Kitabı oxu: «Преданные России. Hерусские русские – 2. Иноземцы на службе российскому трону»

Name: Преданные России. Hерусские русские – 2. Иноземцы на службе российскому трону
Author: Александр Ростиславович Соколов
ISBN: 978-5-227-09967-9

Александр Ростиславович Соколов

Şrift:

Вступление

«На ловлю счастья и чинов заброшен к нам по воле рока…»

Так в стихотворении «На смерть поэта» Михаил Юрьевич Лермонтов припечатал убившего Пушкина Жоржа Дантеса…

Эта хрестоматийная строка из хрестоматийного стихотворения стала для многих историков и публицистов отправной точкой к рассуждениям о роли, которую сыграли в нашей истории подвизавшиеся на русской военной и гражданской службе иностранцы.

При этом как-то упускался важный и знаковый момент. Сам Михаил Лермонтов представлял род, генеалогия которого шла от поступившего на исходе Смутного времени на русскую службу шотландского наемника Джорджа Лермонта. Поступил он, кстати, не совсем по доброй воле, а после того как в 1613 году не смог удержать для польского короля осажденную Дмитрием Пожарским крепость Белую. И тем не менее лояльность Лермонта России сомнений не вызывала, а сам он погиб через 20 лет смертью храбрых во время Смоленской кампании против поляков.

С «нашим всё» тоже, кстати, все не так просто. Конечно, Пушкины считались именно древним русским родом, но и здесь у корней генеалогического древа стоял некий боярин Ратша, выехавший в XII веке «из немец». А прадед поэта – вообще чернокожий африканец, «арап Петра Великого» Абрам Ганнибал, дослужившийся в русской армии до звания генерал-аншефа (выше был только фельдмаршал и стоявший вне «Табели о рангах» генералиссимус).

С учетом этих фактов возникает вопрос: в каком поколении нерусский становится русским, и не может ли очередной «ловец счастья и чинов» проникнуться нашей славой, нашими понятиями и менталитетом уже в первом поколении, а ни в своих детях или внуках?

Вероятно, может. Но это еще не значит, что, проникнувшись, он станет русским. И, в общем, не стоит в связи с этим высказывать нашим героям свои соболезнования. Почти все они прибыли в Россию, строго говоря, не за счастьем и чинами, а за возможностью самореализации. И Россия такие возможности им предоставила.

Именно в нашей стране они реализовывались как военачальники, ученые, художники, администраторы, но не переставали от этого быть немцами, англичанами, французами, итальянцами. Уникальные черты национального менталитета, накладываясь на российскую реальность, зачастую порождали конфликты, но, одновременно, делали эту реальность ярче и богаче.

Встречаются в галерее наших персонажей и особые случаи. Японец Кодаю попал в Россию по воле стихии, но в результате оказался одним из тех, кто начал строить мост между двумя великими нациями. В последнем персонаже книги, Радко-Дмитриеве, преобладающим является мотив жертвенности и особого отношения к России, как к своего рода цивилизационно-культурному светочу. С большим или меньшим успехом пытались использовать нашу страну для продвижения собственных национальных комбинаций мальтиец Литта или «финский швед» Армфельт. И просто не вписался в российские реалии Джон Поль Джонс – «отец» американского военно-морского флота.

Историческое полотно не пишется только двумя цветами – черным и белым – так что и феномен пребывания иностранцев на русской службе допускает широчайший диапазон мотивов, тайных расчетов и сценариев поведения.

Своими делами герои этой книги обеспечивали диалог, взаимодействие и взаимообогащение различных культур и народов. Россия меняла этих людей, но и они меняли Россию тоже.

Вернейший друг царя-реформатора

На рубеже XVII–XVIII веков, в период глобальных преобразований в государстве Российском, средь сонма политических деятелей, в разной степени сочетающих природную одаренность с пороками, не затерялась фигура Франца Лефорта.

Российский менталитет того времени, обремененный консервативными взглядами, незыблемыми традициями и скептическим отношением ко всему новому, порождал недоверие в отношении иноземцев, в особенности тех, что вращались вблизи государя.

Лефорт – хорошая иллюстрация того, в какой степени это недоверие являлось обоснованным и как оно било по самому объекту.

Родился будущий друг и сподвижник российского самодержца 2 января 1656 года в Женеве в семье потомственных итальянских негоциантов. Его прадед Жан Антуан Лиффорти, уроженец города Кони (Кунео) в Пьемонте, перебрался в Женеву, где занялся коммерцией и в 1565 году получил официальный статус гражданина свободного города.

Представители древнего и уважаемого рода Лиффорти из поколения в поколение вели оживленную торговлю с Амстердамом, Марселем, Франкфуртом-на-Майне, Лионом и другими крупными городами, одновременно занимая почетные должности в системе городского самоуправления независимой Женевы. В стремлении упрочить свое положение в высшем свете досточтимые отпрыски семейства сочетались браком исключительно с представителями знатных и богатых фамилий. Дабы семейное дело не пошло на спад, глава династии с раннего возраста прививал своим детям любовь к профессии, обучая их тонкостям непростого ремесла. По достижении совершеннолетия сыновья Лиффорти пошли по стопам отца, развернув активную москательную торговлю не только в Женеве, но и далеко за ее пределами. Основополагающие принципы мирового рынка диктовали свои условия и требования, вплоть до «визитной карточки продавца». В этой связи братья Лиффорти, вопреки протестам отца, решили слегка подкорректировать свою древнюю фамилию, как им казалось, на более благозвучную, отвечающую реалиям текущего момента. С той поры потомки всемирно известного торгового дома стали именовать себя на французский манер Лефортами.

Внук Жана Антуана – Яков Лефорт, состоявший в браке с дочерью бургомистра, воспитывал семерых сыновей в духе семейных традиций, мечтая подготовить себе достойную смену. Дети чтили отца, беспрекословно подчиняясь его воле. Каждый из них послушно следовал поставленной перед ним цели, за исключением самого младшего – Франца.

До четырнадцати лет мальчик проходил обучение в Женевском коллегиуме. Получив блестящее образование, Франц не слишком тяготел к занятию торговлей. Природа наградила его недюжинной силой, высоким ростом, атлетическим телосложением и аристократической статью. Юноша мечтал о подвигах и приключениях, но, не смея перечить отцу, был вынужден отправиться в Марсель к давнему другу семьи Лефортов – купцу, имевшему свое торговое дело, дабы на практике овладеть азами коммерции. Через некоторое время, с головой погрязнув в утомительной и скучной бухгалтерии, молодой человек окончательно определился с выбором, решив посвятить себя военной карьере.

Не испросив соизволения родителя, Лефорт покинул своего наставника, поступив на службу в крепостной гарнизон города Марселя, где несколько месяцев прослужил солдатом. Узнав о самовольстве сына, разгневанный Яков вызвал его в Женеву. Не смея перечить воле отца, Франц был вынужден вернуться домой и заняться торговлей под контролем главы семейства и старших братьев. Но дух его не смирился…

В декабре 1673 года в Женеву с официальным визитом прибыл младший сын герцога Курляндского Фридриха-Казимира Карл-Яков, так же, как и Франц Лефорт, мечтавший о карьере военного. Единство взглядов и схожесть характеров способствовали сближению двух молодых людей. Узнав сокровенную мечту женевца, принц предложил ему на выбор следовать вместе с ним в Польшу, чтобы вступить в ряды тамошней армии, либо отправляться в Голландию, дабы встать под знамена его старшего брата, наследного герцога Курляндского, противостоявшего французской армии.

Франц знал, что на поддержку со стороны семьи рассчитывать бессмысленно, но он не мог предвидеть масштабов противостояния. Помимо отца и братьев, на него обрушился гнев всей женевской общины. Дело в том, что законодательством свободного города для всех граждан был установлен строгий запрет на воинскую службу в иноземных войсках. Однако решение Франца Лефорта осталось непоколебимо, и он твердо решил отправиться в Голландию. Отец, скрепя сердце отсчитал ему на дорогу мизерные путевые в размере 60 гульденов, при этом отказав в каких-либо рекомендательных письмах.

16 августа 1674 года Лефорт благополучно добрался до Амстердама, откуда отправился в Гаагу, где по рекомендации принца его приняли в свиту герцога Курляндского Фридриха-Казимира. Между тем напряжение между Нидерландами и Францией переросло в вооруженный конфликт. Лефорт неоднократно принимал активное участие в боевых действиях, например, при штурме цитадели Граве на Маасе героически сражался в первых рядах. Когда длительная осада закончилась полной победой голландцев, за проявленную храбрость Лефорту был предоставлен краткосрочный отпуск.

В Амстердаме его ждали трагические известия. Старший брат Ами сообщил Лефорту о скоропостижной кончине отца. Несмотря на смелый, волевой характер, Франц был очень впечатлительным юношей и в любых негативных событиях искал Промысел Божий, обращая вину исключительно на себя. И в данном случае именно себя считал ответственным за смерть родителя, считая причиной трагедии свою непокорность и своеволие. Моральное самобичевание постепенно переходило в фобию – когда Лефорт долго не получал писем из дома, в душу начинали закрадываться смутные сомнения, связанные с очередными обидами родственников на него, а поиски причин погружали его в глубокую депрессию и уныние.

Ф.Я. Лефорт

Не получив своей доли наследства после безвременно усопшего отца, перспектив в дальнейшем прохождении службы в свите герцога Курляндского он тоже не видел.

Франц стал подумывать, чтобы вернуться в Женеву и приобщиться к семейным торговым делам. Но мечты о славе победили, и он отправился в Нимвеген, где проходили мирные переговоры.

Находившийся там уполномоченный голландского правительства ван Фростен посоветовал юноше испытать свои силы на службе у российского царя в далекой Московии. Лефорт согласился. Необходимую сумму на дорогу ему ссудил амстердамский купец Турон, давний знакомец покойного отца. Получив от ван Фростена капитанский чин, Франц Лефорт вместе с другими искателями лучшей доли отправился в Архангельск.

В северный русский порт этот корабль прибыл 4 сентября 1675 года. Пройдя обязательную процедуру допроса у местного воеводы Федора Полиектовича Нарышкина (родного дяди царицы Натальи Кирилловны), потенциальных рекрутов определили на постой до особого распоряжения царя Алексея Михайловича. Лефорту и четырнадцати его товарищам выдавали полтину в сутки – три с половиной копейки на человека.

Здесь Франц познакомился с итальянским негоциантом Гуаскони, часто наведывавшимся в Архангельск по торговым делам. Войдя в нелегкое положение молодого военного, он одолжил ему немного денег на питание и иные надобности. Когда получили официальное разрешение от царя, тот же Гуаскони ссудил Лефорту еще шестьдесят талеров на дорогу (путь до Москвы иноземцы должны были оплачивать сами).

19 января 1676 года группа военных во главе с ван Фростеном отбыла из Архангельска в Москву. Весь путь занял чуть больше месяца, а в Белокаменной их ждали большие перемены. Скончался царь Алексей Михайлович, и на российский престол взошел его сын от первой жены Марии Ильиничны Милославской – Федор Алексеевич Романов. 26 февраля 1676 года Лефорт с товарищами прибыли в Посольский приказ, где их поименно занесли в книгу заезжих иностранцев. 30 марта группа в полном составе удостоилась аудиенции у государя. После недолгой беседы царь отпустил всех по местам проживания дожидаться окончательного решения. Четвертого апреля государев вердикт о непригодности всех до одного к воинской службе в рядах российской армии буквально шокировал иностранцев, обнадеженных ван Фростеном и потому уверенных в благополучном исходе дела. Тем же указом не прошедшим отбор кандидатам предписывалось в кратчайшие сроки покинуть пределы России.

Удрученные неожиданным печальным известием военные, тем не менее, не собирались так скоро покидать Московию. Не рассчитывая более на протекцию ван Фростена, каждый решил попытать счастья в одиночку.

Следуя царскому указу от 4 октября 1652 года, обязывавшему иностранцев, не принявших православие, селиться в иноверческом поселении за чертой города, истовый кальвинист Лефорт обосновался в Немецкой слободе, расположенной на правом берегу Яузы близ дворцового села Покровского. Там он снова встретил Гуаскони и был им представлен двум влиятельным персонам – полковнику Полю Менезесу и Патрику Гордону, надеясь на протекцию с их стороны.

Вскоре Франц устроился на должность секретаря к датскому резиденту Магнусу Гиое, но, когда тот отбыл на родину, вместе с ним не поехал. Некий полковник Крафойрд, состоявший на российской службе, собирался выдать за Франца свою дочь, но идею этого брака отвергло семейство Лефортов. Мать и старший брат настоятельно требовали, чтобы Франц как можно быстрее покинул пределы этой дикой страны. Лефорт и сам уже начал отчаиваться, что сумеет поймать в России птицу-удачу.

При содействии Гуаскони и полковника Менезеса Франц познакомился с английским посланником в России сэром Гебдоном. С его помощью не позднее августа 1678 года он планировал отправиться в Лондон, а оттуда в Париж. Об этом свидетельствует письмо, написанное им старшему брату Ами Лефорту: «Если Богу будет угодно, вы получите письмо оттуда. Там я найду лучшую службу, нежели здесь. Исполняю ваши приказания».

В ожидании отъезда между послом и женевцем завязались теплые, дружеские отношения. Временами они подолгу беседовали, обсуждая последние новости политики и светской жизни, обедали и вместе ездили на охоту. Франц втайне надеялся при содействии Гебдона поступить на службу в шведскую армию. Этим мечтам не суждено было сбыться. Ввиду нестабильной политической обстановки и во избежание новой войны с Турцией на неопределенное время вводился запрет на выезд за пределы границ государства для всех иноземных солдат и офицеров, находившихся на территории России. Однажды судьба свела Лефорта со вдовой подполковника Сугэ, у которой была на выданье очаровательная дочь Елизавета. Если первый, несостоявшийся союз с дочерью полковника Крафойрда диктовался, скорее, расчетом, и Лефорт отказался от него без особых терзаний, то к дочери вдовы он испытывал искренние нежные чувства. На сей раз, не обременяя себя испрашиванием официального разрешения от маменьки и старшего брата, Франц смело пошел под венец. Мать Лизоньки, урожденная фон Бокговен, проживала в России с 1648 года. Ее родители – приверженцы Католической церкви, боясь расправы, эмигрировали из Англии во время обострившихся гонений на католиков. По материнской линии супруги, давние приятели Лефорта – Поль Менезес и Патрик Гордон – приходились Елизавете родней, что упрочило положение женевца в глазах иноземной элиты.

Пустив корни в Российской земле, Лефорт проникся чаяниями самой России. В июле 1678 года он обратился в Иноземный приказ с повторной просьбой о принятии на российскую военную службу. Последовал царский указ: «Принять в службу иноземца Франца Лефорта, с чином капитана».

В этом же году Лефорта зачисляют на должность командира роты Киевского гарнизона, входившего в состав корпуса князя Василия Васильевича Голицына. Комендантом Киева назначили новоиспеченного родственника Лефорта – полковника Патрика Гордона.

Почти три года провел Франц Лефорт в военных походах против турок и крымских татар. На поле брани он всегда находился в самой гуще сражений. Жена и теща, которых он вывез в Киев, редко видели его в домашней обстановке.

По окончании военных действий Лефорт вернулся в московскую Немецкую слободу. За доблесть, проявленную в бою, командование удовлетворило его прошение об отпуске на родину с сохранением воинского жалованья. 16 апреля 1682 года блудный сын наконец ступил на родную землю, где не был без малого восемь лет. В своем дневнике 16-летний Людовик Лефорт (старший сын Ами Лефорта) так описывает встречу с дядюшкой: «Франц Лефорт был принят своими родными и соотечественниками, любившими и истинно уважавшими его, самым радушным образом. В беседах своих он представлял картину России, вовсе несогласную с описаниями путешественников. Он старался распространить выгодное понятие об этой стране, утверждая, что там можно составить себе очень хорошую карьеру и возвыситься военною службою. По этой причине он пытался уговорить своих родственников и других отправиться с ним в Россию.

Лефорту было тогда двадцать шесть лет. Все соотечественники заметили в нем большую и выгодную перемену. Он был высокого роста и очень строен. В разговоре являл себя строгим и серьезным, но с друзьями был шутлив и весел. Можно сказать утвердительно, что он наделен от рождения счастливейшими дарами и талантами как тела, так ума и души. Он был отличный ездок и в совершенстве владел оружием. Из лука стрелял с такою необыкновенною силою и с такою непостижимою ловкостью, что превосходил искуснейших и опытнейших татар. О военном ремесле говорил очень разумно, и, можно сказать, по справедливости, что судил о нем как человек испытанный, хотя был младший сын в семействе, которое, конечно, пользовалось почетом, но не имело таких денежных средств, чтобы дать соответствующее его дарованиям воспитание. Что касается его чувств и образа мыслей, то никогда и никто не откажется от признания – что и обнаружится впоследствии – что он имел возвышенную и благородную душу. Он был враг лести и тщеславия. Своему государю был непоколебимо предан во всем, что касалось славы его царствования и счастья подданных, и употреблял все усилия содействовать столь справедливым и благотворным предначертаниям. Во время пребывания на родине Лефорту делаемы были различные предложения многими именитыми чужеземцами, проживавшими в Женеве. Его заверяли, что он найдет достойный круг деятельности или во Франции при швейцарских войсках, или в Германии, или у императора, или в Голландии и в Англии. Влиятельные иностранцы старались отговорить его от службы в России, доказывая, что она не только трудна, но и неблагодарна. И члены его фамилии, родные и знакомые советовали ему ехать или в Германию, или во Францию, или в Англию, или в Нидерланды, где, поступив на военную службу, он мог бы приобрести значительные выгоды для себя и для своего семейства. На все эти знаки благорасположения Лефорт отвечал, что сердце его лежит к России и благодарность обязывает его посвятить жизнь монарху, от которого получил многие благодеяния. Он питал твердую надежду – и это были его собственные слова – что если Бог сохранит ему здоровье и дарует жизнь, то свет заговорит о нем и он достигнет почетного и выгодного положения».

Дабы предать законность своему статусу, Лефорт выступил с прошением перед Женевским сенатом о выдаче ему официального разрешения на проживание в другом государстве, и его просьбу удовлетворили. В выданном на руки увольнительном свидетельстве Женевской Республики значились место и дата рождения лица, сведения о досточтимых родителях, всевозможные регалии рода и социальный статус с прилагающимися весьма лестными характеристиками.

Перед возвращением в Россию Франц приобрел массу дорогих подарков для своих друзей в Москве. Это было эксклюзивное оружие, инкрустированное золотом и серебром, созданное лучшими мастерами-оружейниками Женевы, славившиеся на весь мир часы и массу других ювелирных диковинок. Остановившись по пути в Гамбурге, он узнал печальную новость о скоропостижной смерти царя Федора Алексеевича. Слухи ползли далеко неутешительные, наводя на впечатлительного Лефорта тоску и уныние. По прибытии в Москву он сразу же отправился в Немецкую слободу, где друзья и знакомые поспешили его разубедить в самых худших прогнозах. Они поведали ему, что в государстве не произошло каких-либо глобальных перемен, его покровитель князь Василий Голицын, занимавший должность главы Посольского приказа, пребывает в добром здравии и в фаворе у государей Иоанна и Петра.

Узнав последние новости, Лефорт незамедлительно отправился к князю, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение и доложить о скором прибытии чрезвычайного датского посланника Гильдебрандта фон Горна (давнего знакомого Лефорта), с которым он повстречался по дороге в Москву. Выслушав доклад женевца, Голицын временно назначил его на должность пристава при свите фон Горна.

В то время князья Голицыны занимали высокие посты и пользовались огромным влиянием в верховных органах власти, поэтому дружба с этими политическими колоссами открывала любые двери. С их протекции (но в большей степени благодаря Борису Алексеевичу, назначенному дядькой при юном Петре) карьера Лефорта резко пошла в гору.

29 июня 1683 года в честь именин Петра! ему пожалован чин майора, а уже через два месяца, 29 августа, на именины царя Иоанна V, Лефорт произведен в подполковники. В 27 лет он стал вращаться в таких заоблачных кругах, которые и не снились простому смертному. К тому времени Франц обзавелся собственным домом, где сам принимал почетных гостей: чиновников, дипломатов, негоциантов, захаживали время от времени и князья Голицыны. В Немецкой слободе не стихали звуки музыки и грохот фейерверков.

Наступил 1685 год, и бесконечный праздник порядком утомил и самих гуляк. Настало время возвращаться к делам государственным. От длительного безделья и многочисленных обильных возлияний Лефорт погрузился в глубокую хандру. Бывало, он целыми днями просиживал дома, не показываясь на людях, игнорируя приглашения друзей. Подобные перемены в поведении всеобщего любимца не остались незамеченными, прежде всего для Бориса Алексеевича Голицына. И чтобы хоть как-то привести Лефорта в чувство, князь собрался поставить его во главе конного полка в тысячу сабель и отправить в Казань навести порядок. Но обстоятельства сложились иначе, подполковника Лефорта с батальоном солдат направили в сторону Украины в помощь российским крепостным гарнизонам, страдавшим от участившихся набегов крымских татар. В Кизилевских степях батальону не раз приходилось участвовать в стычках с отрядами степняков. Осенью 1685 года войска получили приказ отступить, и зимой Лефорт был уже в Москве.

Нестабильная обстановка на российских границах требовала принятия радикальных решений.

В мае 1687 года состоялся Первый Крымский поход князя Василия Голицына. В этом походе во главе батальона в 1900 человек в составе 1-й дивизии генерала Венедикта Андреевича Змеева участвовал и Франц Лефорт. Из-за тяжелых климатических условий, вспышек эпидемий, нехватки продовольствия и фуража военная экспедиция закончилась полным провалом. В период боевых действий Лефорт – образец стойкости и мужества, неотлучно находился возле своего командира, тем самым снискав глубокое уважение генерала Змеева.

Неудачный исход Крымской кампании нисколько не отразился на карьере Лефорта. Летом 1687 года по возвращении в Москву князь Василий Голицын представил Лефорта государям и царевне Софье как доблестного героя. Государыня удостоила его денежной премией и произвела в полковники.

В феврале 1689 года состоялся Второй Крымский поход, который так же, как и предыдущий, закончился полным провалом. Вместе со всеми испытал горечь поражения и Франц Лефорт. В Москве же началось открытое противостояние между Петром I и царевной Софьей, закончившееся победой будущего реформатора. Софью отправили в монастырь, Василия Голицына – в ссылку.

Казалось, над близким к ним Лефортом нависли тучи, но гроза прошла стороной. Петру I импонировал образованный чужеземец, в общении с ним он получал ответы порой на самые каверзные вопросы. Молодого государя интересовало практически все, что было связано с заморскими традициями, методами ведения хозяйства, но больший акцент неизменно ставился на принципах государственного устройства и военном деле.

18 февраля по случаю рождения сына государя, Алексея Петровича, Лефорту пожалован чин генерал-майора. Петр все чаще наведывался в Немецкую слободу и останавливался именно у женевца, дом которого превратился в своего рода место паломничества.

Некоторых завсегдатаев не смущало даже отсутствие хозяина: и без него можно было расслабиться, отдохнуть, перекинуться в карты и, конечно же, вкусно отобедать в обществе гостеприимной хозяйки. В 1686 году эту вопиющую простоту Лефорт описывал в одном из писем старшему брату: «Вы высказали мне некоторые упреки по поводу моего хозяйственного быта. Я должен сознаться, что, в известном отношении, вы правы, но поверьте мне, что я не господин и того немногого, что у меня есть, ибо наши князья (бояре), старые и молодые, оказывают мне честь своими более нежели частыми посещениями. Даже когда меня не бывает дома, они не преминут покурить и попить у меня, как будто я и не отлучался. Дом мой очень им нравится, и я не могу сказать по справедливости, что другого, лучше устроенного, здесь нет».

Судя по описаниям, дом Лефорта, хотя и небольшой, по меркам того времени, впечатлял изяществом интерьера: каждая его комната обставлена со вкусом на французский манер. Исторические хроники тех лет свидетельствуют, что царь не слишком жаловал просторные залы дворцов, в них он чувствовал себя неуютно, ему более импонировали небольшие комнатушки с низкими потолками. Но дом Лефорта, который стал для него второй резиденцией, требовал особого подхода, поэтому масштабы и внутреннее убранство строения должны соответствовать статусу лица, пребывавшего в его стенах.

Еще одним немаловажным обстоятельством было то, что в силу своего характера Петр часто любил совмещать приятное с полезным, или наоборот. Часто заседания государственных мужей под председательством царя заканчивались грандиозными попойками.

Вокруг монарха собралась весьма разношерстная компания прихлебателей в количестве 200–300 человек различного социального статуса, звания, уровня интеллекта и национальности. Собирать подобный коллектив в стенах Московского Кремля Петр Алексеевич счел нецелесообразным. Выбор пал на дом Лефорта, а мнением хозяина по этому вопросу никто не поинтересовался. Поскольку строительство нового дома заняло бы немало времени, а помещение для встреч было необходимо еще вчера, Петр распорядился сделать пристройку к дому Лефорта в виде внушительных размеров залы, на строительство и убранство которой не пожалел казенных денег. Красноречиво описывает интерьер и масштабы залы в своем письме к родственникам некий Сенебье, приходившийся Лефорту дальним родственником: «Его превосходительство выстроил весьма красивую и обширную залу для приема 1500 человек. Она обита великолепными обоями, украшена дорогою скульптурною работою, везде вызолочена и, действительно, может быть названа прекраснейшею Императорскою залою. Наш государь пожаловал ему (Лефорту) пятнадцать больших кусков шелковых тканей, с богатою золотою вышивкою. Помещение так велико и во всех частях исполнено так превосходно, что представляет нечто удивительное. Издержки простираются, говорят, до 14 000 талеров. Меблировка роскошная; много серебряной посуды, оружия, картин, зеркал, ковров, разных украшений – все вещи в высшей степени интересные и многоценные… У генерала большое число прислуги; на конюшне двадцать кровных лошадей; у ворот дома постоянно караул из двенадцати человек».

После столь фееричного описания общую картину архитектурного ансамбля может дополнить лишь письмо самого Лефорта, обращенное к старшему брату Ами: «В саду есть пруды, каких нелегко найти здесь, изобилующие рыбою. За садом, на другой стороне реки, имею я парк, где содержатся различные дикие звери. Рабы и рабыни, которых у меня довольно, все освобождены мною.

Петр I

Словом, мой дом красивейший и приятнейший в целом околотке. Русские приезжают осматривать его как диковинку». Торжественное открытие залы, приуроченное ко дню бракосочетания племянницы Лефорта и отъезду государя в Архангельск, отпраздновали шумным застольем с музыкой, танцами, фейерверком и пушечным салютом из 20 мортир. С 30 июня по 3 июля 1693 года праздник гремел на всю Немецкую слободу. В общей сложности в торжественном мероприятии участвовало свыше 200 человек.

В 1691 году милостью государя Петра Алексеевича Франц Лефорт произведен в генерал-лейтенанты.

Через Франца Лефорта Петр вступил в дипломатические сношения с Женевской Республикой, и для своих земляков он стал чуть ли ни национальным героем.

20 декабря 1692 года Женевский сенат направил в адрес обоих государей благодарственное послание за милости и благоволение, коими пользовался их знаменитый земляк, что «соотечественникам дорог столько же по его прекрасным, от природы полученным качествам, сколько по благородству и древности его фамилии. Он брат благородного Ами Лефорта, с отличием занимающего ныне должность синдика или консула в нашем государстве». Петр был весьма польщен прочитанными строками, грело душу, что он не ошибся в выборе товарища. В ответ женевцам он отправил не менее лестное письмо, превозносящее их соплеменника до небес. Итогом подобных реверансов стало очередное воинское звание полного генерала, пожалованное государем Лефорту 29 июня 1693 года.

Этот год был нелегким для всей Швейцарии, повсеместный неурожай грозил голодной зимой. Заручившись благоволением российских царей, Женевский сенат нашел в себе смелость просить Россию о помощи. Петр, не раздумывая, приказал отправить хлеб страждущим. Соблюдая принципы взаимовыручки, царь искренне надеялся на ответную услугу со стороны Женевы. Он неоднократно наставлял Лефорта не терять связь с родными, особенно со старшим братом. Такая отеческая забота преследовала свои интересы. Через Ами Лефорта государь хотел переманить в Россию как можно больше знающих специалистов различного профиля. В перспективе для преобразования государства на европейский лад Петру требовались инженеры, строители, корабельных дел мастера, квалифицированные медики и, конечно же, опытные военные.

Противники России, в свою очередь, занимались дискредитацией, отговаривая европейских специалистов перебираться в «дикие земли, лишенные элементарных основ цивилизации». Панический страх перед Россией во многих западных странах перерастал в настоящую фобию. Подобное обстоятельство сильно огорчало Лефорта, прекрасно осведомленного о причинах многочисленных отказов своих соотечественников.

В переписке со своим зятем Троншеном он обличал причины, препятствовавшие обмену опытом между двумя государствами: «Вероятно, кто-нибудь представил Московию в страшном виде, между тем, благодарение Богу, никогда не бывало здесь так тихо, так хорошо, как теперь; даже иностранцы охотно проживают здесь». В ответ набожный Троншен, женатый на старшей сестре Лефорта, профессор по образованию и пастор кальвинистского прихода по призванию, писал: «Я чрезвычайно радуюсь всякий раз, когда узнаю, что вы продолжаете возвышаться при их царских величествах, и одно из моих пламеннейших желаний есть, чтобы Бог сохранил вам здоровье и милость государей в течение всей вашей жизни, и чтобы, достигнув маститой старости, удела крепких здоровьем людей, вы кончили жизнь, наделенные почестями и богатствами, в уповании на милосердие Бога, и унаследовали блага небесные, пред которыми земные выгоды ничто». Но сына в Москву так и не отправил.

Осенью 1691 года в целях проверки боеспособности своих войск Петр задумал устроить военные маневры в Москве. В смотре принимали участие Преображенский и Семеновские пехотные полки, закаленные в боях профессиональные подразделения стрельцов, а также войска солдатского, гусарского и рейтарского строя.

Генерал Шепелев, назначенный командовать первым отборным полком на левом фланге армии князя Федора Юрьевича Ромодановского, внезапно тяжело заболел. Его место на время учений занял Франц Лефорт. В реляции государю было отмечено, что «рейтары полка Лефорта долго и храбро сражались с неприятелем». После смерти генерала Шепелева командование первым отборным полком было поручено генералу Лефорту. Подобный неожиданный расклад вызвал большое неудовольствие со стороны генерала Патрика Гордона, считавшего, что этот привилегированный пост должен достаться ему.

Лефорт с полной ответственностью подошел к новому назначению. Получив официальное разрешение у государя, он занял свободный участок на левом берегу Яузы для возведения строевого плаца и 500 домов для своих солдат. Практичность идеи женевца заключалась в том, что здесь военнослужащие проходили обучение военному искусству вблизи постоянного места жительства, а не разъезжались после занятий в разные концы Москвы. Поселение получило название Лефортовской слободы, позднее на этом месте образовалась Лефортовская городская часть. В настоящее время территория, сохранившая историческое имя своего основателя, называется Лефортово.

Осенью 1694 года Петр назначил большие военные учения, фигурирующие в исторических хрониках, как Кожуховский поход (в честь деревни Кожухово, расположенной недалеко от столицы). Предстоящие маневры должны были имитировать осаду укрепленного сооружения. Для этих целей по проекту генерала Гордона близ Кожухово построили крепость. Гарнизон цитадели состоял из 20 тысяч военнослужащих во главе с приверженцем старой школы боярином Иваном Васильевичем Бутурлиным. Командование другим 20-тысячным воинским подразделением поручено князю Ромодановскому, использовавшему европейскую тактику ведения боя. Князь со своим войском должен был захватить крепость, применяя передовые разработки и технологии западных стратегов. Задача Бутурлина заключалась в том, чтобы всеми силами держать оборону и не позволить вымышленному противнику прорваться за крепостные стены.

4 октября 1694 года начался штурм крепости. Волна за волной войска Ромодановского атаковали крепостные стены и захлебывались в пылу сражения, противник яростно сопротивлялся. В конечном итоге ни одна из предпринятых попыток взять крепость с наскока не увенчалась успехом. Лефорт, выступавший на стороне осаждавших, был в отчаянии. Перестроив остатки своего полка, он сам повел солдат в атаку.

Находясь во главе своего войска, он принял первый удар на себя. Один из горшков с горючей смесью угодил ему в правое плечо, опалив лицо и шею. Обугленный парик прилип к голове, а кожа клочьями свисала в местах поражения огнем. Невзирая на сильную боль, женевец не выпал из строя, продолжая вести войска в наступление. Не выдержав мощного натиска, пал первый крепостной равелин. Лефорт лично водрузил на башне полковое знамя. Вслед за первым был взят второй, третий и, наконец, последний укрепленный пункт. Крепость сдалась на милость победителя.

По случаю окончания первого этапа учений в доме у Лефорта состоялся ужин. Все собравшиеся оживленно обсуждали особо выдающиеся моменты сражения, за исключением хозяина дома. Своим внешним видом он нагонял на гостей тоску и уныние. С перемотанной бинтами и пластырем головой он с вымученной гримасой на лице натянуто улыбался, подслеповато щурясь единственным открытым глазом. Даже Петр, скупой от рождения на жалость и нежные чувства, глядя на изможденное лицо товарища, невольно прослезился и прижал его к своей груди.

Несмотря на победу войск Ромодановского, чью сторону он в тайне поддерживал, столь быстрое форсирование событий не входило в планы государя. Посему, было принято решение продлить маневры. На следующий день войска боярина вновь заняли прежние позиции на крепостных стенах, а отряды Ромодановского медленно двинулись на приступ. Крайне тяжелое состояние здоровья не позволило Лефорту принять активное участие в штурме. Большую часть времени он провел в качестве наблюдателя, и лишь под конец учений снова занял место в строю. Несмотря на яростную оборону, гарнизон Бутурлина вновь потерпел поражение, 17 октября цитадель пала…

Средний срок жизни людей того времени был не слишком длинным. Францу Лефорту повезло с любящей и преданной женой, чего не скажешь о его малолетних детях, в силу различных причин умиравших один за другим. Из девяти (по другим сведениям, одиннадцати) в живых остался лишь один – Андрей (Анри, Генрих). По характеру мальчик походил на отца – такой же доброжелательный, веселый и смекалистый. Он был единственным ребенком, которого допускали к царевичу Алексею Петровичу. Мальчика ожидали фантастические перспективы и блестящая карьера, если бы не религиозные препоны, чинимые отцом. Ревностный кальвинист мечтал воспитывать сына в традиционной религиозной атмосфере. Жена Лефорта, убежденная католичка, могла перетянуть сына на свою сторону, исказив его мировоззрение сквозь призму католических догматов. Восьмилетний мальчик, не определившийся с выбором вероисповедания, в семейном кругу находился как между молотом и наковальней, что не могло ни отразиться на неокрепшей детской психике. Решение за всех принял отец, отправив сына в Женеву в сопровождении гувернера Штрака. По мнению Франца Яковлевича, на родине предков Анри должны были указать «истинно правильный» путь – беззаветное служение идеалам Кальвинистской церкви.

Противостояние религиозных конфессий для Лефорта стало личной драмой. Письмо к брату, написанное 4 июля 1694 года в Архангельске, можно воспринимать как исповедь, как раскаяние за незаслуженно полученные блага: «Хотя вся страна и все различные национальности уважают меня, однако я не дозволяю усыплять себя такою славою; напротив, стремлюсь постоянно к тому, чтобы доказать мое усердие, привлечь верных подданных. Одним словом, прошу вас верить, что благодать Бога со мною, и, хотя я неоднократно оскорблял Его, но она неисчерпаема, и я употреблю всевозможные усилия никогда не забывать Его благодеяний. В особенности прошу вас верить моей беспредельной преданности, зная положительно, что вы принимаете участие во всем, что меня касается, и что преднамеренно я не сделаю ничего предосудительного в такое время, когда Бог ниспослал на меня свои милости, и когда честь требует твердо пребывать в благодати Божией. Никто и никогда не достигал подобных милостей, и ни один иноземец не мечтал о них. Сознаюсь, все эти милости необычайны; я не заслужил их; я не воображал в столь короткое время составить мое счастье, но так было угодно Богу…».

Петр Алексеевич с пониманием отнесся к выбору друга, выдав сыну Лефорта 6000 червонцев на дорогу и повелев строго указать воеводам тех мест, где предстояло проследовать картежу, оказывать всевозможные почести ездокам и по первому требованию снабжать их провиантом, фуражом и свежими лошадьми. Помимо прочего, царь вручил Анри письмо к амстердамскому бургомистру Витсену «с приложением к оному (письму) своего портрета в золоченой раме, усыпанной драгоценными каменьями», ранее предназначавшегося в подарок Францу Лефорту. В Женевский сенат государь передал грамоту с пояснениями: «Мы отпустили из наших владений Андрея Лефорта, сына генерала, дабы он отправился в вашу республику и в вашу академию, повидаться со своими родными, образовать сердце и ум и получить такое воспитание, которое дало бы ему возможность отличиться в политике, в военном искусстве и во всех свободных художествах». Дабы задобрить родственников Анри Лефорта, царь послал им куньи и собольи меха, серебряную посуду и много мелких ювелирных безделиц. Благодаря такой высокой протекции мальчик был повсеместно принят с должным уважением и подобающими почестями.

Царь всецело доверял Францу Лефорту, поэтому все приготовления к отъезду в Азов он поручил именно ему. В начале июля 1695 года российские войска подошли к Азову. Полк Лефорта расположился на левом фланге по направлению к Дону, перекрыв пути, ведущие к крепости. Это была единственная сухопутная артерия, по которой в крепость доставлялись провиант и оружие. В тылу у генерала сосредоточилась турецкая конница, обеспечивавшая постоянную связь гарнизона цитадели с большой землей. Первостепенной задачей войск Лефорта была постройка линии укреплений, блокировавшей все подступы к османской твердыни.

К выполнению поставленной задачи Лефорт подошел в высшей степени добросовестно. Через непродолжительное время вверенный ему участок местности превратился в неприступный укрепрайон, усеянный окопами, редутами, различными секретами и прочими объектами инженерной системы обороны. Дополнительно возвели 2 артиллерийские батареи, оснащенные 12 большими 36-фунтовыми пушками и 25 мортирами. Для ирригационных целей был прорыт глубокий ров в сторону реки. Положение усугублялось тем, что плацдарм, занятый войсками генерала Лефорта, находился на открытой местности в зоне досягаемости вражеских снарядов. Высокое воинское звание и зрелый возраст никогда не мешали женевцу, служившему примером для своих солдат и офицеров, находиться в самой гуще сражения. При штурме турецкой цитадели под ливнем пуль, средь полыхающих обломков деревянных укреплений генерал Лефорт лично завладел пурпурным знаменем османов.

Из-за наступивших холодов Петр решил снять осаду крепости и вернуться в Москву. По возвращении из Азова царь назначил Лефорта адмиралом Российского флота. Франц Яковлевич мало разбирался в морском деле, хотя царя это едва ли волновало. Для него важнейшими критериями достойного претендента на ту или иную должность были исполнительность, добросовестность, честность и ум. Лефорт в достаточной степени обладал всеми необходимыми качествами.

Жизнь человеческая полна сюрпризов и соткана из парадоксов. При штурме Азова генерал не получил ни одного серьезного ранения. Но, возвращаясь в Москву, в степи он случайно упал с лошади, получив сильный ушиб, последствия которого создавали ему немалые проблемы до конца жизни.

Подготовка ко второй Азовской кампании шла полным ходом. Для этого Петру потребовалось выехать в Воронеж, где была сосредоточена большая часть сил и вооружения, необходимых для новой экспедиции. Отправиться в путь вместе с государем Лефорту не позволила та самая травма, место ушиба увеличилось в размерах и загноилось. Высокая температура, лихорадка и сильные боли задержали женевца в Москве до весны. Выехать в пункт назначения он смог лишь 31 марта 1696 года, когда болезнь немного отступила. В Азов адмирал прибыл 21 мая, а военный флот в полном составе подтянулся к концу июня. 2-й Азовский поход продлился недолго. Как только российские корабли показались из-за горизонта, турецкая эскадра на всех парусах покинула гавань, оставив цитадель без защиты с моря. Во второй половине июля 1696 года крепость капитулировала.

Петр приписывал победу в большей степени флоту и его главнокомандующему адмиралу Лефорту. Отпраздновав викторию, направились домой. Болезнь вновь дала о себе знать по дороге в Воронеж. Боль стала такой невыносимой, что ехать на трясущейся коляске Лефорт не мог. Пришлось добираться в Воронеж на корабле по Дону. В Москву больного женевца доставили на санях. 30 сентября 1696 года победоносная армия Петра I подошла к Москве. Каменный мост через Москву-реку украсили триумфальной аркой, инкрустированной аллегорическими барельефами и военными эмблемами. Франц Лефорт в сопровождении почетного караула восседал в царских, сияющих позолотой, санях. Шестерка породистых лошадей из государевых конюшен, изящно гарцуя, легко тянули за собой громоздкую конструкцию. Следом шествовали войска морской пехоты во главе с Петром Алексеевичем, облаченным в простой мундир флотского капитана. Парадная колонна чинно продвигалась в сторону Немецкой слободы в течение целого дня. По сложившейся традиции праздновали у Лефорта. За участие в Азовских походах, проявленный героизм и отличные знания тактики ведения боя генералу Францу Яковлевичу Лефорту пожалован титул наместника новгородского и вотчины в Епифанском и Рязанском уездах. Помимо прочего, награжден золотой медалью, собольей шубой, куском золотой парчи и большим вызолоченным бокалом с вензелем государя.

Петр давно вынашивал идею инкогнито посетить европейские страны, чтобы, не привлекая излишнего внимания, увидеть жизнь извне, без прикрас. Другим стимулом стало обучение мореплаванию и кораблестроению у заморских мастеров. Так зародилась концепция Великого посольства, состав которого утвердили в начале марта 1696 года.

Во главе был поставлен Франц Лефорт, вторым послом царь назначил Федора Алексеевича Головина, третьим – думного боярина Прокопия Богдановича Возницына, всего набралось около 250 человек. Государь отправился в путешествие под видом десятника Петра Михайлова. В миссии принимал участие племянник Лефорта – Петр, исполнявший обязанности секретаря миссии.

Из Москвы посольство двинулось в Ригу, оттуда – в Митаву, где у Лефорта состоялась аудиенция с давним знакомым – герцогом Курляндским Фридрихом-Казимиром. Закончив с делами, российская миссия отправилась в Кенигсберг. Здесь состоялась важная встреча Петра I с курфюрстом бранденбургским Фридрихом III. В результате был заключен договор между Россией и Пруссией против Турции. Также стороны договорились приложить усилия, чтобы не позволить французскому принцу вступить на польский престол. Действовали по старой отлаженной схеме – Петр Алексеевич задавал тон встречи и определял ключевые вопросы, а исполнителем выступал Франц Лефорт.

Далее путь посольства лежал через Пиллау в Голландию. В Амстердаме Лефорт встретился со старыми знакомыми, в задушевной беседе придавались приятным воспоминаниям. В сентябре 1696 года посольство прибыло в Гаагу, 22 сентября в городском зале собрались представители Генеральных штатов Нидерландов. После того как российские послы в дань уважения преподнесли подарки, перед собравшимися выступил Лефорт и передал грамоту от государя. Вслед за ним на кафедру взошел Головин и в общих чертах объяснил цель организации посольства. Параллельно со встречей в Гааге проходил Съезд представителей европейских государств в Рейсвике. Основной темой было поддержание мира между участвовавшими в форуме странами. Российские представители поддержали данную инициативу, но внесли ряд корректив, настаивая на создании союза против Турции и пересмотре основных принципов престолонаследия в Польше.

Ф.А. Головин

Ежедневно, исполняя те или иные распоряжения царя, Лефорт оказался на грани нервного истощения. Бесконечные дипломатические переговоры, хроническая прогрессирующая бессонница закономерно сказывались на его пошатнувшемся здоровье.

Один из старых приятелей женевца, наблюдавший его в те дни, заметил серьезные перемены как во внешнем виде Лефорта, так и в его поведении: «Удивляюсь, как генерал выдерживает (образ жизни в Гааге), при малом отдохновении и при тех непрестанных затруднениях, с которыми он должен бороться. Он служит предметом удивления всей страны, и о нем отзываются с подобающим его сану уважением».

30 сентября 1696 года, после подписания договоров о мире в Рейсвике, посольство вернулось в Амстердам. Выполнив основную задачу, можно было заняться реализацией дополнительных целей. Петр с несколькими подручными целыми днями пропадал на верфи, занимаясь постройкой корабля. Лефорт продолжал неукоснительно выполнять все распоряжения государя – вел оживленную переписку с дипломатами других стран, занимался вербовкой иностранцев для службы в России, закатывал (по приказу царя!) пышные пиры для нужных высокопоставленных особ, и лишь то немногое время, которое оставалось у него свободным, он проводил с друзьями. Лефорт никогда не делал поблажек ни для себя, ни для единственного сына. Беседуя с племянником, он не раз касался вопросов воспитания на примере собственного сына: «Я искал своего счастья: пусть и сын поищет своего… Я постараюсь научить его всему, что пригодится в жизни, а там пусть сам позаботится о себе».

В начале апреля 1698 года Франц Лефорт отправил большую часть приближенных в Вену, дабы предупредить венценосное семейство о прибытии российского посольства. 19 июня император Леопольд встретился в своем дворце с русским царем. Поскольку в немецком Петр был не дюж, обязанности переводчика в беседе двух глав государств выполнял Лефорт, который помимо русского и немецкого знал еще голландский и французский языки. Дальнейшее ведение переговоров, которые в основном касались восточного вопроса, поручили канцлеру Богемии графу Кинскому и Францу Лефорту.

29 июня состоялось грандиозное празднование в честь именин Петра I, собралось более одной тысячи человек, 19 июля 1698 года для высокопоставленных особ была намечена поездка в Венецию. Планы в корне изменились из-за вспыхнувшего в Москве восстания стрельцов. Оставив вместо себя Возницына для участия в Мирном конгрессе, Петр в сопровождении послов спешно отбыл в Москву, 25 августа он уже был в столице. Лефорт буквально разрывался на части. Помимо дипломатической переписки, участия в переговорах о мире, руководства отправкой стройматериалов на Воронежские верфи, на него была возложена подготовка документов для суда над стрельцами. Участвовать в казни Лефорт наотрез отказался, сославшись на обострение последствий старой болезни.

20 декабря 1698 года благополучное завершение Великого посольства и подавление Стрелецкого бунта решили отпраздновать в новом доме женевца, отстроенного по приказу царя во время отсутствия будущего хозяина. На постройку дворца потратили более 80 тысяч талеров. Другого такого строения во всей Москве было не сыскать…

Наступил новый, 1699 год. Болезни Франца Лефорта вновь напомнили о себе, особенно беспокоил старый ушиб. 12 февраля в семейном кругу (присутствовали Петр Алексеевич с сестрой Натальей и сыном Алексеем) отпраздновали новоселье. 19 февраля царь уехал в Воронеж, а 23 февраля Лефорт слег с горячкой. Помимо жены, за ним неустанно ухаживали племянник Петр и приглашенный на всякий случай пастор Кальвинистской церкви. Большую часть времени Франц Яковлевич находился в бреду, никого не узнавая. Незадолго до смерти к нему вернулось сознание и он потребовал, чтобы читали молитву. 2 марта 1699 года генерал Франц Яковлевич Лефорт скончался.

С печальным известием послали гонца к царю. В Москве Петр был уже 8 марта. Влетев в комнату покойного, он со слезами на глазах воскликнул: «На кого могу я теперь положиться? Он один был верен мне!»

В день похорон 11 марта 1699 года гроб с телом поместили в Реформатской церкви. По приказу царя гроб открыли, и Петр, умываясь слезами, долго целовал покойного друга. Похоронная процессия долго двигалась к месту последнего приюта великого человека. Вслед за гробом во главе первой роты Преображенского полка, одетый во все черное, следовал Петр Алексеевич. Под аккомпанемент траурной музыки, чеканя шаг, шествовали Семеновский и Лефортовский полки. «За полками ехал рыцарь с обнаженным мечом, острием вниз, потом вели двух коней, богато убранных и одного коня под черною попоною. Гроб несли 28 полковников; перед гробом шли офицеры, державшие на бархатных подушках золотые шпоры, пистолеты, шпагу, трость и шлем». В окружении иностранных послов рядом с гробом с поникшей головой шел Петр Лефорт. Пряча лицо под черной вуалью, в компании знатных дам, держась дрожащей рукой за крышку гроба, шла вдова Франца Лефорта – Елизавета Францевна.

П.Б. Возницын

Пастор Стумпфиус произнес последние напутствия, и под грохот пушечных залпов гроб с телом установили на постамент каменного склепа на Немецком кладбище.

По приказу царя провели полную опись имущества покойного. Некоторые вещи были отданы на память царевичу Алексею и А.Д. Меншикову. Большая часть имущества досталась вдове, Петру Лефорту дарованы столовые часы покойного дядюшки. Оставшиеся вещи собрали в одном месте, закрыли на несколько замков и опечатали царской печатью. Все издержки, связанные с похоронами, в том числе на уплату долгов в сумме шесть тысяч рублей, Петр отнес на себя. Помимо выделенного имущества покойного мужа, Петр назначил вдове пожизненную пенсию в размере тысячи рублей с лишком. Земельные владения, дарованные мужу, передавались ей во временное владение до совершеннолетия сына – полноправного наследника имущества отца.

В память о друге Петр впоследствии заказал в Риме у лучших скульпторов траурное надгробие. Помимо памятника Лефорту, изготовили еще несколько мемориальных плит генерал-фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву, боярину и генералиссимусу Алексею Семеновичу Шеину и генералу Патрику Гордону. «Люди эти своею правдивостию и заслугами – вечные памятники для России. Я хочу соединить моих героев после их смерти в одном месте под сенью святого великого князя Александра Невского» (Петр I).

Замыслам Петра Великого не суждено было сбыться. Надгробие Лефорту так и не установили, а «благодарные» потомки придали место погребения глубокому забвению. В настоящее время невозможно точно указать, где находится могила Франца Яковлевича Лефорта из-за отсутствия надгробной плиты. Куда она пропала с места захоронения, остается загадкой.

Завистников и злопыхателей у знаменитых людей всегда в достатке. В стремлении при жизни очернить репутацию, а после смерти – память о них, нечистоплотные ваятели грязных сенсаций использовали различные приемы и методы. Фигура Франца Лефорта в этой связи и по сей день является крупной мишенью для различного рода нападок и сплетен. Среди тех, кто, мягко говоря, недолюбливал удачливого женевца, – свояк самого Петра I – князь Борис Иванович Куракин, в своей «Гистории о царе Петре Алексеевиче» представивший друга государя в весьма нелицеприятном свете. Были у Куракина и продолжатели, причем все пасквили в основном сводились к пагубному влиянию Лефорта на царя. Вырывая из контекста исторических документов, а то и вовсе понаслышке, авторы апеллировали фиктивными, непроверенными доказательствами, выставляя известную личность как беспробудного пьяницу и баламута, которого, кроме чрезмерных возлияний и кутежей, ничего больше не интересовало. Иные «знатоки человеческих душ» на этой почве позиционировали генерала Лефорта чуть ли не шпионом иностранных держав, внедренным в царское окружение для спаивания и деморализации доверчивого царя-реформатора.

Письма Лефорта, которые он в достаточном количестве адресовал родственникам и друзьям, являются лучшим свидетельством непорочности этого человека по всем предъявляемым ему голословным обвинениям. Вот что писал Франц Яковлевич после празднования в честь окончания 1-го Азовского похода: «В прошлый вторник (3 декабря) его царское величество Петр Алексеевич удостоил обедать у меня со всеми боярами. Много палили из пушек; играла всякого рода музыка, а после обеда долго танцевали. И все это, несмотря на мое нездоровье, причиненное мне падением на возвратном походе через степь».

Если уж быть до конца объективными, скорее, Лефорт шел на поводу у своего царственного друга, боясь оскорбить отказом. Франц Лефорт никогда не был инициатором каких-либо серьезных начинаний, включая и организацию празднеств. Он был лишь добросовестным исполнителем воли монарха. Но умным и талантливым исполнителем.

Первый полицейский России

Основывая Санкт-Петербург, царь-реформатор первоначально отводил новому городу относительно скромную роль торгового и военного форпоста России на берегах Балтики. Блестящая победа в Северной войне позволила Петру! максимально расширить эту задачу. Санкт-Петербург стал столицей Российской империи, сменившей Великое княжество Московское.

Новое государство предполагало и новую административную систему. Еще в ходе войны возникли новые управленческие структуры и новые должности. На смену наместникам и воеводам пришли генерал-губернаторы, губернаторы.

Логично, что именно в Петербурге создана и первая в России полицейская структура – Главная полицмейстерская канцелярия, а первым руководителем отечественных стражей порядка стал не кто иной, как зять первого петербургского генерал-губернатора А.Д. Меншикова – Антон Мануилович Девиер.

Антуан де Виейра происходил из древнего рода испанских евреев, ведущих свою родословную от Иехаиила бен Додаша из Виейры. Бежав от инквизиции, семейство перебралось в Португалию. Там у одного из его представителей – мастера-оружейника Азриэла – родился сын Эммануил. Переняв ремесло отца, он уехал на заработки в Голландию. Однако на новом месте дела не заладились, и Эммануил де Виейра умер в нищете. Его сын Антуан, чтобы добиться успеха, даже изменил вере своих предков и принял христианство. Никакой выгоды от этого юноша не получил и лишь сумел устроиться юнгой во флот.

В августе 1697 года в Амстердаме торжественно встречали Петра I. После приветственных речей и обильных возлияний в одном из заливов устроили учения голландского флота, имитирующие морское сражение. Во время маневров внимание царя привлек молодой моряк, с ловкостью обезьяны карабкавшийся по корабельным снастям. Этим моряком и был Антуан де Виейра. Будучи представлен государю, он поведал свою нехитрую историю в столь трогательных красках, что тут же получил предложение отправиться на службу в Россию. Молодой человек с восторгом согласился, поскольку терять ему было нечего.

В России Антуан де Виейра превратился в Антона Девиера и, подобно Меншикову, начал службу с должности царского денщика. Обаятельный чужестранец довольно быстро стал любимцем всей императорской семьи. В политические игры Девиер не вмешивался, скромно выполняя обязанности няньки-воспитателя при царевнах Наталье Петровне и Наталье Алексеевне, а также царевиче Петре Алексеевиче. Эти обязанности считались делом государственной важности, так что за 20 лет службы потихоньку и без особого напряжения дорос до генерал-майора.

Для бывшего юнги карьера складывалась неплохо, но Антону Мануиловичу этого уже было мало: многие его ровесники занимались делами гораздо более серьезными и по служебной лестнице двигались быстрее.

Карьерному росту могла помочь удачная женитьба. Однако представители старой знати не желали родниться с лицом столь низкого происхождения, и тогда Девиер стал подыскивать невесту в среде новой аристократии. Выбор пал на сестру князя Ижорского – Анну Даниловну Меншикову.

Некоторое время она считалась пассией самого монарха, в связи с чем ее брат даже лелеял честолюбивую мечту породниться с Романовыми. Однако легкомысленный государь вскоре нашел себе другое увлечение. Дама очень переживала, и тут появился утешитель в лице Девиера. Добившись взаимности, Антон Мануилович явился к «светлейшему» просить руки его сестры, но натолкнулся на грубый отказ. Настолько грубый, что сватовство перешло в драку. На шум вбежали слуги Меншикова, и жениху пришлось с боем отступить. Он бросился с жалобой к царю и здесь получил полную и безоговорочную поддержку. Петр приказал сыграть свадьбу в течение трех дней (1710 г.).

Естественно, все это не способствовало особой любви между шурином и зятем, но карьере Девиера помогло значительно. Чтобы выделить Антона Мануиловича из числа других генералов, отметив факт особой близости ко Двору, царь придумал для него (и для Павла Ивановича Ягужинского) еще и чин генерал-адъютанта, стоявший как бы вне рамок обычной иерархии.

В 1712 году высшие органы государственного управления переехали из Москвы в Санкт-Петербург, ставший теперь новой столицей. Особая роль среди этих учреждений принадлежала Сенату, который создан указом царя от 22 февраля 1711 года как высший судебный и отчасти административный орган Российского государства.

Необходимость создания новой правительственной структуры продиктована частыми отлучками царя. В том же 1711 году, попав в окружение на реке Прут, государь предписал сенаторам: «.. Если я погибну, и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собой достойнейшего мне в наследники».

В обязанность Сената входило усовершенствование существующего законодательства, а также надзор за судебным и административным аппаратом Империи. Контроль над работой Сената осуществлял генерал-прокурор («око государево»), приемом жалоб ведал рекетмейстер, делами служилого сословия – герольдмейстер, поверку местных административных органов осуществляли фискалы. Место пребывания Сената постоянно менялось— Петропавловская крепость (1713–1714 гг.), здание Военной коллегии на Троицкой площади (1714–1727 гг.), бывший дворец Меншикова (1727–1732 гг.) и т. д., пока в 1763 году не построили постоянное здание на Сенатской площади.

Именно с Сенатом и «оком государевым» Павлом Ягужинским Девиеру в самое ближайшее время и пришлось плотно взаимодействовать в качестве руководителя новой силовой структуры. Но, прежде чем это назначение состоялось, царь еще устроил сподвижнику своего рода экзамен на профпригодность в качестве администратора.

В 1715 году Девиера направили в недавно отбитый у шведов Ревель руководить строительством нового порта. Результатом Петр остался доволен и вскоре вернул его обратно в столицу.

Население Петербурга к 1718 году насчитывало около 35 тысяч человек. Седьмого июня в связи с ухудшением криминогенной ситуации и следствием по делу царевича Алексея Петр I создал в Петербурге Главное полицмейстерское управление во главе с генерал-полицмейстером Антоном Мануиловичем Девиером.

Соответствующий обращенный к Сенату указ начинался следующими словами: «Определили мы для лучших порядков в сем городе генерал-полицмейстера, которым назначили нашего генерал-адъютанта Девиера, и дали пункты, как ему врученное дело управлять. И ежели против оных пунктов чего от вас требовать будет, то чинить. Также всем жителям здешним велите публиковать, дабы неведением никто не отговаривался».

Формально генерал-полицмейстер подчинялся Сенату и генерал-губернатору Меншикову, фактически – самому монарху.

Штат полиции состоял из заместителя генерал-полицмейстера – майора с характерной фамилией Рыкунов (оклад 168 руб. в год), четырех офицеров (оклад по 96 руб. в год) и 36 нижних чинов (с окладом по 6 руб. в год). Делопроизводство в Главной полицмейстерской канцелярии вели дьяк Тихменев и десять подьячих.

А.М. Девиер

В дополнение к указу о Главном полицмейстерском управлении царь написал «Пункты», в соответствии с которыми, новая структура не только следила за порядком в городе, но и выполняла ряд хозяйственных функций. Полиции предписывалось смотреть:

1) «чтоб все строения были регулярно построены»;

2) «берега рек и каналов хорошо укреплены»;

3) «улицы чисты и не завалены»;

4) «шалаши по дорогам у мостов близко не ставили, покрывали их холстом и рогожей» и т. п.;

5) за качеством продуктов, и чтобы цены были не выше определенного уровня, не допускались обвесы;

6) за чистотой улиц, и «чтоб обыватели убирали перед домом»;

также предписывалось:

7) «прекращать ссоры, арестовывать буянов»;

8) раз в квартал проводить противопожарный осмотр в домах обывателей;

9) искоренять шинки, кабаки, бордели;

10) тунеядцев задерживать и определять на работу;

11) требовать, чтобы хозяева докладывали о приезжих;

12) назначать из обывателей караульщиков, по концам улиц ставить шлагбаумы и при них содержать караулы с ружьями;

13) определить, кому с каким орудием бежать на пожар, в каждой слободе и улице назначить старосту, а на каждые десять дворов – десятского.

С 1720 года Главная полицмейстерская канцелярия размещалась на пересечении Большой першпективной дороги и Мойки у Зеленого моста (в доме, конфискованном у проходившего по делу царевича Алексея генерала Василия Владимировича Долгорукого). Здесь решалась большая часть текущих городских вопросов. Кроме того, полиция обладала полномочиями судебной инстанции и имела возможность назначать наказания по уголовным делам.

Вскоре штаты полиции увеличились, однако по «Регламенту» 1724 года расширился и круг ее обязанностей: стражам порядка предписывалось наблюдать за иностранцами и гостями города, настроениями в обществе и даже «воспитывать юных в целомудренной чистоте и честных науках».

Постепенно аналогичные структуры стали создаваться и в других городах России, однако все они подчинялись петербургскому генерал-полицмейстеру.

Веселый и обаятельный при Дворе, на работе Девиер свирепствовал «аки тигра», и неудивительно, поскольку император проявлял самый живой интерес к его деятельности. Промахи карались без промедления. Как-то одноколка, в которой ехали царь и генерал-полицмейстер, застряла на переезде через канал у Новой Голландии из-за того, что украли несколько досок из мостика. Пока согнувшийся Девиер сдвигал доски так, чтобы можно было проехать, монарх лупил его по спине и бокам дубинкой, объясняя, что начальник полиции должен знать обо всем, что происходит в городе. Затем оба сели в экипаж и продолжили поездку.

После таких выволочек полицмейстер отыгрывался на подчиненных и обывателях, «трепетавших при одном звуке его имени». Кроме зуботычин, нарушителей порядка ожидали и серьезные наказания: за вывоз отходов в Неву – кнут и вечная каторга; за некачественный товар – первый раз кнут, второй раз каторга или смерть; за содержание притонов – кнут и каторга; за пение песен на улице – батоги и т. д.

Полицейские свое крохотное жалованье получали нерегулярно, причем многие из них зачастую сидели в казармах, не имея возможности выйти на службу в обносках. И все же коррупции при суровом начальнике практически не было.

Правда, значительная часть обязанностей полицейских оказалась переложена на плечи обывателей, из которых выбирались «караульщики». Разумеется, невольные народные дружинники несли службу без энтузиазма и всячески пытались увильнуть от подобной чести.

Кроме этой повинности, горожанам приходилось выполнять еще массу других, неизвестных в прочих областях России. Например, все владельцы домов вносили специальный сбор, направлявшийся на содержание фонарей, очистку улиц, укрепление берегов и т. д. (сумма сбора колебалась в зависимости от района, составляя от полушки до 1 копейки с квадратной сажени территории). Неудивительно, что в Петербург никто не рвался и город заселялся принудительно. Многие пытались бежать, их ловили и наказывали обычным порядком – кнут, каторга, смерть.

В качестве генерал-полицмейстера Девиер не только занимался устрашением обывателей, но и сделал много полезного для устройства города. Его стараниями в 1721 году в столице установлены первые фонари, рядом с ними – скамейки для отдыха. Благодаря караулам из полицейских и обывателей на улицах стало спокойнее.

Частые пожары никогда не разрастались до масштабов катастрофы, причем в какой-то степени этому способствовал и первый «противопожарный» указ генерал-полицмейстера, запрещающий топить бани во все дни недели, кроме субботы.

Цены на рынке поддерживались на приемлемом уровне, причем до полудня купцы торговали по тарифам, установленным Девиером, а после полудня – по свободным ценам. Полиция строго следила, чтобы торгующие «ходили в белых мундирах, а мундир бы делали по образцу, как в мясном и рыбном рядах у торговых людей». Увидев же, что торговые палатки в большинстве случаев делаются из старой рогожи (так что «смотреть на них человеческому глазу мерзко»), генерал-полицмейстер приказал делать их из холста, и даже установил «образцовую» палатку перед Полицмейстерской канцелярией.

Кроме своей легендарной строгости, Девиер славился неподкупностью. В служебном усердии он не знал меры, переходя дорогу очень влиятельным людям. В 1722–1723 годы, когда Петр находился в Персидском походе, в столице взлетели цены на продукты. Игнорируя «законы свободного рынка», полицмейстер арестовал нескольких спекулянтов и установил норму максимальной прибыли от продажи (не более 10 %). Кризис был преодолен, но продуктовое лобби нашло поддержку у Меншикова, что привело к очередному серьезному конфликту с генерал-губернатором. В конечном счете в дело вмешался сам Петр, принявший сторону Девиера.

Смерть императора и восшествие на престол Екатерины I поначалу не сказались на положении Девиера. Антон Мануилович получил титул графа и чин генерал-лейтенанта. В 1727 году, по поручению императрицы, он ездил в Курляндию, чтобы разобраться в причинах конфликта между правившей герцогством племянницей Петра I Анной Иоанновной и примеривавшемся к герцогскому престолу Меншиковым.

Вернувшись ко Двору, он не преминул представить действия Меншикова в этой стране в самом неприглядном свете. Этот доклад, а также упорство Курляндского ландтага и жалобы Анны Иоанновны привели к тому, что Екатерина I, пожалуй, впервые в своей жизни, отказалась поддержать «светлейшего». Девиер получил от государыни орден Святого Александра Невского.

Контрудар со стороны «светлейшего» не заставил себя ждать. В частном разговоре Девиер имел неосторожность осудить намерение Меншикова породниться с будущим императором. Узнав об этом, князь Ижорский убедил умирающую Екатерину подписать указ об аресте генерал-полицмейстера.

24 апреля 1727 года в присутствии «светлейшего» Девиера взяли под караул. Отдавая шпагу офицеру, он внезапно сделал резкий выпад, пытаясь проткнуть шурина, но был обезоружен.

Первоначальные обвинения в адрес арестованного сводились к тому, что, несмотря на всеобщую скорбь по умирающей императрице, подвыпивший Девиер:

1) «не только не был в печали», но плачущую племянницу Екатерины I «вертел вместо танцев» и говорил: «…не надо печалиться»;

2) увидев плачущую царевну Анну Петровну, сказал: «.. о чем печалишься, выпей лучше рюмку коньяку»;

3) в присутствии царевны Елизаветы Петровны «был по-прежнему весел»;

4) дразнил Петра Алексеевича, «что его высочество собирался жениться, а все за его невестой будут волочиться, а его высочество будет ревновать».

Будучи вздернут на дыбу, и, получив 25 ударов кнутом, Антон Мануилович сознался и в вещах более серьезных, а именно в том, что вместе с сообщниками «дерзал определять наследника российского престола». При Дворе даже пустили слух, будто и сама Екатерина I умерла от «обсахаренной груши, которая была отравлена и поднесена ей графом Девиером».

Далее последовали «лишение чинов, чести и дарованных деревень» (на самом деле деревня была всего одна – Зигорицы, Ямбургского уезда) и ссылка в Сибирь. Перед этапом бывшего генерал-полицмейстера вторично били кнутом. Экзекуцию совершал палач, бывший в свое время подчиненным Девиера и неоднократно наказанный им за различные провинности. Теперь палач поработал от души.

А.Д. Меншиков

Что касается жены бывшего генерал-полицмейстера, то ей ничего не оставалось, как вместе с четырьмя детьми найти приют в одном из имений своего брата.

Двенадцать лет провел опальный сановник в Жигановском зимовье, в 800 верстах от Якутска. Компанию Девиеру составлял один из его «подельников», бывший комендант Петербурга Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев, назначенный в 1731 году, за нехваткой грамотных специалистов, сборщиком ясака в Охотск.

Охотский острог основан казаками еще в 1649 году, а в 1730-м начальник Первой Камчатской экспедиции Витус Ионассен Беринг предложил построить там город и порт. В связи с этим Охотск вывели из-под власти Якутска и превратили в самостоятельную административную единицу, включавшую побережья Охотского и Берингова морей, Анадырского края и Камчатского полуострова. Ответственность за строительство порта возложили на Скорнякова-Писарева.

Новый начальник, однако, ухитрился перессориться со всеми, включая и периодически наезжавшего в Охотск Витуса Беринга. На охотского начальника чередой пошли доносы от подчиненных («Всегда имеет у себя трапезу славную и во всем иждивении всякое довольство, утучняя плоть свою. Снабдевает и кормит имеющихся при себе блядей, баб да девок, и служащих своих дворовых людей, и непрестанно упражняетца в богопротивных и беззаконных делах… об нас попечения и сожаления не имеет»), однако, именно доклад знаменитого путешественника, представленный им в Адмиралтейств-коллегию, привел к смещению Скорнякова и замене его «добрым и совестным человеком» – Девиером.

Решение об этом императрица Анна Иоанновна приняла в декабре 1737 года. К тому времени Девиера уже перевели в Мангазею, так что из-за дальности расстояния соответствующий указ дошел до него только летом 1739 года. Еще через год, 10 августа 1740 года, Антон Мануилович прибыл в Охотск и, действуя строго в соответствии с полученной инструкцией, посадил Скорнякова-Писарева под арест.

Пусть и в ограниченном масштабе, но Девиер вновь получил возможность проявить свои административные дарования. Натерпевшиеся от Скорнякова горожане и служилые люди Охотска имели все основания восторгаться своим новым начальником. Описав и распродав имущество своего предшественника, Девиер выплатил гарнизону задолженное за несколько лет жалованье. Энергичными темпами он закончил снаряжение Второй Камчатской экспедиции Беринга, завершил строительство Охотского порта, а также основал школу, превратившуюся впоследствии в штурманское училище Сибирской флотилии.

В июне 1742 года в Охотск пришел указ новой императрицы Елизаветы Петровны о помиловании Девиера и Скорнякова-Писарева и разрешении обоим узникам вернуться в столицу. Добравшись через год до Петербурга, Антон Мануилович получил обратно ордена и титул, вернулась к нему и жена. Вместо конфискованной деревеньки Девиеру выделили поместье в Валуйском уезде Белгородской области (с 1600 душ крестьян).

17 декабря 1744 года Антон Мануилович вновь назначен генерал-полицмейстером Петербурга. Поскольку вакансия генерал-губернатора в это время пустовала, Девиер мог считать себя полным хозяином города, однако триумф пришел слишком поздно. Преклонный возраст и тяжелые испытания дали знать о себе многочисленными болезнями. Душа общества и любимец дам превратился в дряхлого и ворчливого старика, полностью утратившего былую тягу к активной деятельности.

Недолгое второе «градоначальствование» Девиера памятно лишь тремя указами: «.. Пересадить березы, посаженные на Адмиралтейском лугу, на дорогу от Летнего дворца… до Невского проспекта в два ряда», а также запретами «вырубать деревья в рощах за Фонтанкой речкой» и «купаться у Симеонова моста».

24 апреля 1745 года Девиер удалился в отставку «вплоть до выздоровления». Но выздоровление так и не наступило. 6 июля 1745 года он скончался и через три дня похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

В 1909 году его полуразрушенную могилу начали восстанавливать «за счет добровольных взносов чинов петербургской полиции», однако в настоящее время надгробие первого петербургского генерал-полицмейстера числится в списке «невосполнимых утрат».

Что касается потомков Антона Мануиловича, то никто из них уже не достиг столь же значительных карьерных высот. Более того, многие из них оказались не в ладах с законом и прославились мошенничеством, прелюбодейством и даже разбоем. В бурном 1918 году последние представители фамилии Девиеров попытались покинуть свое белгородское имение, однако по дороге были ограблены и, видимо, убиты восставшими крестьянами.

Потомки одного из самых выдающихся «стражей порядка» пали жертвами криминала, пускай и на короткое время подмявшего под себя все государство.

На стыке двух континентов

«Отечества Отец», Петр I активно приветствовал все, что способствовало процветанию Российского государства. В конце 1724 года, уже приближаясь к смертному одру и чувствуя «в теле своем болезненные припадки», он остался верен себе и озаботился тем, «о чем мыслил давно и что другие дела предпринять мешали». Его практический ум интересовала дорога «через Ледовитое море в Китай и Индию», с которыми он намеревался установить торговые отношения, а заодно – подтверждение северо-восточных берегов русских владений.

По приказу государя, Адмиралтейств-коллегия незамедлительно начала готовить экспедицию на Камчатку, где надлежало «сделать один или два бота с палубами» и далее «плыть возле земли, которая идет на норд» с целью поиска пролива, отделяющего Азию от Америки. Начальником экспедиции стал капитан 1-го ранга, а позднее – капитан-командор, Витус Беринг, уже двадцать один год верно служивший России. Он был лично известен самодержцу как человек энергичный, смелый и образованный, протекцию которому оказывал уважаемый государем вице-адмирал Корнелий Крюйс.

Беринг – родом из Дании, и ранний период его жизни мало известен. Родился в Хорсенсе 12 августа 1681 года в многодетной набожной семье разорившейся аристократки Анны Беринг и таможенного работника Йонаса Хальмстадта. Имя Витус получил в честь своего дяди, датского королевского историографа, «гордости рода и самого замечательного из Берингов», жизнью своею оправдав такое высокое доверие родственников.

Детство в портовом городе на берегу морского залива настраивало на романтический лад, мальчика с ранних лет манили путешествия в дальние страны. Мечты сбылись, в 14 лет, после окончания школы, на пару с двоюродным братом Свеном он записался матросом на голландский корабль и дважды совершил плавание в Ост-Индию, побывав на Карибах и в североамериканских европейских колониях. Практический опыт дополнило теоретическое обучение в Морском кадетском корпусе в Амстердаме, который считался одним из лучших в мире. Учителя хвалили способного парнишку, считая, что из Витуса Ионассена Беринга выйдет отличный капитан.

Судьбоносное знакомство в Амстердаме Беринга с Корнелием Крюйсом, вербовавшим на службу в Российском военно-морском флоте опытных моряков, сделало 23-летнего юношу командиром небольшого судна и открыло перспективы для карьерного роста.

Пару лет Витус (Иван Иванович – на русский манер) руководил шхуной, занимавшейся доставкой леса с берегов Невы к острову Котлину. Здесь по государеву приказу набирала силу военно-морская крепость Кроншлот, впоследствии ставшая главной базой Балтийского флота. В 1706 году Беринг подрос в чине до лейтенанта, а с 1710-го – до капитан-лейтенанта, и на его долю стали выпадать уже более ответственные поручения.

В ходе длительной Северной войны Беринг неоднократно принимал участие в противостоянии шведам. Сначала он командовал кораблем, ходившим дозором у побережья Финского залива. С переменой политической ситуации – разразилась Русско-турецкая война (1710–1713 гг.) – стал начальствовать на одной из девяти боевых шняв, действовавших на Азовском море. После поражения русских опытного моряка вновь перевели на Балтику, но уже на другой корабль, «Рига», который курсировал под вымпелом вице-адмирала Крюйса.

Суровые будни военно-морской службы в 1713 году прервало радостное событие – женитьба капитана. Избранницей стала дочь состоятельного бюргера-коммерсанта Анна Кристина Пюльзе, которую он повстречал в отвоеванном у шведов Выборге. Подробности романа история не сохранила, но известно, что 8 октября указанного года Анна и Витус были записаны в церковную книгу шведского прихода Выборга как законные супруги.

Судьба сразу же устроила молодоженам проверку на прочность связывавших их чувств: вскоре после свадьбы у финских прибрежных островов Беринга захватили в плен шведы, ему удалось из плена бежать, но лишь год спустя – осенью 1714 года.

В это же время опытный моряк получил личное задание Петра I – минуя шведские дозоры, привести в Кронштадт из Гамбурга 50-пушечный корабль «Перл». Во время перехода риск столкновения с неприятелем оказался очень высок: до Кронштадта добраться не удалось, и Иван Иванович принял решение отвести корабль на зимовку в Ригу. Похожий по сложности переход он совершил год спустя, из Архангельска в Кронштадт по Белому морю был доставлен 52-пушечный линейный корабль «Селафаил», который Петр I затребовал для усиления Балтийского флота в ходе Северной войны.

Тоннаж кораблей, которыми приходилось командовать Берингу, с каждым годом становился все больше. В июле 1718 года в Адмиралтейской верфи на воду спустили первый российский линейный корабль «Лесное», в строительстве которого активное участие принимал самодержец. Судно вошло в состав самой крупной эскадры петровского времени генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина, и вскоре на капитанский мостик 3-палубника ступил Витус Беринг.

При заключении Ништадтского мира многие морские офицеры, даже младше по службе, были повышены чином. Но милость государя на этот раз обошла датчанина стороной, и после 17 лет верного служения российскому самодержцу Беринг продолжал числиться капитаном 2-го ранга.

Подстрекаемый женой, которую любил всем сердцем, в 1724 году бравый моряк подал рапорт об отставке, ожидая исправления несправедливости. Однако неожиданно легко получил удовлетворение просьбы. И только ходатайство престарелого свата императора, генерал-адмирала Апраксина, перед которым прекрасная Анна с мольбой о муже пала на колени, исправило ситуацию. Спустя пять месяцев Беринга вновь призвали на службу и уже в новом чине – капитана 1-го ранга.

Этот факт знаменует окончание первого, «докамчатского» периода в русской биографии датчанина Витуса Беринга, продолжением которого, говоря словами историка Г. Миллера, стало признание его «достойным к чрезвычайным делам, каковые-то были двукратные, на него положенные, проведания».

В.И. Беринг

Первое «проведание» – экспедиция для определения Северного морского пути, стартовало 24 января 1725 года. В ее составе, по разным данным, числилось от 20 до 34 штатных сотрудников, включая двух ближайших помощников Беринга – лейтенантов Алексея Ильича Чирикова и Мартына Петровича Шпанберга. Кроме них, в экспедицию входили геодезист Григорий Путилов, плотники, в том числе Федор Козлов – мастер по строительству ботов, кузнец, конопатчики и другие специалисты, а также вспомогательный персонал из гребцов, поваров, подмастерьев и т. д.

План экспедиции был таков: через Сибирь сухопутьем добраться в Охотск, оттуда на судах – на Камчатку и далее морем к месту назначения – вожделенному проливу между восточным краем русских владений и Америкой.

До Охотска добирались два года, все экспедиционные группы прибыли только к январю 1727-го. Страшные морозы и голод, когда, согласно рапорту Беринга, «от недостатка провианта ели ремни, кожаные штаны и подошву», сократили состав участников на 15 человек. «В пути пропало и померло 267 лошадей за неимением фуража», две трети от общего количества, что на время обездвижило партию.

Но старались не падать духом. В одночасье поставили избы и амбары, чтобы дожить до конца зимы, возможностей местных дворов не хватило. Пополнили людские и продовольственные запасы. Построили 10-метровый шитик «Фортуна» для запланированного перехода морем далее на восток. Перезимовав, по воде и на собачьих упряжках доставили людей и снаряжение к устью реки Камчатки в ныне не существующий город Нижне-камчатск, где летом 1728 года из местного строительного леса построили бот «Святой Гавриил». Изначально в морское плавание планировалось взять с собой и шитик, но он дал течь и требовал капитального ремонта, поэтому остался на суше.

13 июля 1728 года команда судна «Святой Гавриил» в составе 44 членов во главе с Берингом вышли в море, взяв курс на север. Это стало нарушением инструкции Петра I, которая предписывала пройти от Камчатки на юг или восток и только потом – на северо-восток вдоль материка. Но моряки не имели никаких навигационных карт, у них не было опыта плавания в приполярных водах. Поэтому, страхуясь, шли вдоль берега, определяя местонахождение с помощью магнитного компаса.

16 августа 1728 года, не зная об этом, миновали пролив и оказались в Чукотском море на параллели 67°19′северной широты. Корабль окутал туман, и Беринг повернул назад, мотивируя тем, что «к Чукоцкому, или Восточному, углу земли никакой не подошло» и экспедиционное задание выполнено: азиатское и североамериканское побережья не соединяются.

После новой зимовки в Нижнекамчатске, по указу Адмиралтейств-коллегии, Беринг снова сделал попытку достичь американского берега, «понеже слышали от камчатских жителей, что есть земля против камчатского устья в близости», но, пройдя чуть больше 200 километров, из-за сильного ветра и тумана приказал вернуться, 23 июля 1729 года капитан сдал «Святого Гавриила» командиру порта в Охотске под расписку и через 8 месяцев вместе с командой оказался в Петербурге.

Пятилетнее путешествие на Камчатку стало первой в истории научной экспедицией в высокие широты. Она внесла важнейший вклад в развитие географических представлений о северо-востоке Азии – прежде всего, от южных пределов Камчатки до северных берегов Чукотки. Миру были явлены географические карты с точными координатами, включая 55 территориальных и 18 океанографических открытий.

Сам мореход по результатам своего плавания ничего не напечатал, но представил правительству карту и краткий отчет. Он утверждал, что Камчатка и Северная Америка находятся в близости друг от друга, что позволяло организовать торговлю с местными предпринимателями. Кроме того, в проекте «Предложения» путешественник призвал к активному хозяйственному освоению Сибири, где можно добывать железо, соль и заниматься землепашеством.

Одновременно Беринг подал записку со вторым «Предложением», где речь шла о новой камчатской экспедиции. Цель проекта – разведка морского пути к устью Амура и Японским островам, где «с японцами торг завесть, что к немалой прибыли Российской империи впредь могло оказаться», и дальнейший выход к американскому континенту.

Хотя задание Петра I побывать на берегах Америки не выполнили, мореплаватель получил 1000 рублей премии и чин капитана-командора, а к запросу о новой, пусть и дорогостоящей экспедиции, новоиспеченная императрица Анна Иоанновна неожиданно отнеслась благосклонно.

Подготавливали путешествие Адмиралтейств-коллегия и лично ее глава – вице-адмирал Николай Федорович Головин. Осуществить экспедицию планировали несколькими отрядами, каждый из которых шел своим маршрутом и выполнял свои задачи. На первом этапе из Петербурга в Сибирь отправились свыше 500 морских офицеров, ученых и матросов, среди которых – Степан Малыгин, Дмитрий и Харитон Лаптевы, Семен Челюскин. На особом положении находилась группа исследователей Петербургской Академии наук, сформированная для исторического и естественнонаучного изучения Сибири, Камчатки и вновь открытых земель.

Общее руководство работой почти всех отрядов осуществлял Витус Беринг, взяв в помощники участников первого путешествия – Алексея Чирикова, Мартына Шпанберга, «ботового и шлюпочного дела мастера» Федора Козлова и некоторых других.

18 апреля 1733 года вместе женой и двумя детьми (еще двое остались в Петербурге) капитан-командор выехал в Якутск, где в течение трех лет занимался организацией экспедиции. Коррумпированные местные власти всячески чинили препоны во время заготовки продовольствия и снаряжения, несмотря на стращание из Петербурга «не токмо штрафом, но и жестоким истязанием», а также писали на несговорчивого «немца» доносы. Поэтому только семь лет спустя после отъезда из столицы из Охотска на восток Камчатки вышли 2 новых построенных 200-тонных пакетбота с именами апостолов Христа на борту – «Святой Павел» и «Святой Петр». Из-за позднего старта пришлось зазимовать в Авачинской губе, и лишь в мае следующего года взяли курс на Северную Америку.

В ходе плавания командор использовал немецкую карту, где была нанесена мифическая «Земля Жуана-да-Гама». В напрасных поисках ориентира потеряли больше недели и в один из дней попали в густой туман. Удары в корабельные колокола и стрельба из пушек не помогли – корабли Чирикова и Беринга разлучились и с этого момента продолжили путь поодиночке.

17 июля 1741 года «Святой Петр» пристал наконец к американскому берегу. Цель, поставленная императором 17 лет назад, была достигнута. Но радость отсутствовала, треть экипажа, включая самого Беринга, свалила цинга, не хватало пресной воды, а точные координаты местонахождения были неизвестны. Продвижению вперед мешали сильный ветер и шторма, один из которых описан в вахтенном журнале, как «великое волнение». Обессиленный капитан принял решение возвращаться на Камчатку, дав обещание верной команде зазимовать, как только близко покажется земля.

Надежду на спасение дала полоска суши, которую 4 ноября экипаж разглядел на горизонте. Очертания берега чем-то напоминали окрестности Авачинской губы; иные видели в них Камчатку. Высадившись на берег, соорудили нечто вроде землянок, в песке вырыли прямоугольные ямы и сделали над ними крыши из парусов. Больной Беринг лежал, не поднимаясь. В предсмертных мучениях он уже не ощущал голода, но холод совершенно его измучил, он зарывался в песок, чтобы хоть немного согреться.

Трижды по его заданию способные держаться на ногах моряки уходили обследовать землю, прежде чем всем стало понятно, что оказались на необитаемом острове. Предстояла сложная зимовка, которую капитан пережить не смог. 6 декабря 1741 года Беринг скончался. Проведенное уже в наше время экспертиза останков знаменитого морехода не выявила каких-либо признаков цинги, и, возможно, он умер от какой-то другой болезни.

После смерти командора руководство отрядом принял штурман Свен Ваксель, хотя от болезни у него оказались парализованы руки и ноги. Под его руководством весной выжившие члены экипажа построили гукор «Святой Петр» из остатков разбитого штормом пакетбота. На нем в конце августа 1742 года вернулись на Камчатку. Потребовалось еще немало времени, чтобы добраться до Петербурга и сообщить о кончине Беринга. В это время остальные отряды экспедиции, в основном, уже закончили работу.

Вторая экспедиция капитан-командора на Камчатку оставила миру богатейшее картографическое наследие, дала ценные метеорологические данные и записи о Сибири и ее обитателях. Было документально зафиксировано существование пролива между Азией и Америкой, о котором еще почти 100 лет назад докладывал якутский казак Семен Дежнёв, открыты десятки географических объектов, в т. ч. богатые пушниной Алеутские острова. Это позволило позднее основать здесь Российско-Американскую компанию – единственное колониальное владение России на другом континенте. Экспедиция Беринга дала направление сотням последующих исследований, а масштабный объем собранных отрядами сведений до сих пор полностью не освоен.

Русскому герою освоения Севера датчанину Витусу Берингу выпала честь неоднократно оставить свое имя на карте нашей планеты. В честь него назвали пролив, море, ряд островов, ледник на Аляске, поселок в Чукотском автономном округе и Командорские острова.

Придворная кисть

Щедрые посулы эмиссаров Петра I, собиравших «для высылки от толь разных художеств мастеровых людей», обеспечили приезд из французской столицы в столицу российскую еще одного таланта – Луи Каравака. Гасконское происхождение гостя, казалось, гарантировало наличие буйного темперамента, но возможная польза от деятельности на благо Российского государства превысила возможные издержки, проистекавшие из особенностей творческой натуры.

Трехлетний контракт с художником от 13 ноября 1715 года обязывал работать по части живописи масляными красками «для исторических картин, портретов, баталий, лесов, деревень и цветов, зверей, как в больших, так и в малых размерах», а также обучать «тех людей русского народу, которых его величество изволит ему дать». Однако русскую живопись Каравак прославил, прежде всего, как портретист.

В начале XVIII столетия жанр портрета был крайне востребован властью. Государству в текущем режиме обновления требовалась правильная иконография представителей элиты, людей, вершащих ход истории. И отражать в живописи их образы следовало сугубо позитивно. Поэтому имевший некоторый опыт в портретном писании гасконец, да еще с творческими родственными связями (отец – декоратор, братья – скульпторы) пришелся в буквальном смысле слова ко Двору.

По приезду Петр I поручил кисти мастера самое важное – изображение своих детей и внуков. На свет один за другим родились изящные портреты царевичей и царевен. Балом красок правит аллегория – потомки представлены в виде античных божеств, та же гармония и эстетическая привлекательность, заставляющие зрителя любоваться изображениями и умильно вздыхать: «Хороши, как боги!» Натягивает «тетиву тугого лука» Петр-младший – Купидон, игриво непосредственны малышки Флоры – Анна и Елизавета, загадочно взирают с полотна дети государева сына-«Юпитера» – Петр-«Аполлон» и Наталья-«Диана».

Париж, «жилище славных муз», стал местом, где крепчала муза самого Каравака, в начале XVIII века здесь шло сложение утонченного, нарядного и слегка манерного стиля рококо. Творческие искания родины мастер транслировал на чужбине, портреты детей завораживают легкостью форм и нежностью красок, среди которых и «цвет бедра испуганной нимфы» (телесный), и «цвет розы, плавающий в молоке» (бледно-розовый), и «цвет потерянного времени» (голубой). Одеяния для театрализованного антуража напрокат дает сама эпоха – то было время балов и маскарадов.

«Дух мелочей прелестных и воздушных», которым наполнены работы мастера, рождает смысловой подтекст и увлекает не хуже квестов XXI столетия, правда, слегка туманя историческую ценность. Но все же по детским портретам можно проследить веяния моды, например, прически царевен Анны и Елизаветы вполне соответствуют времени, а такие атрибуты, как корона и орден Святого Андрея Первозванного у Петра-«шишечки», указывают на ситуацию с престолонаследием.

Со стороны Петра I заказать галерею портретов близких смело, на всеобщем обозрении – личная жизнь, самое сокровенное и уязвимое. В этом действии – передовые взгляды монарха, простершиеся вплоть до позволения писать обнаженную натуру – хотелось враз порвать со старыми устоями и семимильными шагами ворваться в Новое время.

Такие «ню»-эксперименты, чуждые русской ментальности, удобно было прикрыть мифологическими образами: милые, почти кукольные изображения царских отпрысков вызывали исключительное приятие у зрителей, что работало на положительный имидж «земных богов». Правда, портрет восьмилетней Елизаветы Петровны в образе Флоры демонстрировали только приближенным ко Двору и малому числу дипломатических посланников. Картина долго тайно хранилась в Екатерининском дворце Царского Села, однако это не помешало ей со временем стать первоосновой для вольного копирования иноземными мастерами.

«Как смертоносного яда бегай воззрения на чужую красоту», – поучал современников св. Дмитрий Ростовский, и общество не сразу смогло принять новые нравственные категории «просветителей»-иноземцев. Не всегда жаловало оно и самого Каравака, Якоб Штелин, автор «Записок об изящной жизни в России», считал, что французский художник «никогда не достиг надлежащей силы в рисунке» и его портреты (что спорно!) «всегда немножко похожи, но никогда полностью». Однако власти предержащие не придирались и, сменяя друг друга на царственном посту, радовали гасконца заказами.

В 1717 году Каравак запечатлел своего первого благодетеля – Петра Великого, которому обязан самим фактом появления в России. Версию о том, что он успел создать один из портретов самодержца до приезда на новую родину – в Пирмонте, на встрече с французскими художниками, или в Гавельберге, где кто-то из мастеров «списывал персону» Его Величества, – документальная история не подтверждает. На признанном полотне кисти Каравака реформатор в мундире Преображенского полка с лентой и звездой ордена Святого Андрея Первозванного – знаком царского достоинства. Игривость стиля рококо отставлена в сторону, образ государя прост и нагляден – перед нами царь-созидатель Новой империи.

Хорошие отношения с государем обеспечили Караваку исключительное право и в дальнейшем писать императорские портреты, в 1722 году «великий монарх и отец» даже взял его с собой в Астраханский поход. Но в каждом из полотен мастер верен себе: изображения одинаково статичны и безэмоциональны; кисть гасконца запечатлевает не личность, а индивидуальность. Хотя это тоже прорыв: от парсуны с ее условностями к реалиям подлинной жизни.

Петр I

Церемонности и психологизма лишено и изображение супруги Петра I – Екатерины, встречающей зрителя в кружевном пеньюаре. Информационный посыл понятен – это верная спутница жизни венценосца, рожающая наследников и хранящая домашний очаг. Но умел Каравак рисовать и «парадно». К подобным ранним работам относится картина с маленькой фигуркой царевны Натальи Петровны в праздничном платье и горностаевой мантии, неизменно вызывающая умиление зрителей.

При Петре I у Каравака возникла небольшая живописная школа, еще по первому контракту он «на досуге» был обязан обучать учеников «рукомеслу»; в 1724-м гасконец разработал конкретную программу, в которой планировал «показывать науку свою четырем человекам ученикам чрез два года в Питербурхе, а доканчивать в Париже…». Для совершенствования в живописи планировалось брать картины из дворцов для копирования, тем самым еще и прививая подшефным европейские вкусы.

Не все подмастерья преуспевали; мастер жаловался в Канцелярию от строений: «…Тщания к той науке никакого не имеют, а могут быть токмо у роскрашивания и у письма и золочения дерев неискусным мастерством». Посему никто из учеников в Парижскую Академию отправлен не был. Со временем успехи показали Алексей Антропов и Иван Вишняков, впоследствии известные художники, вставшие у истоков развития портрета и светского искусства в России в целом.

В мае 1717 года Петр через Меншикова распорядился Караваку писать «баталии Полтавскую, Левингопскую (под Лесным) и прочия»; почти за год кропотливым трудом мастера и нескольких учеников картина была создана. Долгое время она находилась в Большом Петергофском дворце, а затем – в Эрмитаже. Огромные размеры полотна пять метров в ширину и три в высоту – не отразились на качестве. Так, сын генерала русской службы Фридрих Берхгольц отмечал, что картина «очень не дурна; сам же царь написан превосходно и очень похож», сказывалось дарование Каравака как портретиста.

Картина традиционна и по композиции, и по содержанию, показан военный триумф императора в нелегком сражении. На первом плане справа – царь-полководец верхом на рыжей лошади в сопровождении генералов, слева – яростная схватка русских солдат со шведами. Второй план – разгромленные шведские войска, которые «без остановки от наших шпагами, багинетами и пиками колота, и даже до обретающегося вблизи лесу, яко скот, гнаны и биты».

Тему Полтавской битвы и других сюжетов войны за Балтику Каравак не раз брал для создания картонов шпалер, практически первых в России и впоследствии неоднократно копированных; сам он какое-то время руководил Шпалерной мануфактурой.

Талант декоратора помог получить и другие заказы. В начале 1720-х годов художник «потолоки [т. е. плафоны. – А. С.] писал живописью»: «в Питергофе» в галерее Монплезира и шатровом куполе Вольера-птичника, в Летнем саду в «Зале для славных торжествований», в «новых палатах» Летнего дворца и т. д. Он также украшал временные триумфальные арки, создавал памятные медали и монеты.

В частности, когда на престоле оказался Иоанн Антонович, по закону срочно потребовалось ввести новые деньги, на монетах высокого достоинства мог быть изображен только действующий монарх. Непростая задача – достойно изобразить на «чеканке» двухмесячного императора – оказалась Караваку под силу. Правда, хождение такие деньги имели недолгое, «борьба за трон в России славной» закончилась в 1741 году воцарением Елизаветы Петровны, которая приказала монеты сдать на переплавку, а их хранение признала незаконным.

Восшествие на трон Петровой дочери порадовало гасконца, они знакомы с самого Лизиного детства; обласкан властью иноземец был и при ее предшественнице – Анне Иоанновне.

Последняя осуществила его давнюю мечту, сделала мастера гофмалером, т. е. придворным живописцем, и даровала чин полковника.

Страсть государыни к роскошествам и увеселениям играла на руку близким ко Двору «повелителям муз», хотя в целом царствование «суровой курляндки» затормозило развитие серьезного искусства: «о повреждении нравов в России», когда «лучшие мастера-живописцы становились в положение простых маляров и обойщиков», свидетельствовал, в частности, князь Михаил Щербатов.

Каравак счастливо избежал подобного «положения», но все-таки писал не только портреты и «потолоки». Он участвовал в оформлении празднования коронации Анны Иоанновны, обустраивал для нее интерьеры Зимнего дворца, изготавливал образцы и рисунки для вышивок, которыми увлекались придворные дамы, и т. д.

Елизавета Петровна

Из множества больших и малых портретов императрицы, по свидетельству современника, «все стены в Петербурге кишели ими», до наших дней дошли единицы. Но главное – сохранился коронационный портрет с тщательным изображением атрибутов власти: короны, скипетра, державы и горностаевой мантии. Большой формат полотна, декоративность, монументальная статичность композиции, все это соответствует поставленной задаче прославления «вершительницы судеб» и создает эталон парадного императорского портрета в русском искусстве.

Видя правду, которую честно запечатлел в бронзе памятника «Анна Иоанновна с арапчонком» Карло Растрелли, Каравак более снисходителен к модели. «Отвратное» в жизни лицо на картине выглядит вполне миловидно, а «чрезвычайная полнота» искусно задрапирована дорогими одеждами.

Весьма располневшей вышла на полотне Каравака 1750 года и «красавица», которая «блистала на балах» – Елизавета Петровна Романова. Но изображение соответствовало устоявшемуся образцу, обладало искомой репрезентативностью и вполне устраивало заказчицу, хотя предъявляемые ею требования были серьезными: еще при воцарении она законодательно оформила строгий регламент царского образа. Нарушители сего подлежали «наижесточайшему истязанию без всякой пощады», а творение – уничтожению.

Не все портреты государыни кисти Каравака прошли «апробацию» (утверждение); она даже журила гасконца за то, что на одной из работ «правая рука особенно в области запястья чересчур пухлая», советуя впредь «быть осторожным в соблюдении пропорций». Критиковал мастера и неутомимый Якоб Штелин за «плохую позу с плохой драпировкой». Но несмотря на разбор, Каравак сохранял должность и исправно получал приличное жалованье.

Европейский посланник светского искусства, гасконец не чурался и православного церковного творчества. По благословению Елизаветы, ярой защитницы православия от «инославия», католик Каравак поучаствовал в создании иконостаса церкви Зимнего дворца, написал образа для дворцовой церкви в Царском Селе и создал храмовый образ Рождества Богородицы для церкви-предшественницы нынешнего Казанского собора. При участии мастера также выполнены – сень над ракой преп. Сергия Радонежского в Троице-Сергиевой Лавре и серебряная рака для мощей св. Александра Невского в Благовещенской церкви Петербурга, правда, религиозное содержание в этих работах зачастую уступало мотивам исключительно декоративного свойства.

Каравак прожил в России долгую жизнь, активно служа тому, чего от него ждали, – делу «европеизации» России, и оставил заметный след в культуре такой благосклонной к нему новой родины. Он умер 9 июня 1754 года и похоронен на кладбище Сампсониевского собора в Санкт-Петербурге.

Скульптурные оды старшего Растрелли

На рубеже XVII–XVIII веков усилиями Петра Великого Россия «вошла в Европу, как спущенный корабль – под стук топора и грохот пушек». Реформаторские волны понесли ее к скалистым берегам военного и политико-экономического обустройства, к крутым уступам точных и естественных наук, навстречу райским островам искусства. У колыбели новой жизни встали иностранцы, готовые возмездно реализовать свои таланты и трудиться во славу второго Отечества.

«Мастеровых людей знатных художеств» нанимал племянник петровского сподвижника Франца Лефорта – Иван Лефорт. Для этого он был отряжен «ко двору и во все города и порты Французского Королевства». Гуляка и карточный игрок, Лефорт принес большую пользу, его стараниями Россия узнала мастера архитектуры и инженерного дела Леблона, живописца Каравака, скульптора Растрелли и др.

Последний не был французом: родился во Флоренции. Париж давал кров и заработок на протяжении пятнадцати лет жизни, однако к моменту знакомства с петровским посланником уже исчерпал свои возможности. Новое соглашение о службе, да еще при Дворе нашумевшего в Европе московского царя, пришлось весьма кстати.

Договор с «господином Растрелием Флоренским» состоял из двух частей. Первая обязывала прибыть в Петербург вместе с сыном и учеником на три года и «работать во всех художествах и ремеслах, которые он сам умеет». Вторая – определяла условия службы: жалованье 1500 рублей в год, бесплатную квартиру в пользование, участок для постройки собственного дома, а также освобождение «от пошлин, налогов и военных постоев».

Щедрость государя была оправданной, Россия крайне нуждалась в талантливом итальянце. Как и все потомки состоятельных дворян, он получил отличное образование, закрепленное выучкой в профессиональной скульптурной мастерской. «Цветущая» родина подарила художественное чутье: бесчисленное количество памятников искусства работы Микеланджело, Донателло, Лоренцо Гиберти и других титанов-ваятелей, доступные взору в любой момент, подготовили основу для творческого развития.

Родная Италия конца XVII – начала XVIII веков, с ее экономическими и политическими трудностями, не вызывала желания остаться; «барочность мировоззрения» в классицистической Франции со временем лишила крупных заказов. И в конце ноября 1715 года 40-летний Растрелли покинул Париж, направившись в новую столицу Русского государства.

По дороге (в Кенигсберге) произошло знакомство с Петром-реформатором. Часовая беседа обозначила рабочие планы, в связи с постройкой дворца в «Стрелиной мызе» и обустройством там сада предстояло заняться «изготовлением модели», дабы «сделать пробу своего мастерства».

Проект планировки Стрельнинского сада и местности вокруг создан Карло Бартоломео незамедлительно по прибытии в Петербург, помощником выступил сын Франческо, будущий знаменитый архитектор. На бумаге «били» фонтаны, «развлекал слух» водный орган, «радовала глаз» многочисленная скульптура. И даже начались практические работы по прокладке труб и некоторых аллей. Одновременно Растрелли принялся достраивать дворец в Петергофе, начатый Браунштейном. Но приглашенный в помощь французский архитектор Жан Батист Леблон спутал карты, отношения не сложились, и, по доносу даровитого соперника, Растрелли отстранили от работ.

Болезненный удар по самолюбию смягчили новые заказы. Лето прошло в созидании декора потолка Парадного зала Монплезира, где пригодились разработанные еще во Франции мотивы скульптурных надгробий – богатый занавес со складками и крупные волюты с листьями аканта. Затем в работу пошли барельефы с изображением резвящихся амуров для оформления фриза того же зала.

Постепенно скульптура стала основным занятием, вытеснив другие «прожекты». Крупный заказ поступил от всемогущего князя Меншикова. Кошелек второго человека в государстве, у которого слуги «разодеты куда шикарнее царя», позволил дополнительно нанять 14 мастеров: кузнеца с помощниками, столяра, плотника, каменщиков, слесаря, двух учеников и переводчика.

Бюст К. Растрелли

Заказ соответствовал реалиям времени, церковную доминанту прошлых столетий сменило светское искусство. В нем на передний план стремилась личность, одинаково важны были и мастер, и тот, кто перед ним: Растрелли – известный скульптор, фигура Меншикова имела государственное значение.

Достойный муж большой державы спокоен, величав – такой образ «светлейшего» передал потомкам итальянец-ваятель. Возвеличен пафос ратных побед – в доспехах, наградах, батальном барельефе лат. Однако импозантность парадного облика и общая декоративность портрета пока важнее: психологизм в работах скульптора появится позже.

Бюст А.Д. Меншикова

В 1717 году бюст отлили из бронзы, столетие с лишним спустя коллега Иван Витали повторил его в мраморе. Однако Растрелли и сам дважды имел дело со своим творением, второй раз – в 1725-м, когда Екатерина I, желая более возвысить фаворита, заказала восковую «персону князя», раскрашенную в «натуральный колер».

Первый конный монумент в России, также заслуга Карло Растрелли. Заказчиком выступил сам император, и с этого момента петровская тема стала главной в творчестве скульптора. По задумке Петра I, новая статуя должна прославлять силу и могущество русской государственной власти – торжествующий владыка-победитель повелевает огромной страной, послушной его реформаторской мысли.

Конный памятник Петру I

Ни один десяток лет вынашивал мастер замысел своего детища, работа была завершена только в 1748 году. Общее решение монумента, создаваемое им ощущение величия и неукротимого темперамента, заставляют вспомнить о прототипе – памятнике императору Марку Аврелию в Древнем Риме. И вот, одна рука всадника значимо сжимает фельдмаршальский жезл, символ военных побед, другая – натягивает поводья, сдерживая ретивую поступь могучего коня.

Первые эскизы растреллиевского монумента полны барочной дробности и экспрессии, а окончательный вариант оказался прост, лаконичен и даже «фотографичен»: для достоверной передачи облика скульптор снял маску с лица Петра I, как это делали ваятели Италии в эпоху Возрождения. По этой маске мастер в том же 1719 году создал восковой раскрашенный бюст Петра в латах.

Все годы в Петербурге Растрелли прожил на Первой Береговой (ныне – Шпалерная) улице, в доме покойной царицы Марфы Апраксиной, скульптурные работы выполнялись в двух специально выстроенных «анбарах» неподалеку Здесь же родился на свет еще один бюст императора.

И это – уже работа в бронзе, во многом повторявшая барочную трактовку фигуры Меншикова, но парадность и величавость облика дополнительно получили глубину аллегории. Динамичный разворот торса, множественность фактур – от легких кружев жабо до металла лат, блики света на нервном лице, весь «мир страстных форм» работает не только на передачу внешнего впечатления от образа, он служит воссозданию облика эпохи в целом. В ней первая величина – конкретный человек со своими особенностями. «Он весь, как Божия гроза»: глаза навыкате, сжатые в тонкую линию губы, открытый лоб, и в этих чертах – безмерная отвага, сила мысли, величие души славного деятеля Нового времени.

Сей «новоманерный» бюст Петр велел дополнить авторским повторением «по старому манеру цесарем римским» (в виде римского императора) из свинца, нужен был значимый подарок датскому королю Фридриху IV.

Бюсты работы итальянского мастера стали блестящим началом русского скульптурного портрета – жанра, доселе неведомого на Московитской земле. С момента крещения Руси круглая пластика оставалась под запретом во избежание рецидивов язычества; тем паче не приходилось говорить о портретности скульптурного или художественного изображения. Растрелли пробил свое «окно в Европу», получив заслуженные похвалы современников.

Последние два года жизни Петра Великого были временем особо интенсивной деятельности Карло. Фонтанные группы, портреты, скульптуры, архитектурные и даже графические наброски составляли основу ежедневного творчества и не давали ослабнуть материальному благосостоянию мастера: по непонятным причинам его сняли с жалованья и перевели на работы «с торгу» – по подрядам.

Заказы этого периода: медные модели-образцы с изображением героев античной мифологии для вытачивания по ним фигур из дерева и кости, десятки свинцовых маскаронов для каскада грота в Стрельне, многочисленные барельефы и скульптурные композиции для каскадов в Петергофе и многое другое. Как художник-график, Растрелли исполнил рисунок фронтисписа «Книги морского Устава», а как архитектор разработал модель Триумфальной колонны – монументального памятника «сынам Отечества» и целой эпохе, прославленной победами Петра.

К сожалению, книжный рисунок не сохранился; такая же судьба у свинцовых статуй и некоторых из водометов, украшавших аллеи и фонтаны Летнего сада и Петергофских парков, а интересный замысел победного памятника и вовсе не реализован, как и проект мавзолея над гробом Петра Великого.

Не был завершен и конный постамент императора – ни при жизни великого реформатора, ни при жизни самого мастера. Отливку «образа премудрого героя» в бронзе в 1748 году выполнил сын, Франческо Бартоломео Растрелли, и свое нынешнее место у Инженерного замка памятник обрел лишь во времена правления Павла I. Жена и дочь дорогостоящую статую не приветили; просвещенная Екатерина II и вовсе сочла его устаревшим, не сделанным «искусством таким, каково б должно представить столь великого монарха и служить ко украшению столичного города Санкт-Петербурга», и отправила в амбар Таврического дворца князя Потемкина.

Бюст Петра I

28 января 1725 года в присутствии жены Петра! и сподвижников Карло вторично снял маску с лица «земного божества», на этот раз – посмертную. Сильные мучения на краю миров не испортили оттиск: монарх хранит полуулыбку. Трудами мастера маска обрела художественность, смягчились черты лица, пришло успокоение в облик, столь мятущийся и неспокойный в жизни.

В день кончины сделали и слепки рук: бесстрастный материал понес потомкам вздутые очертания фаланг большого пальца, срезанный силуэт срединного – отличный источник для работы эзотериков.

По слепкам Растрелли сделал «восковую персону» Петра, так захотела Екатерина I. Подобные «натуралистические имитации» были в моде и ценились не менее произведений искусства. Парик натуральный: его изготовили из волос почившего, состриженных из-за сильной жары еще во время Персидского похода в 1722 году. С давних пор и поныне «Петр» торжественно восседает на троне в Зимнем дворце.

С воцарением Анны Иоанновны дела у семьи Растрелли пошли в гору, оставив в прошлом период затишья и случайных работ. Новая императрица любила роскошь, и мастер пышного барокко пришелся весьма кстати. Он сразу же получил заказы, в основном декораторского свойства, правда, не в Петербурге, а в старой столице – в Москве. Белокаменная, с ее величавой архитектурой Кремля, древними храмами, узорочьем иконных окладов, произвела сильное впечатление; здесь мастер проникся исконным «русским духом». Это вылилось в мощное величие образов в последующие творческие годы.

«Анна Иоанновна с арапчонком»

Так, в 1732-м на свет родилась небывалая в России по размерам модель статуи «Анна Иоанновна с арапчонком», с нее начался расцвет монументальной скульптуры на Русской земле. Отливку в меди осуществили лишь 7 лет спустя, на подготовительном этапе трудился не только Растрелли, но и целая группа помощников – резчики деревянных моделей, кузнец, мастера литья и обжига и проч. Еще двадцать месяцев заняла отделка «чеканным искусством». Работали споро, желая порадовать государыню, но величавый «портрет» закончили, когда на троне оказалась совершенно иная владычица. Вместо площади у Нового Зимнего дворца статуя отправилась в Академию наук, «в среднюю палату нижнего апартамента».

Реалистичность коронационного портрета Анны Иоанновны необыкновенна, «ода в металле» напрочь лишена лести. Тяжелый материал точно передает впечатления современников, «престрашной была взору, отвратное лицо имела, так велика была, что, когда между кавалеров идет, всех головой выше и чрезвычайно толста». Облик зеркалит характер и заслуги перед Отечеством, сквозь барочную пышность «дорогого платья» и россыпь украшений видна жестокая, властолюбивая и расточительная натура. Императрица замерла на мгновение, чтобы принять из рук слуги-арапчонка Державу, изящная фигурка обеспечивает пластическое равновесие масс и вводит жанровый мотив в парадную окаменелость.

На закате дней постаревший итальянец по-прежнему «горел прекрасным». Душа была спокойна: жизнь прожита достойно – для близких и для дальних. Отец скульптурного портрета, маэстро монументальной и декоративной пластики, тонкий психолог и зоркий наблюдатель-реалист тихо скончался в Санкт-Петербурге 18 (29) ноября 1744 года.

Pulsuz fraqment bitdi.