изможденное сухонькое тело топало старыми бурками по давно уже прогнившему полу, от угла к углу, от шкафчика к плитке, иногда выходя к редкой грядке за какой-нибудь зеленушкой. И каждый раз, перед тем как открыть дверь, что-то совсем маленькое, почти неразличимое, на какую-то тысячную долю секунды, вторило ей один и тот же вопрос – стоит ли открывать эту скрипучую? Но она раз за разом тянула ее за ручку.

И вот, когда последний ингредиент отправился в кипящее нечто, и плитка, и без того прослужившая ей много дольше срока годности, была выключена, она обреченно прошла в дальнюю темную комнату. Привычный запах перегара и храп уже вряд ли могли удивить ее, а потому, спокойно подошла к спящему мужу, и легко толкнула его в бок.

– Вася… Вася, вставай, уже одиннадцать.

Когда-то красивые черные кудри, теперь лежали скомканным сальным нечто, давно уже превратившим некогда белоснежную подушку в одно большое, желтое от старого пота, пятно. Растянутая майка, вся в грязных разводах, едва налезала на тело, обнажая огромный живот и пупок. Один носок валялся, сморщенный, рядом с софой, второй же болтался, полуспущенный, на правой ноге.

– Вася!

– Да Вася я, Вася, уже сорок лет Вася, жрать есть чего?

– А ты принес чего?

Раздутый, красномордый, он наконец спустил свои варикозные ноги с кровати, и сел, опираясь руками о матрац, немного покачиваясь своим огромным телом и мешками под глазами.

– Я тебе че вчера говорил? Сегодня за щебнем съезжу, и полторашка в кармане.

– На чем ты съездишь? У тебя Камаз весь трещит.

Тот, вдруг, расчихался, потом смахнул зеленую соплю с носа, и вытер пальцы о серую простыню. Немного подумал, и, разозлившись, насколько позволяло еще сонное тело, крикнул:

– Саныч сказал, что неделю, как минимум, еще бегать будет.

– Тот самый Саныч, с которым вы вчера сегодня встречали?

Он на миг затих, отряхнулся как собака, пощупал себя за бока, за грудь, проверил ровное ли дыхание, и уже негромким, скорее даже гулким голосом, почти виноватым, но все же ответил:

– Крестовину менять надо, Саныч на той неделе сделать обещался. Ты это… иди, баба… есть хочу.

– Так иди, умывайся. Саныч, Саныч…

7

Миновав МКАД, он уже мчал своего железного друга под сотню, ожидая, что справедливо для каждого утра в столице, увидеть за очередным подъемом эстакады дикую пробку из машин, дорогих и не очень, тянущуюся до очередной развязки. В очередной раз он наберет в легкие побольше воздуха, и нырнет в нее. По истечении оной, жадно сделает несколько вдохов, и тут уже, по наитию ли, либо же исходя из многолетнего опыта, выберет тот самый маршрут, что как можно быстрее доставит его, а тем более многочисленные коробки с заправленными картриджами, к страждущим клиентам. Те же, едва завидев его на маленьком мониторе домофона, с радостью нажмут на кнопку, магнитный замок на двери на несколько секунд сделает передышку, и дверь откроется.

– Здравствуйте, Александр!

– Добрый день!

Улыбаясь, секретарь будет, почему-то, идти за ним, хотя расположение вещей в их офисе он уже давно, за годы сотрудничества, изучил досконально.

– А у нас вот этот принтер жует бумагу.

Легкое негодование его никак не даст разгореться пожару в голове – маленький тлеющий очаг он потушит пяткой сознания. Не сообщили заранее – не беда – в машине, в багажнике, стоит черная, довольно потрепанная сумка, вроде той, с которой можно встретить почти каждого мужичка, в шесть утра, в метро. Вот, только та сумка никогда в метро не была, и уж тем более, никогда в ней не было ни стеклянной банки со вчерашним супом, ни банки крепкого пива.

– Этот? Да, тут термопленка порвалась, сейчас сделаю, только за сумкой в машину схожу.

Всего каких-то полчаса, не более, уйдет у него на починку неисправности. Вымыв руки, он проверит на работоспособность бездушную машину, выслушает слова благодарности от ее пользователей, и, пожелав всем присутствующим доброго дня, удалится к выходу. Рабочая сумка займет свое почетное место в багажнике, мысли же его займет следующий клиент. Будучи человеком практичным и точным, еще накануне он, советуясь с женой, проложил оптимальный маршрут на сегодня.

Точек, что планировалось посетить сегодня, было аж восемь. Начинал он, как обычно, с самой дальней, чтобы закрыв ее, и направляясь к следующей, постепенно продвигаться все ближе и ближе к дому, к беспокойной жене, к кошачьему царству.

Стоя возле машины, он достал сигарету, прикурил, и, оставив ее торчать в губах, потянулся за телефоном. В нем нашел нужный контакт, и, уже давно умело, двумя большими пальцами, набрал сообщение: “Мария, добрый день! Закажите пропуск, пожалуйста.”. Потом убрал телефон в сумку, на мгновение скривился от попавшего в глаз дыма, и сделал последнюю, для этой сигареты, затяжку. Через пару минут он уже стоял в очередной пробке, на третьем транспортном кольце, разглядывая целый комплекс новостроек, что недавно вырос на территории некогда занимавшего ее завода имени Лихачева. Асфальт уже во всю силу извергал невидимые всполохи жаркого воздуха, что так и норовил пробраться в открытые окна визуально искаженных им же автомобилей.

Маленькие капельки проявлялись на его лице все сильнее. Постепенно вырастая, они сливались в большие, и, уже ручейками, сползали на брови, вот-вот норовя просочиться в глаза. Промокнув лоб старой, но чистой футболкой, он аккуратно положил ее обратно на подлокотник, как вдруг увидел двух мальчишек, поливающих друг друга из шлангов, пусть и технической, водой. Сильно позавидовал им, но тут же успокоил себя – спокойно, Саша, еще семь, и домой, в прохладу.

8

В это же время, шныряя глазами по мраморной плитке, что была уложена по всему первому этажу, носился из угла в угол маленький Честер. Еще каких-нибудь пять минут назад, он спокойно сидел на микроволновой печи, и внимательно наблюдал за происходящим на кухонной плите. Большая, то и дело, что-то нарезала на деревянной доске, за которую он совсем недавно умудрился зацепиться так, что не смог избавиться от нее самостоятельно, и, как ему тогда показалось, долго чертыхался и орал, гремя той в раковине, пока не подоспела помощь. Все нарезанное тут же отправлялось в шипящую сковороду, с красивым синим огоньком под ней.

Та, в которой он души не чаял, с большим теплым животом, на котором можно сколько угодно топтаться передними лапками, урча, прищурив от удовольствия глаза, иногда поворачивала что-то на плите, огонек гас, и уходила за большую запретную дверь. В такие моменты приходилось спрыгивать с кухни, немедленно мчаться в прихожую, и там начинать жалобно кричать. Это всегда срабатывало – через пару минут она возвращалась, обязательно какое-то время гладила его, затем шла к холодному белому шкафу, что-то из него доставала, и снова к доске.

Он немного посидел у батареи, что помогала ему добираться до столешницы, немного подумал – стоит ли опять взбираться, чтобы посмотреть на очередной цикл, коих он только за сегодня уже видел много раз. Вдруг, что-то мелькнуло в его маленькой головке, и он со всей прыти рванулся к лестнице, на второй этаж. Там на мгновение остановился, и стал медленно подбираться к полуоткрытой двери одной из комнат. Потом, подойдя вплотную к косяку, аккуратно заглянул внутрь. На месте! Немного отпрянул, слегка переминаясь задними лапками, сжался как пружина, и, в прыжке, ворвался внутрь. Там, без всякой остановки, совершил еще один, приземлившись на все четыре напряженные лапы, прямо в центр большого черного пакета, что лежал посередине комнаты, на полу. На нем проскользил прямо до окна, издал странный вопль, на секунду застыл, и забрался внутрь.

Этот огромный, гигантских размеров, как ему казалось, мешок когда-то принес Большой, поднял его на второй этаж, что-то достал из него, и унес в свою тайную комнату. Мешок же остался валяться на месте, и теперь с ним можно было играть всегда, если, конечно, дверь в комнату открыта.

Черный полиэтилен вздымался маленькими горбами то тут, то там. Иногда он даже подпрыгивал, шурша всей своей поверхностью, чем только подогревал спортивный интерес котенка. Наконец, враг был повержен. Честер медленно и деловито, чувствуя себя хозяином дома, продолжил осматривать свои владения.

Выходя из комнаты, он уже точно знал, что отправится в соседнюю, а там, если повезет, будут спать сразу две его подруги. Вошел, тихонько запрыгнул на диван, огляделся. Повезло! Сначала схватил за шею Дзюбу, перевернулся в воздухе, и упал на спину, чем вызвал только ее негодование и яростное шипение. Потом подошел к Сири, и проделал тот же, свой коронный, финт. Та не повела и ухом – наученная опытом, попросту прикинулась спящей. Еще немного повалявшись рядом, периодически покусывая подружку, и подталкивая ее в живот задними лапами, он понял, что играть с ним не намерена ни одна, ни другая.

Немедленно вскочил, и сорвался с дивана к лестнице, на первый. Там, с заносами на поворотах, сделал два полных круга, запрыгнул на стул, и, к своему удивлению, почти моментально заснул, свернувшись калачиком.

9

Смерть матери, как ей казалось на тот момент, не сильно сказалась на ее жизни. Будучи сильно пьяной, опоздав на два часа, мама больше не будет вынуждать ее стыдиться перед последним учителем, что не может оставить девочку одну у школьного крыльца. Больше не будет, хоть и редко приготовленного, супа, состоящего лишь из бульонного кубика, пары кусков куриного мяса с вареной кожей и кетчупа. Не будет и посиделок на кухне до утра, с пивом, до тошноты вливаемым матерью в ее, тогда еще семилетнее горлышко, используемое в качестве единственного собутыльника, ввиду отсутствия иных.

Не будет и детей! – решила она тогда, пока еще не зная, чем в дальнейшей жизни заполнит эту, предначертанную почти всякой женщине, пустоту. Этот вопрос совсем недолго ее мучил. Как-то папа забрал ее из школы, они скучно дошли до подъезда, вошли внутрь, и стали подниматься по лестнице. Папа тянул ее за руку, все торопился куда-то, не обращая внимания ни на что вокруг. Она же, наоборот, заметила едва уловимое шевеление, в тени, под лестницей, на первом этаже.

Они вошли в квартиру, что находилась на четвертом. Отец, не разуваясь, стал быстро ходить по комнатам, то и дело останавливаясь у того или иного шкафчика, что-то из них хватал, распихивая по карманам пиджака и брюк. Подойдя к выходу, похлопал себя по грудным, поднял вверх глаза на секунду, словно вспоминая что-то, потом сам себе кивнул, и, развернувшись, надавил на дверную ручку. Приоткрыв ее, вдруг, вспомнил про дочь, повернулся, и громко, почти криком, дал наказ, к тому моменту уже пустому коридору:

– Дочь, веди себя хорошо, скоро вернусь.

Хлопнула дверь. Через минуту, перестав слышать гулкие, сбегающие по лестнице, шаги, из дверного косяка показались маленькие пальчики, обняли его, затем показалась, выглядывая на лестничную клетку одним глазом, маленькая кучерявая голова.

10

Минут пять, дергая ручку передач, с первой на нейтральную, он продвигался к началу, хоть и не своей, но сопутствующей его маршруту пробке. С периодичностью в минуту, скучающий мозг, то и дело давал сигнал потянуться за очередной сигаретой в бардачок, но тут же получал обратный сигнал от пересохшего горла – бутылку с водой он, как всегда, забыл дома. Едва завидев знак поворота на Подольское шоссе, левый мизинец надавил вверх на рычаг, и на приборной панели защелкал, мигая зеленой стрелкой, поворотник. За двадцать лет практики вождения, он давно уяснил, что без указателей куда проще втиснуться в соседний ряд, нежели с ними, но натура его не позволяла ему поступить иначе. Он, было, начал перестраиваться в прогалину, в соседний ряд, как вдруг, Газель, что плелась на заметном расстоянии от впереди идущей машины, резко набрала скорость, и не дала ему шанса. Следующий за Газелью автомобиль такси, не побрезговал совершить тот же маневр, впрочем, как и последующие три-четыре иномарки. Терпение его, и тех, кто был вынужден стоять за ним, уже заканчивалось, а потому он стал буквально по сантиметру вжиматься в соседний ряд. Никто не хотел уступать, и, в итоге, дорожное полотно, аккуратно расчерченное разделительными полосами, задребезжало, словно струны идеально настроенной гитары, неосмотрительно оставленной учителем музыки, в аудитории, вместе с мамашей и ее шаловливым чадом, коего только музыка и исправит, стоит только ей возместить ущерб от двух порванных нижних струн. Вдруг, в правом зеркале моргнули два раза огни дальнего света – открытый кабриолет пустил его в ряд. Ухоженный молодой парень, лет двадцати, сидя в дорогой машине, никуда не спешил.

Поблагодарив того аварийными огнями, он продолжил свой путь к нужному повороту, как вдруг, его шею опоясала так давно ненавистная ему нить – он вспомнил своих родителей.

Рожденные в самом центре страны, в самом центре столицы, буквально между четырех желудочков сердца родины, они умудрились сохранить в себе крестьянское наследие. Работая с понедельника по пятницу, они доказывали и себе, и партии, и окружающим, что вносят максимальный вклад в развитие социалистического общества, создавая идеальную ячейку оного, надеясь, что когда-нибудь партия оценит такую жертву, и вознаградит их ростовым цветком, с коим можно будет без стыда выйти, и промаршировать с толпой таких же умалишенных, от дома, до Баррикадной.

Единственной его радостью, в детстве, был дед. С ним, само собой, он тоже ходил по демонстрациям. Тот не был воспитан временем перемен, а даже если и чувствовал его, то старался не обращать на него внимания. Однако, в отличие от родителей, нисколько не мешал развитию личности, пусть еще совсем маленькой. Свобода слова при нем не то что приветствовалась – она даже поощрялась баночкой сока, а иногда и двумя, если шутки внука хорошо веселили его и его, захмелевших от пива, друзей.

Булыжник за булыжником, они с дедом строили фундамент счастливого будущего, никак не пресекая любого здравого желания молодого поросли, стараясь понять, в каком направлении ему двигаться дальше. Было сложно – давалось ему почти все легко, но так же легко все и оборвалось – отец увез молодое семейство в другую квартиру.

Там, став полновластным царем положения, и наконец-то обратив на него внимание, тот с ужасом обнаружил, что не имеет перед сыном никакого авторитета. Тогда он день за днем, а точнее вечер за вечером, стал приходить домой, и, используя все средства, что использует садист в дешевых фильмах ужасов – будь то пронзительный холодный взгляд, за которым неминуемо следует пытка, будь то голос, услышав который, жить не хочется, и все это не считая огромной нависающей его фигуры – он стал раз за разом убивать, уничтожать, разбивать кувалдой весь тот фундамент.

Сначала остов совсем не поддавался. Потом, со временем, начал немного дрожать, по стыкам, вскоре полетели камни. Глядя на перевоспитание сына, видя его все больше потухший взгляд, с каждым днем, он все яростнее махал своим разрушительным орудием, и, убедившись в очередной сокрушительной победе, удовлетворенный, уходя спать в свою, родительскую, комнату, он никак не мог предположить, что его забитое чадо, каждую ночь, тихонько, выползает из под одеяла, и аккуратно собирает все камни обратно.

Еще один щелчок поворотника мизинцем, снова добрый человек пропустил, и, третья, а потом и четвертая передача, попеременно со сцеплением, унесли его на свободное, что странно для того времени, Подольское шоссе, ко второй точке.

– Алло, Марина! Я через пять минут буду!

10

Робкое движение в сторону входной двери волновало ее все сильнее, с каждым шагом волна эмоций все глубже захлестывала маленькое сознание, практически не давая вдохнуть, трезво подумать, и, быть может, передумать делать то, что не давало ей покоя, с момента входа в подъезд.

Маленькое детское ухо, вот уже минуту, щекотал ледяной сквозняк, доносившийся из замочной скважины. Полная тишина, наконец, придала ей уверенности – папа ничего дома не забыл, а если и забыл, то уже успел отойти от дома так далеко, что скорее всего купит это в ближайшем магазине, нежели станет возвращаться. Дверь открылась, она вышла на площадку, еще немного послушала тишину, и зашлепала тапочками вниз по пыльной лестнице.

Там, внизу, волнение моментально отступило – из темноты на нее уставились два светящихся глаза. Она присела на корточки, и протянула к нему ручки. Тот сначала оторопел, забился глубже в угол, но вскоре осторожно вышел из полумрака, и тут же был схвачен. Зажатый детской подмышкой, он, поддаваясь хоть и маленькому тщедушному девчачьему тельцу, но все же превышающего его в разы, поднимался куда-то наверх. Передние лапы и морда довольно комфортно смотрели вперед, что не скажешь об остальной части кота, что в унисон каждой ступеньке билась то о живот, то о спину похитительницы.

В квартире она, наконец, смогла полностью разглядеть его: уже совсем не котенок, с грязной, слипшейся местами шерстью, и совершенно бездонными глазами, он смотрел на нее, как на спасительницу. С детской наивностью она потащила его в ванную, совершенно не ожидая последствий, коих, странным образом, не случилось. Кот стойко, не шелохнувшись, вынес все водные процедуры, был аккуратно, насколько это возможно, вытерт не совсем свежим полотенцем, и отправлен на кухню, ожидать обеда. В тот день подавали два кругляшка докторской и нарезанный банан. Управившись с первым, от десерта он все же отказался, и отправился изучать свои новые владения.

Походив вместе с ним по комнатам огромной квартиры, она снова взяла его на руки, отнесла к себе на кровать, и оба улеглись. Она лежала на спине, головой на большой подушке, его же положила себе на живот, чему он совершенно не сопротивлялся. Ей больше не нужно было смотреть в окно, глядя на потенциальных друзей на улице, во дворе – главный ее друг был здесь, рядом, прямо на ней.

– Вот, ты думаешь, что звать тебя никак. А вот и нет. Звать тебя очень даже как – Борис!

Так было день ото дня. Отец уходил, Борис приходил. Главное было – не уснуть с котом, и вовремя, за какое-то время до возвращения папы, страдающего аллергией на шерсть, отправить пушистого за дверь.

Однажды, вернувшись из школы, она привычно вышла на лестничную клетку, там долго звала Бориса, но тот все не приходил. Поиски по всем этажам не принесли успеха. Не пришел он и на следующий день, и на следующий. В очередной раз, она медленно прикрыла дверь в пустую квартиру, прошла к себе в комнату, села на краешек кровати, под которой тот частенько оставлял продукты жизнедеятельности, взяла с пола трясущимися ручками его игрушку – фантик на ниточке, и тихонько заплакала. Тогда она, вдруг, поняла, что больше никогда не увидит своего первого друга.

11

На прохладной веранде, как он любил, после ночей обильных возлияний с уважаемыми друзьями, жена, в очередной раз собрала ему завтрак на стол. Стол, отсыревший и кособокий, болтался на одну ножку, обопрись хоть кто на него локтями. И в этом была вовсе не вина короткой ножки, а прогнившая, и почти уже опустившаяся до земли под верандой, половица. Запустение всего участка с легкостью могло привести какого-нибудь иностранного туриста в неописуемый восторг – вот так когда-то жили люди, со всеми рукодельными изразцами на окнах, что почернели лишь от времени, вот такой был у них замысловатый быт, но они выжили, они пошли дальше, в ногу со временем. В реальности, тот же самый турист, только завидев живую душу на прогнившей веранде, и уж тем более Василия, пребывающего в совершенно скверном духе, что ярко выражалось во всем его внешнем облике, тот немедленно поспешил бы ретироваться обратно в туристический автобус, а еще лучше – к ближайшему аэропорту.

Первые две смелые ложки супа, с останками петуха, не дойдя до желудка, было попытались совершить дерзкий побег через входные же ворота, казалось – даже сила притяжения им не помеха, как вдруг, Василий откинулся на спинку стула, запрокинул голову назад, максимально открыл рот, и издал звук, похожий на крик умирающей свиньи. Несколько секунд он сидел в такой позе, выпучив глаза на дырявую крышу веранды, пока с той не слетела жирная капля росы, прямо ему в лоб.

– Ты есть-то будешь? Стынет же…

– А, знаешь, мать, щебень ведь никуда не денется. Пойду ка я еще немного посплю.

Жалобно скрипнул стул, затем и половицы, и он, гордо задрав нос, отправился в дом досыпать, всю дорогу стараясь подавить подступающую рвоту.

Тяжело вздохнув, хозяйка перебросила через плечо не первой свежести полотенце, вытерла рукой пот со лба, и взяла в руки тарелку со сбитыми краями, и несъеденным супом. Неподалеку, из косой будки, построенной, наверняка, еще отцом Василия, донесся жалобный лай, переходящий в скуление – безродный пес, вечно голодный, предпринимал робкие попытки заявить о себе, и носом двигал миску как можно ближе к машине хозяина, насколько позволяла цепь, прибитая к будке. У пса не было даже имени, и только изредка его как-то называли. Прям как и в тот день, хозяйка подошла, вылила в миску остатки супа, и посмотрела на несчастного.

– Ешь, Васька, ешь, раз мой не хочет.

И ушла.

Пес немного подождал, потом вышел из будки, и побрел к миске. Через несколько шагов цепь одернула его, снова зацепившись каким-то звеном за ржавый гвоздь, уже давно торчавший из доски, при входе в конуру. Уже привычно, он вернулся назад, привычно пошуровал цепь носом, и та, наконец, освободилась. Через несколько шагов обоняемое стало осязаемым, он сделал пару глотков супа, забрасывая их в пасть языком. Содержимое ему, как и ожидалось, не понравилось, и он, поскуливая, вернулся в свое ветхое жилище, с надеждой на лучшее будущее.

12

Словно паук, опутал он своей паутиной, без малого, всю Москву, и теперь каждую неделю, по разу, а то и по два, проверял свою добычу. В отличие от членистоногих, кровь своих “жертв” он не пил, и вовсе не ждал, пока те, выбившись из сил, смирятся с неминуемой участью, и прекратят всяческие отчаянные телодвижения. Напротив, он, в максимально короткие сроки, старался помочь утопающим остаться на плаву, с одной лишь разницей от рядового спасателя – он почти всегда точно знал заранее кто, когда и где нуждается в его участии. Битком загруженный багажник автомобиля, что за годы совместной службы давно стал для него лучшим другом, вмещал в себя практически все необходимое, для восстановления работы того или иного принтера, копира, факса: будь то все виды тонера, наиболее распространенные запчасти, а самое главное – старая потрепанная сумка с рабочими инструментами. Дело, которое он так долго не решался начать, дело, которым вот уже восемь лет он жил, не без огромной подачи и поддержки жены, полностью удовлетворяло его потребности, и оставляло уйму свободного времени. Доход, меж тем, оставлял желать лучшего, но тем не менее, явно превышал жалование сотрудников компаний, которые он обхаживал.

Восемь лет назад, после совсем недолгого, но невероятно насыщенного полугодовалого знакомства с ним, она уже совершенно точно понимала, что ее избранник являлся неким целителем практически любой оргтехники, будь у него в руках пара отверток и тряпка с, так ей ненавистным, ацетоном. И, вот, однажды, пока тот был на работе, на дядю, она спокойно включила планшет, купленный им в подарок по случаю восьмого марта, и нашла в интернете номер организации, регистрирующей юридические лица за не столь большое вознаграждение.

Придя домой, он увидел ее радостное выражение лица, и, выслушав внимательно, вдруг осознал, что все годы, до встречи с ней, мечты его о независимости оставались лишь мечтами, несбыточными планами, постоянно приходившими в голову, но каждый раз разбивавшимися об отсутствие сколько-либо значимой поддержки со стороны близких.

Тогда она все организовала сама. От него требовалось только подождать оформления документов, предварительно придумав название своей желторотой фирме, к назначенному дню явиться в сомнительное заведение, где-то на Курской, поставить там подпись на паре бланков, и забрать свежеиспеченную печать. Были, само собой, некие трудности с поиском офиса, клиентов, поставщиков, но самое сложное, самое основное, было сделано – поезд пошел.

Теперь же, спустя годы, лежа на первом, прохладном этаже собственного таунхауса, с мурчащим котенком, уютно устроившимся на животе, и видя, что время уже приближается к часу, а от него давно нет вестей, ей оставалось только позаботиться о животе мужа. Она нащупала застрявший где-то между диваном и поясницей телефон, и набрала родной номер:

– Алло, Малыш?

– Да, малышка?

– Ну, как дела?

– Нормально. Я уже почти к Ашану подъезжаю.

– Не забудь обязательно заглянуть там в столовую.

– Конечно, загляну, голодный уже. Кстати, как там твое блюдо?

– Ой, соба получилась шикарная. Нож, что ты купил, очень острый, нарезала все на раз-два.

– Ладно, малышка, я уже заезжаю на территорию, давай, до связи, позже наберу.

13

Однако, глядя на ее нынешнее положение, свободное от необходимости заводить по вечерам будильник на половину седьмого утра, вряд ли кому-то захотелось бы пережить хотя бы часть ее жизни.

Вряд ли кому-либо было бы приятно, будучи еще совсем маленькой девочкой, гонимой всем школьным классом, терпеть пинки и насмешки со стороны одноклассников по поводу умершей матери, и уж тем более, с подачи классного руководителя, решившей таким образом отвести огонь от собственной жалкой персоны.

И уж точно никому не хотелось бы неделями оставаться под присмотром толстого сального соседа, у него же в квартире, раз за разом наблюдая того в неглиже, и уверяющего, что все так живут, пока тот не овладел ее маленьким девятилетним телом. Там она ожидала возвращения отца, из очередного курорта, с очередной любовницей, регулярно испытывая на себе домогательства сексуального характера.

Пожалуй, ни одна девочка не хотела бы в пятнадцать лет пустить в дом, по-детски, наивно, желая счастья отцу, мачеху, старше ее самой от силы лет на шесть, что день ото дня стала бы выдавливать ее из родного дома, словно остатки пасты из тюбика, пока полностью не заменит его своим.

Никто не стал бы общаться с девушкой постарше, со схожими проблемами. Никто не побежал бы с той из дома, не стал бы снимать номер в дешевой гостинице, отрываться там пару ночей, а потом, поняв, что украденные с той и другой стороны деньги подходят к концу, не стал бы резать себе руки. И, наконец, поняв, что натворили, не стал бы вызывать скорую помощь, что забрала бы ее, и увезла в детский психоневрологический диспансер закрытого типа.

Там, среди подростков, бежавших из детских домов, она была единственной, у которой было, хоть и хлипкое, но все же подобие семьи. Желая лишь привлечь внимание отца, она оказалась в страшной лечебнице, с подозрением на склонность к суициду. Около полутора месяцев она не мылась, не желая принимать участие в оргиях, что происходили в душевых, с молчаливого согласия санитарок.

Наконец, родительское сердце не выдержало, по его истошному требованию была срочно созвана врачебная комиссия, и, уже на следующий день, она, благоухая, как какой-нибудь подземный переход на вокзале, ехала с папой домой.

Дальше случилась первая любовь. Та длилась много лет, до тех пор, пока не были поставлены подписи в свидетельстве о браке. Свежеиспеченный муж, почему-то, с того момента стал относиться к ней как к собственности – делал, что хотел, когда хотел, и как хотел. К бесконечной готовке, у плиты, после работы, всяческим издевательствам и подшучиваниям, перед общим кругом друзей, добавились и панические атаки. Гасить их, со временем, стало возможно лишь с помощью сильнодействующих транквилизаторов.

Вконец натерпевшись предательства любимых близких людей, она твердо решила, что быть одной всяко лучше, и выставила мужа за дверь. А уже через пару месяцев, совершенно случайно, на очередной вечеринке, встретила его, такого же изгоя, только в своей семье, что сразу проникся ее историей.

Наверное, поэтому, теперь, сидя на удобном диване, в своем большом уютном доме, она боялась даже на пару часов упустить его из вида, и регулярно хваталась за телефон, пока тот был на работе.

14

Тусклый послеобеденный луч солнца, наконец, пробился сквозь корявые ветви столетней яблони, и ударил в пожелтевшую от времени створку окна, совершенно смутив паука, занимавшегося непристойным, недостойным занятием, заставив его мигом оставить в покое пойманную им целомудренную муху. Желтый луч с каждой минутой продвигался все дальше вглубь темной горницы, пока не достиг, и без того нервно подрагивающего в беспокойном дневном полусне, глаза Василия. Тот интуитивно, было, выставил правую ладонь вперед, преграждая пусть свету, как вдруг вскочил, как ошпаренный. Взгляд его устремился на электронные часы, некогда подаренные ему на очередной день рождения многочисленными собутыльниками, и теперь, вот уже года три, являвшимися вершиной технического прогресса во всем доме. Зеленые палочки на циферблате неумолимо показывали начало четвертого, а значит, откладывать дальше нельзя, придется вставать и ехать.

В полумраке заваленной черти чем горницы, на стуле, что стоял возле дивана, он нащупал свой жилет, с документами в нагрудных карманах. Кое-как встал, и надел его на себя, в очередной раз удивляясь, насколько он хорош, раз влезает в него, спустя девять лет после покупки.

Выйдя на улицу, он подошел к своему старенькому Камазу, и, со всего маху, ударил ногой по колесу, тем самым проведя самую быструю и точную диагностику грузовика, что поставила бы в ступор самых дотошных инженеров какой-нибудь станции технического обслуживания.

Оглядев с минуту, после удара, свой грузовик, и убедившись, что тот не рассыпался, Василий стал обходить его мимо задней части, направляясь к кабине. Там, по пути к левой части кузова, он увидел зад жены, согнутой над грядкой лука. Подошел, и обхватил ее, стараясь изобразить игривое настроение. Та, от неожиданности, ахнула, и стала на него орать:

– Дурак полоумный, предупреждать же надо.

– Галюня, будь спок, привезу тебе сегодня три тыщи.

– От тебя воняет еще, куда ты поедешь такой?

– Галюня, я не первый день замужем…

С идиотской ухмылкой, он попятился назад, помахивая ладонями к земле так, словно пытался успокоить встретившегося ему дикого зверя, где-нибудь в лесу. Дойдя задом до середины грузовика, он резко повернулся, и быстрым шагом направился к кабине, как вдруг, наступил кроссовком на край собачьей миски. Все ее содержимое, само собой, оказалось на его ступне, пропитав обувь вместе с носком.

В гневе, он пнул миску в сторону будки, та гремя ударилась о нее, заставив бедного пса забиться в самый дальний угол гнилой конуры. В раздражении, он дошел до кабины, резко открыл дверь, полез по ступенькам, чуть не свалился обратно, но все же затянул свое пузо внутрь, принялся нервно дергать рычаг стеклоподъемника, потом высунул в окно свою красную морду, и крикнул:

– Галя, ворота…

– Сейчас, Вася, ты только не нервничай.

Немедля ни секунды, та бросила заниматься своими грядками, побросала быстро меж них уже сорванные зонтики укропа, для заготовок на зиму, и, как могла, быстро засеменила своими худыми ногами к изгороди. Облаченные в старые капроновые колготки, они так и норовили выскочить из калош, что были велики ей размера на два, ведь были когда-то куплены не ей лично, а остались стоять в прихожей после кончины матери Василия. Но и с ними она уже давно научилась справляться, давно позабыв о некогда, казалось еще осязаемых, девичьих мечтах о счастливой и беззаботной жизни. Сейчас, она поджимала все пальцы ног так, чтобы приподнятые косточки ступней как бы распирали мыски калош, чтобы те хоть как-то держались. С максимально возможной прытью, она разводила большие пролеты забора, именуемые деревенскими воротами. Чуть не споткнувшись об очередную кочку, она все-таки выполнила поставленную перед ней задачу, и, запыхавшись, но стараясь не подавать вида, махнула мужу рукой.

Камаз, место которому давно было в каком-нибудь музее, или же на базе металлолома, чихнул пару раз, но все-таки завелся, и, издавая жуткие звуки, дергаясь сам, и дергая совсем немаленькое тело Василия, вес коего все же был для него пустяком, выехал на Ленинградское шоссе. Включенный левый поворотник, что давно уже не работал сзади, и скрежет первой передачи, с несколько минут не давали никакого результата, до тех пор, пока не сработало негласное братство водителей грузовиков. В средний ряд он был пропущен мусоровозом, а еще через время умудрился встать и крайний левый, заняв прореху перед зазевавшимся в телефоне автолюбителем.

15

Теперь, находясь в относительной безопасности от машин дорожно-постовых служб, что неизменно дежурили где-то впереди, каждый день, Василий, наконец, расслабился, достал сигарету, умело чиркнул спичкой по бортовой панели, и, почти уже поднеся огонь к ее окончанию, почувствовал резкий кислый запах забродившего за пол дня супа, из зарубленного накануне петуха.

– От, зараза. Приеду домой – башку отверну этой псине.

Держа левой рукой руль, он потянулся за старой тряпкой, что валялась сзади, между сидений, нащупал ее, и принялся оттирать ею, насколько это было возможно, остатки пузырящейся зловонной жидкости, с поверхности кроссовка. Занятый странным процессом, он совсем не заметил, что виляет по полосе, и, уж тем более, инспектора, безуспешно пытавшегося остановить его палочкой и свистком.

Через пару минут, поняв, что от тряпки толку не будет, разве что ботинок будет сильнее пахнуть машинным маслом, а не кислятиной, он полностью сосредоточился на вождении, бросил ее в ноги пассажирского сиденья, и тут же заметил, в боковом зеркале, погоню. Постовая машина, с сиреной и маячками, пыталась догнать его в пробке, постепенно вынуждая сдвигаться впередиидущие автомобили правее, в соседний ряд.

Василий выпучил глаза на светофор, что все это время сдерживал перед собой огромное скопление машин. С надеждой зверя, преследуемого более крупным хищником, он не собирался сдаваться до последнего. Все автомобили стояли, как быки в загоне, и смотрели на циферблат новенького светофора, что отсчитывал красные числа, от большего к малому.

– Ну, давай, сука, включайся!..

Наконец, загорелся зеленый сигнал. Стоящие впереди пять легковушек, совершенно оправдывая свое название, легко устремились вперед, оставляя свободным путь для разбега ржавого тяжеловеса.

Василий надавил на газ, и стал пытаться выжать всю мощь из старого друга. Прикусив язык, словно первоклассник, стараясь вывести на страничке тетради еще незнакомую ему букву, аккуратно нарисованную на доске, он мчал вперед, периодически поглядывая по зеркалам, и радовался, видя, что сзади не очень охотно пропускают преследователей.

Наконец, он достиг извилки дороги, временно выстроенной, ввиду строительства нового моста, и, невзирая на ограничение скорости, в сорок километров в час, яростно включил третью передачу, бросил сцепление, и притопил газу. Вдруг, крестовина, не выдержав такого грубого отношения к ней, окончательно разлетелась на части, разбивая давно прогнивший кожух. Старый Камаз загрохотал сильнее обычного, у себя под брюхом. Карданный вал, все еще продолжая вращение, вместе с трансмиссионной трубой, упал своим передним концом на асфальт, и стал источать яркий фейерверк желтых искр.

Не совсем понимая, почему машина не набирает ходу, но и, движимая огромной массой, не теряет скорости, Василий выкрутил руль вправо, потом влево, потом снова вправо, повинуясь изгибам дорожного полотна. Тут, вдруг, искрящийся вал вошел передом в некогда оставленную без внимания дорожниками яму, и резко задрал многотонный кузов в воздух, сминая передним козырьком кабину, вместе с Василием, и накреняя его на встречную полосу.

16

Солнце было уже далеко не в зените, постепенно ослабляя свое воздействие на все, до чего только могло дотянуться. Жара все еще буйствовала на улицах огромного города, но с каждой минутой теряла былую силу, сталкиваясь, раз за разом, с растущими тенями, отбрасываемыми строениями-гигантами, коих было немалое множество. В этих тенях, на редких газонах, создающих горожанам иллюзию проживания где-то рядом с природой и чистым воздухом, просыпалась жизнь. Всяческая насекомая живность выбиралась на поверхность из-под земли, по своим, только им известным делам, следуя призыву поднимающейся в вечернюю прохладу травы.

Под одной из таких теней, что уже почти полностью хозяйничала на Лесной улице, сидел за рулем, изрядно вымотанный жарой, гроза принтеров и копиров. Старая футболка, вся в четко осязаемых соляных разводах, аккуратно сложенная, занимала свое почетное место на подлокотнике, напоминая о завершении изнурительного рабочего дня. Восьмая точка все еще была совсем рядом, но вот уже с пять минут оставалась позади. С особым удовольствием он втягивал в себя сигаретный дым, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Дождался, и, повинуясь уставшему за день потоку машин, вырулил на Ленинградский проспект, в сторону области, к дому, к настоящей природе.

На часах было около половины четвертого, ни о каких пиковых пробках в черте города не могло быть и речи, не считая непредвиденных происшествий на дорогах, а потому, до кольцевой он добрался с ветерком, лишь изредка сбрасывая скорость с пятой передачи на четвертую.

Упершись в вечный неминуемый затор перед Химками, он, по привычке, достал из сумки, что лежала на соседнем сиденье, телефон, и набрал номер жены. Не прошло ни одного гудка, как она сняла трубку:

– Алло, малыш!

Родной голос, наполненный неподдельной радостью, моментально оживил его, заставив расплыться в улыбке измученное за день лицо.

– Привет, попка!

– Привет! Ты где сейчас?

– У МКАДа уже, толкаемся.

– О! Значит, ты уже скоро будешь дома!

– Ага. Лен, я в магазин заеду. Подумай, может купить чего надо?

– Вроде, все есть, если что вспомню – напишу.

– Хорошо. Все, люблю тебя, пока.

– Я тебя тоже. Пока, жду, жду, жду.

Телефон отправился обратно в сумку, как вдруг, монотонное дерганье коробки передач, как это с ним часто случалось, ввернуло его в водоворот неприятных воспоминаний, мучавших его вот уже восемь лет. В голове стали вновь вырисовываться ясные картинки из детства. Лишенный всего, что дарил на тот момент окружающим прогресс, он стоял в дедовых кедах на уроке физкультуры, в штанах, сшитых матерью, и лишь его характер не позволял ему стать насмешкой для всего класса. Он вспомнил, как много лет был рабом строя, установленным его отцом, как уже, будучи много лет работающим человеком, тратил почти все свои выходные то на отделку очередной квартиры, что в последствии кому-то сдавалась, то на строительство загородного дома, что должен был стать пристанищем родителей в старости. Вспомнил насмешливые намеки отца про уже тридцатилетний возраст и отсутствие жены. Вспомнил и как, найдя ту единственную, был выдворен отцом же из дома, в котором прожил почти всю свою сознательную жизнь, как скитался потом с будущей женой по съемным квартирам, пока не заработал на воплощение идеи о собственном таунхаусе.

Пульсируя все сильнее и сильнее, обретая все более яркие очертания, в голове проявлялось ненавистное ему слово НЕКОГДА, сказанное шесть лет назад отцом, в ответ на вопрос – когда же уже тот заедет посмотреть, как сын устроился на новом месте.

При подъезде к Шереметьевскому мосту, волнение, будоражившее его воспаленное сознание, обычно сходило на нет – совсем скоро пробка закончится, надо будет быстро ехать, и тут уже не до воспоминаний, тут музыку погромче, и дом ближе.

Он достал из бардачка пачку сигарет, сунул одну в губы, и, предвкушая хороший вечер, закурил, периодически стряхивая пепел в открытое настежь окно. Машины на встречных полосах пролетали мимо на довольно приличной скорости. Моторы ревели – их водители яростно пытались нагнать упущенное время, потраченное в пробке, что тянулась с обеих сторон шоссе, и упиралась в строительство нового моста.

В очередной раз, уже было и не сосчитать какой за сегодняшний день, он включил нейтральную передачу, нажал уставшей ногой на педаль тормоза, и выпустил в окно большой клуб дыма, с мыслью – как же ему надоело смотреть на зад впередиидущей, вот уже минут двадцать, старенькой девятки. Как вдруг, со встречной полосы, еще далеко, раздался дикий свист и грохот. Мелькая между колоннами недостроя фонтанами искр, свист быстро приближался, пока не поравнялся с его автомобилем, и прогремел удар. Будучи пристегнутый ремнем, у него не оставалось и шанса быстро выбраться, не было времени и подвести итоги своей жизни – огромная тень медленно накрывала его.

– Леночка, прости…

17

Из кухни, соединенной с гостиной открытой аркой, еще доносился, уже слабый, запах ее двухчасовых стараний. Всего каких-то полчаса назад она, привычно покачивая бедрами, отвернувшись от дневного летнего света, что врывался в большие окна сквозь тюлевые занавески, помешивала, доводя до идеальной готовности, гречневую лапшу с мясом и овощами. Наконец, убедившись в очередной раз, с какой легкостью ей даются почти любые кулинарные безумства, она накрыла сковороду крышкой и выключила газ на плите. Последний штрих, в виде красиво нарезанного наискосок зеленого лука, уже лежал в отдельной тарелочке, в томительном ожидании быть аккуратно посыпанным на порцию, а после и проглоченным долгожданным хозяином дома.

Посуда после готовки давно была перемыта, и лежала, сложенная на кухонном полотенце, рядом с мойкой. Не расставленной в сушилке, она оставалась лишь по причине не соответствия роста хозяйки и подвесных кухонных шкафов, а потому так же дожидалась припозднившегося.

В предвкушении его довольных закатывающихся глаз, с набитыми щеками, расплывшимися в улыбке, с любимой ямочкой на правой скуле, она спокойно прилегла на диван, и стала листать в телефоне скучные новости, иногда впадая в ностальгию, и просматривая старые их совместные фотографии. Телевизор, что муж недавно повесил на стену, мелькал беззвучными картинками до дыр просмотренных передач, что с завидной регулярностью транслировались повторами, вот уже вторую половину лета.

В очередной раз посмотрев на часы, она засобиралась выйти покурить, а заодно, если повезет – по ее расчетам он вот-вот должен был подъехать – встретить мужа прямо на крыльце.

В прихожей, доставая сигарету из пачки, вставленной в бумажный чехол из ватмана, некогда сделанный заботливым супругом, с надписью “Самые полезные сиги”, дабы не наблюдать каждый раз страшные картинки на обложке, она заметила сразу три пушистых хвоста. Те, якобы стараясь не привлекать внимания, прошлись втроем по ее ногам, и уселись синхронно у входной двери.

Зажав в зубах сигарету, она без труда определила из хитрой троицы самого маленького, взяла его на руки, и отправила того в душевую, чтобы тот не повторил на улице судьбу рыжего предшественника. После открыла дверь на улицу, и старшие две деловито, со знанием дела, побрели вниз по ступенькам, периодически останавливаясь, и прислушиваясь, нет ли поблизости опасности.

Сама она присела на кошачью будку, некогда построенную им, и зажгла сигарету, лицезрея не самый приятный вид кошек, медленно удаляющихся к заветному, еще незастроенному полю, с поднятыми хвостами.

С каждой затяжкой она ожидала услышать звук знакомого двигателя, но его все не было. Одна за другой, мимо проезжали машины соседей, некоторые ей были знакомы, из двух даже помахали рукой, но ни одна не вызывала долгожданной радости. Наконец, с сигаретой было покончено, она вернулась домой, и освободила из душевой маленького узника. Тот, в свою очередь, почему-то не пожелал из нее уходить, найдя там, за время заточения, какого-то жучка, и теперь, с огромным интересом, играл с ним, бегая вокруг напольного коврика.

Она снова посмотрела на часы, и, уже не в шутку обеспокоившись, набрала знакомый номер. Пять, или шесть гудков тянулись бесконечно долго, заставляя сердце биться все сильнее, пока, наконец, не прекратились, и на том конце раздался незнакомый голос:

– Алло?

Еще несколько секунд, совершенно опешив, и не понимая, что происходит, но уже подозревая неладное, она молчала в трубку, а голос продолжал настаивать:

– Слушаю! Не молчите!

– Да, я здесь, – робко ответила она.

– Кем Вы приходитесь … ммм … Павлову Александру Михайловичу?

– Я его жена. А где он? Что случилось?

– Произошел несчастный случай. Скажите, когда Вы сможете приехать для опознания тела по адресу …

Телефон выпал из ее руки, и ударился о напольную плитку, оставив на той извилистую трещину. Словно робот, со стеклянными глазами, она повернулась от окна, и решительно направилась на кухню, совершенно точно осознавая, что случится дальше. Там, из жестяной чаши, что висела над мойкой, она выхватила тот самый новый нож, вернулась в гостиную, уже вся в слезах, в последний раз посмотрела на окно, и, вскрикнув, полоснула сначала правое запястье, в очередной раз убедившись, что она левша, затем левое. Потом села на пол, скрестив икры, отложила нож в сторону, и, уже не в силах сдерживаться, разрыдалась. Ей виделись картины из счастливых дней, проведенных с ее любимым Сашей, слышался его голос, его смех, его запах.

Наконец, силы стали покидать ее, даже на истерику их уже не хватало, и она легла, глядя просохшими глазами на белый потолок, с одиноко висящей посередине лампочкой – люстру они так и не успели купить, все откладывали на потом. Со временем потолок потемнел, стал кружиться, пока совсем не исчез в темноте, уносящей ее сознание в вечность.

18

Он спрыгнул с подоконника, и, стараясь не замечать середину гостиной, побрел к лестнице, мимо давно дочиста вылизанных мисок. В очередной раз, он все же обнюхал их со всех сторон, одну даже перевернул носом, и, убедившись в отсутствии в тех чего-либо съестного, отправился на второй этаж. Там он осторожно заглянул в, некогда интересную ему, комнату, с большим черным пакетом. Тот же, в свою очередь, уже не представлял бывалого интереса, лишь лежал на полу, переливаясь в свете солнечных лучей, всей своей мятой фигурой.

В надежде, хоть и очень слабой, увидеть хотя бы свою подругу Сири, что каждый день играла с ним, бегая по этажам, или, на худой конец, Дзюбу, ворчливую и старую, но не менее интересную соратницу, он пошел во вторую комнату. Запрыгнув на диван, и в очередной раз, ощутив разочарование, он не застал на нем ни одну, ни другую, и, тем более, большого, что довольно часто лежал там, держал в руках странную штуковину, которую почему-то нельзя было грызть, и что-то с ней делал, заставляя меняться картинкам на экране, у противоположной стены.

На втором этаже делать уже было нечего. Нет, была, конечно, еще одна комната, куда его никогда не пускали, в которую он однажды проник самостоятельно, был тут же обнаружен, и потом ему долго мыли лапы в раковине, на первом. Проходя мимо нее, он все же заглянул в узкую щель под дверью, и ничего, кроме темноты, там не увидел. Для достоверности втянул пару раз воздух из-под двери, два раза чихнул, и поплелся на третий этаж.

Поднявшись, он тут же попытался запрыгнуть на знакомую кровать, но не смог, и свалился на пол, больно ударившись бедрами. Еще через минуту предпринял вторую попытку – передние лапы впились в матрац, задние какое-то время скоблили деревянную окантовку кровати, пока, наконец, не занесли истощенное тельце на поверхность. На трясущихся лапках он подошел к подушкам. От тех еще доносились, хоть и совсем слабо, два самых любимых запаха. Немного потоптавшись между ними, он окончательно выбился из сил, и, свернувшись, унесся в царство сна, сна очень беспокойного, прочно переплетенного с воспоминаниями.

Ему снилось, как теплые руки подняли его, и понесли куда-то, как раздался незнакомый ему до этого рев, как в окне мелькали какие-то столбы, периодически прерывая яркие лучи солнца, заставляя его зрачки сходить с ума. Снилось, как он впервые оказался в их доме, какой вкусный был корм, как здорово, что там были ему подобные, хоть и не сразу его приняли. Снилась теплая Большая, на которую, как ни заберись – она будет рада, будет наглаживать и начесывать недоступные ему самому места. Снился Большой, часто где-то отсутствующий, но всегда привозящий чего-нибудь вкусное.

Мысль о еде мгновенно вернула его в реальность. Истощенное шерстяное тельце потянуло на первый этаж, туда, где пару дней назад он спасался вылизыванием запекшихся струек крови, четко следовавшим ровным швам плитки, уложенной на полу. Спустившись, он подошел к давно бездвижно лежащему телу, в последний раз аккуратно потрогал лапкой лицо, пару раз отчаянно пронзительно промяукал, и вцепился зубами в холодную белую щеку.

Впервые, за три дня, он был сыт…

19

– Саша!

Гулкий голос жены, с каждым разом слышался все яснее, пока вовсе не зазвенел в ушах. Все еще далеко, с первого этажа, с паузой в полминуты, раздражая сон, доносились до него звуки, издаваемые любимыми связками.

– Саша!

Наконец, он окончательно убедился, что зовут именно его, и сознание вырвалось из сна на свободу, словно вода из случайно опрокинутого кувшина. Разве что не вскрикнув, он резко поднял торс над кроватью, и оперся о матрац, поставив руки сзади спины. Тяжелое частое дыхание и аритмия напрочь лишили его желания снова прилечь, и забыться, хоть на пару минут. Лоб был весь в поту, да и бесконечно вздымающаяся грудь источала достаточное количество влаги, что, собираясь в крупные капли, буквально лилась маленьким ручейком вниз, к прессу. Отдышавшись через минуту, он заметил, что почти вся простыня и подушка под ним так же были мокрыми, и если раньше, в какой-нибудь свободный день, ему стоило просто перекатиться на место давно проснувшейся жены, то сейчас он этого себе позволить не мог – работа не ждет.

– Саша!

– Да, встаю я!

Нащупав в сумраке домашнюю одежду, он кое-как нацепил ее, влез в сандалии, еще не совсем уверенной походкой подошел к окну, и раздвинул шторы. Солнце со всей силой ударило в еще совсем сонные глазницы, мигом превратив те в узкие щелочки. Жара, обещанная еще вчера синоптиками, уже вовсю разминалась, совершенно ясно давая понять, что для одного из них сегодняшний бой будет весьма трудным. Дом он давно знал наизусть, и, все же, стал спускаться по лестнице, ведя рукой по стене, почти на ощупь, ослепленный яркими лучами света. Запах чего-то очень вкусного, что доносился с первого этажа, был так же его проводником.

Наконец, обогнув последний пролет, он увидел внизу жену. Та стояла у входа на лестницу, скрестив пальцы рук, прижатых к груди, и радостно, словно ребенок в предвкушении обещанного подарка, улыбалась, переминаясь с ноги на ногу.

– Привет, малыш!

– Доброе утро, любимая!

Он поцеловал ее зажатыми губами, дабы не делиться размножившимися за ночь бактериями во рту, и прошел в душевую. Из зеркала, что висело над умывальником, на него смотрело изображение весьма измученного человека – едва проснувшееся, с мешками под глазами, и сеткой морщин вокруг них, забитой застывшей слезной жидкостью, лицо напоминало высохший сухофрукт. По всей груди, яркими красными узорами, распластались шрамы-вмятины от долгого лежания в неподвижном положении на не совсем аккуратно натянутой простыне.

Умывшись, он снова посмотрел в зеркало, поправил смятые подушкой волосы, и, оценив отражение как удовлетворительное, вышел из душевой. Вдруг, впрочем, уже месяца три это не было для него неожиданностью, щиколотки коснулась маленькая шерстяная головка, и стала тереться о ногу, пока не обнаружила маленькую дырочку на штанах, что сделала еще вчера, во время совместного просмотра неинтересного ей фильма, и сейчас попыталась увеличить ее в размерах. Наклонился, и взял в руки.

– И тебе привет, Честер!

Поглаживая, он поднес котенка к груди, тот тут же принялся за шнурок капюшона домашней кофты, и был отправлен в заточение.

– Я его в душевой запер ненадолго, а то опять не даст нам спокойно выйти.

– Хорошо. Я тебе воды налила.

– Спасибо, малышка!

Пустой стакан опустился на кухонную панель, и оба, взяв по сигарете в прихожей, вышли в душное летнее утро.

Они сидели на крыльце, и, молча, втягивали в себя клубы ядовитого дыма. В то утро он, как всегда, был неразговорчив, как вдруг почувствовал некое волнение со стороны, сидящей на кошачьей будке, жены. Повернулся к ней, и, выпустив очередную затяжку на свободу, спросил:

– Малышка, что-то случилось?

– Да, я, вот, волнуюсь. Мне кажется, с тобой сегодня что-то нехорошее произойдет.

Брось ты, ничего не случится. Прос…

На секунду он запнулся, немного задумался, бросил окурок в пиалу, поднялся с корточек, и нежно взяв ее за милые щеки, на расстроенном лице, заявил:

– А, знаешь? Подождут. Я, пожалуй, на работу сегодня не поеду…

Послесловие

Лай собак уже давно утих – поздние пьяницы, каким-то непостижимым, только им известным образом, добрели до своих вонючих матрацев, и, будучи в полном беспамятстве, погрузились в тяжелый душный сон, напрочь лишенный сновидений. Словно по указке невидимого дирижера, положившего свою палочку на стойку, до следующего концерта, ночную оперу сменила звенящая тишина. И теперь, когда собаки, гремя ржавыми цепями, забрались в свои будки, вместе с колтунами сбившейся шерсти, свободной от блох, что еще не так давно чувствовали себя будто в бесплатном мотеле, тишина становилась полноправной хозяйкой ночного пространства, неба, воздуха. Звоном в ушах, она пронизала невидимую материю. Лишь изредка ее симфонию прерывал какой-нибудь большегруз, гремя где-то вдалеке, либо неладно сложенным чем-то, наспех закинутым в кузов, либо же, что чаще всего, всей своей нескладной конструкцией.

Завороженный звуками, он сидел на подоконнике, и смотрел, боясь хоть что-то пропустить. Закрытая створка окна, то и дело слегка посвистывала холодным ветерком, что пытался вероломно прорваться внутрь , сквозь прохудившийся уплотнитель, и заполнить собой помещение, но каждый раз натыкался на горячу батарею, и исчезал. В нижнем правом углу, с недавних пор, валялась на крылышках знакомая ему муха, к тому времени интерес к ней совсем сошел на нет. И все равно, он медленно подошел к ней, и аккуратно потрогал лапкой. От мухи никакой реакции не последовало, он даже успел немного расстроиться, как вдруг, с неба повалил первый, в его жизни, снег. Каждый белый комочек он старался сопроводить взглядом до земли, стоя на задних лапах, и, стуча об окно передними, видя как тот исчезает на асфальте, брался за следующий.

Солнце едва показалось на горизонте, и стало медленно, но верно, наполнять воздух светом. Скоро проснутся собаки, скоро зашумит далекое шоссе, скоро они прос…

Вдруг, он услышал знакомые звуки, со стороны лестницы. На миг он согнулся, потом распрямился, потягиваясь от удовольствия, проверил поочередно работоспособность когтей, вытягивая их, то на правой, то на левой лапе, и спрыгнул с подоконника, встречать проснувшихся Больших.