Kitabı oxu: «Жизнь на грани фола»

© Рыжов А.С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Стартовая сирена

Она прозвучала, как всегда, призывно и требовательно. Ее протяжное гудение разнеслось под сводами Дворца спорта, где собралось четыре тысячи зрителей, и матч начался.

На календаре было 22 марта 1978 года, шел тридцать пятый тур Всесоюзного первенства по хоккею с шайбой. Ленинградская команда «Аврора» встречалась на выезде с клубом Свердловского автозавода.

Совсем недавно эти коллективы сражались между собой не на жизнь, а на смерть – январский поединок завершился боевой ничьей, по ходу которой чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Нет, они не оспаривали чемпионство – наоборот, боролись за сохранение прописки в Высшей лиге. Тогда свердловчане шли на предпоследнем месте, а ленинградцы замыкали таблицу.

Собственно говоря, с тех пор в их турнирном положении ничего не изменилось, они остались на тех же местах, и нынешний матч уже не имел никакого значения. «Аврора» на весеннем отрезке турнира выступала из рук вон плохо, установила антирекорд, проиграв московским армейцам с неприличным счетом два – шестнадцать, и задолго до конца чемпионата потеряла все шансы подняться выше последнего места. К настоящему моменту разрыв составлял одиннадцать очков – неодолимая пропасть.

«Автомобилистам» тоже не имело смысла надрываться, хотя чисто теоретически они еще могли обойти шедших перед ними горьковчан и вскарабкаться на ступеньку выше. Но разницы между девятым местом и восьмым, в общем-то, не было, поэтому хозяева вышли на площадку расслабленными и отнюдь не настроенными на эпическую битву.

Быть бы матчу скучным, если б не одно обстоятельство. За Свердловск выступал нападающий Сухарев, державший на «Аврору» личную и очень крепкую обиду. На старте сезона его пригласили из столицы поиграть за Ленинград, причем прибыл он в расположение команды в статусе едва ли не союзной знаменитости. Сразу дал понять, что он здесь лучший, а остальные – мелюзга, массовка, чья роль заключается в том, чтобы создавать бледный фон, на котором его величие будет смотреться наиболее эффектно.

Но долго выпендриваться Сухареву не позволили. «Аврора» при нем и благоволившем ему тренере Силине стремительно покатилась по наклонной, потому и оказалась в турнирном подвале. Командование Балтфлота, официального куратора клуба, церемониться не стало – и Силин, и его протеже вылетели с треском. Сухарев попытался вернуться в Москву, но там его никуда не взяли. Он ездил по стране, предлагал свои услуги и в итоге кое-как закрепился на Урале, в команде, которая совсем не соответствовала его амбициям.

Во всех своих бедах он винил «Аврору», а если конкретно, то ее нынешнего капитана Лешу Касаткина. Сухарев считал, что именно Касаткин подговорил других хоккеистов команды играть спустя рукава, чтобы избавиться от звездного партнера и чересчур строгого тренера. Это было неправдой, причем весьма оскорбительной. Когда до Касаткина дошли распускаемые Сухаревым сплетни, он вскипел и пообещал при первом же удобном случае расквитаться с клеветником. С того дня каждое их рандеву на льду превращалось в бескомпромиссную дуэль.

Леша Касаткин вовсе не был злым и жестоким. Он без повода не лез в драку и терпеть не мог бессмысленной вражды. Но когда задевали его честь, на него накатывало то, что обожаемый им Джек Лондон в одном из романов назвал «багровой яростью». Мозг бурлил от ненависти, и самоконтроль – непременное качество любого спортсмена – куда-то улетучивался. Алексей в подобных ситуациях не владел собой, шел напролом.

Зная о его контрах с Сухаревым, наставник «Авроры» Николай Петрович Клочков сказал ему перед игрой в Свердловске:

– Может, тебя не выпускать, а? Устроишь мне Ледовое побоище, гандшпуг тебе в селезенку… Мы и так у Посова на карандаше, он только повода ждет, чтобы отправить нас куда-нибудь на плоскодонке килек ловить…

Любил Николай Петрович изъясняться вычурно, с использованием моряцкой терминологии. В «Авроре» над этими словесными выкрутасами, равно как над его пиратским платком, повязанным поверх лысого черепа, и подзорной трубой, которую он всюду таскал с собой, тихонько посмеивались. Тем не менее Клочков был фигурой уважаемой, игроки ценили его и ни за что не променяли бы ни на какого варяга, в особенности такого, как Силин.

Вице-адмирал Посов командовал Балтийским военным флотом и славился своей суровостью. Это по его приказу уволили Силина. Клочкова, с учетом плачевных итогов сезона, ждала аналогичная участь, но Посов дал слово не трогать его до окончания чемпионата. Причиной тому стало успешное выступление клуба на зимнем Кубке Шпенглера в Швейцарии, где заведомый аутсайдер неожиданно для всех взял первый приз. О международном достижении написали ведущие газеты, Посов получил личную благодарность от министра обороны, «авроровцам» организовали торжественный прием в Ленинградском обкоме, после чего снимать с должности главного тренера было бы некрасиво. Посов выдал Николаю Петровичу карт-бланш, но предупредил:

– Смотри у меня, Клочков… Если не удержишься в лиге, не спасут тебя ни регалии, ни трофеи. На улицу выгоню!

К февралю стало ясно, что выше десятой строчки «Авроре» не подняться. Таким образом, ей предстояло играть стыковые матчи, в них-то и должна была решиться ее судьба. Николай Петрович, понимая это, хотел сохранить настрой и боеспособность своих гладиаторов вплоть до решающих матчей. Оттого и раздумывал, выпускать ли Касаткина на лед в ничего не значащей игре.

Алексей встал на дыбы:

– Николай Петрович! Это что же – все будут пахать, а я на лавке штаны просиживать? Какой из меня тогда капитан? Нет уж, давайте выпускайте!

И добился своего, вышел на привычной позиции в первом звене. Надежное было звено, сыгранное. В нападении, помимо Алексея, еще двое молодых: Антон Масленников и Витька Шкут. Оба – бывшие дублеры, пришли, как и сам Касаткин, в основную команду из молодежки и с ходу заявили о себе. Шкут осенью числился в лучших бомбардирах, но получил серьезную лицевую травму, три месяца восстанавливался, только весной вернулся на лед. Сейчас играл в специальной маске, из-за чего жутко стеснялся – считал, что похож в ней на клоуна. Забрасывал пока маловато, не набрал форму, но Клочков ставил его в основу, ибо каким иным способом можно вдохнуть в парня силы и веру в себя?

Пару оборонцев в первой пятерке составляли опытные Чуркин и Панченко, а на воротах стоял еще один соратник Алексея по молодежке – Женька Белоногов.

С первых минут игра пошла под диктовку ленинградцев. Пусть и не приносили им ничего потенциальные два очка за победу, однако хотелось все же под занавес чемпионата хлопнуть дверью. Чтобы знали уральцы – не мальчики для битья к ним пожаловали.

К середине второго периода на табло горели отрадные для гостей 1:3. Дело было даже не в счете. Давно уже «Аврора» не смотрелась так уверенно. Свердловчане проигрывали вчистую и ничего не могли с этим поделать. Да и не хотели, пожалуй. Сонно катались по площадке, на обострение не шли – словом, отбывали номер.

Один лишь Сухарев носился как угорелый – вымещал гнев на бывших партнерах. Проку от его действий было немного, к воротам ему подойти не давали, поэтому лупил он издалека, бесприцельно, но всякий раз старался незаметно для арбитра толкнуть или зацепить кого-нибудь из ленинградцев. Главной его мишенью был, само собой, Касаткин. Алексею уже трижды досталось клюшкой по ногам и дважды по спине. Не выдержав, он отмахнулся, но, в отличие от подлого Сухаря, сделал это так неловко, что тут же сел на две минуты на скамейку штрафников, и «Аврора» в меньшинстве пропустила гол.

– Ты что творишь, скумбрия недосоленная? – зашипел на него рассерженный Николай Петрович. – Не видишь разве, что этот поганец нарочно тебя заводит? Терпи, не отвечай!

Легко сказать «не отвечай»! Не успел Касаткин выйти после штрафа, как снова схлопотал от Сухарева чувствительный тумак – аккурат меж лопаток. Охнул, развернулся, припечатал гада к борту и прохрипел в его ухмыляющуюся рожу:

– Отстань, слышишь? Наваляю!

Сухарев нагло гоготнул:

– Ты мне? Рискни здоровьем!

Судья разнял их, сделал Алексею устное предупреждение. А уже в следующем игровом эпизоде Сухарев опять сподличал, только теперь его жертвой стал Шкут. Витька в центре площадки получил шайбу от Панченко, изящно обработал ее и погнал к воротам. В своем лучшем стиле обвел двух защитников, вышел один на один и уже готовился к броску, как вдруг подскочивший сбоку Сухарев сбил его с ног. Еще не оправившийся от перелома челюсти Шкут кубарем покатился по льду.

Этого Касаткин стерпеть не мог. Ураганом налетел на треклятого Сухаря и тяжелой хоккейной перчаткой по-боксерски звезданул его в лицо.

Зал притих. Сухарев раскинул руки и рухнул навзничь.

К Касаткину подъехал судья, гаркнул свирепо:

– С ума сошел? Убьешь!

– Убьешь его, как же! – огрызнулся Касаткин. – Полежит и встанет.

Он был уверен, что Сухарев притворяется. Этот шут гороховый на любые фокусы способен.

К Алексею подъехали Чуркин и Масленников, схватили за руки, чтобы новых глупостей не наделал. Хотя он уже был спокоен, ни на кого не пер, стоял себе и смотрел на поверженного врага.

Сухарев не шевелился, лежал как мертвый. Его окружили товарищи по команде, на лед выскочили свердловские врачи, стали колдовать над ним. Совали под нос ватку с нашатырем, сделали укол, но Сухарев не подавал признаков жизни.

Касаткина прошиб холодный пот. Правда, что ли, убил? В запале не рассчитал силу удара, двинул от души… Черт бы побрал эту «багровую ярость»!

Клочков из-за бортика отчаянно сигнализировал, размахивал подзорной трубой. Касаткин, понурившись, поехал к нему, забормотал, оправдываясь:

– Николай Петрович, я нечаянно… я не хотел…

– Вон с площадки, хек мороженый! – рявкнул на него Клочков, и тон его был чужим, непривычно злобным. – Марш в раздевалку, сиди и не высовывайся!

Что тут возразишь? Алексей, рассерженный и на себя, и на весь мир, швырнул клюшку под лавку, расстегнул ремешок шлема и заковылял под трибуны.

Мимо него двое медиков пронесли так и не пришедшего в себя, страшного в своей неподвижности Сухарева.

Глава 1
Дисциплинарная комиссия

Да выжил он, выжил. Ничего там смертельного не было. Полежал с полчаса в нокауте и очнулся. В травматологии диагностировали сотрясение, плюс два выбитых зуба. В хоккее еще не то бывает, так что, можно сказать, легко отделался.

А вот для Леши Касаткина свердловский инцидент имел самые серьезные последствия. По горячим следам состоялось разбирательство, дисциплинарная комиссия впаяла нарушителю неспортивное поведение. На заседании, больше смахивавшем на судилище, ему, словно какому-нибудь дурачку-первокласснику, объясняли, что спорт – это не война, к товарищам надо относиться с уважением, руки не распускать, ну и так далее.

– Какой он мне товарищ! – взорвался Касаткин, которого вся эта бодяга довела до белого каления. – Сволочь он!

Члены комиссии – ничего в жизни не добившиеся и вышедшие в тираж престарелые спортсмены – качали головами и смотрели осуждающе.

– Значит, молодой человек, вы не раскаиваетесь в содеянном?

– Нет, конечно! Он сам меня достал, это все видели, кроме судьи! Спросите!

Спрашивать не стали. Приговор, вынесенный комиссией, гласил: дисквалификация на пять ближайших матчей. Комсомольской ячейке, в которой состоял Касаткин, рекомендовалось проработать его и вынести общественное порицание, чтобы никому не повадно было следовать хулиганскому примеру.

Порицание – пес с ним, пятнадцать минут трепологии, а потом все забудется. В ячейке – свои ребята из «Авроры», им известны мотивы Лешиного поступка, никто всерьез клеймить не станет. А вот пятиматчевая дисквалификация – это катастрофа. Чемпионат на финише, впереди всего один тур, а дальше стыки, две игры – дома и на выезде. Пролетит команда – и Клочкова снимут. Заодно могут и половину игроков разогнать, это уж как новый руководитель решит.

Когда огласили вердикт комиссии, Алексею стало так совестно, как ни разу не бывало. Чего добился своей гордостью? Взял бы лучше да покаялся – глядишь, скостили бы отлучение до одного-двух матчей. А так влепили на полную катушку. И кому от этого легче стало?

Поздно бежать назад и добиваться пересмотра дела. На самом ответственном этапе «Аврора» лишилась капитана, и в этом виноват только он, Алексей Касаткин, эгоист и недоумок, каких поискать.

Так ругал он себя, сидя в однокомнатной хрущевке на Анниковом проспекте, доставшейся по наследству от покойных родителей, и втайне надеялся, что кто-нибудь придет и утешит. Но никто не приходил.

Комсомольское собрание прошло, как он и ожидал, вяло, без пламенных речей и призывов вычистить негодяя из рядов ВЛКСМ. Ограничились протокольными фразами о недопустимости насилия на спортивных аренах и разошлись. Никто виновника не осудил, но никто и не поддержал. Алексей понимал: дуются на него из-за того, что так глупо влип. Даже Клочков не вымолвил ни слова, сидел нахохлившись как сыч и первым ушел после собрания. Алексей воспринял это как выражение презрения, и на душе сделалось еще муторнее. Петрович верил в него, знал, что Касаткин не подведет. А Касаткин нате вам – подвел. Как к нему теперь прикажете относиться?

В конце марта «Аврора» сдула последний матч регулярки рижанам и улетела в Новосибирск, где должна была состояться первая переходная игра с местной командой. Касаткин остался в Ленинграде и ощутил себя таким одиноким, всеми брошенным, что хоть волком вой.

Между тем неприятности лишь начинались.

Пасмурным апрельским днем Касаткин шел из магазина с авоськой, в которой болтались килограммовый пакет сахара, батон и банка сгущенки. Несмотря на дисквалификацию, он по-прежнему состоял при команде (согласно записи в трудовой книжке – инструктором спорткомплекса), зарплату получал исправно, и средств к существованию хватало.

Он уже подходил к дому, когда из-под арки выскочили три битюга в комковатых бесформенных куртках. Двое схватили его за руки, а третий врезал в солнечное сплетение с такой силой, что у Алексея перехватило дыхание. Хотел закричать – не получилось. В следующее мгновение он огреб еще один удар, после чего впал в беспамятство и пришел в себя в затхлом помещении с низкими потолками и без окон, связанный по рукам и ногам, со ртом, заклеенным изолентой.

Битюги стояли перед ним с электрическими фонариками в руках, в окружении какой-то рухляди, банок с огурцами и помидорами, старых лыж и холщовых мешков. Очевидно, это был подвал жилого здания, где ответственные и безответственные квартиросъемщики хранили все то добро, что не помещалось в маломерных квартирах.

– Оклемался? – спросил самый высокий из битюгов, стриженный под бобрик, с квадратной харей и мутными зенками.

Касаткин сощурился от лучей света, бивших в глаза, замычал, принялся извиваться, подобно червяку, но этим только насмешил своих похитителей. Они хором заржали, а дылда с квадратной харей достал из кармана нож-выкидуху и демонстративно повертел им перед носом беспомощного пленника.

– Привет тебе от Сухаря, – дохнул он в лицо Касаткину пивным перегаром. – Помнишь его?

Теперь все прояснилось. Эти трое – из Свердловска, прибыли рассчитаться за побитого кореша. Сухарев сам приехать побоялся, решил оставшиеся зубы поберечь, а может, по сию пору на больничной койке валяется, прислал дружков, которые, судя по манерам, та еще гопота…

Дали бы пару слов сказать! А то так и прирежут связанного, с законопаченным ртом. Алексей снова замычал, показывая, что настроен на переговоры. Однако битюги никак не отреагировали, стояли себе и похохатывали. А дылда с ножичком, будто угадав его помыслы, проскрипел:

– Ты не думай, валить мы тебя не будем. Какой толк с мертвяка? Сухарь пугнуть велел и передать, что он заяву на тебя готовит.

Касаткин удивленно вскинул брови: какую еще заяву?

– Не допер? То, что тебя по спортивной линии отымели, это хрень болотная. Ему от этого ни холодно ни жарко. У него следак знакомый есть. Если захочет, уголовку на тебя повесит. Статья сто девятая УК РСФСР. «Умышленное телесное повреждение, вызвавшее длительное расстройство здоровья, наказывается лишением свободы на срок до трех лет». Слышишь? До трех!

Шпарит как по бумажке. Видать, Уголовный кодекс для него, как для любого бандита, – настольная книга.

«Дудки», – подумал Касаткин. Он после школы собирался поступать на юридический, поэтому законы тоже знал неплохо. Длительное расстройство здоровья Сухарю ни один нормальный врач не подтвердит.

– Думаешь, порожняк гоню? – ухмыльнулся квадратномордый и пошуршал пальцами. – А если подмаслить? При желании можно и на сто восьмую наскрести. «Умышленное тяжкое». На восемь лет загремишь. Прощай, карьера, прощай, молодость…

В одеревеневшие мышцы Касаткина начал просачиваться холод – отчасти из-за подвальной сырости, отчасти из-за страха, который мерзкой сколопендрой пролез в грудь.

Эти дуболомы не шутят. Беседа протекала мирно, почти дружелюбно, но содержание ее было воистину ужасно. Сухарев – гнида, он пойдет на что угодно ради мести. И в больнице кого надо подкупит, и в милиции… Касаткин представил себя за решеткой в КПЗ, а после – в ватнике и брезентовых рукавицах на лесоповале под Магаданом. Бр-р-р!

Битюг уловил его напряжение, рассмеялся и ножик убрал. Хотя лучше б зарезал, право слово.

– Расслабься! Сухарь передал, что если заплатишь, он все на тормозах спустит. Не пошлют тебя в тайгу задницу морозить.

Наконец-то выложили все карты. Сухареву просто-напросто денег захотелось. Очень на него похоже: вроде как и за побои наказал, и прибыль получил.

– Короче, две тонны с тебя, – подытожил квадратномордый. – Башляешь – и летишь на крыльях мечты в светлое будущее. Не башляешь – садишься за решетку.

Две тысячи? Касаткин пожал плечами: мол, нет у меня таких деньжищ и сроду не было. Даже если все имущество продать, включая последнюю застиранную футболку, и то не наберется.

– А ты подумай, подумай! Поищи! – подмигнул ему гопник совсем по-приятельски. – А мы пока тоже поищем… – И кивнул своим на выход: – Ша!

Битюги погасили фонарики и удалились, оставив спеленатого Касаткина в подвале. Целый час он ерзал, перекатывался с боку на бок, силясь освободиться. Вызволила его тетка во фланелевом халате, пришедшая не то за компотом, не то за вареньем. Она сунулась в подвальную мглу, ощупью нашла нужную банку и услыхала стон. Банку выронила, заблажила дурным голосом, но, к счастью, не убежала. Достало ей ума и отваги зажечь спичку и обнаружить в углу уже изнемогшего, извалявшегося в пыли узника.

Она не осмелилась подойти к нему, позвала своего мужа – пузатого дядьку в трениках и линялой майке с перекрученными лямками. Он первым делом отодрал от губ Касаткина полоску изоленты и учинил допрос: кто таков и как оказался в подвале?

Алексей сказал, что на улице напали хулиганы, обчистили, отобрали авоську с продуктами (они ее и правда унесли вместе с сахаром, батоном и сгущенкой), а его, чтобы не побежал сразу набирать 02, упрятали сюда.

Мужик нашел за мешками с картошкой топор, перепилил веревки, и Касаткин обрел долгожданную свободу. Тетка в халате без умолку кудахтала: костерила бессовестных грабителей, сочувствовала жертве, предлагала немедленно обратиться в милицию.

Касаткин пообещал, что так и сделает, поблагодарил за спасение и поспешил уйти. Но направился он не в милицию, а прямиком к себе домой. Как только его развязали, он обшарил карманы и обнаружил, что лишился кошелька с пятью рублями и, что важнее, ключей. Смысл фразы «А мы тоже поищем», которую произнес на прощание детина с ножом, стал совершенно понятен, едва Алексей добрался до своей лестничной площадки.

Дверь в квартиру была открыта, в прихожей, в комнате и на кухне царил кавардак. Дверцы шкафа и серванта распахнуты, одна так и вовсе сорвана с петель. Видно было, что грабители не церемонились, а может, спешили, не хотели надолго задерживаться в убогом жилище. Алексей обвел взором свою разоренную берлогу, прикинул ущерб. Нет старенького телевизора, относительно нового кассетника «Весна», подержанного, но вполне надежного велика… В комоде, под бельем, лежали пятьдесят рублей, заначка на черный день – ее тоже забрали. Кулек с конфетами «Барбарис» – и тот прихватили, крохоборы хреновы.

Касаткин тяжело вздохнул и сел на диван, где комом бугрилась сорванная с вешалок одежда. Что делать? Если подключить правоохранительные органы, последствия могут быть непредсказуемыми. Следов взлома на двери нет, ее открыли ключами, которые торчат теперь в замочной скважине. Иными словами, доказать, что в квартиру проникали посторонние, будет нелегко.

Есть люди, которые освобождали его из подвала. Но они не видели, как он туда попал. Свидетелей дерзкого похищения, скорее всего, найти не удастся – битюги рассчитали верно, подловили его, когда вокруг никого не было, и тут же утащили в темницу, подальше от чужих глаз. Имен похитителей он не знает, может только описать внешность, но если они залетные, то искать будут до скончания века.

С другой стороны, их угрозы куда опаснее. Включит Сухарев свои связи, даст ход заявлению – и пойдет гражданин Касаткин по этапу.

Он в отчаянии вскочил с дивана, зашагал по комнате, распинывая в стороны валявшиеся на полу вещи. В поле зрения попал листок бумаги – уголок был придавлен к журнальному столику толстым томом Жюля Верна. Касаткин взял листок, прочел накарябанные на нем слова:

«Мы кое-что взяли из барахла. С тебя еще штука и восемь сотен. Если не соберешь, шарить будем у твоих знакомых. Профессорской дочке пламенный привет».

Листок выпал из рук Алексея, спланировал под кровать.

«Твою брам-стеньгу! – как выразился бы незабвенный Николай Петрович. – Двух сомов вам в глотку и морского ежа под хвост!»

Все, оказывается, намного страшнее, чем можно было предполагать. Под удар подставлены те, кто к ситуации с Сухаревым никакого отношения не имеют.

Здесь надобно сделать лирическое отступление. У Леши Касаткина была девушка, вернее, целых две. Так получилось, что он долго и упорно ухаживал за Юлей, дочерью известного филолога, лингвиста, профессора Ленинградского университета Миклашевского, погибшего в прошлом году при трагических обстоятельствах¹. Юля, чего греха таить, была типичной мажоркой, избалованной и капризной. Она вертела женихом как вздумается: то приближала его к себе, то отдаляла. И он от нее устал.

А потом в его жизни появилась другая. Ее звали Анной, по-дворовому – Анкой. Ее нельзя было назвать красавицей, она носила что придется и имела весьма смутное представление о косметике. И не потому, что от природы была неряхой и замарашкой – нет. Просто жила не так богато и вольготно, как Юля. Отец Анки – летчик Ягелев – дома почти не бывал, парил над облаками. Единственную дочку он любил, но времени на ее воспитание у него не оставалось, работа съедала все.

Анка после ранней смерти матери была предоставлена самой себе. Поступила в Институт инженеров водного транспорта, но училась больше по инерции и потому, что так надо. Все вокруг талдычили: негоже человеку без профессии. Получи специальность, и будет тебе счастье. Анка не спорила, решила, что диплом в любом случае не помешает, однако ее творческая душа лежала не к водному транспорту, а к музыке.

В те годы в Советском Союзе, и в частности в его Северной столице, входил в моду рок. Из рук в руки передавались магнитные пленки с записями «Битлов» и «Роллингов», молодежь отращивала длинные волосы, обвешивалась металлическими побрякушками и усиленно осваивала музыкальные инструменты, причем не какие-нибудь тоскливые баяны и скрипки, а модерновые гитары и барабанные установки. В гаражах и на квартирах репетировали самодеятельные ансамбли, которые, в отличие от официально разрешенных ВИА, лабали не ура-патриотические гимны о строительстве БАМа, а нечто громыхающе-концептуальное.

Вот и Анку занесло в тлетворную среду. Она познакомилась и сблизилась с первыми ленинградскими рокерами, сама пробовала сочинять, участвовала в квартирных концертах. Касаткин сошелся с ней, когда судьба однажды забросила его в котельную, где как раз собирались на свои неформальные сходки представители андеграунда. Там, в тепле и вдалеке от милицейских нарядов, возникала необыкновенная атмосфера – зыбкая, чарующая и немного щекочущая нервы.

Анка не обладала той королевской надменностью, что была свойственна Юле, однако недостатки у нее тоже имелись. Любое неосторожное слово выводило ее из себя. И это утомляло Касаткина не меньше, чем Юлины капризы.

Положение осложнялось тем, что обе девушки были к нему неравнодушны. Юля поначалу, когда он еще играл за молодежку, относилась к нему с некоторым высокомерием, но после триумфального выезда на Кубок Шпенглера зауважала. Поверила, что он способен добиться в хоккее истинных высот, и выказала недвусмысленное намерение стать его спутницей на этом тернистом, но таком заманчивом пути. Что до Анки, то она любила его не за кубки и медали, а потому что ей было с ним интересно. Он не задавался и в замызганной котельной чувствовал себя более свободно и органично, чем в ратуше швейцарского Давоса, где хоккеистов «Авроры» после победы в турнире принимал бургомистр. Но с Анкой было сложно, она не играла с ним, требовала предельной искренности, а постоянно выворачивать сердце наизнанку – это, знаете ли, мучение…

В общем, выбирал Касаткин, выбирал и не мог выбрать. Его метания привели к тому, что Юля узнала о существовании Анки, а Анка – о существовании Юли. Начались скандалы, обвинения, требования определиться и не морочить голову. Затурканному Касаткину хотелось, как улитке, залезть в раковину и не высовываться. Раковиной стали для него тренировки и матчи. Целыми днями он пропадал на катке и в физкультурном зале, сознательно не оставляя себе времени на амуры. Постепенно контакты с кандидатками в невесты сократились до минимума. С Юлей иногда, не чаще раза в неделю, созванивались, а с Анкой, у которой не было домашнего телефона, он уже и забыл, когда виделся. Кажется, в середине февраля… или еще раньше? Сама она – гордая! – о себе не напоминала. Да и Юля, по-видимому, разочаровалась в нем, не приглашала в гости, не предлагала, как прежде, посидеть вдвоем в кафе…

Но сейчас не до сантиментов. Битюги разнюхали про Юлю и в любой миг могут к ней нагрянуть. Откуда разнюхали, понятно – Сухарев, когда играл осенью за «Аврору», видел с ней Алексея, расспрашивал, гаденыш, что за симпатяга и нет ли у нее сестры-близняшки… Касаткин ему тогда сдуру наговорил лишнего, хвастался, остолоп, близким знакомством с родственницей научного светила.

У Юли есть чем поживиться. От папы-коллекционера и раритеты книжные остались, и подлинники знаменитых художников, не говоря уже о дорогих сувенирах, которые профессор Миклашевский привозил из заграничных командировок. Там добычи не то что на две тысячи – в разы больше!

Касаткин подскочил к телефонному аппарату и сдернул трубку. Спасибо, что провод не догадались перерезать – связь в наличии.

Он быстро набрал заученный наизусть номер и услышал протяжный, как бы с ленцой, Юлин голос:

– Да… Кто это?

– Юль, это я! У меня ЧП… в смысле, не у меня, а у нас!

– Леша? Что случилось?

– Я сейчас к тебе подъеду, – заговорил он торопливо. – Никуда не уходи!

– Я на факультатив собиралась. У нас сегодня занятия…

– Вопрос жизни и смерти! Приеду, расскажу. Дверь никому не открывай, кроме меня. Поняла?

Он не хотел вдаваться в подробности по телефону – лишняя трата времени. Бросил трубку и, как был – в грязных после подвала штанах и плаще, – выбежал из разоренной квартиры.

Юля жила на Петроградской стороне. Касаткин на автобусе доехал до ближайшей к его дому станции метро «Площадь Мужества» и оттуда трясся пять перегонов до центра города. На площади Восстания пересел на другую линию, доехал до Гостиного Двора, а потом еще остановку до «Горьковской». Вся дорога заняла минут сорок. По меркам Ленинграда не так много, но пока ехал, извелся: а вдруг за эти сорок минут с Юлей что-нибудь произойдет?

От волнения у него сжималось сердце, когда Леша, не дождавшись ползучего дореволюционного лифта, скакал через три ступеньки к ней на этаж.

Дверь вроде цела. Судорожно дыша, позвонил, на срывающийся писк «Кто?» ответил:

– Я. Открывай!

Она впустила его, он вошел и тут же запер за собой все замки. Привалился к стене, вытер рукой пот со лба.

Юля смотрела на него с изумлением.

– Да что такое? За тобой гнались?

Леша здесь же, в прихожей выложил ей все как на духу. Не тот был момент, чтобы вилять и таиться. Она должна представлять себе всю меру грозившей опасности.

Его рассказ, а пуще того вид – помятый, замурзанный – произвели на Юлю глубокое впечатление. Она не впала в панику, не стала истерить, но руки и губы ее задрожали. Касаткин прошел вместе с ней на кухню, вынул из шведского холодильника бутылку с каким-то заморским пойлом и, не спрашивая согласия хозяйки, нацедил в две стопки зеленоватую жидкость, разившую анисом.

Выпили. Алексей старался держаться по возможности хладнокровно. Юля тоже немного успокоилась, спросила:

– Что ты решил?

Он, покуда ехал к ней, еще раз обдумал создавшееся положение и пришел к выводу, что есть лишь один выход: забрать Юлю и вместе с ней податься куда-нибудь в глубинку, где их никто не найдет… а дальше будет видно.

Алексей заметил, как вспыхнули Юлины глаза, когда он произнес слово «вместе». В уме и проницательности ей не откажешь, она сразу ухватила то, что считала для себя наиважнейшим: он беспокоится за нее, стало быть, она ему небезразлична.

Однако предложенный план ей категорически не понравился.

– А если Сухарев подаст заявление? Тебя объявят в розыск, рано или поздно вычислят… Не будем же мы всю жизнь по лесам прятаться!

Лесная жизнь не для нее, это точно. Она и дня не проживет без удобств, без ванной, без своих помад, теней, тональных кремов…

Касаткин осознавал все недостатки придуманной им стратегии, но ничего лучше в голову не приходило.

– У меня нет двух тысяч! – сказал он напрямик и плеснул себе еще зеленой анисовки. – И взять их негде!

– У меня есть, – молвила Юля обыденным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. – Месяц назад издали последнюю папину книгу, исследование устных старославянских преданий. Гонорар – полторы тысячи. Я получила как наследница… Есть еще кое-какие сбережения. Наберем.

Для Алексея не было открытием, что писательский труд в СССР оплачивается щедро. Правда, чтобы попасть в обойму издательства, требовалось пройти семь кругов ада. Знавал он одного рифмоплета, который сочинял стихи для детей. В целом недурно, но до уровня Союза писателей недотягивал, поэтому в заветной корочке, удостоверявшей, что он профессиональный литератор, ему отказали. Рифмоплет обладал завидным упрямством, записался в литературное объединение, собрал ворох рекомендаций маститых авторов, выполнил драконовские требования редакторов и добился разрешения напечатать тридцатистраничную брошюрку под названием «Черепашки и букашки». Ее выпустили тиражом в двести тысяч экземпляров (довольно средним, по тогдашним меркам) и выплатили сочинителю семьсот пятьдесят рублей, которые он за месяц прокутил в ресторанах.

Юлин отец в писательском цехе не состоял, но, будучи признанным научным авторитетом, тоже имел возможность печатать свои труды и учебные пособия для студентов. Поэтому известие о полуторатысячном вознаграждении за исследование никому не нужных преданий не стало для Алексея чем-то из ряда вон выходящим. Смущало, а правильнее сказать, возмущало, другое. Отдавать вымогателям целое состояние? За что?

– По-твоему, лучше в тюрьме сидеть? – Юля отняла у него бутылку. – Подумай!

– А что тут думать? – проговорил он и обмяк на стуле. Наступила обратная реакция после пережитого стресса. – Деньги не мои, не мне и решать.

– Тогда решу я. Если они снова на тебя выйдут, попроси подождать до завтра. Мне нужно сходить в сберкассу, а так много за раз не выдадут.

…Они позвонили Касаткину через день. Он услыхал в трубке кряканье квадратномордого:

– Парк «Сосновка» знаешь? Подгребай туда завтра в одиннадцать утра. Бабки положи в сумку.

Инструкция была предельно лаконичной – Касаткину даже ответить не дали. И не спросили, сумел ли он собрать нужную сумму.

Алексей тут же позвонил Юле, передал требования шантажистов. Она держалась мужественно – он и не знал, что в ней столько решимости. Попытался отговорить от задуманного, но получил отказ:

– Деньги я уже сняла. Завтра в половине одиннадцатого заезжай за мной. Возьмем такси и поедем в «Сосновку».

Настал черед и ему проявить твердость.

– Я поеду один. Ты ни при чем, не надо, чтобы они лишний раз тебя видели.

– Я беспокоюсь за тебя!

– Спасибо… Я справлюсь. До завтра!

Он нажал на рычаги аппарата, но продолжал сидеть с трубкой в руке. В черепной коробке, как пчелы в улье, роились безотрадные мысли.

Сегодня он убедился, что Юля его по-прежнему любит. Она без колебаний согласилась расстаться с отцовским капиталом, который позволил бы ей жить безбедно как минимум год (это с ее завышенными запросами, а если скромно, то и все два). Согласилась, хотя он ни о чем ее не просил. Неужели он настолько бессовестный, что заберет у нее богатство и передаст подонкам только потому, что им удалось его напугать?

Лучше лес валить, чем всю оставшуюся жизнь упрекать себя в малодушии. И не факт еще, что Сухарев и компания сдержат слово. С них станется и деньги загрести, и донос накатать…

Была не была. Алексей вынул из-под аппарата бумажку с записанным на ней номером, покрутил диск и с заминкой выговорил:

– Здравствуйте… Будьте добры, Колокольникова. Скажите, что Касаткин звонит…

Утро выдалось на диво солнечным. Весна в Ленинграде вступала в свои права: щебетали птицы, дул теплый, приятный ветерок. Совсем не к месту были размышления о сырых тюремных камерах и сибирской стуже. И все же именно они одолевали Касаткина, когда он с кожаной сумкой на плече ехал на северную окраину Ленинграда.

Парк, именуемый «Сосновкой», располагался на месте бывшего леса, где в девятнадцатом веке, согласно проверенным источникам, любили прогуливаться Тургенев и Белинский, а безрассудные корнеты и поручики выясняли отношения на дуэлях. Еще лет тридцать назад место это было достаточно диким, необжитым и использовалось как стрельбище военно-охотничьего общества. Лишь в шестидесятых годах за него взялись всерьез и начали перепланировку запущенной сосновой чащи в городской лесопарк. Работы еще не были полностью завершены, и отдельные уголки парка все так же поражали своей первобытной дикостью.

В одном из них Алексей и повстречал вчерашних битюгов. Без лишних рассусоливаний квадратномордый протянул ручищу к сумке.

– Принес? Давай!

В сумке, которую Алексей получил из рук Юли, сладко похрустывало. Он снял ее с плеча, бросил под ноги. Если надо – поднимайте.

Квадратномордый нагнулся, ухватил жесткий ремень, потянул сумку к себе. И в этот миг из-за сгрудившихся вокруг сосен вышли пять человек в милицейских шинелях и еще один в гражданском. В руках они держали пистолеты.

– Стоять! – грозно скомандовал тот, что в гражданском, и не осталось никаких сомнений, что он здесь самый главный. – Все задержаны.

– Менты! – запоздало взвизгнул кто-то из битюгов, и они кинулись врассыпную, но были моментально переловлены и закованы в наручники.

Человек в гражданском подошел к Касаткину.

– Ну что, Алексей Юрьевич, как вам наша работа? И преступников поймали, и вас спасли, и денежки унести не дали. А еще говорят, что советская милиция никуда не годится…

Со следователем Колокольниковым Касаткин познакомился минувшей осенью при обстоятельствах, о которых оба не любили вспоминать. Алексей попал тогда в нехорошую историю, его подозревали в убийстве, но ему посчастливилось доказать свою невиновность. Колокольников признал ошибку, извинился и оставил Алексею свой номер, если вдруг понадобится помощь. Касаткин не питал к следователю дружеских чувств, но сейчас все сложилось так, что лучше было позвонить именно ему, чем просто в милицию.

Колокольников оценил обстановку и рассудил, что вернее всего взять преступников при передаче денег. Тогда и доказывать ничего не придется – факт налицо.

Все получилось образцово и безупречно.

Колокольников, не скрывая гордости, поднял с земли оброненную квадратномордым сумку, расстегнул ее и с озадаченным выражением уставился в ее черное нутро.

– Пардон… а где же деньги?

Касаткина как током пронизало. Он крайне невежливо вырвал у следователя сумку и вытряс из нее комки газетной бумаги. Больше внутри ничего не было.

– Что за черт?..

Битюги, закованные в кандалы и стоящие под прицелом милицейских «макаровых», переглянулись. Судя по выражениям их физий, фокус с сумкой стал для них полной неожиданностью.

– Давайте рассуждать здраво, – промолвил Колокольников, и над переносьем у него собрались складки, свидетельствующие о задумчивости. – Эти трое ничего украсть не могли. Передача сумки происходила на наших глазах. Кто же тогда подменил деньги на куклу? А, Алексей Юрьевич?

Намек был более чем прозрачным, и Касаткин вспылил:

– Вы кого подозреваете? Меня? По-вашему, такой безмозглый, что приволок сюда сумку с макулатурой? Я же знал о засаде!

– Не кипятитесь, – урезонил его Колокольников. – Я высокого мнения о вашем интеллекте. Конечно, вы этого не делали. Но на пути сюда, в транспорте, рядом с вами никто не терся?

– Терлось человек сто… но я следил за сумкой! Она все время висела у меня на плече, а застежку я рукой придерживал!

– Не станем списывать все на потусторонние силы, – рассудил Колокольников. – Спросим у гражданки Миклашевской. – И приказал подчиненным: – Этих гавриков – в отделение. Позже допрошу.

Битюгов повели под конвоем через лес к щитовым финским домикам садоводства «Стандарт», возле которых стояли три милицейские машины. В две из них поместили задержанных, в третью сели Колокольников, Касаткин и шофер. Они поехали к дому Юли.

Загадка разрешилась буквально через полчаса. Юля призналась, что сама набила сумку бумагой. Так ей велел неизвестный, позвонивший сегодня на рассвете по телефону. Он был осведомлен о сделке шантажистов с Касаткиным. Более того, сказал, что они действуют под его руководством. Выдвинул Юле ультиматум: она должна передать деньги ему лично и ничего не говорить Алексею.

– Тебя это не насторожило? – изумился Касаткин.

– Насторожило. Но он сказал, что, по его сведениям, в парке будет милицейская засада. Поэтому необходимо все переиграть.

– Вот прохвост! – с досадой прокряхтел Колокольников. – Кто мог его предупредить?

Алексей недобро покосился на следователя.

– Уж точно не я.

– Да полно вам обижаться, Алексей Юрьевич! Я же сказал, что ни в чем вас не подозреваю. Ваши моральные принципы мне хорошо известны.

Колокольников был многолик. С душегубами умел разговаривать на понятном им языке, но с добропорядочными гражданами общался сугубо интеллигентно. К двадцатитрехлетнему Касаткину обращался на «вы» и по имени отчеству.

Юля продолжала:

– Он сказал, чтобы я завернула все деньги в тряпку и ровно в десять выложила за дверь, рядом с ковриком. Он пришел за ними и забрал.

– Вы хотя бы видели, кто это был?

– Да, я смотрела в глазок.

– Уже лучше! – оживился Колокольников. – Давайте попробуем составить словесный портрет…

Следственная машина завертелась. Показания Юли дополнила ее соседка по подъезду, которая утром выгуливала во дворе своего пса. Она видела, как из дома с тряпичным свертком в руке вышмыгнул тип в спортивном костюме. Тип показался ей подозрительным, она никогда его раньше здесь не видела. Он сунул сверток в зеленый рюкзак, сел на прислоненный к скамейке мопед «Верховина» и уехал в неизвестном направлении.

Со слов свидетелей был составлен фоторобот, в котором Касаткин узнал гопника по кличке Панкер. Полгода назад они уже пересекались. Тогда Панкер с дружками наводил шороху на ленинградских улицах, и Алексей однажды попал под раздачу. Знали этого субъекта и в милиции, он значился в розыске, но так и не был пойман.

– Хитер, шельма! – признал Колокольников. – У него лежбищ миллион, не угадаешь, где в следующий раз объявится.

– Но мы знаем, что он связан с Сухаревым, – напомнил Алексей, – и с теми громилами, которых арестовали в парке. Вот вам целых две ниточки!

Его охватил сыщицкий азарт. Что ни говори, а тянет иногда побыть в роли Шерлока Холмса. Тома Конан Дойла и Агаты Кристи зачитаны до дыр, методы частных детективов изучены досконально, но как же редко выпадает удача применить теорию на практике…

Колокольников, знавший криминальный мир не по книжкам, рассеянно обронил:

– Что ж, посмотрим, куда эти ниточки нас приведут…

Касаткин не разделял его скепсиса и был посрамлен. Три битюга, попавших в милицейские сети в парке «Сосновка», повторяли на допросе одно и то же. Сами они здешние (это подтверждалось их паспортами с ленинградской пропиской), учились вместе в Лесопромышленном техникуме, были отчислены за неуспеваемость, калымили как могли, в том числе мелкими гоп-стопами. И тут нарисовался некий пижонистый крендель, назвался Панкером, предложил заработать. Всего-то и надо было – припугнуть одного фрукта, передать ему привет от его приятеля Сухарева, который на него шибко обижен. А когда фрукт дозреет – забрать у него сумку с «капустой». За это крендель посулил полтораста рублей, полтинник выдал авансом.

– Обвел их этот Панкер вокруг пальца, – резюмировал Колокольников. – И нас тоже. То ли сам догадался про засаду, то ли информатор у него есть в наших рядах… А может, побоялся, что подельники заартачатся, прибавку запросят, вот и решил все сделать в одиночку. Позвонил Миклашевской, забрал деньги и был таков. А эти балбесы поехали в парк за пустышкой, которую вы им привезли. И мы туда же…

– Отвлекающий маневр? – ввернул Касаткин подходящий к случаю термин.

– Он и есть. Пока мы мелких сошек ловили, Панкер, в миру Платон Иванович Черниченко, дал деру. Полагаю, он уже не в Ленинграде.

– А где?

– Бог весть. Мопед у него, согласно описанию, новый, до шестидесяти километров в час по трассе развивает. Вот и прикиньте, куда он за день укатить мог.

Касаткин не сдавался.

– Есть еще Сухарев! Сделайте запрос в Свердловск, пусть расскажет, какие задания он Панкеру давал и где с ним пересекся…

Алексей уже не думал, что Сухарев выполнит свою угрозу и напишет на него заявление. Колокольников популярно разъяснил, что угроза эта – страшилка для малолеток.

– Если говорить по фене, облапошил он вас, Алексей Юрьевич. Захотел из вас отступные выкачать… ну и выкачал. Застращал вас статьями уголовными, друзьями своими коррумпированными. На деле ваши действия во время матча подпадали не под сто восьмую или сто девятую, а скорее под сто двенадцатую статью. «Легкое телесное повреждение или побои». Причем в состоянии душевного волнения, что немаловажно. С учетом характера травм отделались бы мерами общественного порицания или, на худой конец, штрафом в размере минимального месячного оклада. А вы на две тысячи согласились… Это, Алексей Юрьевич, при всем моем к вам уважении, ни в какие ворота!

Да понял Касаткин, понял, что провели его как ребенка.

Запрос в Свердловск Колокольников сделал в день ареста битюгов. Его уральские коллеги допросили Сухарева, который уже неделю, как выписался из больницы, и переслали протокол по фототелеграфу в Ленинград.

Ответы Сухарева на вопросы следователей оказались верхом лицемерия. Он отрицал решительно все: и вражду с Касаткиным, и какой-либо сговор с Панкером.

«К гражданину Касаткину претензий не имею, – читал Алексей размытые строчки протокола, который любезно дал ему для ознакомления Колокольников, – происшествие в ходе матча 22 марта считаю игровым моментом. Отношения с Касаткиным ровные, партнерские, не выходящие за рамки спортивной деятельности…»

– Вот скотина! – выругался Алексей и бросил листки с протоколом на стол в милицейском кабинете. – Врет как сивый мерин!

– Да вы дальше, дальше читайте! – промурлыкал Колокольников. – Там еще много забавного. Сухарев клянется, что в глаза не видал Черниченко, знать не знает, кто это такой. И уж тем более не давал указаний шантажировать вас, вымогать деньги…

– Опять врет!

– Вероятнее всего, да. Но уличить его мы не в состоянии. Задержанные не контактировали с ним напрямую, их показания нам не помогут. Как ни печально, этой троице и вменить-то толком нечего. Попытка давления на вас, незаконное удерживание в подвале, квартирная кража – вот и все. Деньги исчезли, Панкер улизнул – а именно он ключевая фигура в этой истории. Найдем его – прищучим всю компанию, включая Сухарева. Не найдем – дело развалится.

«Ищите-ищите, – подумал с горечью Касаткин. – Флаг вам в руки. Не для того Панкер всю эту комбинацию провернул, чтобы глупо попасться. Он уже за тридевять земель отсюда, а с кучей денег на кармане везде залечь можно».

Единственной отрадой для Алексея стало то, что милиция изъяла у битюгов вещи, похищенные из его квартиры. Воры не успели их продать, так что и телевизор «Таурас», и магнитофон, и велосипед благополучно вернулись на место. Только украденная буханка черного слегка зачерствела, да половину «барбарисок» прожорливые похитители слопали.

Касаткин наводил у себя дома порядок, когда раздался звонок в дверь. Открыл не сразу, недавние события свидетельствовали о том, что всегда нужно быть настороже.

Но явились не разбойники. На пороге стояла Юля, глядела на Касаткина покаянно.

– Привет… Пустишь?

– Привет! Проходи! – Он распахнул дверь настежь, как делают, встречая самых желанных гостей.

Юля вошла. Он помог ей снять бежево-розовое демисезонное пальто, под которым обнаружилось ярко-красное, будто из каталога западной моды, платье с рукавами-фонариками и вязаными кружавчиками на груди. Юля стянула с изящных ножек итальянские сапожки на молнии, и Касаткин поспешно поставил перед ней домашние тапочки, чтобы не ступила на давно не мытый пол.

Прошли в тесную кухоньку. Алексей засуетился: налил воды в самовар, воткнул штепсель в розетку.

– Извини, у меня мало что есть… я не ждал…

– Не надо. – Она взяла его за руку, изящным, но властным движением усадила рядом с собой на табуретку. – Скажи: ты считаешь, что я поступила как дура?

– Ты о чем?

– Ну… послушалась этого выродка, отдала деньги. Дура, да?

– Юля! – Он с чувством сжал ее тонкую руку. – Ты же ради меня… Спасала, жертвовала… Неужели я не понимаю?

Он говорил со всей откровенностью, не лукавил ни на грамм. То, как повела себя Юля, когда он поделился с ней своей бедой, было достойно восхищения. Ведь это из-за него она потеряла чертову уйму денег.

– Я найду этого Панкера, – пообещал Касаткин с железом в голосе. – Найду и выбью из него все, что он у тебя забрал.

– Ну его! – отмахнулась Юля. – Пусть им милиция занимается. Знаешь… мы с тобой как-то отдалились друг от друга. Почти не видимся, ты меня как будто избегаешь…

– Юль, – Алексей смутился, – ответь мне правду: я тебе нужен? Вот такой как есть… Миллиардов не нажил, связей нет, из команды меня завтра выгнать могут… Нужен?

Тьфу ты, прямо диалог из индийского кино – пафосный и мелодраматичный. «Нужен ли я тебе, о Зита? – А нужна ли тебе я, о Раджив? – О, да, моя дорогая! Я люблю тебя всем сердцем!»

Но Касаткина по-настоящему волновали эти вопросы, потому и задавал.

Вместо ответа Юля прижалась к нему, обвила руками. Вот так, обнявшись и слушая дыхание друг друга, замирали они в те благословенные дни, когда Алексею казалось, что их связывает настоящая, неподдельная, всепоглощающая любовь.

А почему, собственно, казалось? Возможно, это и была она, но потом куда-то делась – притихла, затаилась в ожидании лучших времен.

Не он ли ее спугнул своей нерешительностью и бездействием?

Но ничего не поздно исправить!

Он нашел губами губы Юли, и блаженство – горячее и густое, как патока, – потекло по отвыкшему от ласки телу…

Глава 2
Проброс

После стольких злоключений, на которые богаты были март и апрель, Леша Касаткин каждое утро просыпался с ожиданием еще каких-нибудь напастей. Но дни шли за днями, а жизнь, напротив, устаканивалась и приносила все больше удовольствий.

Начать с того, что он, чувствуя себя обязанным Юле, не мог уже отдалиться от нее и снова свести общение к редким звонкам и еще более редким визитам. Пауза в отношениях, длившаяся несколько месяцев, пошла на пользу: они соскучились друг по другу, и, как выразился бы поэт, вспыхнувшая искра вновь раздула пламя страсти. Алексею было хорошо с Юлей, а ей было хорошо с ним. Он прощал ей капризы, закрывал глаза на ее причуды, а она стала вести себя скромнее и покладистее. Оба в глубине души боялись совершить невольную ошибку и разрушить установившуюся гармонию.

Как-то само собой получилось, что они стали жить вместе. Юля, конечно же, не согласилась переехать в его клетушку, он и не настаивал. В ее трехкомнатном чертоге места для двоих было хоть отбавляй. Касаткин собрал самые необходимые пожитки и перебрался на Петроградскую. Юля сказала: «Давай попробуем жить семьей». Он ответил: «Давай» – деловито, сохраняя внешнее спокойствие, но по жилам разлилась истома, а нервы защипало предвкушение чего-то неизведанного.

Леша никогда еще не «жил семьей». С родителями – не считается. Он знал их с рождения и признавал их безоговорочное первенство во всех бытовых вопросах. Как скажут, так и будет. Сейчас же ему предстояло самому стать хозяином, или, во всяком случае, взять на себя часть хозяйской ответственности.

Квартира Юли нуждалась в мужской руке. Ее папа-профессор целиком посвятил себя науке и не сумел бы даже отставший плинтус к полу приколотить. Для устранения технических неисправностей в доме он нанимал шабашников за хорошую плату. Но папы уже не было в живых, а в число Юлиных умений не входило умение договариваться с сантехниками, электриками и прочими специалистами по ремонту жилья. Между тем в ванной подтекал кран, в кухне разболталась розетка, а в спальне немилосердно скрипела дверь.

Переселившись, Касаткин засучил рукава и на два-три дня превратился в универсального работягу: подкручивал, подвинчивал, паял, смазывал… Еще и генеральную уборку затеял: выбил во дворе ракеткой из всех ковров и паласов центнеры скопившейся пыли, протер тряпкой мебель, надраил зеркала и полировку, вымыл окна и освоил диковинную штуку – полотер. Привел тем самым квартиру в идеальное состояние и с радостью отметил, что Юле это понравилось.

Она тоже любила чистоту, поддерживала ее по мере сил. Однако в последнее время ей все чаще приходилось задерживаться в университете: помимо лекций и факультативов она вела кружок интернациональной дружбы, занималась другой общественной работой, поэтому Алексей днями оставался один. Зато вознаграждал себя за честные труды восхитительными вечерами, когда они ужинали вдвоем, пили чай, а после перемещались на кровать и забывали обо всем на свете. Касаткин и представить себе не мог, насколько это упоительно – засыпать и просыпаться, держа в объятиях любимую женщину. И знать, что это не сиюминутное наслаждение, а долгая и прочная связь, волшебная сказка, ставшая былью.

Когда все первоочередные хозяйственные дела были переделаны, у него появилось время задуматься о своем будущем. Семья семьей, но нужна и работа, которая приносила бы стабильный доход. Он все еще получал зарплату от «Авроры», но по причине дисквалификации уже месяц не выходил на площадку. За этот период команда совершила маленький и очень важный подвиг – дважды, на выезде и дома, обыграла сибиряков и отстояла право на будущий сезон выступать в Высшей лиге. Задача минимум, поставленная руководством, была выполнена.

Это достижение едва не стоило жизни главному тренеру Клочкову. В ответном матче, когда «Аврора» после первых пяти минут проигрывала ноль – два, у него засбоило сердце. Прямо из Дворца спорта «Юбилейный» Николая Петровича увезли в больницу, диагностировали инфаркт. Слава богу, спасли, но прошла уже неделя, а он по-прежнему лежал в реанимации в состоянии средней тяжести.

Узнав об этом, Касаткин позвонил Витьке Шкуту, и они встретились в столовке на Рубинштейна. Алексей принялся расспрашивать о самочувствии Петровича и ситуации в команде.

– Команда до летних сборов в отпуске, – просветил его Шкут, поглощая суп, в котором плавал обломок говяжьего мосла. – А Петрович на тебя обижен. Говорит, подвел Касаткин «Аврору». Еле-еле без тебя стыки вытащили…

– Но я же не нарочно!

– Ребята понимают, никто на тебя не злится. Сухарю ты вмазал знатно, я бы тоже не сдержался. Тварь он… Но у Петровича свой резон, ты же его знаешь. И главное, его задело, что ты пропал – не звонил, не появлялся… Как будто тебе пофиг, что мы за выживание бьемся.

– Я думал, он меня видеть не хочет. Не стал лишний раз раздражать, ждал, когда чемпионат закончится…

Касаткин не стал добавлять: пока «Аврора» бодалась на льду с новосибирцами, ему довелось противостоять криминальным элементам, а потом налаживать совместную жизнь с Юлей, что совершенно выбило его из привычной колеи. Причины уважительные, но разве нельзя было выкроить минутку и потолковать с Клочковым по телефону? Извиниться, высказать слова поддержки. И на решающую игру мог бы съездить, поддержать своих личным присутствием. Он все-таки капитан, этого звания его никто не лишал. А должность капитана обязывает быть с командой единым целым, даже если отсутствуешь на площадке.

В общем, плохо он поступил, спору нет. И обида Петровича – законная.

Касаткин воткнул вилку в недоеденный бифштекс, отодвинул тарелку на край стола.

– Как думаешь, прорвусь я к нему? Прямо сегодня бы съездил…

– Нет. – Шкут дохлебал суп, приложился к стакану с грушевым компотом. – К нему никого не пускают. И это… Не волнуй его, подожди. Вот наладится у него мотор, тогда и поговорите.

…Домой Алексей возвращался в настроении, близком к отвратительному. Беседа со Шкутом вогнала в душевный хаос. Касаткин надеялся, что Витька подбодрит его, поможет выйти на контакт с Петровичем, поспособствует примирению. А тот и не озаботился нисколько. «Не волнуй… подожди…» Чего ждать? Ну, выздоровеет Клочков, а что дальше? Приползти к нему на коленях и умолять о прощении? При всем уважении к тренеру Касаткин на такое не пойдет. И выглядеть это будет унизительно, Петрович еще пуще рассердится, погонит прочь.

Тут иглой кольнула мысль: а не настала ли пора уйти из команды? «Аврора» в стыках доказала, что способна играть без него. Да, было тяжко, но выиграли же. Со временем появятся новые лидеры, выберут нового капитана… вон того же Шкута – чем он хуже?.. Может быть, от этого всем только лучше станет. Незаменимых, как известно, нет. А обновление состава часто на пользу идет.

Первая мысль потянула за собой вторую. Не из команды надо уходить, а из хоккея вообще. Он уже раз пытался так сделать, но обстоятельства заставили передумать. А сейчас надо решать бесповоротно. Ничего ему в большом спорте не светит. Если и есть у него способности, то их напрочь губит неумение владеть собой. Треклятая вспыльчивость, «багровая ярость», будь они неладны… И бесполезно давать зароки – все равно сорвется. Захлестнет горячка боя, и не остановят ни воля, ни разум. А жить с постоянным осознанием того, что команда в любую минуту может из-за него пострадать – увольте!

Прокрутил это все в голове, и легче стало. Определенность всегда хороша. Это как фундамент, который не уйдет из-под ног и с которого удобно сделать следующий шаг в выбранном направлении. Вот только надо бы с Юлей посоветоваться, поставить ее в известность, прежде чем действовать. Коли они живут семьей, то и судьбоносные решения должны принимать сообща.

В тот же вечер за ужином он известил ее, что уходит из «Авроры».

– Правда? – Она пытливо посмотрела на него. – Ты серьезно?

– Да, – ответил он тоном, не допускавшим возражений. Но все же дал ей возможность подискутировать: – А ты считаешь, что это неправильно?

– Почему? Я с тобой согласна. Нечего тебе там делать. Ты давно уже из этого колхоза вырос.

Алексей озадаченно примолк. Он-то ждал, что Юля попросит его повременить, хорошенько все взвесить, не торопиться. Напомнит, как превозносили «Аврору» в прессе после зимней победы в Давосе, скажет, что еще чуть-чуть, и он станет хоккейной звездой. А она вместо этого так просто с ним согласилась. К чему-то и колхоз сюда пристегнула. «Аврора», положим, победами не блещет, но зачем же так?..

– Нет, они классные парни, – заступился он за партнеров, – но не получается у нас вместе. Не вписываюсь я.

И опять она не стала перечить.

– Ты прав. Невелика честь – вечно в хвосте плестись. Смотри вперед, расти над собой.

Что-то было в ее речах шаблонное, из газетных лозунгов. Иронизирует?

– Я не буду больше играть в хоккей, – прибавил Касаткин веско, чтобы Юля не подумала, будто он шутит. – Хочу снова на юрфак поступать. За месяц с лишним успею к экзаменам подготовиться.

– На юрфак? – переспросила она. – А не поздно? В твоем возрасте обычно уже диплом получают.

– Не такой я и старый! – проговорил он с жаром, точно обрадовался, что она в чем-то усомнилась. – Засяду за учебники, буду стараться. Помнишь, ты сама говорила, что человеку нужна достойная профессия. Устроюсь в милицию или в прокуратуру – разве не достойно?

Юля положила себе в тарелку еще ложку капустного салата (следила за фигурой, на ночь ела овощи, ничего мясного) и одарила Алексея поцелуем в щеку.

– Тебе виднее. Делай, как решил, я не против.

Утром Касаткин написал заявление и отнес его в спорткомплекс, по месту своего официального трудоустройства. В отделе кадров заявление приняли, но предупредили: поскольку он является игроком «Авроры», команды, подчиненной Балтфлоту, вопрос об увольнении придется согласовывать со штабными.

Алексея такой подход обеспокоил. С командующим флотом вице-адмиралом Посовым он был знаком лично – тот после триумфа «Авроры» на Кубке Шпенглера пригласил тренера Клочкова и ведущее звено к себе в кабинет, поздравил, вручил грамоты и памятные подарки – наручные часы с гравировкой. А к Касаткину проявил особый интерес, знал, что тот фактически вытащил команду в тяжелейшем финале с чехами, реализовал решающий буллит и вообще был главным двигателем «Авроры». Вице-адмирал славился наблюдательностью, хорошей памятью и, уж конечно, не позабыл о той встрече.

Касаткин настроился на трудный разговор – скорее всего, не с самим командующим, который находился сейчас в главном корпусе штаба в Калининграде, а с кем-то из его подчиненных. Будут отговаривать, упирать на патриотизм. Чего доброго, вытащат на переговоры Клочкова, станут пенять ему, что спровоцировал разлад внутри коллектива… Это будет совсем нехорошо. Николай Петрович, по слухам, из больницы выписался, но сидел на домашнем лечении, состояние все еще оставляло желать лучшего. Ни в коем случае нельзя его дергать.

Близился к завершению май. Касаткин корпел над книгами, готовясь к вступительным экзаменам в университет, но никак не мог сконцентрироваться на учебе. Отсутствие ответа на заявление не просто напрягало, а по-настоящему бесило. Сколько можно мурыжить! Пусть бы уже устроили разнос, всыпали по первое число – это не было бы так утомительно, как затянувшееся ожидание.

Но вот однажды в квартире Юли, где он в тот момент был один и в сотый раз перечитывал комментарии к Соборному Уложению царя Алексея Михайловича, раздался телефонный звонок.

– Касаткин Алексей Юрьевич? – вопросил строгий женский голос.

– Я…

– Вас вызывают в Адмиралтейство. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль.

Четко и по-военному безапелляционно. Не поинтересовались даже, есть ли у него какие-то планы и устраивает ли его время приема. Оно и ясно: выдергивают на самый верх, а там привыкли повелевать. Есть приказ – обязан явиться.

Касаткин испытал лихорадочное волнение. Через пару часов решится его судьба. Если отпустят, он повернет жизнь в новое русло, станет другим человеком, уважаемым, полезным для общества. И больше никто не будет за него краснеть.

В здании Главного Адмиралтейства на берегу Невы располагался штаб Краснознаменной Ленинградской военно-морской базы, одного из основных подразделений Балтфлота. К классическому дому со шпилем и корабликом, известному всем жителям города и туристам, Касаткин подошел за двадцать минут до назначенного срока. Не любил опаздывать. В приемной его продержали недолго, провели в кабинет командира базы Аркадия Петровича Павловского, легендарного подводника, Героя Советского Союза, который в шестидесятые годы восхитил весь мир, пройдя на субмарине полторы тысячи миль под арктическими льдами.

Кроме Павловского в кабинете находился еще один человек – высокий, за метр восемьдесят, плотный и сравнительно нестарый. Он поднялся навстречу Касаткину, подал ему руку, оценивающе оглядел с головы до ног и только после этого представился:

– Юрзин. Помощник Виктора Васильевича. Прибыл из Москвы по его поручению, чтобы повидаться с вами.

У Касаткина пересохло в горле. Какой Виктор Васильевич? При чем здесь Москва? Ведь речь должна идти об отчислении из «Авроры»…

– Да вы присаживайтесь. – Павловский указал Алексею на кожаный диван. – Чайку? – И, не дожидаясь ответа, нажал кнопку селектора. – Лара, сделай нам три чашки чая. С лимончиком.

Испытывая легкое головокружение, Касаткин сел. Заготовленные слова, которые он повторял всю дорогу от дома до Адмиралтейства, выветрились из памяти. Но они и не понадобились. Юрзин взял инициативу в свои руки, заговорил рублеными, емкими фразами:

– Виктор Васильевич видел вашу игру. Она ему понравилась. Он верит, что из вас получится хоккеист уровня сборной. Но необходимы условия для роста.

Алексей уже догадался, от чьего имени прибыл сюда этот посланник. Виктор Васильевич – наставник московских армейцев, команды-мечты, «красной машины», а с недавних пор еще и главный тренер советской сборной. Ему не было и сорока, а его уже знали все. Даже фамилию не требовалось упоминать – называли уважительно по имени-отчеству или просто Тренером, и все понимали, кто имеется в виду. Говорят, не кто-нибудь, а председатель КГБ Андропов и секретарь ЦК КПСС Зимянин уговаривали его встать у руля армейского клуба. Он отнекивался, ссылался на неопытность, но ему сказали, что в стенах Комитета государственной безопасности, где проходил этот волнующий спор, отказы неприемлемы.

Он возглавил армейцев менее года тому назад и в первом же своем сезоне сделал их чемпионами СССР с колоссальным, в тринадцать очков, отрывом от серебряных призеров – московских динамовцев. Не менее успешным сложился и его дебют в сборной. На Чемпионате мира в Праге, который завершился в середине мая, главная команда Союза впервые за три года выиграла золотые медали. Авторитет Тренера взлетел на недосягаемую высоту. Попасть под его начало жаждал каждый хоккеист-профессионал, не говоря уже о любителях. Но доступно это было лишь избранным, тем, кого на улицах узнавали в лицо и у кого просили автографы, как у знаменитых певцов и киноартистов.

Не без усилия Касаткин разлепил спекшиеся губы, глотнул обжигающего, если судить по насыщенному вкусу, цейлонского чая из тонкой фарфоровой чашечки, которую поставила перед ним услужливая секретарша.

– Вы приглашаете меня в Москву?

– Не я. Виктор Васильевич, – поправил Юрзин. – В июне у нас тренировочный сбор в Троицке, а в августе – турне по Германии. Отличная возможность посмотреть вас в деле. Не сомневаюсь, что вы сыграетесь с нашими ребятами.

Ребята – это Харламов, Михайлов, Петров, Третьяк… От одних имен дух захватывает! Алексей сидел на штабном диване и думал, что все это сон. Такого не может быть!

Промямлил робко:

– Но я еще в «Авроре»…

Павловский вынул из скоросшивателя на столе лист бумаги, положил перед собой. По-свойски перешел на «ты», благо и возраст, и высокая должность ему позволяли:

– Ознакомились мы с твоим заявлением. Командующий сказал: жаль отпускать самородка, но и мариновать его не имеем права. «Аврора», между нами говоря, еще долго будет в отстающих телепаться, а тебе простор нужен. Езжай, играй с мастерами, покоряй мир. А мы за тебя болеть будем.

Красиво сказал и по-доброму. Тут бы Касаткину поблагодарить и мчаться собирать манатки в дорогу, но пробудился внутри него доселе спавший бесенок и ворчливо залопотал: «Как же так? Ты все для себя определил! Сам себе доказал, что не место тебе в спорте. А теперь на попятную? А как же университет, достойная профессия? Ты как флюгер – туда-сюда вертишься. Поманили калачом – и побежал. Несерьезно, брат, и несолидно!»

Хотел Алексей от бесенка отделаться, рот ему заткнуть, но не вышло. Потому что не в уши тот вещал, а прямо в мозговые извилины. И настойчиво так, убедительно – сил не было ему противостоять.

И верно – что же за характер у тебя, Алексей Юрьевич Касаткин? Рассуди сам: вот согласишься ты сейчас, переедешь в столицу. Там у тебя ни кола, ни двора, и ты еще не звезда, так что поселят тебя в общаге, а Юля останется здесь, потому что у нее и квартира, и универ, в Москве ей делать нечего. У Тренера в армейском клубе дисциплина железная, а конкуренция – мама не горюй! Такие зубры играют, до которых тебе еще расти и расти. Ладно, пробьешься в основной состав, а если нет? Будешь к скамейке прирастать, а потом и вовсе вылетишь за ненадобностью. Вернешься не солоно хлебавши, потеряешь еще год, два или три, и будет тебе уже под тридцатник. Снова с нуля начинать? Сидеть дедушкой-перестарком на первом курсе вместе со вчерашними школьниками?

Алексей мотнул головой. Не бесенок это был, а здравый смысл. И втолковывал он вещи правильные, разумные. Надо только набраться мужества и озвучить их во всеуслышание.

– Я не поеду.

– Что? – У Юрзина глаза расширились: не ослышался ли? – Вы отказываетесь?

– Да. Передайте Виктору Васильевичу, что я ему благодарен за доверие, но…

– Касаткин, ты что, белены объелся? – возвысил голос Павловский. – Товарищ Юрзин ради тебя в Ленинград приехал, как важную птицу обхаживает, а ты выкобениваешься?

Казалось, он вот-вот повторит реплику Андропова насчет того, что здесь отказы не принимаются.

– Аркадий Петрович, – как можно вежливее выговорил Алексей, – я высшее образование хочу получить, на ноги встать. Мне семью обеспечивать, а в спорте все непостоянно. Сегодня – нужен, завтра – нет.

– Карьера спортсмена – осознанный риск, – изрек Юрзин. – Не желаете рисковать, никто вас не заставляет. Но учтите: Виктор Васильевич дважды подобных предложений не делает.

– Учту. – Касаткин поднялся, обратился к хозяину кабинета: – Я свободен? Чай у вас вкусный, спасибо.

– Ну ты и нахал! – сказал Павловский не зло, а с каким-то затаенным восхищением. – Смотри не пожалей.

…Из Адмиралтейства шел как в тумане. Специально не стал садиться ни на метро, ни на трамвай, чтобы голову проветрить и прийти в равновесие. Бесенок все так же бубнил, но теперь уже одобрительно: дескать, молодец, что не спасовал. В лучшую команду страны, а может, и на всем белом свете переходить не захотел. Какой еще смельчак на такое отважится?

«Или идиот», – договаривал про себя Алексей, и бесенок в конце концов затих. Зачем ему надрываться, миссию свою он выполнил…

Придя после занятий, Юля еще с порога угадала: что-то не в порядке. Касаткин сидел за столом в кабинете профессора Миклашевского, делал вид, будто штудирует реферат по юриспруденции, но взор его блуждал в пространстве комнаты поверх книжных страниц.

Юля села рядом и потребовала:

– Рассказывай!

Не хотел он посвящать ее в сегодняшние свои новости, однако они как будто сами вырвались из него. Заговорил с показным безразличием, но уже через минуту эмоции забурлили, насилу обуздал их.

Юля, выслушав его, сорвалась на крик:

– Ты отказался ехать в Москву?! Сумасшедший!

– Но я же слово дал… – бормотнул он, сбитый с толку ее внезапной горячностью. – Завязываю со спортом, поступаю в вуз…

– Кому слово? Мне? А я тебя просила? Леша, ты дурак! Ведь это же я… это по моей просьбе Юрзина сюда прислали!

– По твоей? – Он вытаращился на нее, как баран. – Ерунда какая-то… Откуда ты его знаешь?

– Это для тебя ерунда, а я целый месяц телефоны обрывала, всем папиным знакомым названивала, упрашивала их шепнуть про тебя там, в Москве… Юрзина я не знаю, но у папы был друг, он в Комитете по спорту работал. Я дозвонилась до него, упросила словечко замолвить… Ты не представляешь, как все было сложно! И ты… ты… взял и все испортил!

Она схватила с полки блюдце из дорогущего югославского сервиза и с размаха хрястнула его об пол. Осколки брызнули в стороны, полетели под шифоньер, под кресло, под письменный стол. За блюдцем последовал молочник.

– Юля, стой! – Алексей сжал ее руку. – Успокойся!

– Отпусти меня! – Она стала вырываться. – Как ты мог?.. Перед тобой столько всего открывалось…

– Почему ты меня не предупредила? Я думал, они меня сами заметили…

– Как же! «Заметили»! – Она издевательски скривила губы и с усилием вырвала запястье из его пальцев. – Да такие, как ты, к ним в очередь выстраиваются… Я тебе хотела сюрприз сделать, обрадовать… Вообразила, как у тебя глаза загорятся! Армейцы – это же совсем другой уровень! Заоблачный!

Касаткин пребывал в смешанных чувствах. Слишком много нового и неожиданного открылось. Юля за него просила, старалась, чтобы у него все наладилось, карьерный взлет ему обеспечивала. А он ее старания свел на нет. Побоялся рискнуть, внутреннего голоса послушался…

Но ее слова про очередь его покоробили. Выходит, сам по себе он – никто? И не будь звонков Юли, заступничества чиновника из Комитета по спорту, никто бы о нем и не вспомнил?

Он ногой сдвинул осколки, прошелся по кабинету. Попытался унять образовавшийся в мыслях ералаш.

– Я тебе тысячу раз говорил: не люблю протекций. Терпеть не могу! Если бы знал, что ты отцовские связи подключила, тем более отказался бы. У них в клубе – лучшие, заслуженные… А я по блату? Меня бы там в первый же день заклевали! Я бы сквозь землю от стыда провалился!

Истерика у Юли прошла, ее сменила желчная глумливость.

– Леша, ты откуда свалился? Послушай, какую ересь несешь! Да в любой команде… даже в самой лучшей… половина игроков – те, кого по блату пристроили. Без протекции в наше время никуда не прорваться, неужели ты еще не понял? Разве мало гениев хоккейных по провинциям сидят? Копни – и столько найдешь, что на три сборных хватит. Но они так и просидят во всяких «Аврорах» и «Горняках», если их вовремя наверх не протолкнут. Это жизнь, Леша, жизнь!

Положа руку на сердце Касаткин должен был признать, что есть в ее филиппиках резон. Он не наивный и сам имел представление о том, как устроено общество и какими рычагами оно двигается.

Он сел на диван, притянул к себе Юлю. Она тоже села, но высвободилась из его объятий и отодвинулась на дальний край, глядела оттуда напыжившейся зверушкой.

– Вопрос закрыт, – подвел он черту под затянувшимся диспутом. – В Москву я не еду. Ты умница, я очень рад, что ты хотела мне помочь, но я как-нибудь своими силами пробьюсь. Ты только верь в меня.

Подольстил малость, но бесполезно. Не шла Юля на мировую.

– И куда же ты пробьешься, скажи, пожалуйста? Я верила в твой хоккейный талант, а теперь что? Вместо хорошего хоккеиста из тебя выйдет плохой юрист?

– Почему плохой? Я буду учиться…

– Будешь учиться пять лет. Получать пятьдесят рублей в месяц. Ну, хорошо… допустим, ты будешь отличником и тебе дадут целых семьдесят пять. Рокфеллер!

Юля получала именную стипендию в сто рублей – за то, что активно занималась общественной работой и была на хорошем счету у ректората. При жизни профессора Миклашевского университет хлопотал о назначении ей самой высокой стипендии – Ленинской, тогда бы она получала все сто двадцать, но сейчас у нее уже не было влиятельного заступника, и разговоры об этом затихли.

Сто семьдесят пять целковых на семью – это ничтожно мало. Тут и вдвоем не прожить, тем более с Юлиными требованиями, а о детях и заикаться не стоит.

– Я найду подработку. В котельной, зольщиком. Меня уже знают, возьмут с радостью…

Да, был у него такой период, когда довелось выгребать шлак и кидать уголь в топку. При необходимости он бы его повторил, хотя и другие варианты не исключаются. Рабочие руки везде нужны.

– В котельной? – хмыкнула Юля уничижительно. – Прекрасно! Мог стать знаменитостью, а стал кочегаром…

– А почему кочегар не может стать знаменитостью? Я с такими интересными людьми познакомился… Сегодня они чумазые, котлы чистят и лопатами орудуют, а завтра выйдут на сцену и станут великими музыкантами. О них вся страна заговорит!

– Прекрати! – Она прижала ладони к вискам. – Слушать больше не хочу эту чепуху. Пошли ужинать и спать. Мне утром на лекции, а потом студентов на экскурсию везти в Царское Село. Это ты бездельничаешь, а у меня каждый час расписан…

Выпустив эту парфянскую стрелу, она поднялась с дивана и ушла в ванную, где плескалась громко и долго, будто никак не могла отмыться от негатива, накатившего на нее во время размолвки.

Горький осадок остался у Алексея после злосчастного вечера. С того дня, как они с Юлей сошлись, между ними ни разу не возникало разногласий, и вдруг такая крупная ссора. День или два спустя они вроде как примирились, но Касаткин видел: Юля не простила ему той, по ее мнению, несусветной глупости, которую он совершил при встрече с Юрзиным. Открытость и трогательная нежность из их отношений исчезли, да и физическая близость случалась все реже и реже.

Алексей сильно переживал и выискивал возможности все исправить. Естественно, и речи не было о том, чтобы вновь выйти на Юрзина и попроситься в армейский клуб. Во-первых, Касаткин совсем перестал бы себя уважать, а во-вторых, он помнил предупреждение: Виктор Васильевич дважды не приглашает. Прошляпил свое счастье – не обессудь.

Была еще мыслишка забрать заявление об увольнении и присоединиться на летних сборах к «Авроре». Клочков – мужик отходчивый, он поймет, не станет нос воротить. Однако уже через сутки после перебранки в Адмиралтействе Алексею позвонили из спорткомплекса и сообщили, что его просьба удовлетворена. Он приехал за оставшимися в раздевалке личными вещами, зашел к кадровикам, и ему показали его заявление с визой Командующего флотом.

Так получилось, что в начале июня вице-адмирал Посов ушел на повышение, был назначен заместителем Главнокомандующего ВМФ по военно-морским учебным заведениям, и в должность руководителя Балтийским флотом вступил его первый помощник Тодоров. Крутой и резкий, он не терпел полумер и к тому же мало интересовался хоккеем. Ему, вероятно, поведали о неподобающем поведении Касаткина под сводами Адмиралтейства, и он без колебаний начертал на заявлении: «Пусть катится ко всем чертям!»

Отступать было некуда. Алексей с удвоенным рвением взялся за книжки, зубрил днями и ночами. До начала вступительных экзаменов было еще без малого два месяца, он не сомневался, что сможет подготовиться на все сто. За русский язык переживал не особенно, ибо, как всякий советский человек, любил читать, следовательно, грамотность была у него в крови. По той же причине не вызывал беспокойства и экзамен по литературе. В истории СССР он тоже разбирался неплохо, события прошлого всегда привлекали его своим таинственным флером, а вот с немецким языком обстояло хуже. В школе не очень его любил, училка попалась вредная, внушила ненависть к предмету. С грехом пополам доучился, а точнее, домучился до десятого класса и обнаружил, что полученные знания заключаются лишь в умении переводить несложные тексты со словарем. Разговорный немецкий так и не поддался. Когда ездил с командой в Швейцарию, двух слов связать не мог, местные его не понимали.

Ну да ничего, наверстает. Он просто обязан доказать Юле, что не сошелся свет клином на клюшках и шайбах. И на гуманитарном поприще о себе заявит, да так, что она им гордиться будет! Еще и возблагодарит тот день, когда он отверг предложение Юрзина…