Kitabı oxu: «Шесть комнат»

ГЛАВА 1. Дорога

Навигатор замолчал на слове «поверните».

Дальше дорога шла прямо, по краю, между стеной снега слева и стеной снега справа. Семён вёл медленно, как ведут собаку, которая вот-вот дёрнет. Аня держала камеру на коленях. Камера была холодная — значит, печка опять не догрела.

— Ещё тридцать километров, — сказал он.

— Ты говорил это двадцать минут назад.

— Значит, проехали двадцать.

Метель шла ровно, без порывов, будто её включили. В такие минуты Аня снимала: метель любит фотографию, она не двигается. Движется только то, что внизу, а снег над дорогой висит и не меняется — и на снимке получается не снег, а шум. Она сняла один кадр через стекло. Потом второй, потому что первый был про стекло, а не про дорогу.

— Ты сними, как мы встрянем, — сказал Семён, не поворачиваясь.

— Ты встрянешь?

— Я всегда встаю.

Он был прав, и это было хуже, чем если бы он ошибался. Семён Дубровин вставал всегда: машины, лодки, буксующие на льду, люди, которые сдавались. За три года дорог она видела, как он вытаскивал «Соболь» из глины под Плёсом, из песка под Астраханью и из чего-то вовсе непонятного в Дагестане, где местный мальчик сказал: «Тут никто не проходит». Семён прошёл. Он даже не вспотел.

Аня подняла камеру и сняла его сбоку: рука на руле, воротник поднят, шрам на костяшке — след от дела, про которое он не рассказывал.

— Не надо, — сказал он.

Она опустила камеру.

За стеклом прошёл километровый столб. Номер был залеплен снегом, и цифра читалась только по нижней половине: то ли девять, то ли сорок девять, то ли просто трещина.

Блокнот лежал в бардачке. Аня знала, что он там, и не доставала уже часа два — с тех пор, как они свернули с трассы. Достать означало признать, что они едут именно туда, куда едут.

— Напомни, — сказал Семён. — Что там у нас.

— Ночлег.

— Какой ночлег.

— Просто ночлег. — Она открыла бардачок. — Бабушка не писала лишнего.

Блокнот был старый, в коленкоровой обложке, с обгоревшим нижним углом. Аня не знала, откуда огонь: когда она его получила, угол уже был такой. Внутри — восемьдесят страниц чужого аккуратного почерка, цифры, даты, короткие строки, и двенадцать адресов, которые бабушка подписала не названиями городов, а как людей: «Ночлег». «Скит». «Камни».

Первая страница начиналась словами, которые Аня знала наизусть и не понимала:

Место помнит того, кто его назвал. Пока не назовёшь — не отпустит.

— Вот это меня и смущает, — сказал Семён. — «Не отпустит». Что не отпустит, кого.

— Место.

— Аня.

— Что.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. — Она закрыла блокнот. — Ты сам согласился.

— Я согласился на год.

Он сказал это ровно, без нажима, и от этого стало холоднее. Год закончился два года назад. Они оба это знали и оба молчали — как молчат о вещах, которые нельзя произнести, потому что после этого придётся что-то делать.

Метель усилилась. Не резко — просто видимость стала меньше на треть, и Семён сбросил скорость до сорока.

— Если до темноты не дойдём, — сказал он, — встанем тут. Переночуем.

— В машине?

— В «Соболе» тепло. Одеяло есть. — Он постучал по рулю. — Не в первый раз.

Они действительно ночевали в «Соболе» — под Тюменью, в феврале, при минус двадцати шести. Утром у Ани застыли пальцы так, что она не смогла нажать на кнопку спуска, и заплакала от злости, а не от боли. Семён тогда отогрел ей руки под мышками, и это было одно из последних воспоминаний, которое она до сих пор держала в себе целиком.

Она достала телефон. Сети не было уже сорок минут — норма для этой дороги, но она всё равно посмотрела. На экране висело последнее сообщение, от редактора, три часа назад:

Аня, ну как вы там? Если найдёте что-то интересное — пришлите. Не обязательно текст, хоть фото. У нас номер почти собран.

Она набрала: «Едем». Сообщение не ушло.

— Не уйдёт, — сказал Семён.

— Знаю.

— Тогда зачем.

— Затем, что когда уйдёт, я его отправлю.

Он хмыкнул. Это было почти хорошо — между ними ещё оставалось место для такой ерунды.

Дорога пошла вниз. У Ани заложило уши, и она сглотнула. Снег по краям стал выше: не забор, а вал, будто его специально сгребали. И тут же, на спуске, «Соболь» клюнул носом.

Дёрнулся.

Заглох.

Семён не swore — он вообще не ругался при поломках, и это было хуже любой ругани. Он поставил на нейтралку, потянул ручник, послушал тишину. Метель за стеклом не изменилась ни на грамм.

— Генератор? — спросила Аня.

— Если бы.

— Свечи?

— Может быть.

— Ты не уверен?

— Я не уверен.

Он открыл дверь, и в салон вошёл холод — сразу, весь, как будто ждал снаружи. Семён вышел, поднял капот. Аня смотрела на его спину через стекло: куртка, ссутуленные плечи, фонарь в руке. Он не суетился. Он вообще никогда не суетился — когда-то это было главным, за что она его полюбила, а потом стало главным, от чего у неё сводило зубы.

Он вернулся через семь минут. Фонарь погасил, сел.

— Не заводится.

— Совсем?

— Совсем. — Он снял перчатки, положил на панель. — Аккумулятор живой. Стартер не крутит. Похоже на проводку, но искать на морозе, в метель, без света — это не ночь, это месяц.

— И что.

— И то, что мы одни на дороге, которой нет на картах.

— Она есть.

— Её нет, Аня.

Он сказал это так, как говорят не про карту.

— Сколько до ближайшего жилья? — спросила она.

— По бумаге — сорок километров.

— А по-настоящему?

— А по-настоящему я не знаю, потому что по бумаге здесь никто не ездит. — Он откинулся на спинку. — И телефон — кирпич.

Ветер ударил в бок машины. «Соболь» качнулся чуть-чуть, и стало слышно, как снег царапает по металлу. Аня уже не помнила, когда в последний раз была в такой тишине. Не в смысле без звуков — как раз наоборот: звуков было много, и все они были одинаковые. Снег. Снег. Снег.

— Ладно, — сказал Семён. — Сидим. До утра. Утром попробую ещё раз, а если нет — идём пешком. Пятьдесят километров по зимнику без связи — это два дня, если идти правильно.

— Если идти правильно.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Знаю.

Она действительно знала. Когда Семён говорил «если идти правильно», он имел в виду то, чего ей знать не надо было, и она никогда не спрашивала.

Она взяла камеру и сняла то, что было снаружи. Получилось ничего: белое на белом. Потом повернулась и сняла мужа. Он в этот раз не заметил.

Потом она подняла камеру чуть выше.

— Семён.

— М.

— Смотри.

В метели, прямо впереди, в сорока метрах, светилось окно.

Одно-единственное. Свет в нём был ровный, не дрожащий. Не мигающий.

Генератор мигает. Свечка неровная. Лампа в доме, где живут люди, — что-нибудь да прыгает: кто-то проходит мимо, что-то открывают, дверь хлопает, тень меняется. Этот свет стоял.

Семён смотрел долго. Потом сделал то, что делал в каждом месте, куда они приезжали, — сказал, будто подводил итог разговору, которого не было:

— Ну вот. И кто-то же тут живёт.

— Дом? — спросила Аня.

— Дом.

— В таком месте?

— В таком месте тоже живут, — сказал он. — Место не бывает пустым, если кто-то в нём зажёг свет.

Он надел перчатки, шапку, достал из багажника фонарь и лопатку. Аня натянула капюшон, спрятала камеру под куртку — она всегда прятала её под куртку, даже когда в кармане было суше. Это была привычка из тех, что остаются от страха. Камера — самое дорогое, что у неё есть, и самое дорогое, за что она могла сейчас ухватиться.

Они вышли, и дороги кончилось — не стало, как не стало звука.

Снег по краям был в рост, с протаявшими горизонтальными полосами, как слоёный пирог. Ветер здесь был не такой, как на возвышенности, — он шёл понизу, подметал. Аня пошла за Семёном, ставя ноги в его следы, и всё равно проваливалась по колено.

Окно было одно, за ним ещё одно, тусклое и с краю, а больше дом ничем не выдавал себя: крыша, стена, сугроб до подоконника. Из трубы шёл дым — ровный, прямой, не рваный.

— Смотри, — сказал Семён.

— Что.

— Дым.

— Ну.

— Он не гнётся.

Она посмотрела. Дым в самом деле поднимался вертикально, хотя ветер был такой, что на дороге не стояли ноги. С пятидесяти шагов это было незаметно, но здесь, вблизи, стало видно: дым поднимался прямо, будто внутри шли на воздух.

— Может, с той стороны затишье, — сказала она.

— Может.

— Или дом построен как-то по-особенному.

— Или так.

Он сказал это тем же голосом, что и про карту. И Аня впервые за весь день почувствовала, как у неё сводит под ложечкой — не от холода.

Они подошли к крыльцу. Ступеньки были сметены, хотя вокруг лежали сугробы выше пояса. Аня сняла перчатку и коснулась перил: дерево было тёплое. Не горячее. Просто тёплое — так, как бывает дерево, если его держали руками.

— Семён.

— Вижу, что ты хочешь сказать.

— Я не сказала.

— Тебе не надо было.

Он постучал. Три раза, твёрдо.

Внутри — ни звука.

Он постучал снова, и где-то, в глубине дома, что-то ответило: шаги. Медленные, спокойные, как будто человек, прежде чем идти, поставил на плиту чайник и поправил половик.

Замок щёлкнул. Дверь открылась.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти, в тёплом платье и шерстяных носках, с полотенцем через плечо. В доме за её спиной горел свет — тёплый, ровный, масляный. Пахло тестом и ещё чем-то, что Аня не сразу узнала, а потом узнала: соль. Не в еде. Просто соль — как будто в доме ею дышали.

Женщина посмотрела на Семёна. Потом на Аню. Потом снова на Семёна.

— Замёрзли, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Могли бы, — ответил Семён. — Машина встала. Можно у вас до утра?

Женщина не двинулась с места. Она смотрела, и в этом взгляде не было ни радости, ни подозрительности, ни даже обычной деревенской осторожности к чужим. Была только одна вещь, которую Аня узнала, потому что видела её в собственных зеркалах последние два года: это было лицо человека, который очень давно ничего не ждёт.

— До утра, — повторила женщина.

— До утра.

Она посторонилась.

— Заходите. Не на пороге.

Семён шагнул первым, как всегда. Аня — за ним, и на пороге у неё вырвалось, как у мальчишки, что надо было сказать простое:

— Спасибо вам.

Женщина закрыла дверь и повернула ключ. Один раз.

— Спасибо скажешь, когда уедешь, — сказала она. — У нас тут порядок такой: до третьего петуха из дома не выходят.

— А у вас петухи? — спросил Семён, стряхивая шапку.

Женщина посмотрела на него.

— Нету.

— А как же тогда?

— А так и. — Она пошла вглубь дома, и голос её доносился из кухни, чуть приглушённый и совершенно спокойный. — Дом знает. Чаю хотите?

Аня стояла в сенях, снимала сапоги и понимала, что не может перестать смотреть на дверной замок. Замок был старый, с длинной задвижкой и дополнительной скобой. И к нему изнутри был приварен металлический прут — не в щеколду, а в стену. Так не запирают на ночь.

Так запирают, чтобы никто не мог открыть снаружи.

Семён уже ушёл на кухню. Аня сняла последний сапог, поставила его аккуратно на коврик — она всегда ставила сапоги аккуратно, даже здесь — и только тогда заметила у стены в углу обувную полку.

На полке стояли шесть пар обуви.

Они ещё не прошли дальше сеней. Хозяйка шла по кухне одна — слышно было по половицам. Дома никого больше не было.

Она оглянулась на дверь, потом на полку. Потом снова на дверь.

Из кухни раздался голос:

— Идите, чайник ушёл.

Аня пошла на свет.

ГЛАВА 2. Семь чашек

Кухня была маленькая и содержалась так, как содержат не для гостей, а для себя: половики выстираны, полотенца сложены треугольником, на печи сушатся варежки. Горела одна лампа под абажуром, и свет от неё был тот самый — ровный, масляный, неподвижный.

Семён уже сидел за столом и снимал перчатки, положив фонарь рядом. Хозяйка разливала чай.

— Мотя, — сказала она, не оборачиваясь. — Матрёна Ильинична. Зовите Мотя, все так зовут.

— Семён.

— Знаю. — Она поставила чашку. — И Анна.

Аня замерла в дверях.

— Откуда…

— На лбу написано. — Мотя коротко улыбнулась, и улыбка была не злая, а какая-то усталая, будто она шутила эту шутку много раз и с каждым разом чуть сильнее хотела, чтобы её не заставляли шутить. — Садитесь, не стойте.

Аня села. Чашка была тёплая, с синим ободком, сколотая на ручке. Чай пах мятой и ещё чем-то — сушёной смородиной.

— Про петухов, — сказал Семён. — Это вы так шутите?

— Не шучу.

— Но у вас нет петухов.

— Нету.

— И как определить третьего?

Мотя села напротив, поправила полотенце на плече.

— А вы не определяйте. Вы просто до утра не выходите. Утром встанете, я вас накормлю, и поедете. Может, и заведётся.

— А если не заведётся?

— Тогда ещё одну ночь переждёте.

— И всё?

— И всё.

Семён отхлебнул чай. Аня видела, как он делает то, что делал всегда: слушает, но параллельно считает. Считает окна, двери, людей. Он даже сейчас не мог иначе — это было у него в крови, и когда-то это её успокаивало.

— Мотя, — сказала Аня. — А сколько у вас тут гостей?

Хозяйка посмотрела на неё внимательно.

— А вы, стало быть, смотрели в сенях.

— Смотрела.

— Шесть пар, — сказала Мотя спокойно. — Да только они не все сейчас.

— А кто сейчас?

— Один. Хороший человек. Отдыхает у себя.

— Отдыхает, — повторил Семён.

— Отдыхает.

И тут, будто по команде, в глубине дома стукнула дверь. Не хлопнула — стукнула, осторожно, как стучат, когда не хотят привлекать внимания.

Мотя не обернулась. Даже чашку не поставила.

Шаги прошли по коридору, и в проёме кухни появился мужчина. Лет сорока, в вязаном свитере, в очках, с газетой в руке. Волосы причёсаны, ботинки на нём — Аня успела отметить — чистые, сухие, как будто он только что пришёл с улицы. Но улица была в снегу и в грязи, и на его обуви не было ни следа.

— О, — сказал он. — Гости.

Голос у него был приятный. Такой, каким читают вслух детям.

— Добрый вечер, — сказал Семён.

— Добрый. — Мужчина кивнул и сел за стол, как будто это было его место, и Мотя подвинула ему чашку так привычно, что стало ясно: он сидит здесь каждый вечер. — Меня зовут Пётр.

— Семён. Анна.

— Очень приятно. — Пётр развернул газету, потом, будто спохватившись, отложил её. — Вы надолго?

— До утра, — сказала Аня.

— А. Ну, до утра тут хорошо. — Он улыбнулся. — Я вот тоже переночевать зашёл.

— И давно? — спросил Семён.

Пётр посмотрел на него. Потом на Мотю. Потом на газету, будто искал ответ в ней.

— Да недавно, — сказал он наконец. — Вчера, кажется. Или позавчера. — Он засмеялся, и смех был совершенно нормальный, человеческий. — Вы знаете, на этой дороге время как-то… — он покрутил рукой в воздухе, — …растягивается.

Аня посмотрела на газету. Она лежала развёрнутой, и Аня успела заметить дату в верхнем углу.

Год был не этот.

Семён заметил тоже — она видела по тому, как он поставил чашку, ровно и медленно.

— А вы куда едете? — спросил Пётр.

— По делам, — сказал Семён.

— Далеко?

— Пока не знаю.

— Это хорошо, — сказал Пётр совершенно серьёзно. — Когда не знаешь — интереснее.

Мотя встала и ушла в кладовку. Аня услышала, как она там что-то переставляет — тяжёлое, деревянное.

Она посмотрела на стол. Стол был накрыт, но не на троих: чашки стояли аккуратно, одна за другой, ободок к ободку. Аня посчитала их краем глаза, не поворачивая головы, чтобы никто не заметил. Одна, вторая, третья.

Семь.

Мотя вернулась с банкой варенья, поставила на стол, села и пододвинула себе чашку из тех семи — и всё это сделала так спокойно, как делают то, что делают каждый день.

— Мотя, — сказала Аня. — А можно вопрос.

— Задавайте.

— Вы одна живёте?

Мотя помолчала.

— Одна.

— А кто в тех комнатах?

— Пётр, — сказала она просто.

— А остальные?

Мотя посмотрела на неё долгим взглядом. И впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему — не зло, не устало, а так, как улыбаются ребёнку, который спросил взрослую вещь.

— Остальные по своим делам, — сказала она. — Вы чай пейте, а то остынет.

Аня отпила. Чай был вкусный. И соль — тонкая, едва заметная — была в нём тоже. Не как в еде, которую пересолили. Скорее как в старом рецепте, где соль кладут, потому что так делали бабки.

— Хороший чай, — сказала она.

— Свой сбор, — ответила Мотя. — Тут травы хорошие. Тихо, никто не ходит, не гадит.

— Никто не ходит, — повторил Семён.

— Никто.

Он поставил чашку.

— Мотя. Извините. Я по профессии такой человек, что должен спросить. На каком километре тут последний населённый пункт?

— А вы не нашли его?

— Не нашли.

— Значит, нету.

Семён молчал.

— Дороги-то тоже нету, вы не заметили? — сказала Мотя мягко. — Есть накатанное. Зимой есть, летом нету. Кто знает — проедет. Кто не знает — не доедет.

— А ваши гости? — спросила Аня.

— А мои гости, — сказала Мотя, — доезжают.

Она сказала это очень спокойно, но на столе стало тише. Пётр перестал смотреть на газету и смотрел куда-то в стену, чуть выше плеча Семёна. Потом опомнился, улыбнулся и сказал:

— А вы, если хотите, завтра посмотрите. У нас тут красиво. Река недалеко, лес.

— Завтра мы уедем, — сказал Семён.

— Ну и хорошо, — сказал Пётр. — А посмотреть всё равно можно.

Мотя проводила их в комнату на ночь. По дороге Аня считала двери: две запертые, одна приоткрытая, ещё одна — в конце коридора, у самого угла, обитая старым одеялом. Из-за неё не было слышно ни звука.

— А тут кто? — спросила она, не удержавшись.

— А тут ничего, — сказала Мотя, не поворачиваясь. — Кладовая.

Комната, которую им дали, была маленькая, с одной кроватью и раскладушкой у стены. На подоконнике стояли нитяные узелки — три штуки, завязанные на длинных толстых нитях. Аня сразу узнала их: точно такие же были у бабушки в кухне, на гвоздике у двери. Точно такие же она однажды, в детстве, развязала.

— Семён, — сказала она шёпотом, когда Мотя ушла.

— Что.

— Это её узелки.

— Чьи?

— Бабушкины. Такие же. Я их видела.

Семён посмотрел на подоконник.

— Мало ли. Деревенские штуки.

— Бабушка говорила, что так нельзя делать.

— Как.

— Развязывать. — Она смотрела на узелки и не могла отвести глаз. — Она говорила: «Не тронь, а то найдёшь».

— Найдёшь что?

— Она не объясняла.

Семён подошёл и присел на корточки рядом с подоконником. Потрогал узелки, пересчитал.

— Три, — сказал он. — Это много? Мало?

— Я не знаю.

Он поднялся.

— Ладно. Слушай меня. Правила такие, чтобы мы не шумели и не мешали. Мы и не будем. Ляжем, поспим. Утром я выйду, посмотрю на машину, найду причину, и мы уедем. Всё.

— А петухи?

— А петухи — деревенский фольклор. Нет петухов — нет третьего. Значит, условие невыполнимо, значит, это просто значит «сидите внутри и не гуляйте». — Он сказал это уверенно, и это было логично, и от этого Ане стало не легче.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже. — Он посмотрел на неё.

Это был тот взгляд, который она знала: он не сдаётся, но устал. И сейчас он был чуть добрее, чем обычно, и это её испугало сильнее всего остального, потому что он так смотрел, когда готов был признать правоту за ней, но не за собой.

— Ладно, — сказала она. — Давай спать. Утром.

Он лёг на раскладушку. Аня легла на кровать, не раздеваясь, и положила камеру рядом с подушкой.

В доме было тихо.

Потом, очень далеко, в глубине, кто-то прошёл.

Не Мотя: у Моти шаг тяжёлый, уверенный, и она ходила по половицам так, что они не скрипели. Эти шаги скрипели. И шли они не по коридору. Они шли сверху — с той стороны, где, по всему, второго этажа быть не могло.

Аня открыла глаза.

— Семён.

Он не спал. Она видела, как блестит его открытый глаз в темноте.

— Слышу, — сказал он тихо.

Шаги прошли над ними и остановились.

Прямо над кроватью.

И тогда — очень отчётливо, будто в соседней комнате — кто-то поставил на пол тяжёлое. Что-то деревянное. Что-то, что знало своё место.

Аня почувствовала, как её рука сама тянется к камере. Она остановила руку. Она не знала, зачем её остановила. Но знала, что снимать сейчас — нельзя. Как будто тот, наверху, ждал именно этого.

Шаги пошли дальше и стихли.

Семён сел на раскладушке.

— Слушай меня внимательно, — сказал он очень тихо, почти шёпотом. — Утром, что бы ни было, ты не споришь. Я выхожу, смотрю машину. Если она не заводится, я иду до трассы. Один.

— Нет.

— Да.

— Семён.

— Аня. — Он наклонился к ней в темноте. — Я в этом не разбираюсь. В этом — не разбираюсь. Но я знаю, что если мы оба начнём верить в петухов, то мы оба и останемся.

— А если один поверит?

— Тогда один вытащит второго, — сказал он.

Он сказал это так, будто это было просто. И на секунду — на одну только секунду — ей стало легче.

Потом она подумала про шесть пар обуви в сенях.

И про то, что дом, где живут люди, не запирают снаружи железным прутом, вваренным в стену.

Она лежала и слушала, как дом дышит. Он дышал, она это чувствовала: тепло, ровно, как дышит спящий человек. И где-то, в самой его середине, очень тихо и очень спокойно, шли часы.

Тик.

Тик.

Тик.

Они шли не туда, куда идут часы. Они откуда-то считали.

Аня лежала с открытыми глазами до тех пор, пока за окном что-то не произошло — что-то, от чего она села на кровати и поняла, что не спала и не будет спать.

Потому что в доме, где, по словам хозяйки, не было петухов, где-то очень далеко, в темноте, за стеной, кто-то прокричал.

Первый раз.

ГЛАВА 3. Первый петух

Аня не поняла, что это было, пока не стало тихо.

Крик был короткий, хриплый, будто кто-то прочистил горло перед тем, как сказать что-то важное, — и не сказал. Он шёл не с улицы. С улицы при закрытых ставнях и двух стенах доходил бы глуше. Он шёл изнутри — из глубины дома, откуда-то снизу, где, по всему, никакого низа быть не могло: дом был одноэтажный, Аня это видела с крыльца.

Семён уже стоял.

— Ты слышала? — спросил он.

— Да.

— Что это было?

— Не знаю.

— Это был петух.

— Я знаю, как звучит петух.

— И?

— И это был петух.

Он подошёл к двери, взялся за ручку и — Аня увидела это очень отчётливо, в сером свете от окна — не повернул её. Просто стоял, держась за ручку, как держатся за поручень в вагоне.

— Семён.

— М.

— Ты чего.

— Слушаю.

Он постоял ещё секунду. Потом отпустил ручку, отошёл к окну и попробовал открыть шпингалет. Тот не поддался. Не потому, что был заперт, — просто не поддался, как не поддаётся вещь, которую держат с той стороны.

— Оно заклинено? — спросила Аня.

— Нет.

— Тогда что.

— Оно не заклинено.

Он сказал это спокойно, но она уже поняла, что значит его спокойствие. За три года она выучила все его интонации лучше, чем свои. Вот эта — ровная, без нажима — была самой плохой.

— Семён.

— Аня, я хочу, чтобы ты сейчас сделала одну вещь.

— Какую.

— Ничего не говори. Минут пять. Просто ничего не говори.

Она села на кровати. Он подошёл к подоконнику, снял один узелок — тот самый, нитяной, — и поднёс к свету.

— Три, — сказал он тихо. — Я их считал. Их три.

— И что.

— А сейчас четыре.

Аня встала и подошла. На подоконнике лежали узелки. Один, два, три — и четвёртый, у самого края, маленький, аккуратный, завязанный на короткой нитке. Аня протянула руку, но Семён перехватил её за запястье.

— Не трогай.

— Это же узелок.

— Не трогай.

Он отпустил её руку. Она посмотрела на него и впервые за все эти годы увидела в его лице то, чего не видела никогда: он не знал, что делать. Он всегда знал. А сейчас — не знал.

— Семён.

— Молчи.

— Семён.

— Молчи, пожалуйста.

Она замолчала. Он стоял и смотрел на подоконник, и Аня смотрела вместе с ним. За окном не было ничего — только серый рассвет, мутный, ранний, северный. Часы в доме — те самые, что шли не туда — всё ещё тикали.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ложись. Я посижу.

— Семён.

— Я посижу.

Она легла. Он сел на раскладушку, спиной к стене, лицом к двери, и так просидел до утра. Аня видела его силуэт в сером свете и почему-то от этого силуэта ей было спокойнее, чем от всех его слов. Он не сдавался. Он не понимал, но не сдавался. Это было самое честное, что он мог ей дать в ту ночь.

Утром она проснулась от того, что пахло блинами.

Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потом поняла, и это было хуже, чем не понимать.

Семёна в комнате не было. Раскладушка была сложена и стояла у стены. На подоконнике лежали два узелка.

Аня встала, натянула свитер, вышла. В коридоре было светло. Из кухни доносилось шипение масла и голос Моти — она что-то говорила негромко, сама с собой, как говорят старые люди на кухне.

Семён был в сенях. Он сидел на корточках у двери и смотрел на замок.

— Доброе утро, — сказала Аня.

Он обернулся. Лицо у него было усталое, но собранное.

— Доброе. — Он поднялся. — Смотри.

Он показал на замок. Тот же самый прут, вваренный в стену. Аня присмотрелась и увидела то, что не увидела ночью: прут был не один. Их было два, и второй был тоньше, и шёл он не к стене, а к полу.

— Это не замок, — сказал Семён. — Это распорка.

— Что?

— Чтобы дверь не открылась. Не снаружи. Изнутри. — Он выпрямился. — Кто-то приварил её так, чтобы её нельзя было открыть.

— Но Мотя её открыла, когда мы пришли.

— Мотя открыла дверь, потому что знала, как. А вот если бы мы попробовали сами — тут нужен ключ, а ключ не подходит к этому замку.

— И что.

— И то, что мы не можем выйти.

Аня посмотрела на дверь. Потом на Семёна. Потом снова на дверь.

— Семён.

— Что.

— Ты сейчас серьёзно.

— Более чем.

— То есть мы заперты.

— Скорее — мы не можем выйти, — сказал он. — Это разные вещи. Мы можем попросить Мотю. Она откроет.

— Тогда попросим.

— Попросим.

Из кухни позвали:

— Идите есть. Блины остынут.

Семён посмотрел на Аню.

— Только сначала, — сказал он очень тихо, — я хочу проверить одну вещь.

Дом был больше, чем казался снаружи. Это Аня поняла уже в коридоре, но по-настоящему поняла сейчас, когда Семён повёл её считать комнаты.

Они шли медленно. Он открывал каждую дверь и заглядывал внутрь, и Аня стояла у него за плечом.

Первая комната — пустая, с голой кроватью. На стене — фотография в рамке: женщина в платке, молодая, с ребёнком на руках. Аня присмотрелась к ребёнку и не смогла разобрать лица — оно было стёрто, будто кто-то долго тёр пальцем.

Вторая — тоже пустая, но с вещами: чемодан в углу, пальто на гвозде, мужские ботинки под кроватью. Ботинки были в грязи. Грязь была свежая.

— Смотри, — сказал Семён.

Он показал на кровать. На ней лежала газета. Та же самая, что читал Пётр. Аня взяла её, посмотрела на дату.

— Это его, — сказала она.

— Это его, — согласился Семён. — Он живёт здесь.

— Это его комната.

— Это его комната.

— А где он сам?

— Читает в другой комнате.

Третья комната была закрыта. Семён подёргал ручку, и ручка не поддалась так же, как шпингалет ночью.

— Не открывается, — сказал он.

— Может, она и правда заперта.

— Может.

Четвёртая была приоткрыта. Они заглянули. Внутри — темно, окно задёрнуто одеялом. На кровати сидел человек. Он не обернулся. Он сидел лицом к стене и медленно, методично, гладил ладонью стену перед собой. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Аня дёрнулась назад. Семён придержал её за руку.

— Подожди.

— Семён.

— Подожди.

Человек не обернулся. Он продолжал гладить стену.

— Извините, — сказал Семён.

Ничего.

— Извините, — громче.

Человек медленно повернул голову. У него было спокойное, приятное лицо. Он улыбнулся.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы ко мне?

— Мы просто смотрим дом, — сказал Семён. — Мы здесь ночуем.

— А. — Человек кивнул. — Хорошо тут.

— Хорошо.

— Тихо.

— Тихо.

— Я вот только переночевать, — сказал человек и снова повернулся к стене.

Семён закрыл дверь. Аня стояла и не могла пошевелиться.

— Семён.

— Идём дальше.

— Семён.

— Идём дальше, Аня.

Пятая комната была заперта так же, как третья. Шестая — та самая, обитая одеялом, — была открыта. Внутри стояли стулья. Просто стулья. Четыре стула, поставленные квадратом, лицом друг к другу. И больше ничего.

— Что это, — спросила Аня.

— Не знаю.

— Это кладовая?

— Это не кладовая.

Семён подошёл к стульям. Обошёл их. Присел, посмотрел на пол.

— Здесь сидели, — сказал он. — Недавно. Пыль стёрта под каждым.

— Вчетвером?

— Вчетвером.

Аня смотрела на четыре стула и понимала, что в доме, где живёт одна Мотя и один Пётр, кто-то ставит стулья квадратом и садится на них вчетвером. Или — их четверо.

— Сколько тут людей? — спросила она.

— По комнатам — минимум трое.

— По стульям — четверо.

— По обуви в сенях — шесть пар.

— По чашкам — семь.

— По узелкам на подоконнике — было четыре, стало два.

Она посмотрела на него.

— Семён.

— Я не знаю, Аня.

— Ты всегда знаешь.

— Не в этом.

Они вернулись в коридор. Аня прошла ещё раз, уже не открывая дверей, и считала вслух — тихо, для себя:

— Первая. Вторая. Третья. Четвёртая. Пятая. Шестая. Кухня. Сени. Комната, где мы спали.

— И? — спросил Семён.

— И ещё одна, — сказала она. — Между сенями и кухней. Мы её не открывали.

Они вернулись в сени. Аня посмотрела на стены и поняла, что не может понять, где эта дверь. Между входом и кухней был короткий коридор, и в этом коридоре было две двери: одна — в комнату, где они ночевали, вторая — кухонная. Никакой третьей.

— Она была, — сказала Аня.

— Где.

— Вот тут. — Она показала на стену. — Я её видела ночью. Когда Мотя вела нас в комнату.

— Аня.

— Я видела.

— Аня, тут стена.

Она подошла и потрогала обои. Обои были старые, выцветшие. Тёплые. Тёплые, как перила на крыльце.

— Тут стена, — повторил Семён.

— Я знаю.

— Тогда что ты сейчас делаешь?

— Не знаю.

Он взял её за руку.

— Идём. Блины.

За столом сидели Мотя и Пётр. Перед ними стояли чашки. Аня посчитала краем глаза: одна, вторая, третья. Три.

Она села. Семён сел рядом.

— А где остальные? — спросила Аня.

Мотя пододвинула ей тарелку.

— Какие остальные?

— Те, чьи комнаты мы видели.

Мотя посмотрела на неё. И в этом взгляде не было ни удивления, ни злости — только то же самое, что в первую ночь: очень старая усталость.

— А вы ходили по дому, — сказала она.

— Ходили.

— А я вам не разрешала.

— Мы гости.

— Гости, — согласилась Мотя. — Гости ходят только туда, куда хозяин позвал. Это правило.

— А если не ходят?

— А если не ходят, — сказала Мотя, — то и не находят того, чего не надо.

Семён отложил вилку.

— Мотя. У вас в доме запертые комнаты. В одной сидит человек лицом к стене и гладит стену. В другой — четыре стула квадратом. В сенях шесть пар обуви. На подоконнике у нас в комнате узелки — было три, ночью стало четыре, утром два. И вы мне сейчас скажете, что это нормально.

Мотя слушала. Она слушала очень внимательно, как слушают люди, которые знают наперёд всё, что им скажут.

— Нормально, — сказала она.

— Что.

— Нормально. — Она взяла свою чашку. — Ненормально будет, если вы выйдете.

— Мотя.

— До третьего петуха, — сказала она спокойно. — Я вас предупредила. Дальше — ваше дело. Хотите — ходите. Хотите — выходите. Только потом не говорите, что я не предупреждала.

— Что будет, если мы выйдем? — спросила Аня.

Мотя поставила чашку.

И вдруг Аня поняла, что за столом стало очень тихо. Пётр тоже перестал есть. Он смотрел в тарелку и не поднимал глаз, и было видно, что он не хочет слышать ответ на этот вопрос.

— Вы же не выйдете, — сказала Мотя.

— А если выйдем?

— Не выйдете.

— Мотя.

— Не выйдете, — сказала Мотя, и голос у неё был ласковый, как у бабушки, которая уговаривает внука надеть шапку. — Вы же не хотите.

Аня посмотрела на Семёна. Семён смотрел на Мотю.

— Я хочу, — сказал он.

Мотя улыбнулась.

— Тогда попробуйте, — сказала она.

Они вышли в сени. Дверь была на месте. Замок был на месте.

Семён подошёл и взялся за ручку. Аня стояла у него за спиной.

— Открывай, — сказала она.

Он повернул. Ручка пошла — легко, свободно, как будто и не была заперта.

И дверь открылась.

За ней был снег. Утро, серое, тихое. Крыльцо. Сметённые ступеньки.

— Ну вот, — сказал Семён. — И никаких петухов.

Он обернулся и посмотрел на Аню. Он улыбался — впервые за эти сутки по-настоящему, свободно.

— Видишь? — сказал он. — Всё просто.

Он шагнул за порог.

И мир за порогом стал серым.

Не сразу. Не как выключатель. Аня видела это в подробностях, потому что смотрела ему в спину. Сначала Семён сделал шаг — нормально, обычный шаг. Потом второй — и вдруг его силуэт как будто потерял контур. Снег шёл ровно, но между Аней и Семёном стало больше воздуха. Не больше метра — больше пустоты.

Он обернулся.

— Аня?

Голос шёл как через подушку.

— Семён.

— Тут... — он огляделся, — ...тут что-то не так.

— Иди сюда.

— Тут нет дороги.

— Иди сюда.

— Тут вообще ничего нет.

— Семён!

Он шагнул обратно — к двери, к ней. Аня видела, как он делает шаг. И этот шаг не приближал его.

— Аня, — сказал он, и голос был уже совсем тихий. — Аня, я не иду.

— Семён!

— Я делаю шаги. Я иду. Я чувствую, как иду. Но я...

Он замолчал. Снег вокруг него шёл ровно.

— ...я стою на месте, — сказал он.

Аня бросилась было через порог — но что-то её остановило. Не страх. Что-то ещё, очень простое: она вдруг поняла, что если выйдет, то останется снаружи. Не вернётся. Она не знала, откуда это знание, но оно было таким же точным, как то, что снег холодный.

— Семён, — сказала она. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Дай мне руку.

Он протянул руку. Она шагнула — стоя на самом пороге, одной ногой внутри, одной в сенях, — и схватила его за запястье.

И он оказался рядом.

В одно мгновение. Не шёл — оказался. Стоял у порога, тяжело дышал, и в глазах у него было что-то, чего Аня не видела ни разу за три года дорог.

— Что это было, — сказала она.

— Не знаю.

— Семён.

— Я не знаю, Аня.

Он шагнул внутрь, и Аня закрыла дверь. Замок щёлкнул сам — без ключа, без поворота. Просто щёлкнул, как щёлкает замок, когда его закрывают.

Они стояли в сенях и молчали.

— Семён, — сказала Аня наконец.

— М.

— Ты слышал ночью, как петух кричал?

— Слышал.

— В доме, где нет петухов.

— Да.

— Что это значит?

Он долго молчал. Потом поднял на неё глаза.

— Это значит, — сказал он, — что мы теперь верим в петухов.

ГЛАВА 4. Шесть комнат

Мотя ждала их на кухне. Она не сказала ни слова упрёка. Просто пододвинула им чайник и села напротив.

— Ну что, — сказала она, — попробовали?

Семён сел и положил руки на стол.

— Вы знали.

— Знала.

— Вы знали, что там будет.

— Знала, что вы вернётесь.

— Я не вернулся. Меня вернули.

Мотя улыбнулась — очень мягко, как улыбаются близким, которые наконец поняли простую вещь.

— Одно и то же, — сказала она.

— Не одно и то же.

— Для меня — одно.

Аня сидела рядом. Она не пила чай. Она смотрела на Мотю и понимала, что не боится её. Не может бояться. Что-то в Моте было такое, от чего страх проходил, — и это было хуже страха.

— Мотя, — сказала она. — Расскажите.

— Что рассказать.

— Про дом. Про всё.

Мотя посмотрела на неё. Долго. Как будто решала, что можно сказать, а что нет.

— Вы фотограф, — сказала она наконец.

— Фотограф.

— Снимаете красиво?

— Не знаю. По-разному.

— Снимите дом, — сказала Мотя. — Снаружи. Только снаружи. Не изнутри.

— Почему.

— Просто снимите. — Она встала. — И посмотрите, что получится. Может, тогда мне не придётся объяснять.

Она вышла. Семён посмотрел на Аню.

— Она что, всерьёз?

— Она всегда всерьёз.

— Аня, если ты выйдешь за порог...

— Я не выйду.

— Ты только что видела.

— Я не выйду, — сказала она. — Я сниму через стекло.

В доме была одна комната, окна которой выходили на то самое крыльцо и на фасад. Это была та самая пустая комната с фотографией на стене — первая, которую они открывали утром.

Аня вошла первой. Семён — за ней.

Окно было небольшое, старое, двойное. Внутренняя рама была открыта, внешняя — закрыта. Аня подошла, приложила ладонь к стеклу. Холодное.

— Открывается? — спросил Семён.

— Попробую.

Она повернула шпингалет. Тот поддался — тяжело, со скрипом, но поддался. И внешняя створка пошла наружу.

В лицо ударил холод — уже не такой страшный, как утром. Снег шёл ровно, тот же самый, висящий, не двигающийся. Двор был сметён. Крыльцо — на месте. Дальше — стена снега.

Аня подняла камеру.

Она снимала много и всегда. Она умела снимать молча. Сейчас она вела камеру медленно, как ведут по очень важному документу. Сначала — общий вид. Потом сдвинулась влево, сняла край крыши. Потом — правое окно. Потом сдвинулась ещё вправо, чтобы поймать флигель.

— Подожди, — сказала она.

— Что.

— Ничего.

Она сдвинулась ещё раз и сняла. Потом опустила камеру и посмотрела на экран.

На экране был другой дом.

Не сильно другой. Тот же самый дом — крыша, стены, окно. Крыльцо. Но у дома был второй этаж. Не мансарда — полноценный, ровный, с двумя окнами по фасаду. Сбоку — флигель с пристройкой. Слева — сарай с двускатной крышей.

Аня подняла глаза от экрана. За окном стоял одноэтажный дом без флигеля и без сарая.

Она снова посмотрела на экран. Второй этаж был на месте.

— Семён.

— Что.

— Смотри.

Он посмотрел через её плечо. Молчал долго.

— Это тот же дом? — спросил он.

— Тот же.

— Но с пристройками.

— С пристройками.

— Которых нет.

— Которых нет.

Он поднял глаза, посмотрел в окно. Потом снова на экран.

— Аня, — сказал он. — А почему окна на втором этаже тёмные?

Она присмотрелась. Окна второго этажа на экране были тёмные. Не как выключенный свет, а как окна, за которыми ничего нет. Обычное окно днём отражает небо. Эти окна отражали что-то другое — что-то плоское, серое, будто за ними была стена.

— Не знаю, — сказала она.

— А почему в одном окне женщина?

Аня опустила глаза. Она не заметила сразу. В окне второго этажа, чуть левее, стояла женщина. Не фигура в профиль — лицо. Прямо в объектив, будто она смотрела в камеру. Будто знала, что её снимают.

Аня узнала её сразу.

Это была Мотя.

Семён стоял рядом и молчал. Аня тоже молчала. Потом она опустила камеру на подоконник — очень аккуратно, как будто камера могла разбиться от того, что она держит её рядом с правдой.

— Семён, — сказала она.

— М.

— Почему у неё лицо, как будто она не улыбается?

— Не знаю.

— Она всегда улыбается.

— Не всегда.

— Она всегда улыбается, Семён.

Он положил руку ей на плечо.

— Аня, посмотри на меня.

Она посмотрела.

— Мы сейчас закроем окно, — сказал он очень спокойно. — Потом пойдём на кухню, сядем и поговорим с ней. Спокойно. Без криков. Мы спросим. Она ответит. Если не ответит — мы будем думать дальше. Хорошо?

— Хорошо.

Он взялся за створку и потянул. Створка пошла, но не до конца. За что-то зацепилась.

— Тут что-то есть, — сказал он.

— Что.

— Не знаю. Снаружи.

Он перегнулся через подоконник и посмотрел вниз.

И Аня увидела, как он застыл.

— Семён.

Он не отвечал.

— Семён!

Он медленно выпрямился. Лицо у него было серое.

— Аня, — сказал он. — Отойди от окна.

— Что.

— Отойди от окна.

Она отошла. Он закрыл створку сам, защёлкнул шпингалет, потом взял её за руку и повёл из комнаты. В коридоре он остановился, посмотрел на неё и сказал ровным голосом, каким говорят вещи, которые не хотят говорить:

— Под окнами стоят следы.

— Чьи.

— Много. — Он вытер ладонь о куртку. — Кто-то всю ночь стоял под окнами и смотрел внутрь.

— Семён...

— И там был один след, — сказал он. — Один. Отдельно. Прямо под нашим окном.

— В смысле, отдельно?

— В том смысле, что он один. Ни входа, ни выхода. Просто след. Как будто человек стоял и не приходил.

Аня смотрела на него.

— А ещё, — сказал он совсем тихо, — эти следы — свежие. И они все смотрят на нас. Все. В одну сторону. В окно.

Они пошли на кухню.

Мотя сидела за столом и что-то писала в тетради. Когда они вошли, она закрыла тетрадь и аккуратно убрала её под угол скатерти.

— Ну, — сказала она. — Сняли?

Аня положила камеру на стол.

— Сняла.

— И что?

— Скажите вы.

Мотя посмотрела на камеру. Потом на Аню. Потом на Семёна.

— Там два этажа, — сказала Аня. — И флигель. И вы в окне.

Мотя кивнула. Не удивилась. Не стала объяснять. Просто кивнула, как будто это была не новость, а обычная часть разговора.

— Это дом, каким он был, — сказала она.

— В смысле — был?

— Когда я сюда пришла, он был такой. Большой. Хороший. — Она помолчала. — Потом его закрыли.

— Кто закрыл?

— Люди, — сказала Мотя. — Все вместе.

Она встала, подошла к печи, открыла заслонку. Пахнуло теплом.

— Вы не первый раз спрашиваете, — сказала она в печь, будто обращалась не к ним. — И не последний. Тут все спрашивают. И все хотят выйти. И все выходят. — Она закрыла заслонку. — Один раз.

— И что потом? — спросил Семён.

Мотя вернулась к столу, села.

— Потом они возвращаются.

— Кто.

— Все.

— Мотя.

— Я вам не буду объяснять, — сказала она мягко. — Я вам скажу одно. Если вы останетесь до третьего петуха, вы уедете. Утром встанете, заведётесь, поедете. Я вас на дорогу выведу.

— А если не останемся?

Она помолчала. Потом сказала, глядя прямо на Семёна:

— А вы посмотрите под окнами. И решите.

Аня взяла камеру.

— Мотя, — сказала она. — А можно ещё вопрос.

— Задавайте.

— В доме ещё одна комната. Между сенями и кухней. Мы её видели ночью. Утром её нет.

Мотя не изменилась в лице.

— Есть, — сказала она.

— Где?

— Там же, где была.

— Там стена.

— Там дверь.

— Мотя!

— Аня, — сказала Мотя очень мягко, впервые назвав её по имени. — Дверь там, где она вам нужна. А стена — там, где вам спокойнее. Вы взрослая девочка. Решите сами, что вам сейчас нужнее.

Она поднялась.

— Я сейчас уйду. Вы посидите. Если хотите — поговорите с Петром. Он хороший. Он объяснит. И не выходите до третьего петуха. Второго ещё не было.

Аня посмотрела на неё.

— А как мы узнаем, что был второй?

Мотя подошла к двери.

— Вы не узнаете, — сказала она. — Пока третий не крикнет. — И вышла.

Они остались одни.

Пётр сидел в своей комнате, на кровати, и смотрел на стену. Он не гладил её сейчас. Он просто сидел.

— Можно? — спросила Аня с порога.

Он обернулся. Улыбнулся.

— Заходите. Только на кровать не садитесь. Она скрипит.

Аня осталась у двери. Семён встал у стены.

— Пётр, — сказала Аня. — А вы давно здесь?

Он посмотрел на неё. Потом на газету, лежавшую рядом.

— Давно, — сказал он.

— А точнее?

— Не помню. — Он улыбнулся. — Это странно, да? Я не помню, как сюда пришёл. Но помню всё, что было до. Работу, город, жену. — Он показал на стену. — Я вот тут стену трогаю, а вспоминаю кабинет. Он у меня тоже был со стеной. Я любил на неё смотреть.

— Что с вами случилось?

Пётр помолчал. Потом сказал очень просто, без всякой драмы:

— Я вышел.

Аня переглянулась с Семёном.

— В смысле?

— Вышел из дома, — сказал Пётр. — До третьего петуха. Пошёл к машине. Мне казалось — идти далеко, а потом — раз, и я снова у крыльца. Сколько раз я ни пробовал, я всегда у крыльца. И вот тогда я понял. — Он посмотрел на свои руки. — Я не могу вернуться. Только в дом.

— И что вы сделали?

— А что я мог сделать? — сказал он. — Остался. Мотя меня накормила. Комнату дала. Он улыбнулся. — Хорошо ведь тут. Тихо. Меня никто не ищет.

— А за трассу вы пытались?

— Пытался. — Пётр перестал улыбаться. — Там я не иду. Там я как будто... — он подобрал слово, — ...исчезаю. Стою, а снега вокруг больше. И тише. И я уже не понимаю, где у меня ноги.

Аня сглотнула.

— Пётр, — сказала она. — А сколько здесь ещё людей?

— Сейчас — я один.

— А раньше?

— Раньше много было. — Он снова посмотрел на стену. — Все ушли. Никто не вернулся. Осталась только одна пара. Они тут до меня были. Они и сейчас здесь.

Семён и Аня переглянулись.

— Где они? — спросил Семён.

— В третьей комнате. — Пётр кивнул. — Дверь заперта. Мотя говорит — они сами так захотели. Не вышли вовремя.

— А вы их видели?

Пётр посмотрел на него.

— Слышал, — сказал он.

— Что слышали?

— Разное. — Он улыбнулся. — Они по ночам стулья переставляют. Я не против. Зато не один.

Аня вышла из комнаты. Семён вышел за ней.

В коридоре было тихо. Где-то очень далеко, в глубине, шли часы — тик, тик, тик.

— Семён, — сказала Аня.

— М.

— Нам надо поговорить.

— Надо.

— Правда поговорить.

Он посмотрел на неё. И Аня увидела в его глазах то, чего не видела очень давно: он был готов слушать. Не спорить. Не решать. Просто слушать.

— Давай, — сказал он. — Говорим.

Она сделала шаг. И остановилась.

Потому что в доме, прямо над ними, кто-то очень медленно и очень отчётливо поставил на пол четыре стула.

Один за другим.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

ГЛАВА 5. Четверо

Они стояли в коридоре и смотрели вверх.

Потолок был ровный, обычный, побеленный. На нём не было ничего, что могло бы издавать такие звуки. И всё же четыре раза — тяжело, деревянно, аккуратно — сверху поставили стулья.

— Второй этаж, — сказала Аня.

— Его нет.

— Есть. Он на фотографии.

Семён молчал.

— Семён, — сказала она. — Мы все это слышим уже второй раз. Первый раз — шаги. Сейчас — стулья. Это не в голове у меня одной.

— Это не в голове, — согласился он.

— Тогда что мы делаем?

Он посмотрел на потолок.

— Проверяем.

— Семён, у нас нет лестницы.

— Есть.

Он взял её за руку и повёл к комнате, где они ночевали. Внутри он подошёл к стене у окна и постучал по ней костяшкой. Потом отошёл на шаг и постучал ещё раз — медленнее, считая.

— Слушай, — сказал он. — Тут пусто. Тут тоже пусто. Вот тут — плотно. — Он постучал ещё раз. — А вот тут — как будто за обшивкой пустота.

— Что это значит.

— Это значит, что тут может быть дверь.

— Или это значит, что ты стучишь по разным частям стены.

— Или так. — Он подошёл к подоконнику, снял узелки — их снова было три, — положил на пол. — Но есть ещё одна вещь. — Он показал на пол у стены. — Смотри на плинтус.

Аня присмотрелась. Вдоль стены шёл плинтус. Обычный, крашеный, старый. А у самого угла, где стена сходилась с другой, плинтус был двойной — поверх одного был аккуратно прибит второй, чуть шире, чуть темнее.

— Кто-то заделывал, — сказал Семён.

— Или так строили.

— Или так строили. — Он выпрямился. — Но заделывают обычно то, что не хотят показывать. И вот вопрос.

— Какой?

— Зачем заделывать дверь изнутри комнаты, которую отдают гостям?

Аня посмотрела на него.

— Ты думаешь, там что-то есть.

— Я думаю, что нам туда надо.

— Туда — это куда?

— Наверх. — Он посмотрел на потолок. — Куда-то туда.

Они ещё раз обошли дом. Теперь уже не как гости, а как люди, которые знают, что искать. Семён открывал все двери подряд, и Аня стояла за плечом и держала камеру — на этот раз в руках, а не в кофре.

Третья комната была заперта. Пятая тоже. Шестая — со стульями — была открыта. Внутри стояли четыре стула.

Но на этот раз было не так.

Стулья стояли квадратом, как утром. Но теперь в середине квадрата на полу лежала вещь.

Аня подошла первой.

Это был ключ. Старый, с длинным стержнем и бородкой. Тёплый.

— Аня, — сказал Семён, стоя у неё за спиной.

— Я не трогала.

— Я вижу.

— Он тёплый.

— Не трогай.

— Я и не трогаю.

Она присела. Ключ лежал очень аккуратно — не брошенный, а положенный. Он лежал на полу, и вокруг него был прочерчен ногтем или чем-то острым круг — тонкий, ровный.

— Это круг, — сказала Аня.

— Вижу.

— Его кто-то нарисовал.

— Согласен.

— Семён, мы ушли десять минут назад. Тут никого не было.

— Мы в доме, где под окнами стоят следы, — сказал он. — Я уже не удивляюсь.

Она выпрямилась.

— Какой ключ?

Он присел, посмотрел, но не тронул.

— От чего-то большого, — сказал он. — Не от комнаты. Слишком длинный. — Он посмотрел на стену. — Может, от входной двери. Может, от подвала.

— От подвала?

— В таких домах бывает подпол.

— Ты хочешь найти подпол.

— Я хочу понять, откуда идут шаги.

Она взяла ключ. Он был тёплый — так же тёпло, как перила на крыльце.

— Семён.

— Что.

— Мне кажется, кто-то хочет, чтобы мы его взяли.

Он посмотрел на неё.

— Мне тоже так кажется, — сказал он. — Вопрос — кто.

Ключ подошёл к двери в подпол. Она была в сенях, под ковриком, и они нашли её не сразу — Семён заметил, что коврик лежит неровно.

Дверь открылась тяжело, с металлическим скрипом. Из подпола пахнуло холодом и чем-то ещё — землёй, старыми досками и слабо — молоком.

— Ты уверена? — спросил Семён.

— Нет.

— Но пойдём.

— Пойдём.

Он спустился первым. Аня — за ним.

Подпол был низкий. Приходилось идти, согнувшись. Земляной пол, кирпичные стены, доски на потолке. Свет сюда не дошёл, и Семён достал фонарь.

Они прошли несколько метров. В дальнем углу стояло что-то большое, накрытое тканью.

Семён направил туда фонарь.

Это была кровать. Детская. Деревянная, с высокими бортиками. Рядом — маленький стульчик. На стульчике — кукла. Обычная, старая, с потёртым лицом.

Аня смотрела и не могла понять, что именно её не отпускает. Кровать. Стульчик. Кукла. Всё как в любой старой кладовке.

Потом она поняла.

Всё было чистое.

Ни пыли. Ни паутины. Ни грязи. Деревянные бортики вытерты, как будто их каждый день трогают руками. Кукла сидела прямо, как сажают куклу, когда с ней играют.

— Семён, — сказала Аня.

— Вижу.

— Здесь кто-то убирает.

— Вижу.

Он навёл фонарь на стену. На стене были рисунки. Много — углём, карандашом, чем-то ещё. Плотно, один к одному. Детской рукой.

Аня подошла ближе.

Сначала она не поняла, что смотрит на одно и то же. Рисунков было много, но на всех было нарисовано одно и то же: дом. Одноэтажный, с крыльцом. И в одном окне — фигура.

Потом она присмотрелась. Фигура была не одна.

В каждом рисунке в окне стояла фигура. И в каждом рисунке над домом, где-то высоко, был нарисован второй этаж. Тонкими линиями, как рисуют то, чего уже нет.

— Это дом, каким он был, — сказал Семён.

— Или каким он есть.

— Аня.

— Смотри. — Она показала. — На всех рисунках второй этаж есть. И везде в окнах кто-то стоит.

Он поднёс фонарь ближе.

На последнем рисунке — самом свежем, самом аккуратном — второй этаж был нарисован особенно тщательно. И в окне второго этажа стояла фигура. Аня присмотрелась и поняла, что у фигуры в руках камера.

Она отшатнулась.

— Семён.

— Я вижу.

— Это я.

— Я вижу.

— Семён, это я. На рисунке.

Он не спорил. Он стоял и смотрел на рисунок и молчал. Потом сказал очень тихо:

— Аня. Нам нужно наверх.

— Наверх — это куда?

— Второй этаж. — Он поднял фонарь и посветил на потолок подпола. — Если тут есть подпол, то над этим местом должен быть второй этаж. И там кто-то ходит.

— Семён, мы не найдём туда дорогу.

— Найдём. — Он показал на потолок. — Смотри.

Над ними, между досками, был люк. Маленький, квадратный, неокрашенный. И к нему с земли вела аккуратная деревянная лестница — приставная, старая, но крепкая.

— Это не подпол, — сказал Семён. — Это вход.

— Куда?

— Не знаю. — Он взялся за лестницу. — Но я хочу посмотреть.

Аня смотрела на него и понимала, что не может его остановить. И не хочет.

— Семён.

— М.

— Если ты пойдёшь — я с тобой.

— Я знаю.

— Я серьёзно.

— Я знаю, Аня. — Он посмотрел на неё. — Поэтому я и хочу, чтобы ты шла за мной. Потому что если я один пойду и найду там что-то, я не смогу объяснить даже сам себе, что я видел.

Он полез первым.

Аня стояла внизу и смотрела, как его ноги исчезают в люке. Потом услышала голос:

— Аня. Тут лестница. Иди.

Она полезла за ним.

Второй этаж был.

Он был маленький, низкий, с наклонным потолком и одним узким коридором. Пол был чистый. На полу — ковровая дорожка. В конце коридора — одна дверь.

Семён стоял в начале коридора и смотрел на неё.

— Я думал, тут будет пыль, — сказал он.

— А тут чисто.

— Тут чисто.

Он пошёл вперёд. Аня за ним. Дверь была приоткрыта.

Он толкнул её.

Внутри была комната. Обычная комната, уютная, с кроватью, столом, ковром, лампой на столе. Лампа горела. Свет был ровный, масляный, тот самый, который она видела ночью.

За столом спиной к ним сидела женщина. Она что-то писала в тетради.

Аня узнала тетрадь. Та же самая, что Мотя убирала под скатерть.

— Мотя, — сказала Аня.

Женщина обернулась.

Это была не Мотя.

Это была женщина лет сорока, темноволосая, с усталым лицом и внимательными глазами. Она смотрела на Аню долго, как будто узнавала.

— Здравствуй, Аня, — сказала она.

Аня не могла пошевелиться.

— Откуда вы...

— Из твоего блокнота. — Женщина встала. — Бабушкин блокнот у тебя в машине. И ты приехала сюда по адресу, который она мне когда-то дала.

— Кто вы?

Женщина подошла ближе. Она была ниже Ани, худая, в простом платье, с руками, испачканными чем-то тёмным — углём, может быть.

— Меня зовут Тамара, — сказала она. — Я живу здесь. Уже давно. — Она посмотрела на Семёна. — А вы — Семён. Вы не верите. Это хорошо. Не верьте. Пока можете.

— Что здесь происходит? — спросил Семён.

Тамара помолчала.

— Мотя вам не скажет, — сказала она. — Мотя вообще ничего не скажет. Мотя ведь тоже боится. — Она посмотрела на Аню. — Сядь, Аня. И слушай. У нас мало времени. Третий петух будет к вечеру. И если вы не уедете до него — вы не уедете никогда.

Аня села. Не потому, что хотела. Потому что ноги не держали.

— Объясните, — сказала она.

Тамара села напротив.

— Этот дом — не дом, — сказала она. — Это закрытие. Моя бабушка и бабушка Моти — они вместе сюда пришли в тридцать седьмом. Их было четверо. Они закрыли то, что здесь было, потому что это было опасно. Но закрыли плохо. — Она посмотрела в сторону. — Дом стал закрывать тех, кто в нём остаётся. Сначала — тех, кто остался. Потом — тех, кто вошёл. И теперь это уже не остановить.

— То есть, — сказал Семён, — вы хотите сказать, что дом живёт?

— Нет. — Тамара посмотрела на него. — Я хочу сказать, что дом помнит. И делает то, что ему велели. — Она помолчала. — Его однажды закрыли. И он до сих пор закрыт.

Аня смотрела на неё.

— А бабушка знала?

— Знала.

— И ничего не сделала?

— Сделала. — Тамара улыбнулась очень грустно. — Она дала тебе блокнот.

Аня достала блокнот из кармана — она носила его с собой, не выпуская. Тамара посмотрела на него и кивнула.

— Первая страница, — сказала она. — Ты её читала?

— Читала.

— Вслух?

— Нет.

— Тогда читай. И перестань считать это метафорой.

Аня открыла блокнот. Прочла про себя. Потом прочла вслух, тихо, почти шёпотом:

Место помнит того, кто его назвал. Пока не назовёшь — не отпустит.

— И? — спросила она.

— И то, — сказала Тамара. — Кто-то должен назвать этот дом. По имени. Вслух. Тогда он отпустит.

— Какое имя?

Тамара посмотрела на неё.

— Я не знаю, — сказала она. — Моя бабушка не сказала. Сказала только, что имя есть. Что имя — в рисунках. — Она показала вниз, на подпол. — Что кто-то нарисовал его на стене. И тот, кто поймёт, прочтёт.

Аня посмотрела на Семёна.

— Пойдём обратно, — сказала она. — Пойдём в подпол.

— Пойдём. — Семён повернулся к Тамаре. — А вы?

— Я останусь, — сказала Тамара.

— Почему?

— Потому что я подписался под этим, — сказала она. — Бабушка Моти подписалась. Я подписалась. Мы не можем выйти. Но вы можете. И должны.

Она встала.

— Только вы не успеете до третьего петуха, — сказала она. — Если будете медлить.

— Что будет? — спросила Аня.

— Не знаю, — сказала Тамара. — Никто не знает. Мотя не говорит, что происходит после третьего. Потому что после третьего никто уже не возвращается рассказать.

Она подошла к двери. Открыла.

— Идите, — сказала она. — И не оглядывайтесь.

Они вернулись в подпол. Обратно, по лестнице, в тёмное помещение с земляным полом.

Аня подошла к рисункам и начала смотреть — внимательно, медленно.

На всех был дом. На всех в окнах были фигуры. На всех был второй этаж.

Она переходила от рисунка к рисунку и понимала, что ищет что-то, чего ещё не видит. Семён стоял рядом и светил фонарём.

И тут она увидела.

Не на рисунке. Между рисунками.

В самом низу, у пола, в правом углу, где было свободное место, было написано четыре буквы. Очень аккуратным, ровным детским почерком.

Аня присела.

— Семён.

— Что.

— Смотри.

Он подошёл. Посветил.

На деревянной стене, в углу, было написано одно слово.

ТАЁЖКА.

Аня смотрела на него.

— Что это?

— Не знаю. — Он присел рядом. — Это имя?

— Вроде.

— Твоя бабушка писала в блокноте, что имя — в рисунках.

— Писала.

— Значит, это оно.

Они молчали.

А потом, где-то наверху, в доме, тихо и очень отчётливо, кто-то прокричал — второй раз.

Громче.

Ближе.

Так, что стало слышно не просто крик. А звук того, как кто-то прочистил горло, чтобы крикнуть.

Семён посмотрел на неё.

— Аня. Это второй.

— Да.

— У нас мало времени.

Она встала.

— Тогда надо найти Мотю.

— Надо найти Мотю, — согласился он. — И задать ей вопрос про Таёжку.

Аня смотрела на слово на стене. Оно было чистым, ровным, свежим — будто его написали недавно.

Очень недавно.

Возможно, пока они были наверху.

— Семён, — сказала она.

— Что.

— Кто-то написал это при нас.

Он посмотрел на неё. Молчал долго.

— Пойдём, — сказал наконец. — Быстрее.

Они выбрались из подпола. И наверху, в сенях, у самой двери, на обувной полке стояла седьмая пара обуви.

Не было — а стояла.

Женские сапоги. Маленькие. Сухие.

Аня смотрела на них, и понимала, что не может вспомнить, были ли они здесь утром.

Из кухни раздался голос Моти:

— Идите. Третий будет скоро.

ГЛАВА 6. Узелки

Они вошли на кухню, и первое, что Аня увидела, — тетрадь.

Она лежала на столе, открытая, и Мотя сидела рядом и смотрела на неё, как смотрят на вещь, которую не хотят брать в руки. Не писала. Просто смотрела.

Аня вошла первой. Семён — за ней.

— Кто-то был наверху, — сказала Аня.

Мотя не подняла глаз.

— Я знаю.

— Мы видели Тамару.

— Знаю.

— Мотя.

Она посмотрела на них. И Аня впервые увидела её без маски. Без пирогов, без радушия, без этой ласковой усталости, за которой так удобно было прятаться. Перед ней сидела старая женщина, которой было страшно.

— Она вышла, — сказала Мотя. — Тамара. Она вышла.

— Из дома?

— Нет. — Мотя покачала головой. — Из комнаты. Из своей комнаты. Она не выходила сорок лет.

Аня села.

— Расскажите, — сказала она. — Всё. Пожалуйста.

Мотя закрыла тетрадь. Потом снова открыла. Потом закрыла и отодвинула её.

— Вы смотрели на узелки? — спросила она.

— Смотрели.

— Их сколько?

— Утром было два.

— А сейчас?

Аня встала, вышла в коридор, вернулась.

— Три.

— Значит, кто-то прибавился, — сказала Мотя. — Ночью их было четыре. Утром два. Сейчас три. Один вернулся.

— Что это значит?

Мотя посмотрела на Семёна. Потом на Аню.

— Это значит, что дом вас считает, — сказала она. — Каждый узел — это человек, которого дом держит. Когда вы пришли, было три. Я, Пётр и Тамара. — Она показала на подоконник в их комнате. — Потом узелков стало четыре. — Она посмотрела на Аню. — Это ты.

— Почему я?

— Потому что ты видишь, — сказала Мотя просто. — Он не видит. — Она кивнула на Семёна. — А ты видишь. Дом не может тебя не считать.

— А утром было два.

— Утром я развязала два узла, — сказала Мотя.

— Зачем?

— Чтобы вы могли уехать. — Она сказала это очень просто. — Если все узлы развязаны, дом отпускает. Ну, как отпускает. Открывает. И вы можете выйти.

— Вы развязали два, — сказал Семён. — Почему только два?

— Потому что третий не мой.

— Чей?

— Твой, — сказала Мотя и посмотрела на Аню. — Или его. Один из двух — ваш. Но не оба. Я не знаю, который.

— Подождите, — сказала Аня. — Вы хотите сказать, что вы развязали один мой и один его?

— Я хочу сказать, что я развязала два, — сказала Мотя. — И один из них был ваш. А второй — Тамары. А Пётр мне не дался.

— Пётр?

— Да. — Мотя помолчала. — Он не хочет уходить. Он боится.

— Чего?

— Того, что будет, если он уйдёт. — Она посмотрела в стену. — Он мне сам сказал: «Мотя, не отвязывай. Я боюсь того, что я там найду». — Она снова посмотрела на Аню. — А вы не боитесь. Пока.

Семён отодвинул чашку.

— Мотя. Стоп. — Он сказал это спокойно, но Аня услышала, как в его голосе зазвенело. — Вы сейчас говорите вещи, которые не имеют смысла. Узелки — это узелки. Верёвочки. Они не могут ничего держать.

— Могут, — сказала Мотя.

— Нет.

— Могут, — сказала Мотя мягко. — И вы это уже видели. Вы вышли за порог. И что случилось?

Он молчал.

— Вы видели дом на фотографии, — сказала Мотя, повернувшись к Ане. — Вы видели второй этаж. Вы видели меня в окне. И вы не спросили самого главного.

— Какого?

— Какого этажа нет? — спросила Мотя. — Второго?

— Второго.

— А флигеля?

— И флигеля.

— А почему на фотографии у меня лицо, как будто я не улыбаюсь?

Аня помолчала.

— Потому что вы не улыбалась.

— Не улыбалась, — согласилась Мотя. — Я стояла в окне второго этажа. А второго этажа нет. — Она посмотрела на них. — Как вы думаете, чего я не улыбалась?

Они молчали.

— Я стояла в окне комнаты, которой нет, — сказала Мотя. — И смотрела, как вы стоите внизу. — Она помолчала. — И понимала, что вы сейчас увидите.

— Что?

— Что дом — он не один, — сказала Мотя. — Он двухслойный. Один слой — этот, где вы пьёте чай. Второй — тот, откуда я смотрю. И они оба настоящие. Просто один закрыт от другого.

Аня смотрела на неё.

— Мотя, — сказала она. — Вы знали, что мы приедем?

— Знала.

— Как?

Мотя встала и подошла к печи. Открыла заслонку, заглянула внутрь. Закрыла.

— Потому что мне сказали, — произнесла она.

— Кто?

— Бабушка твоя. — Она вернулась к столу. — В восемьдесят каком-то году. Мы с ней были... — она подобрала слово, — ...знакомы. По одному делу.

— По какому?

— Она меня вытащила. — Мотя села. — Из этого дома. Я тут жила до неё. Она меня вывела, а дом остался закрыт. — Она помолчала. — И она мне сказала: «Однажды сюда приедет моя внучка. С фотографией. Ты её впусти, но к себе не пускай».

— К себе?

— Наверх. — Мотя кивнула. — На второй этаж. Где я сейчас живу. — Она посмотрела на Аню. — Я не впускала. А она всё равно вышла. Сама.

Аня посмотрела на Семёна. Семён смотрел на Мотю.

— Кто такая Тамара? — спросила Аня.

Мотя долго молчала. Потом сказала:

— Моя сестра.

— Ваша сестра?

— Мы обе были в доме. Тогда. В тридцать седьмом. — Мотя смотрела на свои руки. — Нас было четверо. Две наши бабки, я и Тамара. Бабки закрыли то, что было в доме, — но плохо. Одна из них умерла тут же. Вторая ушла. Мы остались. — Она на секунду закрыла глаза. — Тамара осталась совсем. Я — наполовину.

— Наполовину?

— Я могу выходить. На дорогу. До трассы — раз в два месяца. — Мотя улыбнулась. — Не так далеко, как вам кажется. Я там бываю. Покупаю чай. Соль покупаю. — Она посмотрела на них. — А Тамара не может. Она сорок лет в комнате на втором этаже.

— И вы её не выпускаете?

— Я её не могу выпустить.

— Почему?

— Потому что если она выйдет, она умрёт, — сказала Мотя просто.

Аня замерла.

— Почему?

— Потому что её держали сорок лет. — Мотя постучала пальцем по столу. — Дом её держит. Он её кормит, поит, даёт воздух. А если она выйдет — всё это кончится разом. — Она помолчала. — Я не знаю, что будет. Может, ничего. Может, всё.

— И что вы предлагаете? — спросил Семён.

Мотя посмотрела на него.

— Я предлагаю вам уехать, — сказала она. — Обоим. До третьего петуха. И не возвращаться. — Она помолчала. — И ещё одно.

— Что?

— Если вы уедете, вы забудете, — сказала Мотя. — Всё, что здесь было. Дом так устроен. Он не отпускает с памятью. Он отпускает только с узелком.

— То есть забудем вообще всё? — спросила Аня.

— Не вообще. — Мотя покачала головой. — Дом. Петухов. Меня. Тамару. Всё, что говорит фотография. — Она посмотрела на камеру. — Всё, что на ней есть.

Аня смотрела на неё.

— А Семён?

Мотя перевела взгляд.

— Он не видит. Он и так забудет меньше. — Она помолчала. — Ему будет проще.

Семён вышел из-за стола и подошёл к окну. Он стоял спиной к ним и смотрел на улицу. Аня видела, как у него ходят лопатки, — он сдерживался, и она знала, что сейчас будет.

— Значит, так, — сказал он. — Я хочу понять. — Он обернулся. — Вы хотите сказать, что у этого дома есть правила. Как в игре. И если мы их не выполним, мы останемся. Так?

— Так.

— И вы не можете нам объяснить эти правила до конца, потому что сами не знаете. Так?

— Так.

— И единственный человек, который знает больше, — это ваша сестра, запертая на втором этаже. Так?

— Так.

— И она нам прочитала ту же лекцию. — Он помолчал. — Я в это не верю, Мотя. Я вам говорю прямо. Я не верю. И всё же. — Он сделал паузу. — Всё же я хочу получить ответ на один вопрос.

— Задавайте.

— Кто написал «Таёжка»?

Мотя не изменилась в лице. Совсем. И это было хуже, чем если бы она дёрнулась.