Kitabı oxu: «История эпидемий в России. От чумы до коронавируса»

Часть первая. С IX века до XVI века

Глава 1. Краткая характеристика источников

Инфекционные болезни сопровождают человеческое общество на протяжении всей его истории.

Грозные эпидемии острозаразных болезней, уносивших в могилу огромное количество жертв, оставляли в памяти народов неизгладимый отпечаток. Историки медицины прошлых столетий много потрудились над сбором разнообразных материалов, отражавших влияние эпидемий на развитие культуры и науки, и хотя со многими из их выводов сейчас нельзя уже соглашаться, тем не менее нужно сказать, что эпидемии – события чрезвычайные в жизни народа – всегда привлекали внимание не только врачей, но и писателей, историков, политических деятелей. Поэтому объем материалов для создания истории эпидемии поистине колоссален. Однако ценность этих материалов с точки зрения разбираемых нами вопросов далеко не одинакова.

При использовании литературных источников, очевидно, необходимо учитывать ряд особенностей, обусловленных временем, когда они составлялись, способом собирания приводимых данных, положением и взглядами авторов. При работе над историей эпидемий в России были использованы: древнерусские летописи, архивные материалы, законодательные акты, записки путешественников и современников, географические и медико-географические описания, различные санитарно-статистические материалы и отчеты об инфекционной заболеваемости в России, а также вся доступная эпидемиографическая и специальная литература.

Необходимо остановиться кратко на характеристике основных источников.

а) Древнерусские летописи. Почти единственным источником для создания истории эпидемий в Древней Руси являются летописи. Летописи были и остаются одним из самых значительных памятников культуры древнерусского государства с его разнообразными составными частями.

При обсуждении многих вопросов из истории отечественной науки и медицины исследователь невольно придет к летописным сводам.

В настоящее время опубликованы все известные общерусские и местные, связанные с отдельными феодальными центрами, летописи.

Среди местных летописных сводов по обилию интересующего нас материала на первом месте стоят I, II, III и особенно IV Новгородские летописи и близкие к ним по местному колориту, стилю изложения и идейному направлению I и II Псковская летописи.

Под названием I Новгородской летописи в науке известен текст так называемого Синодального списка. Первая глава списка утеряна, и летопись начинается с повествования о событиях 1015 г., а заканчивается XIV веком.

II и III Новгородские летописи освещают события более позднего периода и в основном посвящены церковным делам и деятельности новгородских архиепископов.

Значительно выходит из рамок местных летописей IV Новгородская. Это по существу общерусский свод, рассказывающий не только о новгородских, но и об общерусских делах. В нем содержится огромное количество фактического материала, в том числе по истории эпидемий и борьбы с ними на Руси.

По стилю изложения Новгородские летописи весьма сдержанны, лаконичны и в то же время обстоятельны и красочны.

К Новгородским близки по своему характеру Псковские летописи. Однако они появились значительно позднее, а поэтому подробно в них освещены только события, бывшие в XIV–XV веках.

Среди общерусских летописей XVI–XVII веков на первое место, как источник материала по истории эпидемий, нужно поставить Воскресенскую и Никоновскую летописи.

Они носили официальный характер и есть прямые указания, что во второй половине XVI века эти летописи составлялись уже не в монастырях, а при царском дворе. Особенно обширен Никоновский свод, представляющий собой огромную компиляцию из различных, сейчас уже не сохранившихся рукописей, использованных летописцем и обработанных им в духе своего времени.

Русские летописи представляют собой незаменимый источник для создания истории повальных (эпидемических) болезней в Древней Руси. Основываясь на них, можно проследить, как усложнялись, изменялись и совершенствовались мероприятия по борьбе с эпидемиями, но в то же время они сравнительно мало сообщают о характере эпидемии и взглядах на них в русской народной медицине.

Для летописцев все болезни, вызывавшие эпидемии, были «моровой язвой» или «моровым поветрием», т. е. чумой. И это вполне естественно. Достаточно вспомнить, что еще в XVIII веке врачи придерживались определения, данного Галеном: «Если какая-либо болезнь поражает на одном месте многих людей, то она называется повальной, а если от нее в то же время многие умирают, то это чума»¹. Предполагали, что некоторые лихорадки («горячки») могут переходить в чуму или являются ее легкой формой.

Поэтому об истинном характере эпидемий в Древней Руси часто можно только догадываться, строя предположения из сопоставлений различных описаний, отдельных деталей текста, обмолвок летописцев.

Некоторое значение в этом отношении имеет изучение описаний и хронологии эпидемий, бывших на территории сопредельных стран. Учитывая обширные торговые и политические связи древнерусских государств с соседними странами, легко представить, что большинство из царивших там эпидемий должны были обязательно распространиться на территорию России. Поэтому, сопоставляя описания эпидемий в соседних странах с описаниями летописцев, иногда можно с достаточной степенью вероятности предполагать об истинном характере «моров», бывших на Руси.

С большой осторожностью нужно относиться также к цифрам смертности, приводимым летописцами. Нужно принять во внимание, что точного учета умерших на Руси в те времена не существовало и приведенные летописцами цифры являются весьма приблизительными².

б) Архивные материалы. Для изучения истории эпидемий, так же как для любого исторического исследования, важными источниками являются архивные материалы. Знакомство с ними необходимо для уяснения ряда вопросов о возникновении и распространении эпидемий и мер, принимаемых для борьбы с ними. Однако вследствие того, что эти данные разбросаны в большом количестве всевозможных государственных актов, донесений, записок, отчетов и тому подобных документов, хранящихся в различных центральных и местных архивах, их изучение связано с большими трудностями. Но нужно сказать, что большинство документов, освещающих события, связанные с большими эпидемиями – событиями чрезвычайными, в той или иной мере сейчас уже опубликованы³.

Опубликование материалов, хранящихся в русских архивах, началось в XIX веке. Большое значение имела работа Общества истории и древностей российских при Московском университете, основанного в 1804 г., а также деятельность археографической экспедиции, организованной в 1829 г., и археографической комиссии, созданной в 1834 г. В результате деятельности этих учреждений опубликовано значительное количество документальных материалов по истории России и, в частности, по истории эпидемий и медицинского дела. Археографической комиссией проделана большая работа по розыску и изданию русских летописей.

Во второй половине XIX столетия издание материалов, извлеченных из архивов, производило Русское историческое общество, а с 1903 г. – постоянная историческая комиссия Академии наук, созданная для издания актов и памятников русского законодательства. В XIX веке археографические комиссии созданы также в Киеве, Тифлисе, Вильно, а в конце века и в ряде губернских городов (губернские ученые архивные комиссии).

С точки зрения изучаемого нами вопроса, изданные этими комиссиями работы не равноценны. Большой интерес представляют труды Кавказской археографической комиссии (Тбилиси) и Киевской.

После Великой Октябрьской социалистической революции, когда была осуществлена централизация архивного дела в Советском Союзе, издание археографических материалов значительно расширилось. В издание были включены документы XIX и XX веков. Ряд документов, относящихся к борьбе с эпидемиями, опубликован также в историях Военного министерства и Министерства внутренних дел. Поэтому такие работы, как «Столетие Военного министерства» В. С. Кручек-Голубева и Н. И. Кульбииа (СПб., 1902) и «История Министерства внутренних дел» Н. Варадинова (СПб., 1858–1862), представляют интерес не только как литературные источники, но и как источники для знакомства с некоторыми архивными материалами, использованными авторами настоящей книги.

в) Законодательные акты. Большое значение для изучения истории эпидемий в России и особенно мер борьбы с ними имеет знакомство с законодательными актами.

Законодательство является элементом надстройки и как всякая надстройка порождается базисом, т. е. экономическим строем общества, обслуживая его и соответствуя ему. Поэтому памятники законодательства прошлых веков не только свидетельствуют о проведении тех или иных мероприятий, но и являются доказательством соответствия этих мероприятий, существовавшим тогда общественно-историческим условиям жизни. Отсюда значение изучения медицинского законодательства для выяснения ряда важных вопросов истории отечественной медицины.

Изучение медицинского законодательства позволяет не только воссоздать структуру управления медицинскими делами в России и представить себе материально-правовое положение медиков, но также помогает судить об уровне медицинских знаний того времени и о степени подготовленности общества к проведению тех или иных медицинских мероприятий.

Появление в России первых законодательных актов, касающихся медицинских вопросов, относится еще ко времени Московской Руси. Сохранился ряд указов московских царей о проведении мероприятий по борьбе с эпидемиями чумы и некоторые из них (например, наказ Верхотурскому воеводе)⁴ являются целой программой мероприятий по борьбе с чумой, другие же носят эпизодический характер и были изданы по какому-либо случаю. Так, указ о наказании братьев Милославских издан по поводу того, что они не известили о случаях «моровой язвы», бывшей среди их дворни.

Но особое значение и развитие медицинское законодательство приобретает в России в XVIII веке. Последнее связано с тем, что в это время вся деятельность и структура государственных учреждений в нашей стране окончательно стала регулироваться только законом⁵.

В течение XVIII века в России издавалось большое количество законодательных актов, в той или иной мере относящихся к медицинскому делу. Появление многих из них было связано с проведением противоэпидемических мероприятий.

В большинстве случаев законодательная инициатива при издании медицинского законодательства исходила, очевидно, от Медицинской канцелярии, а во второй половине XVIII века – от Медицинской коллегии. В то же время не исключено, что некоторые законы, особенно по борьбе с эпидемиями, принимались по предложению сената, часто бравшего на себя организацию этих дел как мероприятий особой государственной важности. Так, во время эпидемии чумы на юге России в 1718 и 1738 гг. сенатом были командированы туда специальные представители для общего руководства и организации мероприятий по борьбе с «моровой язвой», а в помощь им даны лекаря, очевидно, для решения уже чисто медицинских вопросов.

К XVIII веку относятся также первые попытки сбора и систематизации законодательных актов, имеющих отношение к состоянию медицинского дела в России. Так, в 1759 г. К. И. Щепину Медицинской канцелярией поручено собрать все законы и постановления о врачебном благоустройстве, подготовить и отредактировать своеобразный кодекс законов по медицинской части.

На законодательные акты ссылались первые историки медицины в России, причем В. Рихтер в приложении к своему известному труду привел ряд не опубликованных до того памятников русского законодательства, связанных с вопросами борьбы с эпидемиями и организацией медицинского дела в России в XVII–XVIII веках.

Важной вехой в сборе и систематизации памятников медицинского законодательства в России является издание в 1826 г. двухтомного труда Е. Петрова – «Собрание Российских законов о медицинском управлении… с 1640 по 1820 год включительно». Кроме вошедших в это издание законодательных актов, в приложении к нему дается список законов о медицинском управлении с указанием, где их можно найти. Этот труд является ценным пособием для изучения медицинского законодательства России XVIII века. Но наиболее полным и достоверным источником, несомненно, является «Первое полное собрание законов Российской империи» (в дальнейшем изложении обозначается: I ПСЗ).

По существующему в исторической науке мнению «Полное собрание законов» – самое значительное издание наших юридических памятников и одно из наиболее крупных собраний исторических сведений. По своему содержанию ПСЗ – источник универсальный и наряду с историей социально-экономического развития страны в нем нашла свое отражение масса других вопросов, в том числе мероприятия правительств в области медицины и борьбы с эпидемиями.

Законодательные памятники, вошедшие в состав ПСЗ, взяты составителями из различных архивов, а в основном из архива сената. Все законы расположены в строго хронологическом порядке, что позволяет легко ориентироваться в них. В некоторых случаях к актам медицинского законодательства приложены специальные инструкции, написанные, очевидно, Медицинской коллегией и отражавшие чисто медицинские взгляды и установки.

Созданием этого огромного собрания руководил известный государственный деятель эпохи Александра I А. А. Сперанский. Оно опубликовано в 1830 г.

В него входит:

1) текст законов и отдельных правовых актов – всего 40 томов;

2) указатель, состоящий из реестра хронологического (т. 41) и реестра алфавитного (т. 42);

3) книги штатов и тарифов (тт. 43–45);

4) книга чертежей и рисунков (т. 46).

Вслед за первым было предпринято издание второго собрания законов в виде продолжения. Оно составляло 55 томов и включило все законы по 1881 г. В третье собрание вошли законы, изданные после 1881 г.⁶

г) Записки путешественников и географические описания. Некоторые данные об эпидемическом состоянии России в прошлые века содержатся также в записках путешественников и географических описаниях. Сохранились многочисленные сказания иностранцев, посещавших Московское государство еще в XV, XVI, XVII столетиях. Некоторые из них долго жили в Москве и оставили подробные записки обо всем, что там видели.

Московская Русь XV века описана в сочинениях Гильбер де Ланноа, Иосафата Барбаро, Амброджио Контарини; XVI века – в сочинениях Сигизмунда Герберштейна, Ричарда Ченслера, Антония Дженкинсона, Джерома Горсея, Джайлса Флетчера, Александра Гваньини, Шлихтинга, Траубе и Крузе, Штадена; XVII века – в сочинениях Жака Маржерет, Конрата Буссова, Исаака Масса, Петра Петрея, Адама Олеария, Августина Мейерберга, Яна Стрейса, Павла Алеппского, Якова Рейтенфельса, Иогана-Георга Корба, Патрика Гордона.

Сочинения иностранцев о Московии были предметом специальных исследований и хорошо комментированы⁷. В сказаниях иностранцев содержится много данных о Московской Руси. В отличие от летописей в них часто упоминаются бытовые детали, подробно описываются города, встречаются и описания эпидемий и мер борьбы с ними.

Однако используя эти сочинения в качестве источников, нужно помнить, что они изобилуют преувеличениями и различного рода вольными и невольными ошибками. Авторы их, желая иногда сделать свои сочинения занимательными, не скупились на всевозможные небылицы и, кроме того, не зная языка, допускали ошибки, нередко путали названия населенных мест, даты и факты. Нужно также помнить, что далеко не все иностранцы были беспристрастными в своем описании. По своему положению, воспитанию, взглядам часть из них была откровенно враждебна Московскому государству, отсюда – необъективность в суждениях, нарочитое желание подчеркнуть «варварство» и «дикость» русского населения. Тем не менее сказания иностранцев являются важными источниками для создания истории медицины в допетровской Руси, хотя многое в них нужно принимать с оговоркой.

К XVIII веку относится появление записок, сделанных уже отечественными путешественниками и наблюдателями.

Во второй половине XVIII века, в связи с дальнейшим экономическим подъемом России, возникла потребность всестороннего изучения географических особенностей страны. Исключительное значение в этом отношении сыграли академические экспедиции 1768–1774 гг., в результате которых «Академия, можно сказать, открыла всему свету новую часть мира – Россию»⁸.

Исследованиями была охвачена огромная территория: все центральные губернии, Кавказ, Урал, Западная и Восточная Сибирь. Руководство отрядами экспедиции было возложено на молодых, но талантливых ученых: оренбургскими отрядами руководили И. И. Лепехин, П. С. Паллас и И. П. Фальк, астраханскими – С. Г. Гмелин и И. А. Гюльденштедт. В инструкции, данной им Академией наук, между прочим, говорилось: «Изыскание и наблюдение разъезжающих испытателей натуры касаться должно вообще до следующих предметов, а именно:…до описания особливых болезней в той стране обыкновенно случающихся, также до скотских падежей, ежели где бывает о сих болезнях и падежах примечать, какие в тамошних местах против оных употребляют средства, или какое бы, по их мнению, можно было употреблять с успехом, а вообще примечать, чем крестьяне и другие языческие народы себя лечат от всяких болезней».

По возвращении из экспедиций П. С. Паллас, И. И. Лепехин, С. Г. Гмелин, И. А. Гюльденштедт составили объемистые описания своего многолетнего путешествия. В этих описаниях собран огромный материал о нашей родине, как она выглядела в XVIII столетии, в частности, там содержатся интересные указания о распространении болезней и состоянии медицинского дела. Правда, эти указания разбросаны среди многочисленных сведений самого разнообразного характера и часто отрывочны, но по своей достоверности они стоят на одном из первых мест среди источников для воссоздания картины эпидемического состояния страны.

Непосредственно к описаниям путешествий, сделанных членами академических экспедиций, примыкают географические и исторические исследования типа «Топографии Оренбургской» П. И. Рычкова, а также топографические описания отдельных губерний. Появление подобных описаний в России относится к концу XVIII века.

В 1777 г. московский и воронежский губернаторы доставили в сенат описание своих губерний. Рассмотрев их, сенат в специальном указе отметил: «…А как таковые описания желательно было бы иметь и по всем губерниям, то сенат об оном уведомляет для того, что не употреблят ли и других губерний г. г. начальники своего старания к собиранию и доставлению в сенат ревномерные сведения…»⁹.

С призывом о составлении подобных описаний выступила и Российская академия наук (1763).

Вскоре появились одно за другим историко-топографические описания Саратовского, Тобольского, Симбирского, Калужского, Тамбовского, Вологодского, Курского, Харьковского наместничества, Владимирской и Воронежской губерний, а также ряд других¹⁰. Примером такого рода исследования может быть труд А. Ф. Шафонского (1786) «Черниговского наместничества топографическое описание» (издано в Киеве лишь в 1851 г.).

Как правило, в подобных сочинениях вопросы здравоохранения задевались вскользь, а часто вообще опускались, но для создания более ясного представления об эпидемическом состоянии России знакомство с ними весьма полезно. С этой же точки зрения представляют интерес и появившиеся в XIX веке географические описания Российской империи и ряд статистических сборников о России (Е. Зябловский, К. Арсеньев. В. Ливром и др.).

д) Медико-географические описания. Обширные материалы по интересующим нас вопросам содержатся в медико-географических, или, как их часто называли, в медико-топографических описаниях. Их появление в России относится к XVIII веку.

Одно из первых известных описаний касалось города Кизляра и было составлено в 1736 г. по поручению и инструкции директора Медицинской канцелярии П. З. Кондоиди В. Гевиттом.

Первое время описания составлялись без особой программы по собственной инициативе авторов.

Медицинская коллегия поощряла составление медико-географических описаний, а в инструкции, приложенной к указу об учреждении в губерниях медицинских управ, было предусмотрено, что должностные лица управы должны составлять «…физическое и топографическое описание всей губернии с подробным изъяснением того, что паче всего является в часть врачебную».

Особенно много медико-географических описаний появилось в России в XIX веке. Был предложен ряд программ для их составления (программа Русского географического общества, Военно-медицинского департамента, Петербургского, Киевского, Калужского, Курского, Кавказского общества врачей). Эти программы сильно отличались друг от друга по своему размеру и кругу вопросов, но все они предусматривали собирание статистических данных об инфекционных заболеваниях и распространении эпидемических болезней.

По данным Б. С. Сигала, до 1870 г. в России было опубликовано 92 медико-топографических описания¹¹. Но на самом деле таких описаний было больше, так как часть из них опубликовывалась в местных «Губернских ведомостях».

По своей научной ценности медико-топографические описания являются весьма разнохарактерными сочинениями. Одни исследователи уделяли большее внимание физико-географическим вопросам, другие – социально-экономическим условиям жизни населения. Среди них встречаются также работы, содержащие значительное количество статистических материалов, в том числе данных о распространении инфекционных болезней.

Несмотря на некоторые недостатки, медико-географические описания являются важным источником для создания истории эпидемий в России. В них собран разнообразный материал о заболеваемости, санитарно-гигиенических условиях жизни населения, организация медицинской помощи и эпидемическом состоянии отдельных районов страны.

Особый интерес эти описания приобрели во второй половине XIX века, когда среди них появились специальные исследования о географическом распространении инфекционных болезней и причинах их эпидемичности в определенных районах. Такие работы, как сочинения Н. И. Торопова, Г. Н. Минха и др., имели исключительное значение в формировании отечественной эпидемиологии и развитии учения об инфекционных болезнях в России.

е) Отчеты медицинских учреждений. В конце XIX века в России была введена в практику публикация отчетов о состоянии медицинской помощи населению страны.

С 1876 г. Медицинский департамент Министерства внутренних дел, а в XX столетии Управление главного врачебного инспектора стали публиковать отчеты, представляемые ими министру внутренних дел. Эти отчеты помещались в официальном органе Медицинского департамента (до 1892 г.), а затем выходили в виде отдельных изданий¹². С 1889 г. в них были включены обширные таблицы, содержащие цифровые данные о движении населения, числе зарегистрированных больных, в частности о числе заболевших заразными болезнями и числе оспопривитых по отдельным губерниям и областям Российской империи. В отчетах за 1893–1914 гг. (отдельные издания) приводятся также довольно подробные описания имевших место в эти годы эпидемий чумы, холеры, паразитарных тифов, оспы.

Официальные данные, публикуемые Медицинским департаментом царской России, неоднократно подвергались справедливой критике и, очевидно, являются далеко неточными и неполными.

Первичными источниками для отчетов о заболеваемости населения были донесения уездных лекарей и полицейских врачей, не имевших для их составления ни времени, ни охоты, и поэтому представляемые ими данные были весьма приблизительны. Однако цифры, содержащиеся в официальных отчетах, являются единственными сводными данными о количестве инфекционных больных в России в конце XIX и начале XX столетий. Уже сам объем этого материала в известной степени искупает неизбежные при его сборе ошибки. И хотя, взятые порознь, за отдельные годы или по отдельным губерниям, эти цифры не представляют, по-видимому, особой ценности, тем не менее при использовании этих данных за ряд лет или десятилетий можно установить известные закономерности в движении инфекционной заболеваемости в стране и представить общую эпидемическую картину.

Нужно также отметить, что в последние десятилетия качество официальных отчетов несомненно улучшилось. В этом отношении благоприятно сказался общий прогресс санитарной статистики в России и деятельность городских и земских врачей. Так, в конце XIX века регулярно стали разрабатывать данные об инфекционной заболеваемости в Санкт-Петербурге. Здесь с 1881 г. во главе статистического отдела городской управы оказался крупный знаток статистики Ю. З. Янсон, очень много сделавший для упорядочения статистики заболеваемости и смертности в городе.

После создания земских санитарных организаций они также стали заниматься сбором и обработкой статистических данных, печатая их в своих отчетах. Сводные данные о распространении острозаразных болезней в 19 земских губерниях за 1899–1902 гг. содержатся в работах К. И. Шидловского. По своему объему материалы, опубликованные земскими врачами, значительно уступают отчетам Медицинского департамента, но по тщательности обработки и достоверности несомненно превосходят их.

Интерес представляют также «Отчеты о санитарном состоянии русской армии» (1889–1913), ежегодно публиковавшиеся в Военно-медицинском журнале¹³.

ж) Эпидемиографическая и специальная литература. В заключение нужно остановиться еще на одном важном источнике для создания истории эпидемий в России – эпидемиографической литературе.

Первые эпидемиографические сочинения появились у нас в XVIII веке, но особенно много работ такого рода было опубликовано в XIX веке. В них содержится обычно краткое описание случаев острозаразных заболеваний, которые наблюдал автор, и приводятся данные о степени их распространения. Некоторые из этих сочинений были, несомненно, оригинальными эпидемиологическими исследованиями. Авторы их не ограничивались рамками документального описания наблюдаемых эпидемий, но на основании эпидемиологического анализа старались объяснить закономерность эпидемического процесса и рекомендовать меры борьбы.

Такие основательные и оригинальные по своему содержанию труды, как «Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве с 1770 по 1772 год» А. Ф. Шафонского, «Трактат о повально заразительной болезни холере в России в 1830 и 1831 году», составленный А. С. Венедиктовым, И. Е. Дядьковским, М. Я. Мудровым и Л. Я. Нагумовичем, как и последующие работы о холере Г. И. Архангельского, о чуме и проказе Г. Н. Минха и пр., были важными вехами на пути развития отечественной эпидемиологии.

Кроме этих крупных работ и монографий, в медицинских периодических изданиях XIX века публиковалось также большое количество статей и докладов врачей, содержащих сообщения об отдельных эпидемиях и описания случаев инфекционных заболеваний. При всей конспективности этих работ и трудности их анализа, они тем не менее представляют большой интерес, так как позволяют восстановить картину распространения инфекционных болезней в стране и хода эпидемий в XIX веке. Последнее тем более важно, что в России почти до середины XIX столетия по существу отсутствовала регистрация инфекционных больных, а в отчетах губернских врачебных управ первой половины столетия вместо описания эпидемий часто можно встретить лаконичные записи: «Осенью сего года в уезде свирепствовала повальная лихорадка» или «лихорадка с пятнами», но ни количества заболевших, ни описания картины болезни обычно не приводилось. Поэтому эпидемиографическая литература является важным источником для создания истории эпидемий в России, особенно первой половины XIX века.

Непосредственно к эпидемиографическим сочинениям примыкают работы типа монографий, посвященные отдельным инфекционным болезням. Характерной особенностью этих работ, выгодно отличающихся от многих современных монографий, было обязательное присутствие большого раздела истории изучения и распространения изучаемой болезни. Естественно, что рассматривая эти вопросы, авторы касались также и истории взглядов на происхождение эпидемий и мер, принимаемых при их возникновении в прошлом. Поэтому такие монографии, как исследования Г. И. Архангельского о холере, И. А. Веревкина, В. О. Губерта, Н. Ф. Гамалеи об оспе, Ф. А. Дёрбека, М. И. Галанина, Д. К. Заболотного о чуме, Г. Н. Минха о чуме и проказе, В. В. Фавра о малярии и многие другие, имея большое значение для изучения различных сторон инфекционной патологии человека, являются выдающимися историко-эпидемиологическими исследованиями в мировой литературе.

До революции создан также ряд крупных работ по истории эпидемий. Из них следует назвать труды Л. Е. Павловской, М. Ю. Лахтина, Н. Устинова, Н. К. Шепотьева, В. Эккермана и ряд других. Это довольно обширные исследования, освещающие историю эпидемий и меры борьбы с ними в нашем отечестве за тот или иной период. Многие из них интересны не только как собрание большого количества фактов, но и то, что хорошо отражают общий уровень эпидемиологических взглядов своего времени. Однако именно поэтому большинство сделанных авторами выводов нельзя в настоящее время принимать безоговорочно, а ряд фактов требует основательной проверки и уточнения в свете современных данных.

Некоторые материалы по истории отечественной эпидемиологии содержатся и в дореволюционной историко-медицинской и биографической литературе. Однако нужно оговориться, что подавляющее большинство авторов того времени исходили из господствующих тогда антиисторических и метафизических представлений.

Историки медицины XIX века собрали и пустили в оборот огромное количество фактов, и поэтому значение их работ трудно умалить. Такие капитальные исследования, как труды Л. Ф. Змеева и Я. А. Чистовича, и до наших дней являются настольными книгами и незаменимыми справочниками для каждого историка отечественной медицины независимо от того, каким бы разделом ее он ни занимался¹⁴. При изучении истории русской медицины XVII–XVIII веков известный интерес, как собрание большого количества фактов, представляет также сочинение Рихтера. Хотя общеметодологическая установка его работы сейчас осуждена, тем не менее фактический материал, собранный автором, в ряде случаев не потерял своего значения. Из медицинской биографической литературы следует упомянуть, кроме сочинений Л. Ф. Змеева и Л. Чистовича, также работы И. Брензона, В. Б. Загорского, М. С. Уварова, собравших обширный материал о жизни и деятельности отечественных врачей XVIII–XIX веков.

Только после того, как в нашей медицинской науке утвердился марксистский принцип исторического подхода к изучению всех предметов, событий и явлений в их возникновении и развитии в связи с конкретными историческими условиями, породившими их, стало возможным создание истинной и полной истории отечественной медицины.

Глава 2. Первые сведения об эпидемиях в Древней Руси

Первые достоверные сведения об эпидемиях на Руси относятся к XI веку, т. е. к временам создания первых древнерусских летописей.

В то время на территории будущей Европейской России существовало уже древнерусское государство, объединенное под властью киевских князей. Создание этого государства было обусловлено развитием феодальных отношений и явилось результатом длительного процесса социально-экономического развития. С возникновением Киевского государства начинается объединение восточных славян в единую древнерусскую народность; растут города, являющиеся ремесленными и торговыми центрами, развивается торговля. Создается самобытная культура. С расширением феодальных землевладений основная масса сельских производителей – смердов, вовлекается в феодальную зависимость, а вместе с тем растет и их эксплуатация. Народные массы отвечают на это рядом стихийных выступлений (восстание смердов в Суздальской земле в 1024 г., движение новгородских горожан, восстание «простой чади» в Киеве в 1068 и 1113 гг.). Эти выступления побуждают феодалов пойти на некоторое ограничение эксплуатации. Однако положение низших и самых многочисленных классов Киевского государства остается по-прежнему тяжелым. Большие разорения и тяготы причиняют многочисленные войны и набеги соседних кочевых народов. Отсюда нередкие «глады», т. е. голодные годы, после неурожая или войны.

Развитие торговых связей и нарушение экономической замкнутости отдельных районов страны в значительной степени способствовали быстрому распространению инфекционных болезней; частые «глады» подготавливали почву для возникновения эпидемий. В древнерусских летописях содержатся многочисленные указания и о «морах», т. е. возникавших на территории Древней Руси эпидемиях. Однако отдавая должное усердию русских летописцев, оставивших нам описания этих эпидемий, нужно сказать, что сделать какой-либо эпидемиологический анализ по их данным не представляется теперь уже возможным прежде всего потому, что совершенно неясно, о каких болезнях в летописях излагаются сведения. Все попытки расшифровать, какая инфекционная форма вызывала тот или иной «мор», носят в значительной степени гипотетический характер и являются лишь более или менее хорошо согласуемыми с современными взглядами догадками.

Поэтому мы приводим описания моров в том виде, как они сохранились в древнерусских летописях, не беря на себя смелость делать какие-либо далеко идущие эпидемиологические предположения и ограничивая свою задачу более скромными рамками – рассказать об эпидемиях, бывших на Руси, и мерах, принимаемых для борьбы с ними.

Первое достоверное указание о появлении какой-то эпидемической болезни относится к 1060 г. В этом году среди «торков» – кочевников, живущих в Причерноморье, разразился мор. Летописец писал: «В сем же лете Изяслав, и Святослав, и Всеволод, и Всеслав, совокупивше вой бесчислены, поидоша на коних и в лодьях, бесчислено множьство, на Торки. Се слышавше Торци, убояшася, пробегоша… и помроша бегаюче… ови от зимы, друзии же гладом, ини же мором»¹⁵. Болезнь не была занесена в русские города, а поразила только войска князей, ушедших в поход.

В 1092 г. описана эпидемия, появившаяся вначале в Полоцке, а затем в Киеве. Летом этого года была страшная засуха: «В се лето ведро бяще, яко изгораше земля и мнози борове (леса) възгорахуся сами…», и люди стали «умираху различными недугыи».

Летописец так описывал болезнь: «Предивно бысть Полотьске:…бывше в нощи тутън (туман), станяше по улици, яко человеци рищюще беси; аще кто вылезяше из хоромины, хотя видети, абье уязвен будяше, невидимо от бесов язвою, и с того умираху, и не смяху излазити из хором, по семь же начата в дне являтися на коних, и не бе их видети самех, по конь их видети копыта; и тако уязвляху люди Полотьскыя и его область»¹⁶.

В Киеве от болезни умерло «от Филипова дне (14 ноября) до мясопуста (7 февраля) 7 тысячи…»¹⁷. О характере болезни судить трудно. Эккерман (1884) высказал предположение, что это был «аптонов огонь» – Jgnis persicus или Jgnis sacer. Болезнь приблизительно в это же время описана в Западной Европе. Клинически она выражалась судорогами и гангренозными поражениями разных органов и тканей. Иногда вследствие гангрены отпадали целые конечности и у больного оставались лишь голова и туловище.

По мнению современных исследователей, «антонов огонь» представлял собой отравление спорыньей.

В 1128 г. был великий «глад и мор» в Новгородской земле. Летописец отмечал: «Осминка ржи по гривне бяше, и ядаху люди лист липов, кору березову… ипии ушь (ужей), мъх (мох), конину, и тако другым падшим от глада, труппе по улицям и по търгу и по путъм и всюду; наяша наймиты возити мьртвьця из города; а смородм нелга вылезти (т. е. от смрада нельзя выйти), туга беда на всех отец и мати чадо свое въсажаше в лодыо даром гостьм (купцам), ово их измъроша, а друзии разидошася по чюжим землям и тако, по грехом нашим, погыбе земля наша»¹⁸.

При описании этого мора летописцы впервые указывали, что в Новгороде были наняты особые люди, чтобы хоронить за городом тела погибших от заразной болезни.

О характере эпидемии сведений нет.

В соседних странах: Польше, Лифляндии – в то время эпидемии не были описаны.

В 1153 г. была какая-то эпидемия и эпизоотия в войске великого князя Юрия: «Поиде Гюрги с Ростовци, и с Суждалци, и со всеми детми в Русь, и бысть мор в коних во всех воих его, акъже не был николиже»¹⁹.

Следует сказать, что Ипатьевская и Воскресенская летописи говорят лишь о падеже коней, не упоминая об эпидемии среди воинов.

В 1158 г. эпидемия и эпизоотия свирепствовали в Новгороде: «Мор бысть мног в Новегороде в людех и в конех, яко нельзе бяше дойти торгу сквозе город, ни на поле выйти, смрада ради мертвых; и скот рогатый помре»²⁰ Тверская.

В 1162 г. голод и болезни снова опустошали Русь: «И на осень ту возсташа мрази велици зело, зима не бысть вся тепла, и дожди велици, и млениа (молнии), и громы страшни зело, и множество человек избиваху, кадь же ржи бываше тогда по рублю и по сороку алтын, и бысть в людех скорбь (болезнь) и печаль велиа, а плачь неутолим»²¹.

Следующие сведения об эпидемии на Руси датированы 1187 г. На этот раз летописцы упоминают только о болезнях без «глада»: «Бысть болесть силна в людех вельми, не бяше бо ни единого же двора без болнаго, в ином дворе не бяше кому воды подати»²². Ф. А. Дёрбек отметил, что на этот раз в летописях говорится о повальном заболевании, но ничего не упоминается о смертности, очевидно, течение болезни было легким.

Эпидемия началась в Новгороде и распространилась на многие города Руси. В Западной Европе приблизительно в это же время описаны большие эпидемии гриппа (Шнуррер). В 1180–1181 гг. в Германии повальные болезни уничтожили будто бы половину населения. В 1185 г. эпидемия свирепствовала в Испании.

Судя по тому, что эпидемия началась в Новгороде, бывшим в то время как бы воротами, через которые Русь сообщалась с остальной Европой, можно думать, что болезнь была занесена с Запада. Весьма возможно, что это был грипп.

В 1229 и 1230 гг. голодом была поражена почти вся Русь (исключая Киев); в 1229 г. «того же лета глад бысть по всей земле, и простреся три лета… и помре множество людей»²³.

В 1230 г. «И пойде дождь от Благовещениа до Ильина дни, днь и нощь, и возста студень, и быша мрази велици, и поби всяко жито, и купиша хлеб по осми куп, а четверть ржы по 20 гривен… и бысть мор в людех от глада велик, яко не мощи и погребати их… Глад же наипаче простреся… по всей земли Русской, точию кроме едина го Киева, и толико гнев божий бысть, яко не точию мертвыа человеки ядяху, но и живыа человеки друг друга убиваху и ядяху, а еже конину, и пси, и кошки и иная таковая, где кто налез, ядяше, инии же мъх, и сосну и илем, и кору липовую… ядяху. Злии же человеци, где аще слышаху у кого жито, силою прихожаху в место такое, грабяху и убиваху… и помроша люди по всей земле, имже не бе числа. Сие же бысть по два лета».

Подробно описан «глад и мор» 1230 г. в Царственной летописи: «И купиша хлеб по осми кун, а четверть ржы по 20 гривен Новгородских, а в иных местах сельскых четверть ржы по 30 гривен, а пшеница по 40 гривен Новогородских… и бысть мор в людех от глада велик, яко не помощу и погребати их. Глад же наипаче простерся не точно кроме Киева».

Летописец прямо указывает на связь мора с «гладом». Под словом «мор» здесь, возможно, подразумевается смерть от голода наряду со смертью от эпидемии. О характере последней можно высказаться лишь предположительно. Ввиду связи ее с «гладом» это скорее всего сыпной тиф. Не исключена, конечно, возможность, что наряду с ним имел место и брюшной тиф.

В это же время был голод, и разразилось моровое поветрие в Новгороде: «И постави архиепископ Спиридон скудельницю (братскую могилу)… на Прусьской улице, и пристави мужа блага… возити мъртвьця на кони, кде обидуце по городу; и тако безпрестани по вся дни влачаше, и наполни до върха, иже бысть в ней числом 3000 и 30… и поставите другую скудельницю на поле, коньц Чюдиньчеве улици, и бысть та пълна, в нейже числа несть; а третью поставиша… за святым Рожьством (церковью), и та же бысть пълпа; в ней же числа несть».

В этом летописном сказании обращает на себя внимание то, что нанимали «мужа блага», чтобы подбирать мертвых на улицах и хоронить их.

В 1230 г. появилось в Смоленске моровое поветрие, которое за 2 года унесло 32 000 человек: «В Смоленьске сътвориша 4 скуделници в дву положиша 16 000, а в третьей 7000, а в четвертой 9000; се бысть зло по два лета».

В XIII веке русский народ подвергся тягчайшим испытаниям – порабощению татаро-монгольскими завоевателями. Татарское иго было подготовлено феодальной раздробленностью русского государства, непрерывными распрями князей за власть и территорию. Это разорило и ослабило страну.

 
«Погибали люди русские
От раздоров – споров княжеских».
 

(«Слово о полку Игорсве»)

Русский народ, приняв главный удар татаро-монгольских орд, спас Западную Европу от разорения и угнетения, заплатив за это полной мерой: неслыханными тяготами, сотнями сожженных городов и сел, вытоптанными полями, тысячами тысяч рабов на невольничьих рынках Востока.

Летописи сохранили лаконичные, но полные драматизма описания татарского нашествия: «Татарове же взяша град их Рязань… и пожгоша весь, а князя великого Юрия Ингворовичя убиша, и княгиню его и иных князей побиша, а мужи их, и жен, и детей, и черньца, и черници и ерея емше, овых разсекаху мечи, а других стрелами состреляху и во огнь вметаху, а иныа емлюще вязаху, и груди возрезываху, и жолчь гымаху, с ыных кожи одираху, а иным иглы и щопы за ногти биаху, и поругание черницам и попадиам, великим же княгиням, и болярыням, и простым женам и девицам пред материи и сестрами творяху».

Взяв в 1237 г. Рязань, татарские орды рассыпались по всей русской земле: «Инии взяша Ростов, а инии Ярославль… а инии взяша Городец, и по Волзе вся грады поплениша и до Галица Мерскаго, а инии взяша Юрьев, и Переславль, и Дмитров, и Тверь, и Кашин, и Волок, и Коснятин, и вся поплениша даже и до Торжку, и несть нигде же места, где не воеваша, и взяша во един февраль месяц 14 градов… Бе же пополох тогда зол. По всей земли, сами бо себе людие не ведаху кто где бежит от страха»²⁴.

То, что пощадили татарские мечи и пламя, стало добычей «глада и мора».

Голодовки и эпидемии отмечались на Руси в течение всего XIII века. В 1265 г. в Пскове «мор бяше на людех», а по Густинской летописи, был также «велик мор на скотех».

В 1278–1279 гг. «Мнози человеци умираху различными недуги»

В 1282 г. «Бяше глад крепок, яко и дети своя ядяху»²⁵.

В 1283–1284 гг. во время осады татарами городов Подолья, Волыни и Польши среди осажденных вспыхнула какая-то эпидемия, указания о которой содержатся только в Ипатьевской летописи. Судя по короткому сообщению летописца, эпидемия вспыхнула сначала в осажденном городе: «Измре в городех во остою бесчисленое множьство», а затем в окружающих селах, куда бежали горожане «по отшествии безаконных Агарян» (т. е. татар)²⁶.

В 1286 г. снова была эпидемия на Руси, причем появление ее летопись связывает с чародейским отравлением татарами колодцев: «Многа же зла тогда сотвориша Руской земле… аще не мечем и не огнем… но чарами своими: иземше бо сердце человеческое мочаху во яде аспидном и полагаху в водах, и от сего воды вся в яд обратишася, и аще кто от них пияше, абие, умираше, и от сего великий мор бысть во всей Руской земле»²⁷.

При всей наивности подобного объяснения это – первое указание в русских летописях на возможность возникновения болезни вследствие загрязнения воды и первая попытка объяснить появление эпидемий более или менее материальными причинами, до этого все эпидемии объяснялись летописцами как «казни от бога», или как «попущение божье».

Возможно, что эпидемия 1286 г. стояла в какой-то связи с употреблением воды, и не исключено, что это была эпидемия кишечных инфекций. Была ли она занесена к нам татарами с востока или поляками с запада, сказать невозможно. Нужно отметить, что в 1286 г. русские князья вместе с татарами сделали опустошительный набег на Польшу, где в этом году свирепствовала какая-то, точно не описанная повальная болезнь, занесенная из Франции и Богемии.

Глава 3. Эпидемии «черной смерти» (XIV век)

Среди эпидемий, когда-либо посещавших человечество, пандемия «черной смерти» в XIV веке занимает совершенно исключительное место. Это была самая грозная пандемия из всех описанных в истории культурных народов.

Оглушительным взрывом разразилась она над всем миром в XIV веке и была величайшим бедствием, оставившим глубочайший след в умах не только современников, но и людей, живших много лет спустя после нее.

Эпидемиографы прошлых веков связывают появление «черной смерти» с рядом необычных явлений в природе: землетрясениями, наводнениями, засухой.

В 1331 г. по всей Южной и Западной Европе прошли сильные ливни. На острове Кипр дождь шел в течение 20 суток, от наводнения здесь погибло около 8000 человек. В Ирландии в то же время был неурожай. В Китае сильные засухи повлекли за собой ужасный голод. Следом за засухами прошли сильнейшие ливни, вызвавшие наводнения, от которых будто бы погибло 400 000 человек. Большие наводнения имели место в Европе в 1324 г. Массовые заболевания с ужасающей смертностью наблюдались в Индии.

Трудно сказать, какое значение имели эти катастрофы в природе для распространения «черной смерти», однако несомненно, что вызванный ими голод подготавливал почву для распространения эпидемий.

В Европе в это время шли беспрерывные войны, разорявшие народ, заставлявшие население сбегаться под защиту городских стен, скапливаясь в городах.

К этому нужно прибавить еще ужасное антисанитарное состояние городов. Долгое время существовал обычай выбрасывать все нечистоты прямо на улицу. Уборных не существовало, и еще в XVI веке кучи человеческих экскрементов можно было найти на балконах королевской резиденции – Лувра. Первая очистка Парижа была произведена в 1662 г. и это событие так поразило современников, что по его поводу была выбита специальная медаль.

Русь стонала под гнетом татарского ига, многие города были разорены. Князья, заботясь только о расширении своих уделов, вели нескончаемые междоусобные ссоры и войны с соседями. Народ страшно обнищал и часто голодал.

Все это, несомненно, создавало почву для быстрого распространения эпидемических болезней. Вопрос о том, где впервые появилась чума и как она распространилась во время страшной пандемии «черной смерти» в XIV веке, до сих пор остается неразрешенным. Большинство авторов прошлых столетий считают, что болезнь была занесена в Европу из Азии. Но современные исследователи указывают, что, вероятно, в Европе с незапамятных времен существовали природные очаги чумы. Поэтому, по их мнению, важнейшим фактором пандемического распространения болезни в Европе в XIV веке было широкое освоение человеком больших степных массивов. Однако это не исключает также возможности заноса чумы и с азиатского континента. Это кажется вполне правдоподобным, так как Средиземное море было местом интенсивного торгового судоходства, и, следовательно, чума могла быть легко завезена в торговые города Европы, как с крысами, так и с больными.

Путешественник де-Мюсси писал, что в 1346 г. в Причерноморье «вымерли бесчисленные племена татар и сарацинов от неожиданной и необъяснимой болезни… огромные пространства земли опустели, наиболее населенные города почти обезлюдели». Де-Мюсси жил в то время в Крыму. Татары осадили г. Каффу (Феодосию), принадлежащий генуэзцам, но в течение 3 лет не могли его взять, так как среди осаждавших появилась смертельная эпидемия, ежедневно уносившая множество жертв. Татары посредством метательных орудий стали перебрасывать в осажденный город трупы людей, умерших от болезни. В городе началась паника, и итальянцы, бросив его, бежали к себе на родину. Далее де-Мюсси пишет, что по дороге среди беженцев началась ужасная эпидемия: из тысячи осталось в живых не более 10 человек: «Родные и друзья, и соседи поспешили к нам… но мы принесли с собой убийственные стрелы, при каждом слове распространяли мы свой смертный яд». Не будем спорить о достоверности описанных де-Мюсси фактов.

Вопрос о возможности бациллоносительства при чуме в настоящее время оспаривается, и хотя Стронг, Корсенти, Н. А. Гайский описали случаи носительства чумной палочки совершенно здоровыми людьми, тем не менее такая возможность распространения чумной инфекции изучена еще недостаточно.

Не исключено, что у спутников де-Мюсси был уже инкубационный период болезни или они перенесли в дороге легкую форму чумы. Возможно также, что на кораблях генуэзцев прибыло и большое количество чумных крыс. Но для нас важно другое, а именно, что чума в 1347 г. появилась в Италии, в 1348 г. распространилась во всех прибрежных городах Средиземного моря, а затем, подобно степному пожару, охватила весь европейский континент. По свидетельству современников заболевания протекали главным образом по типу легочных поражений, бубонная форма болезни встречалась очень редко. Это позволяет предполагать, что и распространение чумы во время этой пандемии происходило в основном по типу распространения легочной чумы. Этим можно объяснить и массовый характер эпидемий, и быстроту их распространения по территории европейских стран.

Опустошение, произведенное «черной смертью», было ужасным. По данным Геккера (Haecker, 1832), на которого обычно все раньше ссылались, в Европе от «черной смерти» умерло 25 млн человек. Однако эта цифра, по-видимому, сильно преувеличена, так как Геккер исходил из весьма приблизительного подсчета общего населения Европы.

По данным же Б. В. Урланиса (1941), от «черной смерти» в Европе погибло около 14–15 млн, или 1/5–1/6 часть населения. Но и эта цифра свидетельствует о колоссальном опустошении. Достаточно сказать, что по расчетам того же Урланиса, потребовалось не менее 110–120 лет. Для того, чтобы число населения в европейских странах достигло прежнего уровня.

Слухи о больших эпидемиях где-то на юге, в прикаспийских странах и Причерноморье, проникли и в русские летописи, но о времени их появления указания летописцев противоречивы. В Никоновской и Воскресенской летописях они отнесены к 1346 г., в Псковской I – к 1348 г., а в Новгородской IV о них упоминается дважды – первый раз в 1346 г. и второй раз в 1350 г. Сопоставляя эти сведения с указаниями западноевропейских наблюдателей, можно думать, что наиболее достоверными являются свидетельства Воскресенской летописи. В ней содержится довольно подробное описание этого мора: «Того же лета казнь бысть от бога на люди под восточною страною на город Орначь (при устье р. Дона), и на Хазторокань, и на Сарай, и на Бездежь (на рукаве Волги), и на прочие грады во странах их; бысть мор силен на Бесермены (хивинцы) и на Татары, и на Ормены (армяне) и на Обезы (абхазцы), и на Жиды, и на Фрязы (генуэзцы и венециане в колониях на побережьях Черного и Азовского морей), и на Черкасы, и на всех тамо живущих, яко не бе кому их погребати»²⁸.

Следовательно, судя по этим сообщениям, «черная смерть» в 1346 г. свирепствовала на устьях Дона, в отдельных местностях Поволжья, на Кавказе, по побережьям Каспийского, Азовского и Черного морей.

Относительно начала эпидемии на Руси мнения историков расходятся. По Рихтеру и Геккеру, «черная смерть» появилась на Руси в 1351 г., Н. М. Карамзин и С. М. Соловьев относили начало этой эпидемии к 1352 г.

В Псковской II и Никоновской летописях болезнь эта упоминается под датой 1351 г., а в Псковской I и в Новгородских I и IV – 1352 г.²⁹

На основании имеющихся исторических источников решить спор о годе первого появления «черной смерти» на Руси нет возможности.

Однако известно, что распространение болезни началось с Пскова. Это вполне объяснимо, если учесть оживленные торговые сношения Пскова с Западной Европой, где в это время уже свирепствовала чума.

В летописях (Новгородские I и IV, Псковская и Никоновская) имеются довольно подробные сведения о появлении и движении этой эпидемии.

Новгородская летопись так описывает начало этого «мора» в Пскове: «Того же лета бысть мор зол в граде Пскове и по селам, смерти належаши мпози; мроша бо люди, мужи и жены, старый и младыи, и дети, и попове, и чернци и черници»³⁰. В панике, не зная и не видя никаких мер для защиты от этого бедствия, псковитяне обратились в Новгород, к архиепископу Василию с просьбой «в недостатке всех средств к отвращению сей божеской казни» посетить Псков, отслужить там молебен и благословить город. Архиепископ прибыл в Псков в конце мая, обошел город и через несколько дней отправился обратно в Новгород, но по дороге умер от «черной смерти». Новгородцы устроили ему торжественные похороны, привлекавшие толпы народа, и через короткое время в Новгороде чума свирепствовала с не меньшей силой, чем в Пскове. «Той же осени бысть мор силен в Новегороде и в Ладозе… вниде смерть в люди тяжка и напрасна, от Госпожина дни паче же и до Велика дни»³¹.

В Пскове, следовательно, «черная смерть» свирепствовала летом, в Новгороде же от 15 августа («Госпожин день») до Пасхи («Велик день»).

Чума быстро распространилась по Руси: «Не во едином же Новеграде бысть сие, но по всем землям… Того же лета бысть мор силен в Смоленске, и в Киеве, и в Чернигове, и в Суждале, и во всей земле Русстей… и бысть страх и трепет велий на всех человецех. В Глухове же тогда ни един человек не остася, вси изомроша; сице же и на Белеозере».

•Смертность во время этой эпидемии была очень большая: «И не бе где погребати мертвых… все убо бяше могилы новые…и мног плач и рыдание во всех людех бе, видяше друг друга скоро умирающе, и сами на себя тоже ожидающие».

По описанию в Новгородской летописи, в Пскове попы не успевали отпевать покойников поодиночке: «Попове бо не можаху проводити по единому из дворов за множество умирающих…но веляху комуждо мертвыя своя на церковный двор приваживать, об нощь (за ночь) бо умершим утре обреташеся до 30 или боле скопится у единой церкви, а всем тем один провод, отпеваху надгробную песнь… и тако полагаху и по 3 или по 5 голов во един гроб; такоже бяше по всем церквам, и негде уже бяше погребати умерших, все бо могилье въскопано бяше, ини и подале от церкви и опрочь церкви могилье на целых местах въскопавше погребаху».

По мнению летописцев, болезнь эта пришла из Индии: «Некотории же реша тот мор из Индейской земли, от Солнцеграда» (Гелиополь).

В летописях довольно точно описываются клинические формы легочной и бубонной чумы, наблюдавшиеся в описываемое нами время: «Болезнь же бысть сицева: преже яко рогатиною ударит за лопатку, или под груди, противу сердца, или меж крил, и тако разболевся человек, начнет кровию хракати и огнь зажжет и разворит, и потом пот велий пойдет, тоже потом дрожь имет, и полежав день един или два, а ретко того кто бы полежал три дни, и тако умираху»³². «В лето 6863 (1360) бысть в Пскове вторый мор лют зело; бяше тогда со знамение: егда кому где выложится железа, то вскоре умираше»³³. «А еже железою боляху, не единако: иному убо на шии, иному же на стегне… иному же под скулою, иному же за лопаткою; и умираху на день человеков инода до седми десяты, а иногда по сту, а иногда до полутораста»³⁴.

Судя по описаниям, можно думать, что чума в этот период носила смешанный (легочный и бубонный) характер. В 1363 г. эпидемия охватила Новгород, Переяславль, Казань, Коломну, Владимир, Суздаль, Дмитров, Можайск, Вологду и окрестности Москвы. Смертность была огромной – умирало от 70 до 150 человек в день.

В 1364 г. снова разразился мор: «Бысть мор велик в Новегороде, в ижнем, и на все уезде его… храхаку людие кровию и инии железою юлезноваху день един, или два, или три дни мало… и се бе по вся дни и не успеваху живыа мертвых погребати, умираху бо на день по пятидесят и по сту человек и болше… Того же лета мор бысть в Переславли… не токмо же в граде Переславли было сие, но и по всем властей и селом и манастырем Переславским… а преже того был мор в Новегороде в Нижнем, а пришел от низу, от Бездежа, в Новгород в Нижний, а оттуду на Рязань и на Коломну, а оттуду в Переславль, а оттуду на Москву, и тако разыдеся во все грады… и в Суздаль, и в Дмитров, и в Можаеск, и на Волок и во все грады разыдеся мор силен и страшен… и бысть скорбь велиа по всей земли, и опусте земля вся и порасте лесом, и бысть пустыни всюду непроходимыа»³⁵.

Эпидемия 1364 г., очевидно, являлась продолжением эпидемии 1360 г. В то же время летописец описывал и сильнейшую засуху: «Того же лета бысть сухмень велиа по всей земле, и вздух куряшеся и земля горяще»³⁶.

В последующие годы снова голод и мор. В 1365 г. – голод и мор в Ростове, Твери, Пскове, Торжке, Москве, в Литве.

В 1373 г. «зной велици, и дождя сверху ни едина капля не была во все лето; а на кони и на коровы и на овцы и на всяк скот был мор велик. Потом же прииде на люди мор велик по всей земле Русской. В 1375 г. – «мор на люди и на скот в Твери и в Киеве». В 1377 г. – страшные морозы и «мор бысть в Смоленске»³⁷.

Более точных сведений о характере «мора» в Твери, Киеве и Смоленске в летописях нет, но большинство исследователей считают, что это была чума.

В Европе чума господствовала в 1360, 1361, 1369, 1372 и 1382 гг. Гюи де Шолиак сообщал об эпидемии 1360 г., что она появилась в Германии и в середине следующего года дошла до Авиньона. Летом 1361 г. она достигла своего кульминационного пункта; во многих местах вымерло более половины всего населения. Затем болезнь перебросилась в Польшу. В Кракове умерло от нее около половины всех жителей, среди них – все преподаватели тамошнего университета.

В 1361 г. чума свирепствовала в Ломбардии, Павии, Венеции, Падуе, Парме, Пьяценте. В 1363 г. почти полностью были опустошены Торн, Грауденц, Неймарк. В 1368 г. чума распространилась в Англии. В 1371 г. болезнь снова появилась в Польше, в 1374 г. – в Италии: Генуе, Болонье, Милане, Павие, Пьяценте и др.

Затихнув на 8 лет, чума вновь вспыхнула в Европе в 1382 г. Таким образом, чума опустошала Европу на протяжении нескольких десятилетий.

Происхождение этих эпидемий неясно. С точки зрения современных взглядов можно думать, что они были связаны с местными очагами болезни и эпидемии «черной смерти» второй половины XIV века и возникали не за счет заноса «заразы» откуда-то извне, а источники их находились в это время на территории самой Европы.

Многочисленные описания «моров» в эти годы сохранились и в русских летописях. В 1387 г. был «мор» в Смоленске, в живых осталось только пять человек: «Только выйдоша из города 5, человек, город затвориша…»³⁸. В 1388 г. эпидемия распространилась на Псков и Новгород: «А во Пскове бысть мор, на мясной недели, и в великое говение, и через всю весну, и в Петрово говение, а знамение бысть ово железою, ово хракъ кровию»³⁹.

Следовательно, и этот «мор» был чумою, ибо летописи четко указывают, что мор этот был «железою».

В 1389 г. «Бысть же мор в Пскове, якоже не бывал таков: где одному выкопали гроб, ту пятеро и десятеро голов в един гроб вложиши»⁴⁰. В 1393 г. «зима бысть студена велми, и мрази нестерпимы, и множество без числа людий и скот изомроша»⁴¹.

В 1396 г. татары осадили Москву, но через две недели бросили осаду. Причиной внезапного снятия осады была, вероятно, эпидемия, разразившаяся в войске татар. На это указывает Никоновская летопись: «Тое же осени бывшу царю Темир Аксаку на Ординских местах… прииде на него гнев божий… мор силен на люди и на скоты»⁴².

Этим заканчиваются в летописях сведения об эпидемиях в XIV веке.

В связи с огромными эпидемиями «черной смерти» в XIV веке возникают впервые противоэпидемические мероприятия. Их появлению предшествовало накопление наблюдений и возникновение мысли о «прилипчивости» (заразности) болезней, вызывающих эпидемию, о возможности заражения через соприкосновение с вещами умерших или лицами, бывшими с ними в тесном общении.

Уже в 1350–1352 гг. при описании мора летописец рассказывал: «Аще бо кто, что у кого возмет, в той час неисцелно умирает. Мнози же послужити хотяше умирающим, и тии скоро неисцелно умираху, и того ради мнози отбегающе послужити умирающим»⁴³.

Подобные же указания содержатся и в IV Новгородской летописи: «Кто аще кому отдаваху остаток живота своего, или детей, то и те такоже мнози на борзе разболевшеся умираху. Си же видяще инии бояху ся преимати от умерших тех животов, страхом смертным омрачавшися безумнии, своих сродник отвращахуся тогда»⁴⁴.

По словам Гезера, ни один из очевидцев «черной смерти» в Европе не сомневался в ее заразительности.

К XIV веку относится появление первых карантинов. Впервые они возникли в Венеции, где в 1348 г. были построены специальные дома, в которых в течение сорока дней выдерживались все приехавшие из пораженных болезнью мест. Отсюда произошло и название карантинов (итальянское quarantena, от quaranta giorni – сорок дней).

В качестве профилактической меры врачи рекомендовали также «очищать» воздух или по возможности скорее уезжать или уходить из зачумленной местности. Для очистки воздуха применялись большие костры, зажигаемые на площадях, на улицах и даже в жилищах. Папа Николай в своем дворце в жаркие летние дни днем и ночью поддерживал огонь такого костра.

Пользовались большой популярностью и всевозможные профилактические диетические предписания, ограничивавшие или рекомендовавшие те или иные сорта пищи и напитков.

На Руси в XIV столетии на пути предполагаемого движения заразы стали выставлять костры. Так, в 1352 г. в Новгороде в связи с эпидемией чумы горожане просили владыку «костры нарядить в Орехова». Сопровождались ли эти меры также запрещением приезжать в город из пораженных болезнью мест, т. е. были ли эти «костры» заставами, сказать сейчас трудно.

Возможно, что эта мера была своеобразной предшественницей широко распространенных в следующее столетие застав и засек.

«Черная смерть» вызвала в Европе вспышку массового религиозного фанатизма. Понятно, что огромную роль в происхождении его играло духовенство, церкви и монастыри, в казну которых рекой полились приношения. Церковь извлекала из «черной смерти» и политическую выгоду, стараясь укрепить свое уже начинающее колебаться доминирующее положение.

Вспышка религиозного фанатизма, подогреваемого агитацией духовенства, повлекла за собой своеобразную психическую эпидемию, так называемый гайслеризм – братство самобичевателей. Эта секта впервые возникла в 1260 г. – в Италии. В период 1348–1349 гг. братства самобичевателей распространились по Германии, Франции, Швейцарии. Нидерландам. Приверженцы этой секты толпами путешествовали по стране, переходя из города в город, из селения в селение. Придя в какой-нибудь город, одетые лишь в одну рубашку и украшенные крестом, они направлялись в церковь или собор и там публично подвергали себя немилосердному бичеванию. Иногда, будучи недовольны результатами самобичевания, отдельные сектанты прибегали к услугам палача. После этого самобичевания один из сектантов зачитывал собравшейся толпе письмо, «которое ангел положил на алтарь св. Петра в Иерусалиме, где сам бог призывал людей к покаянию». После этой проповеди следовал доклад о ходе чумной эпидемии, о ее причинах и даже о методах борьбы с ней⁴⁵.

Нередко проповедь заканчивалась призывом к еврейским погромам. Волна жесточайших погромов началась в Шильоне (Швейцария), на берегу Женевского озера, в 1348 г. Отсюда она распространилась по всей Швейцарии (Берн, Фрейбург, Базель), перекинулась в Эльзас-Лотарингию, южную и прирейнскую Германию.

На Руси в то время еврейских погромов не было и, по всей вероятности, потому, что громить было некого – евреев на Руси тогда было очень мало. Обвинение в сеянии заразы возводилось на Руси на «ведьм», «ведунов», «колдунов» и татар. В Пскове в конце XIV века во время чумной эпидемии было сожжено одиннадцать «вещих женок».

Глава 4. Эпидемии и борьба с ними на Руси в XV–XVI веках

В XV–XVI веках заканчивался длительный и сложный процесс сбора русских земель вокруг Москвы, ликвидации феодальной раздробленности страны, образования централизованного русского государства. Усиление власти московских князей вело к ослаблению зависимости русского народа от татаро-монгольских поработителей. В России, писал Энгельс, «покорение удельных князей шло рука об руку с освобождением от татарского ига и окончательно было закреплено Иваном III»⁴⁶.

В 1480 г. Русь полностью освободилась от татаро-монгольского ига, душившего русский народ в течение почти двух с половиной веков. Намечается новый подъем производительных сил страны. Оживают старые города, возникают новые поселения городского типа. Устанавливаются непосредственные торговые связи с западноевропейским рынком через Белое море. Усиливается торговля с восточными странами.

Создание мощного централизованного государства, укрепление экономических и политических связей явились стимулом для создания общерусской культуры. Воскрешаются традиции богатой и многогранной культуры Киевского периода. Обновляются и восстанавливаются памятники древнерусского зодчества. В Москве и других городах русского государства ведутся обширные строительства каменных церквей и палат, совершенствуется укрепление городов. На основах народного деревянного зодчества в XVI столетии вырабатывается новый национальный стиль, постройка шатровых храмов.

Развивается живопись, прикладное искусство (художественное шитье, ювелирное дело, резьба по дереву). Вводится книгопечатание, создается богатая светская литература, появляется свод общерусской истории.

В противоположность мнению зарубежных и русских буржуазных авторов, писавших о Московской Руси как о стране сплошного варварства и дикости, есть все основания утверждать, что по своему культурному уровню Русь того времени отнюдь не уступала западноевропейским государствам. О высоком для своего времени общекультурном уровне Руси XVI–XVII столетий убедительно свидетельствуют благоустройство русских городов, мероприятия по их очистке и водоснабжению, а также описания жизни и быта населения.

По данным Арцнховского, Тихомирова, Фалковского, в древнерусских городах еще в первый период их истории уделялось большое внимание благоустройству и поддержанию чистоты. В Москве деревянная мостовая существовала еще до XIV века. В XVI веке есть указание о появлении каменной мостовой. «Торговища» (рынки) русских городов регулярно очищались от мусора и «конского кала».

Благодаря сравнительно просторной застройке и обилию зелени русские города отличались относительной чистотой в противоположность западноевропейским городам, антисанитарное состояние которых поражало русских путешественников.

Первый водопровод в русских городах появляется в XI–XII веках. Раскопки, произведенные Арциховским, показали существование в Новгороде XI века целой системы водопроводных сооружений. Водопровод был сооружен из деревянных труб, тянувшихся на большое расстояние, и имел специальные смотровые колодцы, обеспечивающие чистку системы в случае засорения ее. Для сравнения укажем, что первый водопровод в Германии был построен в Нюренберге в XV веке.

Об общекультурном уровне Московской Руси XV–XVI веков свидетельствует также ряд бытовых деталей, например широкое распространение бань, известных на Руси еще в глубокой древности. Так, в летописи есть указание о постройке в 1089 г. каменной, очевидно, общественной бани в Переяславле. О любви русских мыться и париться в бане часто упоминают иностранцы, побывавшие в Москве в XV–XVII веках (Олеарий, Мейерберг). Бани были не только на княжеских и боярских дворах, но и среди дворовых построек отдельных домохозяев. Сохранилось описание роскошных мылен, устраиваемых в царских дворцах и домах бояр. Бань было в Москве так много, что в XVII веке Борис Годунов только от них и купален собрал огромную по тому времени пошлину 1500 рублей!

Мытье в бане сопровождалось обязательной сменой белья, так как «чистое мытие и частое переменение платия вшам множится не дает» (Вертоград XVII века). Известно было на Руси и употребление мыла, по крайней мере в лечебнике XVI века хвалят одну траву, потому что «пена от нее исходит аки от мыла». Качество мыла высоко ценилось, ибо «от мытия мыльного тело чистое живет»⁴⁷.

Особое внимание уделялось соблюдению чистоты при приготовлении пищи, так как, по существующим тогда мнениям, от загрязнения пиши и «всякого незрелого овоща» у человека случаются болезни и могут появиться «внутренние глисты». Поэтому Домострой поучал столовую и кухонную посуду всегда тщательно чистить, мыть горячей водой, просушивать.

Фальковский, описывая Москву XVI–XVII столетия, отмечает: «Заслуживает внимания широкое применение ледников при жилых домах, тем более при больших поварнях для хранения скоропортящихся продуктов и напитков».

Анализируя древнерусские миниатюры, Богоявленский обнаружил множество изображений предметов быта и домашнего обихода, известных и употребляемых сейчас. Так, еще к XIII веку относится появление кроватей в виде невысокого удлиненного ящика, обращенного дном кверху, четырехугольных подушек, столовой посуды. Сохранились многочисленные изображения столов, табуреток, скамей, ложек, ножей, чаш, ковшей, солонок, кубков. Издавна существовал обычай мыть руки перед едой и пользоваться полотенцем⁴⁸.

Сравнительно высокого уровня развития достигли в Московской Руси медицинские знания. Но, говоря о состоянии медицины в то время, нужно различать народную медицину, обслуживавшую широкие круги населения тогдашней Руси, и дворцовую, обслуживавшую особу царя и узкий круг его приближенных.

Презирая выходцев из народа и не доверяя им, правящие круги выписывали для своего обслуживания врачей-иностранцев. В большинстве случаев это были случайные люди, авантюристы, привлекаемые возможностью наживы. Русские люди отрицательно относились к ним, и нередко даже высокопоставленные лица предпочитали лечиться у своих, русских лекарей. Иностранные врачи не оказали сколько-нибудь заметного влияния на развитие русской народной медицины. Количество их на Руси было невелико, да и, чуждаясь русских, они не желали передавать нм свои знания. Переводы же из западноевропейской медицинской литературы в виде «Вертогладов» или «Прохладных вертогладов» появились на Руси только в XVII–XVIII веках и едва ли были доступны лекарям из народа.

Профессия врача или лекаря существовала на Руси, очевидно, очень давно. Так, среди экспонатов Государственного исторического музея в Москве есть страница одного из монастырских уставов XII века, в котором записано: «Надо, чтобы был или свой врач или всегда живущий в монастыре… В случае внезапного недуга и требующего скорого лечения – беда, если врач не придет тотчас, подавая больному исцеление… И надо, чтоб врач приготовил различные мази и пластыри; и другие лекарства подобает приготовить, которые выдает хранитель, чтобы, когда кому потребуется, он мог бы тотчас получить нужное».

В лавочной книге Новгорода Великого 1583 г. среди перечня медицинской литературы, из имеющихся тогда профессий, упоминается также лекарь, причем упоминается также одна лекарица Натальица Клемеитьевская. Лавки лекарей располагались в Новгороде в переулке «к рыбному и к свежному ряду»⁴⁹.

Довольно рано на Руси появились больницы. Факт существования светской больницы в Новгороде засвидетельствован русско-немецким договором еще в 1346 г.

Рядом с лавками лекаря в русских городах располагались лавки «зелейников», которых большинство авторов рассматривают как своеобразных аптекарей.

Одной из интереснейших особенностей древнерусской народной медицины было самое широкое применение всевозможных растительных «зелий» для лечения больных. В лечебнике XVII века только при малярии рекомендуется 55 всевозможных «зелий», но было бы неправильно думать, что арсенал народной медицины ограничивался только ими, известно также, что применялись ртуть, сера, нефть, селитра⁵⁰.

Аптеки европейского типа появились впервые на Руси в XVI веке, в 1581 г. в Москве была устроена первая царская аптека, обслуживающая царя, его семью и царский двор.

В 1672 г. при царе Алексее Михайловиче была открыта вторая, «новая» аптека, которая должна была продавать «всякие лекарства всяких чинов людям по указной книге», в «указной книге» устанавливались цены отпускаемых лекарств. Одновременно с открытием второй аптеки издан указ, запрещающий частным лицам торговать лекарствами и монополизирующий эту торговлю в пользу казны.

В тоже время, говоря о развитии производительных сил страны в веках, о расширении торговли, о росте могущества Московского государства и о сравнительно высокой культуре и развитии медицинских знаний, нельзя забывать, что в связи с централизацией политической власти в руках самодержавия и усиления класса феодалов усиливается эксплуатация крестьян. В интересах дворянства, являвшегося опорой самодержавия, в XVI веке юридически оформляется прикрепление крестьян к земле. Наряду с возвышением и обогащением феодальной верхушки дворян и купцов происходит разорение массы крестьян и горожан.

Все это не могло не сказаться на общей эпидемической обстановке в стране и было причиной широкого распространения инфекционных болезней, частых «гладов» и «моров».

В 1402 г. был «мор в Смоленске на люди», в 1403 г. – мор в Пскове «железою» («И пришел мор от немец из Юрьева»), в 1406 г. – снова «мор железою» в Пскове, его волостях и пригородах, в 1408 г. – новая вспышка чумы, но в легочной форме: «Мор каркотою по всей русской земле и множество христиан изомроша от глада»⁵¹.

В 1409 г. опять «мор», носивший особый характер: «Руки и ноги прикорчит, шею скривит, зубы крежещут, кости хрустят, все суставы трещат, кричит, вопит, и мысль изменится, ум отнимается, иные один день поболевши умирали, другие – полтора дня, некоторые 2 дня, а иные поболевши 3–4 дня выздоравливали»⁵².

В 1414 г. «Болезнь была Кристианам тежка зело, костолом по всей земле русской».

Сопоставив описание «мора» 1409 г. и «костолома» 1414 г., можно прийти к заключению об идентичности этих заболеваний. Изложенная летописью симптоматика: ломота в суставах, судороги («зубы крежещут, кости хрустят»), затемнение сознания («мысль изменится», «ум изменится») – заставляет думать о поражении центральной нервной системы. Но неизвестно, сопровождалась ли болезнь большой летальностью.

Вряд ли это была чума, ибо чуму летописцы характеризуют как «мор железою» или «мор коркотою». Можно, конечно, думать о септической форме чумы. Известно, однако, что эта форма встречается крайне редко и притом всегда лишь как вариант при наличии легочной или бубонной формы. Кроме того, характерной особенностью этой формы чумы являются кровоизлияния – почти черные петехии или кровоподтеки и кровотечения (носовые, легочные, кишечные и т. д.). Несомненно, летописцы не прошли бы мимо этих бросающихся в глаза симптомов. Скорее всего, это был грипп. О подобных эпидемиях в Западной Европе в это время сведений нет.

С крайней интенсивностью чума свирепствовала в 1417 г. в Пскове, Новгороде, Владимире, Ладоге, Твери, Дмитрове, Торжке. При этом были описаны как легочные, так и бубонные формы. Летописец сообщает: «В лето 6925 (1417)… мор бысть страшен зело на люди в Великом Новегороде, и во Пскове, и в Ладозе, и в Русе, и в Порхове, и в Торжьку, и в Твери, и в Дмитрове, и по властем и по селам. И толико велик бысть мор, яко же живии не успеваху мертвых погребати, ниже довольна бываху здравии болящим служити, но един здравии десятерым, или дватцатерым болем служаше; и на всех тех местах умираху толико на всяк день, яко не успеваху здравии мертвых погребати до захожения солнечного и многа села пусты бяху, и во градех, и в посадех, и едва один человек или детище живо обреташеся; толико серп пожа человекы, аки класы, и быша дворы велицыи и силнии пусты… Болезнь же сицева бысть: преже яко рогатиной ударит за лопатку человека, или противу сердца, или под груди, или промежи крыл, или в паху, или под пазуху, и разболевся человек, начнет кровию хракати, и огнь разжет и посем пот имет и потом дрожь имет; и тако похожаше по всем суставом человечий недуг той; железа же не едина бяше; иному на шеи, иному на стегне, иному под пазухою, иному под скулою, иному за лопаткою, иному в паху. и на инех местех… В Новежегороде, и во Пскове, и в Торжьку и во Твери обещашеся людие обеты многими и во един день по многим местам церкви срубиша, и поставиша, и свящаша и литургисаша»⁵³.

Как мы видим, Никоновская летопись довольно подробно описывает и распространение, и клиническую картину «мора». Эта картина не оставляет сомнений, что болезнь была не чем иным, как легочной и бубонной формами чумы.

Почти также описан этот мор в Воскресенской летописи: «В лето 6925 (1417)… тоя же зимы люди от мраза изомроша; студена бо была зима велми. В то же лето бысть мор страшен в людях в Новгороде, и в Ладозе, и в Русе, и в Порхове, и во Пскове, и в Торжку, и в Твери, и в Дмитрове, и по властем их. Болезнь же сицева бысть людей: преже яко рогатиною ударю за лопатку, или противу сердца, под груди и промеж крил, и разболевся человек, начнет кровью хракати, и огнь разжет, посем пот имет, потом дрожь имет и учнет ходити по всем суставам человечьим недуг той; железа же не идначе: иному на шеи, другому на стегне, овому под пазухою или под скулою или за лопаткою, и в паху, и на иных местах»⁵⁴.

Новгородская летопись, говоря о распространении мора, перечисляет те же города, что и две предыдущих: «…в лето 6925… И како могу сказати беду ту страшную и грозную, бывшую в сей мор… на всяк день умираху толко, яко не иогребати их; а дворов много затвориша без люди и преже яко рогатиною ударить и явится железа, или начнеть кровию хракати, и потом дрожь имаеть и огнь разжет, по всем суставам человечьскым естьственый недуг походить; и в той болезни мнози, лежав изъмроша»⁵⁵.

Софийская летопись говорит об этом море кратко: «В лето 6925. и зима бысть студена велми, многие люди изомроша мором»⁵⁶.

Из сравнения описания мора 1417 г. разными летописями можно сделать вывод о довольно точных указаниях ими как географического распространения, так и клинической картины болезни. Выражения, употребляемые различными летописцами при описании болезни, настолько схожи, что возникает мысль о существовании уже специальной медицинской терминологии.

Сильнейшая эпидемия поразила Русь в 1419–1420 гг. Она опустошила Ярославль, Суздаль, Киев, Переяславль, Галич, Ростов, Кострому и другие города; не пощадила она и Москвы. К болезни присоединился ужасный голод – некому было убирать хлеб на полях: «Стояше жито на нивах пусты, жати некому… и бысть глад по великому том мору… О мало людий во всей Русской земле остася от мору и от меженины». О характере этой эпидемии сказать что-либо трудно, так как в летописях описание клинической картины совершенно отсутствует. Имея ввиду ее связь с голодом, можно предположить, что это был сыпной тиф.

В 1422 г. «глад бысть велик по всей земле Русской… и мнози людие помроша з голоду, а инии из Русии в Литву изыдоша, а инии на путех с глада и з студена помроша, бе бо зима студена велми, инии же и мертвыа скоты ядяху, и кони, и пси, и кошки, и кроты, и люди людей ядоша»⁵⁷.

В 1424 г.: «Того же лета в Немцех, и в Литве, и во Пскове, и в Новегороде, и во Твери, и на Москве, и по всей Русской земле нача мор быти железою, и охрак кровию, и умираху человеци и бысть туга и скорбь велиа по всей земли»⁵⁸. Следовательно, эпидемия охватила не только Русь, но и Западную Европу.

Новгородская летопись под записью 1424 г. говорит о море в Карелии: «И мор бысть в Корсльской земли. Того же лета мор бысть в Новегорода железою и храк кровию»⁵⁹.

В 1425 г. также «во всех местах мор бысть велик зело… С Троицина днии мор велик бысть на Москве, а пришел от Немец в Псков, а оттоле в Новгород и до Тверь и на Москву доиде, и на всю землю Русскую»⁶⁰. Вероятно, этот «мор» был продолжением предыдущего (1424 г.).

В 1427 г. на Руси опять был мор, но на этот раз не «железою», а «прыщем»: «Мор бысть велик во всех градех русских по всем землям, и мерли прыщем; кому умереть, ино прыщь син, и в третий день умираше, а кому живу быти, ино прыщь черлен на долго лежит дондеже выгниет. И после того мору как после потопа толико лет люди не почали жити, но маломочный и худи, и щадушнии начаша быти»⁶¹.

Судя по этому довольно скудному описанию, дело шло не о чуме, а всего вероятнее об оспе: «прыщь син», возможно, относится к геморрагической «черной оспе». По крайней мере В. О. Губерт, специально изучавший вопрос, считает это сообщение одним из первых описаний эпидемий оспы в русских летописях⁶².

Другая летопись относительно этого «мора» говорит короче, но достаточно выразительно: «Мор же велик бысть во всех градех Руских. Мерли прыщом»⁶³.

С 5 декабря 1442 г. и до конца лета 1443 г. в Пскове снова бушевала бубонная чума: «Мряху мужи и жены и младые дети… кому явится железа, то наскоры умираша, а почало мерети кануне Миколина дни зимняго… и мряху все лето»⁶⁴.

Эпидемии продолжали свое шествие, и с 1465 по 1467 г. в Пскове и Новгороде снова свирепствовал мор – вероятно, чума, ибо этот мор был «железою». Эпидемия 1467 г. в Новгороде известна под именем «Симеоновского мора». Названа она так потому, что для борьбы с ней «в един день» и «всем градом» была выстроена церковь «во имя Симеона – богоприимца».

Конец XV века также ознаменовался сильнейшими эпидемиями. В 1478 г.: «Бысть мор в Великом Новгороде: мряхут бо мужи и жены и малые детки, выкоплют яму одну, ино в ту яму положат 2 или 3 или 10 человек в одну яму»⁶⁵.

Подобная же эпидемия имела место в Пскове с 1486 по 1487 г.: «Того же лета бысть мор во Пскове: мряху мужи, и жены, и малые дети по пригородам и по волостем»⁶⁶

Чтобы избавиться от мора, псковитяне «в един день» выстроили церковь, но «мор не преста», и в следующем году снова была выстроена церковь. Что эта была за болезнь, сказать трудно, так как в летописях описания болезни нет, но на основании хронологических данных можно предположить, что это была чума, занесенная из Западной Европы, где она свирепствовала в 1449, 1473 и 1482 гг.

Можно согласиться с мнением Эккермана, что «Псковская эпидемия была бубонная чума, и если наши источники ни слова не говорят о ее симптомах, то объясняется это, быть может, тем, что эта некогда столь страшная и удивительная болезнь сделалась обыкновенной, хотя и не менее опасной». Однако мы должны оговориться, что в это время в Европе уже свирепствовала загадочная болезнь, известная под именем «английской потницы». Она впервые появилась в Англии в 1483 или 1485 г. и дала 5 эпидемических волн: 1483–1485, 1506, 1516–1518, 1529–1530 и, наконец, 1551 гг.

В течение нескольких дней она охватила всю страну, а около средины сентября проникла в Лондон. Опустошения, ею произведенные, были ужасающи: 99 % больных умирало. Один автор писал, что она была «…настолько остра и ужасна, что со времени существования рода человеческого никто не запомнил ничего подобного». Эпидемия продолжалась до октября 1485 г. и затем исчезла так же внезапно, как и появилась. В 1506 (1507) г. вспыхнула новая и еще более убийственная эпидемия, а в начале июля 1518 (1516) г. – третья. Большое количество людей умирало в течение нескольких часов. Эпидемия свирепствовала в течение августа и сентября в Лондоне, откуда распространилась по всей Англии. Она унесла от 1/3 до 1/4 всего населения. В стране возникла паника. Английский король Генрих VIII, в страхе опасаясь болезни, странствовал из города в город.

Четвертая эпидемия (1529–1530) возникла в Лондоне в конце мая. Она буквально терроризировала жителей города, вся жизнь приостановилась. За короткое время болезнь унесла более 100 000 жертв. Из Лондона она перекинулась в Гамбург, оттуда в Померанию, Пруссию, Силезию, Данию, Швецию, Норвегию, Литву, Россию, Польшу, Германию. В последней особенно пострадал г. Аугсбург, где за 3 месяца было 15 000 заболеваний и 800 смертных случаев.

Пятая и последняя эпидемия вспыхнула в Англии столь же внезапно, как и первая.

Общее количество жертв – неизвестно (в Лондоне в течение нескольких дней погибло 960 человек). По Гезеру, во многих местах вымерла половина всего населения. Из заболевших выздоравливало не более 2–3 %, причем продолжительность болезни измерялась часами.

Вопрос об этиологии этого заболевания еще не разрешен. Ряд авторов (Гезер, Г. Ф. Вогралик) указывают на сходство английской потницы с гриппом. Однако нужно учесть удивительное постоянство клинической картины гриппа. Так, за два последних столетия, во время которых многократно и подробно были описаны эпидемии этой болезни, ее симптомы почти не изменились. Поэтому неожиданное появление совершенно новой формы гриппа, так резко отличающейся от всего ранее известного, а затем полное исчезновение ее труднообъяснимо.

Указаний на появление эпидемии «английской потницы» на Руси в веке в летописях обнаружить не удалось. Если же «английская потница» и была на Руси, то несколько позднее, уже в XVI веке. XV век, однако, ознаменовался появлением на Руси проказы.

Рихтер, ссылаясь на одну летопись Московского архива Министерства внутренних дел, указал, что историки упоминают в первый раз о проказе в XV столетии, «замечая при этом, что сия болезнь посетила Россию в конце 1462 года». Имеется тем не менее достаточно оснований предполагать, что проказа на Руси существовала гораздо раньше XV века. При оживленных отношениях Киевской Руси с Византией, имевших место уже в X веке, трудно допустить мысль, чтобы проказа не проникла на Русь из Византии, где она была широко распространена. Оживленные торговые и военные отношения Руси с Западной Европой также заставляют думать о более раннем появлении проказы на Руси. В Европе же болезнь эта была известна издавна. Во Франции уже около 880 г. были открыты лепрозории. Широко распространилась проказа в Европе начиная с XI века, чему способствовали передвижения огромных людских масс на Восток во время Крестовых походов. Первый из этих походов, как известно, имел место в 1096 г. С 1096 до 1291 г. – времени окончательной сдачи Иерусалима и бегства крестоносцев из Палестины, на протяжении почти 200 лет, было семь Крестовых походов. «Семь раз огромная масса людей без всяких санитарных предосторожностей передвигалась сухим путем и водой из Западной и Южной Европы в Палестину через Малую Азию и через Египет – места, в достаточной мере, пораженные проказой» (Вогралик).

Не удивительно, что в результате этих походов проказа в средние века стала одной из распространеннейших болезней в Европе. Около 1300 г. заболеваемость там достигла своей наивысшей степени, затем эта болезнь постепенно стала утрачивать свой эпидемический характер, и в конце XVII века стала стихать. Так, в 1664 г. во Франции по распоряжению короля Людовика XIV за отсутствием больных закрыт последний лепрозорий.

В конце XV века впервые на Руси описан сифилис. Первый официальный документ, свидетельствующий о его появлении в пределах русского государства, относится к 1499 г. Это наказ русскому послу в Литве Мамонову, в котором, между прочим, говорится: «Спокойно ли между польскою и помянутыми державами? Так же спросить в Вязьме, не проезжал ли кто из Смоленска с тою болезнью, что боляски мечутся? А словет французская, а будто в Вильне ее привезли».

Самуил Коллинз, придворный врач царя Алексея Михайловича, писал в 1667 г., что сифилис занесен в Россию из Польши во время войны с поляками (1444–1500).

Нет, однако, возможности установить, когда именно появился сифилис в России: «Сифилис вообще принимался за золотуху, порчу, а иногда просто за ничто»⁶⁷.

Во всяком случае первое упоминание о сифилисе в летописи относится к 1493 г.: «Явися у Польши новая немощь, глаголемая Франца, ю же некая жена, ходяще на отпусты, принесе в Риму до Кракова»⁶⁸.

В этой же летописи под датой 1287 г. говорится: «Володимеру же Васильковичу, князю Волынскому… больну сущу… рана неисцелимая… лежащу в болести 4 лета, болезнь же сице скажем: нача ему гнити исподняя устна, перваго лета мала, втораго, третьего больно нача гнити… исходящу же четвертому лету, и наставше зиме и нача больми немочи и опада ему все мясо с бороды, и зубы и сподняя выгниша вси, и челюсть бородна перегни, и бысть видети гортань; и не вкушая по седмь недель ничего же».

Л. Ф. Змеев по поводу этого описания отмечал: «Можно, пожалуй, допускать, что то была болезнь, впоследствии названная французской»⁶⁹. С этим утверждением, однако, трудно согласиться, так как известно, что сифилис впервые описан в Европе лишь в 1494 г. Густинская летопись упоминает о французской болезни («Франца») в 1493 г., болезнь же князя была либо проказой, либо туберкулезом.

Начало XIV века знаменуется в России рядом сильнейших эпидемий.

В 1506 г. «Бысть мор в Пскове зол велми, мряху бо мужи, и жены, и малые деи, и по приходом, и по волостем; и тот мор безыменной, мряху бо людей много»⁷⁰. В 1507 г. «Бысть мор зол велми в Новегороде»⁷¹.

Псковский и Новгородский «мор» 1506–1508 гг. был чумою. Это явствует из нижеследующего описания, имеющегося в Новгородской летописи: «Бысть мор в Великом Новегороде; помре железою людей 15 396 человек»⁷².

В 1508 г. чума снова свирепствовала в Пскове: «Бысть во Пскове мор велик, нача от месяца июля и до Христова рождества, яко и воеводам градским, и сановником из града, плача ради людского и страха ради смертнаго, вон выехати, кайждо в селах и местех тайных краяхуся и живяху»⁷³.

Эта эпидемия (1506–1508) в России некоторыми историками (Рихтер, Эккерман) ставится в связь с чумой, свирепствовавшей в Германии, Голландии и Италии с 1500 до 1508 г. В 1502 г. город Кельн сильно пострадал от «истинной чумы», Саксония, Тюрингия и Мессина страдали от каких-то «чумоподобных» эпидемий с 1514 до 1520 гг.

В летописях с 1508 по 1521 г. никаких указаний на эпидемии не встречается. В 1521 г. сильнейшая эпидемия разразилась в Пскове и Москве. «Мряхут бо мужи и жены и старый и младыя, а от гостей и от лутчих людей без мала вси не изомроша, а Москвичам то бысть посещение божие моровое не обычно, а почали мерети от Ильина дни, а гостей, кто примется у кого за живот, и тот весь вымрет (т. е. кто из купцов купит что-нибудь после умерших); и первое почаша мерети на Петровской улицы, у Юрья у Табулова, у свсденого, и князь Михайло Кислица велел улицу Петровскую заперети с обею концов, а сам князь побеже на Руху в паствище»⁷⁴.

О каком «море» здесь идет речь, сказать трудно. Хронологически этот мор совпадает с эпидемией английской потницы, которая, по мнению некоторых историков, пробралась в Россию в 20–30-х гг. одах XVI века. Распоряжение князя Михайлы Кислицы «запереть» улицу является первым указанием о применении в России внутренних карантинов. Меры, очевидно, не ограничивались только «запиранием» улицы, а принимался целый ряд оградительных мероприятий. Так, в послании старца Филофея из Псковского монастыря к дьяку Михаилу Мунехииу (около 1510–1519 гг.) написано: «Вы ныне пути заграждаете, домы печатлеете, попом запрещаете к болящим приходити, мертвых телеса из града Далече измещете»⁷⁵.

Интересно указать, что во Франции, считающейся родиной внутренних карантинов, они стали применяться только в конце XVI столетия.

В 1522 г снова мор в Пскове: «Того же лета… бысть мор во Пскове много дворов вымерло и стояли пусты; и в одну скудельницу (братую могилу) мертвых положили десять тысяч и полторы тысячи»⁷⁶.

Дальнейшие сведения о повальных болезнях мы встречаем под датами 1527 и 1530 гг. В 1527 г. «бысть в Великом Новеграде мор зело страшен в Деревской пятине в деревнях», в 1530 г. «на Колыване мор был». Более подробных сведений об этих эпидемиях в летописях нет. Однако в 1530 г., по описаниям Брензона, в Лифляндии была большая эпидемия «английской потницы», унесшей в могилу будто бы 2/3 всего населения страны⁷⁷. Поэтому А. Е. Сегал считает, что мор 1530 г., так же как и 1521 г., был эпидемией английской потницы⁷⁸.

Нужно удивляться, почему эпидемия не распространилась вглубь страны и ограничилась только Новгородскими землями.

Следующее описание морового поветрия мы встречаем в 1532–1533 гг.: «Бысть мор во Пскове: мряху бо мужи и жены и младия дети»⁷⁹.

В 1533 г. «той же осени бысть в Великом Новегороде, месяца октября, нача явитися на человецех вред, яко прыть, и тем начаше мнози человецы умирати, и бысть поветрие не мало… а не стало от того поветрие мужеска полу и женска тысяча человек и множая». Судя по краткому описанию, это была не чума, а оспа «вред… яко прыщь»⁸⁰. Известный историк оспы и оспопрививания В. О. Губерт так и рассматривал эту эпидемию.

Сильнейшая эпидемия разразилась на Руси в 1552 г. Она захватила Псков, Новгород, Смоленск и ряд других городов. В Пскове «с седьмаго четвергя октября до 7 числа положиша в скудельницу 4800 и 8 сот и покопаша, и после того в месяц и 3 дни ноября до 9 числа положиша в новую скудельницу 2700 и 7-сот и покопаша: мроша тогда многие простые люди железою…и в год положили в скудельницах 25 000…»⁸¹.

Не менее сильной эта эпидемия была в Новгороде: «В лето 7060 (1552) июля в 30 день, нача смертоносие быти в Великом Новеграде, и с августа велмн силнее бысть;…Таково бысть поветрие от Семеня дни 7061 года до Николина дни месяца декабря Священнаго чина иноков преставися и священников и диаконов безчисленное множество, много еже овдовеша и мнози сами изомроша… яко мнози человецы древний не запомнят такого поветрия на священнический чин; и всего в поветрие не стало смертоносною язвою, в Великом Новеграде, и по маиастырем, и в Старой Русе, и в пригородах и в волостях Новгородских, игуменов и священноиноков и инокин и мнишескаго чину»⁸².

Эта эпидемия, как видно из приведенной цитаты, захватила и 1553 г. Под датой этого года Никоновская летопись сообщала: «7061 (1553) бысть во Пскове и Новеграде великое поветрие… и преста поветрие на Николин день»⁸³.

В 1552 г. летописцы сообщают об эпидемии в осажденной Казани. Причиной эпидемии считали плохую воду, которой вынуждены были пользоваться осажденные: «Ини начаша воду копати и не обретоша, но токмо мал поток докопашеся смраден, и до взятья взимаху воду с нужен, от тое же воды болезнь бяше в них, пухли и умирали оные»⁸⁴. О какой болезни здесь идет речь, сказать трудно. Вероятнее всего, это была цинга, связанная не с плохой питьевой водой, а с голодом и авитаминным питанием, сопровождавшими осаду. Цинга в этом же году поразила русский гарнизон крепости Свияжска, основанного Иоаном IV в качестве опорного пункта для нападения на Казань. В 1552 г. гонцы из города Свияжска доносили царю: «По грехом пришла немочь великая на государевы люди, цинга и язва, многие померли, и иные мрут и больны лежат дети боярские, стрельцы и казаки».

По поводу этого донесения Л. Ф. Змеев отмечал: «У нас о цинге упоминается впервые, но нет сомнения, что при тогдашнем способе осады городов она господствовала часто под именем мора» Казанскую эпидемию 1552 г. Л. Ф. Змеев также признавал цингою.

В 1566 г. какое-то эпидемическое заболевание опустошило ряд русских городов. Заболевание это началось в Полоцке осенью: «Тое же осени был мор в Полоцку, много людей вымерло… и был мор до Николина дни, до осенняго, да престал, а на весну прийде мор в Озерище городок, и вымерло много, мало осталося; потом прийде мор на Луки, и в Торопец, и в Смоленск, и по многим местом»⁸⁵. О характере эпидемии можно делать только предположения, но Ф. А. Дёрбек и В. Эккерман указывали, что эта была чума.

В 1567 г. на Руси снова мор: «Был мор в Великом Новегороде от Госпожина заговеня до Николина дни осенняго и далее, а мерло многое множество людей, мужей и жен и детей и чернцов и черниц, такоже и по селом и в Старой Русе; и во Пскове почали мерети тое же осени»⁸⁶.

В 1567–1568 гг. мор в Пскове, Новгороде, Великих Луках и других городах. В 1567 г. в летописи наряду с мором отмечается нашествие грызунов: «Того же лета прииде на Казанские да на Свияжские, да на Чебоксарские места мышь малая, с лесов, что тучами великими единого колоса, да и не токмо полем хлеб поядоша, но и в житницах и в закромех людем же и хлеба не дадуще ясти от множества их; отгоняху от себя метлами и убиваху, но и тем их не можаше отгонити, но паче множае прибываху»⁸⁷.

В 1568 г. «Бысть моровое поветрие в Великом Новегороде и много людей помроша, а которые люди побегоша из града, и тех беглецов имаша и жгоша»⁸⁸.

Упоминание о море в Новгороде в 1570 г. встречается также в летописях. Можно предполагать, что это был сыпной тиф.

По свидетельству историков, разграбление Новгорода и резня, учиненная над его жителями, происходили в январе и феврале 1570 г., опустошения и убийства продолжались шесть недель. В течение этого времени охваченное ужасом население пряталось в подвалах, сараях и т. п. Кроме того, оно голодало, так как Иоанн приказал грабить кельи, служебные дома, жечь в житницах и на скирдах хлеб, бить скот. Естественно, что в этих условиях люди быстро стали жертвою болезней.

В 1592 г. опять «моровое поветрие» в Новгороде: «Бысть мор во Пскове велик язвою, а почали мерети с весны и до осени… и государь прислал с святою водою с Москвы… и с тех мест преста мор»⁸⁹.

В XVI веке по данным летописцев, это были последние эпидемии на Руси. О характере эпидемий сведений нет, но можно думать, что это была чума.

В XVI веке впервые было сделано описание сыпного тифа. Гезер признал его «важнейшей болезнью XVI века». Нужно сказать, что задолго до того, как о сыпном тифе стали писать врачи, он, несомненно, был известен народной медицине, выделявшей «горячечные» заболевания, отличавшиеся отсутствием бубонов, особой сыпью и меньшей, чем при чуме, смертностью. В Италии эти заболевания назывались petechial или petichial – уменьшительное от «pestis» – чума. На Руси их называли «огневицами», «огневиками», «палячками» и пр.

Тиф упоминается в одной рукописи, относящейся к 1447 г. «В этом году в Милане скончалось великое множество людей от неукротимых и неизлечимых лихорадок, причем некоторые из больных сами выбрасывались из окон» (по Гезеру). Сходные заболевания наблюдались в это время во Франции, Германии и Испании во время войны короля Фердинанда I с сарацинами.

Заслуга подробного описания и выделения сыпного тифа из группы чумоподобных лихорадок принадлежит Джироламе Фракасторо, наблюдавшему эпидемию этого заболевания в городе Вероне в 1505 г. (эпидемия описана многими авторами, как врачами, так и не врачами). Фракасторо описал сыпной тиф под названием «лихорадки, известной под именем дентикула, пунктикула или путикула». По его мнению, эта болезнь занимает среднее место между «истинными» и «ложными» чумными лихорадками. Народ называет ее «дентикула» или «пунтикула» из-за сыпи, имеющей чечевицеобразную форму или напоминающей укус блох. Болезнь контагиозна, и заражение ею происходит «не на расстоянии, не сразу и не быстро», но путем соприкосновения.

Большинство же врачей XVI века считали сыпной тиф болезнью не контагиозной, а возникающей в связи с голодом, нуждою, неприятностями.

Фракасторо описал также и другие, сходные с сыпным тифом, спорадические заболевания, источником которых является не плохой воздух, а особенности организма: чрезмерная полнота, потливость или иные «неведомые свойства». Эти заболевания, по его мнению, стоят на границе с чумоподобными лихорадками: они сопровождаются сыпью постоянно красного цвета, вместо бреда наблюдается полная потеря сознания или бессонница. Возможно, что в этих случаях речь шла о брюшном тифе. Это тем более вероятно, что Фракасторо указывает на понос, наблюдавшийся при них.

На Руси, согласно указаниям летописцев, сыпной тиф проявлялся в виде эпидемий в XVI веке. В «Летописце русском» под датой 1550 г. говорится: «Которая болезнь горячками называется, а у иных огневою, понеже бо человек в той болезни, что огонь горит, подобно тому, как которая храмина горит, а близ тое иная стоит, тако от того огня загорается»⁹⁰. В этом описании говорится не о «море», а о «горячке», указывается и на ее заразительность («Храмина горит, а близ тое иная стоит, тако от того огня загорается»).

«Огневою болезнью» в 1558 г. болел Царь Иван Грозный: «В то время посети немощию царя нашего, прииде огнь велий, сиречь огневая болезнь»⁹¹.

В 1563 г. в Полоцке после долгой осады был мор. По всей вероятности, это был сыпной тиф.

О частоте тифа в Московском государстве свидетельствовал и Герберштейн в своих записках, относящихся к XVI веку. Он писал, что в Москве свирепствует болезнь, которую «москвитяне называют огниво». Сам Герберштейн называл эту болезнь «calor», Гваньини – «ognyowa lеbris». Герберштейн писал: «У них (москвичей) есть одна болезнь, поражающая голову и внутренности и весьма похожая на заразу; она называется у них калором и от ее умирают в несколько дней. Эта болезнь свирепствовала в нашу бытность в Москве и похитила одного из нашей свиты»⁹².

Надо полагать, что это не была чума, ибо иначе Герберштейн – по своему времени образованный европеец – так бы ее и назвал. Скорее всего, это был сыпной тиф, дававший высокую смертность. Эта высокая смертность от «огневой болезни» позволяет провести аналогию между ней и так называемой «венгерской болезнью», известия о которой относятся к 1542 г. (Лахтин не совсем точно относит первое описание этой болезни и к 1566 г.). Болезнь называлась также «венгерской чумой», «венгерской лихорадкой».

В 1542 г. во время австро-турецкой войны в австрийских войсках вспыхнула эпидемия, жертвами которой стали 30 000 солдат. В 1566 г. эта болезнь широко распространилась и, по сообщению главного доктора австро-венгерской армии, первая вспышка ее наблюдалась в Коморне на Дунае. Отсюда эпидемия под названием «венгерской лихорадки», венгерской чумы, «венгерской болезни» перебросилась в Италию, Богемию, Бельгию, Францию, Германию, Польшу и Англию. К «венгерской болезни» присоединилась дизентерия. Смертность была очень велика. На улицах и площадях лежали умирающие и умершие от этой болезни. Симптомы «венгерской лихорадки» совпадают с признаками сыпного тифа: сильная головная боль, покрасневшие глаза, бред, петехии, поносы, понижение слуха, мочевые кризы. Длительность болезни 14–20 дней.

В 1597 г. отмечено повое появление этой болезни в Италии.

Что это была за болезнь, и можно ли безоговорочно принять ее за сыпной тиф? Наличие поносов, а также и «присоединение» к ней дизентерии позволяет думать и о брюшном тифе. Во всяком случае, это было тифозное заболевание. Нельзя согласиться с Гезером, утверждавшим наличие там малярии.

«Огневая болезнь», или «огневица», наблюдавшаяся в России, могла быть «венгерской болезнью», занесенной к нам из Германии, Австрии или Польши. Время распространения ее в России совпадает со временем распространения этого заболевания в Западной Европе (1566 и 1568 гг.). В 1568 г. Иван Грозный писал польскому королю, что он в ответ на грубую его королевскую грамоту хотел бы идти на него войной, но помешало моровое поветрие⁹³. Скорее всего речь шла об огневой болезни.

Укажем, что и Л. Ф. Змеев считает «огневку» болезнью, «близкой к брюшному тифу».

О профилактике петехиального тифа в XVI веке в Западной Европе у нас сведений нет. Вогралик отмечает, что она «можно сказать, отсутствовала». Терапия сводилась к отвлекающим средствам в виде мушек на затылок. Следует отметить, что виднейшие врачи XVI века указывали на вред частых кровопусканий при петехиальном тифе.

Среди других эпидемических заболеваний, наблюдавшихся в XVI веке в Европе и на Руси, упомянем, прежде всего, оспу.

По мнению многих авторов (Морозов, Киреев и др.), оспа на Руси впервые появилась в конце XVI или даже в начале XVII века. Приведенное выше сообщение летописцев о море, при котором «мерли прыщем», говорит о том, что оспа появилась на Руси гораздо раньше. И если мы в летописях не встречаем упоминаний о ней, то это, вероятно, объясняется только тем, что оспу считали «обычной» болезнью и летописцы не находили нужным упоминать о ней. Больших эпидемий, опустошавших целые города и области, оспа на Руси в XVI веке не давала. Рассеянные же там и сям отдельные очаги, равно как и отдельные эпидемические вспышки ее, не привлекали к себе внимания ни летописцев, ни путешественников, посещавших Россию.

Упомянем о наблюдавшихся в XVI веке эпидемических вспышках гриппа.

Большие вспышки этого заболевания в Европе имели место в 1510, 1557 и 1580, 1593 гг. В 1557 г. грипп распространился «с Запада на Восток», следовательно, должен был захватить и Русь. В 1580 г. болезнь эта в течение шести месяцев охватила всю Европу, Африку и Азию, произведя местами огромные опустошения. Особенно пострадали Мадрид и Париж (в последнем умерло около 10 000 человек).

Однако в русских летописях никаких указаний о появлении и распространении гриппа найти не удается, но, принимая во внимание характер распространения гриппа и ход эпидемий во время этой пандемии с запада на восток, можно полагать, что грипп в 1580 г. не пощадил и России. По крайней мере, есть прямые указания об эпидемии гриппа в это время в пограничной Лифляндии (Брензон) и Польше.

Частые эпидемии острозаразных болезней и необходимость борьбы с ними обусловили накопление и формирование эпидемических знаний. Как уже говорилось, после колоссальной пандемии «черной смерти» в Западной Европе и России стали организовываться первые карантины. При устройстве их исходили, прежде всего, из признания заразительности чумы. «Ни один из очевидцев болезни не сомневался в ее прилипчивости», – отметил Гезер.

То же самое можно сказать и о русской народной медицине. Уже в XIV веке появляется мысль о возможности заражения при соприкосновении с вещами умерших или с лицами, бывшими с ними в тесном общении (Никоновская, IV Новгородская летописи). Однако мистический элемент по-прежнему играл большую роль в объяснении происхождения эпидемий. Поэтому наряду с рациональными противоэпидемическими мероприятиями для прекращения эпидемий нередко прибегали к богослужениям, постройке церквей, заговорам, преследованию «ведьм», а при объяснении причин появления эпидемий – к текстам из священного писания.

Вопрос о причинах и сущности эпидемических болезней вызывал горячие споры между врачами того времени. Разгорелась оживленная словесная война между «контагионистами» и «антиконтагионистами».

Антиконтагионисты вслед за Галеном, смешивали в единое понятия «чума» и «эпидемия», в доказательство ссылались на бога и священное писание. В качестве причин чумы особое значение придавалось божьему гневу, влиянию враждебных созвездий. Использовалось также учение Парацельса об археях и особых определяющих болезнь существах.

Контагионисты же упорно, примерами из трагической практики чумных эпидемий, указывали на заразительность чумы. Первая попытка обосновать теорию контагионистов была сделана Джироламо Фракасторо в книге «О контагии, контагиозных болезнях и лечении», выпущенной им в 1546 г.⁹⁴

На основании опыта борьбы с эпидемиями Фракасторо создает цельное учение о причинах и способах распространения заразных болезней. Под контагиями он понимает особый вид болезней, которые характеризуются передачей заболевания от больного здоровому. В книге рассматривается вопрос о путях передачи заразного начала и дается классификация «контагиев» по способу их распространения. Фракасторо подразделяет все контагии на три группы: а) способные распространяться путем только прямого контакта; б) способные распространяться как при прямом контакте, так и через «очаг»; в) распространяющиеся путем контакта и на расстоянии (через воздух). Под словом же «очаг» Фракасторо понимал «…одежду, вещи из дерева и другие подобные им предметы которые… воспринимают первичные зародыши контагия и таким путем становятся сами по себе источником инфекции».

Трактат «О контагии, контагиозных болезнях и лечении» явился одним из первых обобщений разрозненных сведений о заразных болезнях человека и первой попыткой классифицировать последние, исходя из представлений о путях и способах их передачи.

Неверно было бы, однако, представлять Фракасторо, жившего на рубеже XV–XVI веков, последовательным контангионистом. Известно, например, что наряду с передачей болезни при непосредственном соприкосновении и через предметы он допускал также возможность заражения при одном взгляде на больного. Он писал: «Известен вид гнойной офтальмии; страдающий ею обычно заражает всякого, кто на него взглянет…». Движение контагий, распространяемых на расстоянии, уподоблялось им движению духов. Допускалась возможность поступления контагиев в воздух «…из воды, из болот и из иных источников».

Совершенно в духе времени рассматривал Фракасторо и патогенез болезней, но непоследовательность взглядов великого врача эпохи Возрождения вполне естественна и объясняется, с одной стороны, уровнем знаний, а с другой – господством системы схоластического мировоззрения, глубоко идеалистического по своей сущности. Такое мировоззрение, правда, было к тому времени сильнорасшатано, но далеко еще не отвергнуто.

Эпидемия чумы в Венеции в 1576 г. подлила масла в огонь затихшей было борьбы между контагионистами и их противниками. Огромное опустошение, произведенное этой эпидемией в Венеции (погибло около 70 000 жителей), объяснялось контагионистами тем, что не были приняты соответствующие карантинные мероприятия. В этом «ослеплении» властей контагионисты обвиняли двух вызванных из Падуи для борьбы с чумой врачей, которые отрицали заразительность чумы, объясняя ее появление спонтанным развитием из «злокачественных» и «чумоподобных» лихорадок. Их противником был контагионист А. Массариа, доказавший, что чума является контагиозным заболеванием, и что метеорологические условия никакого влияния на ее распространение не имеют, подкрепляя это указанием на то, что в противном случае она имела бы повсеместное распространение.

Вскоре, кроме двух враждующих партий, – контагионистов и антиконтагионистов, появилась третья, занимавшая среднюю позицию. В конце концов между партиями было достигнуто соглашение. Были признаны две причины чумных эпидемий: «эпидемическая конституция» и «контагий». Причем предпочтение отдавалось то одному, то другому. Что же касается противоэпидемических мероприятий, то в их проведении исходили в основном из представлений о разных видах заразы, возможности передачи ее как непосредственным соприкосновением, так и через различные предметы, а в отдельных случаях и более сложным путем – через здоровых людей.

Во время эпидемии в Париже в 1533 г. издано распоряжение, запрещающее передавать из дома в дом постельные принадлежности и одежду больного, которые рассматривались как «очаг».

В итальянских городах в середине XIV века учреждена должность портовых надзирателей – «попечителей здоровья» (provedittori di sanita), в обязанности которых входило наблюдение за проведением мер по предупреждению заразы. Ту же роль выполняли городские врачи («физики») в городах Центральной Европы.

Во время эпидемии чумы в 1666 г. во Франкфурте было издано постановление, в котором, между прочим, записано:

1) граждане, живущие в зараженных домах, должны воздерживаться от посещения общественных рынков и церквей;

2) следует заботиться о том, чтобы умершие были похоронены не позже двух дней после смерти;

3) цирюльники должны доводить до сведения властей информацию обо всех больных чумой, которых они лечат;

4) свиньи, не имеющие пастухов, должны быть проданы хозяевами;

5) число гостей во время свадеб должно быть по возможности ограничено;

6) пастор, обходящий чумные дома, не должен соприкасаться со здоровыми людьми.

Запрещалось также продавать одежду, и убирать трупы умерших от чумы без окуривания дымом, мойки и проветривания, а также предусматривалось проведение некоторых общесанитарных мероприятий⁹⁵.

В целях личной профилактики от чумы предлагали втирание и применение различных лекарств, мазей, но главным образом проповедовалось и неукоснительно соблюдалось правило: «беги, отступай, уходи» (Fuge, recede, redi) или «беги немедленно, отступай подальше, возвращайся позднее» (Мох luge, longe recede, tarde veni).

Вполне ясные представления о заразности – «прилипчивости» болезней, вызывающих эпидемии, как известно, возникшие в древнерусской медицине еще в XIV веке, создали почву для появления и формирования на Руси ряда противоэпидемических мероприятий. На дорогах, ведущих в города, где возникало «моровое поветрие», выставляли заставы. Указания о заставах встречаются в русских летописях несколько раз. Так, в 1552 г., 10 октября: «Был клич в Новегороде о Псковичех, о гостех (куйцах), чтобы все они ехали вон, часа того, из Новагорода с товаром с каким нибуди: а поймают гостя Псковитина назавтрее в Новегороде с товаром с каким ни буди, ино его выведши за город сжечи и с товаром; а в Новегороде вымут во дворе Псковитина, ино дворника (хозяина дома) бити кнутом, а Псковитина сжечи. И бысть застава на Псковской дороги, чтоб гости с товаром не ездили во Псков, ни изо Пскова в Новгород»⁹⁶.

О сторожах «от мора» и заставах говорится также в 1566 г.: «Лета 1566 сентября в 1 день в Можайску, на Добрейском яму явилось лихое поветрие, умирали люди знамением; великий государь велел и заставу и сторожу кругом того места учинить крепкую… того же лета в тех местах то лихое поветрие утишилось. И сентября 10-го дня архиепископ писал ко государю, что в Великом Новегороде появилось лихое поветрие на шестнадцати улицах, люди умирают знаменем»⁹⁷.

В 1557 г. во время эпидемии в Пскове были поставлены на заставах сторожа: «а стражи те поставлены стерещи от мору».

За самовольный обход застав жестоко наказывали. Описывая мор в Новгороде в 1521 г., летописец сообщает, что лиц, нарушивших это постановление, приказано было «при многих людях бити батоги нещадно, чтоб ему и иным, на него глядя, впредь как не воровать через заставу ходить, было неповадно».

В пораженном болезнью городе устраивались внутренние карантины («дома печаташе»… «улицу… заперети с обоих концов»), запрещали священникам приходить к больным, хоронили умерших за пределами города. Так, в 1572 г. новгородский летописец пишет: «Месяца октября 29, в понедельник, в Новегороде которые люди есть на них знамя смертоносное, у церквей погребати не велели, и велели их из Новагорода выносити вон за город, в деревню Водопьяново, за шесть верст по Волхово вниз… и поставиши заставу по улицам и сторожей: в которой улице человек умрет знаменем и те дворы запирали и с людьми и кормили тех людей улицею, и отцом духовным покаивати тех людей знаменных не велели; а учнет который священник тех людей каяти, бояр не доложа, ино тех священников велели жещи с теми же людми з болными»⁹⁸.

Это сообщение летописца свидетельствует: во-первых, о том, что «моровое поветрие» (в данном случае чума) считалось контагиозным заболеванием, которое может передаваться посредством здоровых лиц, в данном случае священников, исповедовавших больных; во-вторых, о том, что страх перед эпидемией был так велик, что новгородские власти, которых вряд ли можно упрекнуть в атеизме, решались жечь священников, приходивших в соприкосновение с больными. Н. Я. Новомбергский замечает: «Строгость взыскания за карантинное нарушение не остановилась даже перед чашей с дарами. Приходится только пожалеть, что не всегда светская власть удерживалась на этой трудной позиции и… нередко беспрепятственно дозволяла обобщаться для крестных ходов, молебствий и других церковных служб, вследствие чего зараза распространялась с усиленною быстротою»⁹⁹.

Новгородская летопись после только что цитированного сообщения о карантине и о сжигании священников «с теми же людми з больными» говорит о том, что эпидемия в Новгороде прекратилась: «Месяца ноября в 4, в неделю, в Новегороде, на опришной стороне, государьской послании Григорий Никитичь Бормосов спрашивал игуменов и священников и старцев и всех монастырей про мор; и сказали, мору нет нигде». Следовательно, все эти меры принимались с ведома московских властей, а сведения об умерших давали священники.

Нередко было и бегство из пораженного эпидемией города, и количество убежавших из моровых мест, наверное, во много превышало количество умерших.

Однако беглецы попадали буквально из огня да в полымя, так как на заставах настрого было приказано ловить их и жечь: «…А которые люди побегаши из града и тех беглецов имаша и жгаша».

В заключении следует сказать, что нет никакой необходимости искать истоки проводимых на Руси противоэпидемических мероприятий, заимствовании их из-за рубежа, потому что, как и в Западной Европе они появились у нас на основе многовекового опыта народной медицины.

Часть вторая. XVII век

Глава 5. Эпидемия на Руси в XVII веке

Начало семнадцатого столетия в России ознаменовалось рядом эпидемий «моровой язвы».

С 1601 по 1603 г. на Руси был великий «глад» и вслед за ним «мор»: «Бысть же в земле глад велик, такая же бысть беда, что отцы детей своих метаху, а муже жен своих метаху же и мроша люди яко и в прогневание божие так помроша в поветрие моровое, бысть же глад 3 года»¹⁰⁰.

По свидетельству Рихтера, голод не свирепствовал по всей России. Многие области, такие как: Украина, Казань, Астрахань, Устюг, Вятка и пр., не пострадали. Однако люди, кое-как спасшиеся от голода, умирали от «моровой язвы».

В одной только Москве похоронено было 127 000 покойников, не считая погибших в окрестностях города¹⁰¹.

Для борьбы с голодом Борис Годунов приказал привезти хлеб с Поволожья, а для борьбы с мором распорядился отрядить особых людей для погребения умерших: «Царь же Борис повеле мертвых людей погребати в убогих домах и учреди к тому людей, кому те трупы сбирати». «Убогими домами» или «скудельницами» назывались в то время братские могилы, где хоронили тела казненных, людей, умерших в «государевой опале», а также самоубийц и погибших от несчастного случая: «Который человек вина опьется или удавится… или сам себя отравит, или какое дурно над собой учинит, и тех при церкви божией не хронити, а над ними не отпевати, а велети класти их в убогех домех» (описание города Шуи, сделанное во время Иоанна Грозного). Эти «убогие или божьи дома» обычно закапывались по мере заполнения один раз в год. Поэтому-то летописи отмечают как некую особенность, имевшую место лишь во время морового поветрия, быстрое закапывание скудельниц: «…с седьмаго четверга октября… положиша в скудельницу 4800 и покопаше, и после того в месяц и 3 дни ноября до 9 числа положиша в новую скудельницу 2700 и покопаша»¹⁰².

Довольно подробное описание этого голода было сделано голландцем Исааком Масса. Приводим выдержки из этого описания. «В то время… во всей Московской земле наступила такая дороговизна и голод, что подобного еще не приходилось описывать ни одному историку. Так что даже матери ели своих детей… ели также мякину, кошек, собак, а от такой пищи животы у них становились толстые, как кооров, и постигала их жалкая смерть; зимою случались с ними странные обмороки и они в беспамятстве падали на землю. И на всех дорогах лежали люди, помершие от голода, и тела их пожирали волки и лисицы, собаки и другие животные. В самой Москве было не лучше: привозить хлеб на рынок надо было тайком, чтобы его не отняли силой, и были наряжены люди с телегами и санями, которые каждодневно собирали множество мертвых и свозили их в ямы, вырытые за городом в поле и сваливали их туда, как мусор… и когда эти ямы наполнялись, их покрывали землей и рыли новые; и те, что подбирали мертвых на улицах и дорогах, брали, что достоверно, много и таких, у коих душа еще не разлучилась с телом, хотя они и лежали бездыханными… и никто не смел подать кому-нибудь на улице милостыню, ибо собиравшаяся толпа могла задавить того до смерти.

…На дорогах было множество разбойников и убийц, а где их не было, там голодные волки разрывали на части людей: также повсюду тяжелые болезни и моровое поветрие… и такая дороговизна хлеба продолжалась 4 года почти до 1605 года»¹⁰³.

Буссов писал об этом голоде: «В Москве я видел собственными глазами людей, которые, валяясь на улицах, летом щипали траву, подобно скотам, а зимою ели сено: у мертвых находили во рту вместе с навозом, человеческий кал. Везде отцы и матери душили, резали и варили своих детей, дети – своих родителей, хозяева гостей; мясо человеческое, мелко изрубленное, продавалось на рынках за говяжье; путешественники страшились останавливаться в гостиницах»¹⁰⁴.

Маржерет свидетельствовал: «Голод свирепствовал с такою силою, что, кроме умерших в других городах, в одной Москве погибло от него 120 000 человек. Их похоронили за городом на 3 кладбищах»¹⁰⁵.

Голод увеличивался притоком в Москву большого количества людей из окрестных городов и сел: «Мнози же тогда от ближних градов приидуще к царствующему граду, пропитатеся хотяше от милостыни царевы; слава бо велице приходящи о милостыни. И теи убо приходящим такоже погибаху скудости ради пиши»¹⁰⁶.

В 1602 г. разразился мор в Смоленске, куда он, по всей вероятности, был занесен из Литвы или из Польши: «В то же время бысть в Смоленске моровое поветрие, заставыж быша от Смоленска по всему Смоленскому рубежу. Царь же Борис наипаче повеле крепити заставы и прибавиша до Брянска, чтоб никто из Литвы и в Литву не ходил»¹⁰⁷.

Более подробной характеристики этого мора в летописи нет. Мы полагаем, что это был тиф и, вероятнее всего, сыпной, так как разразился он в военном лагере, во время подготовки Дмитрия Самозванца к походу на Москву.

Рихтер на основании показаний приехавшего в Москву в 1602 г. аптекаря Фремчема утверждал, что «зараза эта свирепствовала прежде и осени, в других северных землях». Ею будто бы были поражены Штеттин, Данциг, Вильна, Рига и другие города, причем малые города были совершенно ею опустошены¹⁰⁸.

Гезер указывал, что в 1601–1603 гг. в Северной Европе господствовали «чумоподобные заболевания», а в Италии – «тифозные пневмонии». «Мор» в Смоленске в 1602 г. Гезер, ссылаясь на Рихтера, называет чумой.

Борис Годунов, по сообщению Маржерета, послал в Смоленск 20 000 рублей для помощи «бедным, нуждающимися и недужным».

В 1605 г. во время осады войсками Бориса Годунова города Кром среди солдат, осаждавших город, вспыхнула эпидемия кровавого поноса: «Грех ради прииде под Кромы на ратных людей скорбь велия… нашедшею болезнью поносом на воинство Российское»¹⁰⁹.

Много солдат умерло, и «вся армия вообще ослабела по причине великого числа больных и умерших» (Рихтер). Для борьбы с этой эпидемией по совету врачей царь Борис послал под Кромы из Москвы лекарства: можжевеловое вино, уксус, лимоны.

В 1606 г. был «мор» в Новгороде, а в 1608–1609 гг. – в окрестностях Москвы. В Троицко-Сергиевском монастыре в один день было похоронено 860 человек, умерших от «моровой язвы»; в ближайших селах за семь с половиной месяцев – 3000 человек. В летописи об этом море говорится кратко: «В Новегороде бысть мор великий»¹¹⁰.

Эккерман считал этот мор чумой, господствовавшей в то время в Швейцарии и Германии. Гезер говорил о сильной чуме, опустошавшей в 1603–1613 гг. Германию, Швейцарию, Францию и Англию. В Лондоне в 1603 г. умерло от чумы 20 000 человек. В Париже в 1606–1608 гг. также сильно свирепствовала чума, унесшая в течение немногих недель 2000 человек.

Возможно, конечно, что новгородский мор 1606 г. был чумой. Что же касается подмосковного «мора» 1608 г., то, принимая во внимание историческую обстановку того времени (начало «смутного времени», польскую интервенцию, осаду войсками Сапеги Троицко-Сергиевского монастыря и т. д.), скорее нужно думать, что это был сыпной, а может быть, и брюшной тиф. Последнее до некоторой степени подтверждается сравнительно небольшой смертностью и местным характером эпидемии.

Следует отметить, что в Троицко-Сергиевском монастыре принимались кое-какие меры для борьбы с эпидемией, вернее, по оказанию помощи больным: «Каждый день великое число больных принимаемо было безденежно, довольствуемое пищею, а слабейшие даже вино получали» (Рихтер).

С 1606 г. и вплоть до 1631 г. сведений об эпидемических заболеваниях на Руси нет, за исключением «отписок» об отдельных незначительных вспышках эпидемических заболеваний. В 1631 г. «бысть мор в Печерах, умерло 1700 людей всяких, от Ильина дни до Рождество Христово»¹¹¹.

В 1630 г. «лазутчики у Нового Городища доносили, что близко до Миргорода вымерло 2 слободы». О каких болезнях в этих случаях шла речь, трудно сказать.

В 1636 г. по случаю «морового поветрия» в Крыму крымские гонцы были не допущены к Москве и подвергнуты карантину в Ливнах и Осколе. Возможно, что речь шла о чуме, свирепствовавшей с 1629 по 1631 г. в верхней и средней Италии, главным образом в Турине, Милане, Вероне Падуе, Венеции, Болонье, Флоренции, а с 1636–1637 гг. в Голландии и на острове Малага.

В 1643 г. отмечена эпидемия «пострела» (сибирской язвы), по каковому случаю были устроены «заставы и засеки». «Всяких чинов людям, поместных и вотчинных сел и деревень крестьянам, с 5 дворов по человеку с рогатины, топоры и заступ… от Вязьмы большие дороги и приселочные и малые стежки и засеки лесом и всякими крепостьми укрепить… и на заставах и на засеках и на сторожах, в день и в ночь огни класть безпрерывно и беречь накрепко, чтобы из Вязьмы и Вяземского Уезда в Калугу и в Калужский уезд, и в иные не в которые города никто не проехал и не пришел»¹¹².

В 1653 г. в пограничном городе Чернухе «люди все вымерли моровым поветрием». В том же году в городе Вологде с посадами умерло «мужеского полу больших 212, да жен умерло 166, да детей 154 человека, и всего умерло 532 человека». Несколько отступая от хронологической последовательности в изложении, нужно указать, что в XVII веке наблюдались также массовые заболевания цингой. Так, в 1640 г. в Яблонов больным (от «мыту» и на Усерд стрельцам, которые «оцынжали») были посланы вино, уксус и перец. В 1647 г. уксус и перец были посланы в Ольшанский город по случаю болезни «от полевых ветров». В 1644 г. «ратные люди из Севска» послали челобитную, в которой жаловались, что они «оцынжали», а многие больны, а сбитню и уксусу нет»¹¹³.

Однако все описанные «моры» были лишь прелюдией к грозной эпидемии чумы, разразившейся в России в 1654–1657 гг.

Где началась эта эпидемия и как она распространилась на Москву, не установлено и поныне. Если предполагать, что на территории Европейской России издавна существовали природные очаги чумы, то нег необходимости искать далеких связей с эпидемиями за рубежом или на юге России. Однако В. Н. Федоров, И. И. Рогозин и Б. К. Фенюк указывают, что зона очагов «дикой» чумы не распространяется далее 50° северной широты, что обусловлено климатогеографическими моментами, определяющими условия жизни грызунов и их блох¹¹⁴.

Следовательно, если эпидемии чумы возникали севернее этой зоны, то их нужно связывать с заносом откуда-то извне. Поэтому чаще других страдали от эпидемий пограничные города: Смоленск, Новгород, Псков. Особенность эту подметил уже в начале XVII века Петрей, неоднократно посещавший Русь. Он писал: «Московитяне, находящиеся за Рязанью и в Татарии, вовсе не знают моровой язвы, страдают же от нее лишь близкие к западной границе, а именно: Новгород, Псков, Смоленск и т. д.»¹¹⁵.

На этот раз города у западной границы вначале не были заражены чумой. Эпидемия одновременно с Москвой бушевала в Астрахани и не исключена возможность заноса ее в Москву с Востока.

Эпидемия разразилась в августе 1654 г. Но слухи о ней, очевидно, дошли до московского правительства раньше, ибо уже в июле по распоряжению патриарха Никона царица с семейством выехала из Москвы, выехал и сам патриарх. Царь же по случаю войны с Польшей находился в это время в Смоленске.

Любопытно, что жившие в это время в Москве иностранцы (Олеарий, Павел Алеппский, Герберштейн) свидетельствовали, будто «московиты» особенно растерялись перед лицом этой эпидемии потому, что «не знали моровой язвы издавна»¹¹⁶.

Адам Олеарий писал: «Что касается Московской области и пограничных с нею, здесь вообще воздух свежий и здоровый, здесь мало слышали об эпидемических заболеваниях или моровых поветриях… Следует поэтому весьма удивляться, что в нынешнем 1654 году во время Смоленской войны в Москве появилось поветрие и сильная чума»¹¹⁷.

То же самое пишет Герберштейн: «Воздух в России, особенно в центральных областях, хорош и здоров, так что там мало слышно о заразительных болезнях, оттого, когда в 1654 г. в Смоленске появилась моровая язва, все были изумлены, тем более что никто не помнил ничего подобного».

В одном неизданном списке Космографии конца XVII века «О великом и славном Российском Московском государстве» говорится. «В Московском государстве воздух здрав… К донской стране и на восток морового поветрия не бывает, болезнь огненная и та в кратких днех минетца»¹¹⁸.

Но иностранны, очевидно, не знали, что чума в то время на Руси была не в редкость. Изумление же москвичей при появлении чумы, по всей вероятности, объясняется тем, что она, свирепствуя преимущественно на северных и западных окраинах Московского государства (в Смоленске, Новгороде, Пскове и т. п.), сравнительно редко добиралась до Москвы. По крайней мере, в XVII веке, до описываемого 1654 г., чумных эпидемий в Москве не было.

Появившись в Москве в августе 1654 г., эпидемия быстро нарастала. Уже в сентябре князь Пронский, исполнявший в Москве должность царского наместника, доносил царю, что моровое поветрие в Москве усиливается и что «православных христиан остается немного». Спустя короткое время в самой Москве и в ее пригородах осталось только очень небольшое количество людей. Погибли или разбежались почти все стрелецкие полки. По улицам Москвы валялось множество трупов, пожираемых собаками.

Пронский в своей «челобитной» к царю Алексею Михайловичу дает подробное описание чумы в Москве в 1654 г.: «…В нынешнем, в 1654 году после Симеонова дня моровое поветрие умножилось, день от дня больше прибывает; уже в Москве и слободах православных христиан малая часть остаетца, а стрельцов от шести приказов ни един приказ не остался, из тех достальных многие лежат больные, а иные разбежались, и на караулах, от них быть некому… и погребают без священников и мертвых телеса в граде и за градом лежат; псы влачими; а в убогие домы возят мертвых и ям накопать некому; ярыжные земские извощики, которые в убегех домех ямы копали и мертвых возили, и от того сами померли, а достальные, великий государь, всяких чинов люди… ужаснулися и за тем к мертвым приступить опасаются; а приказы, великий государь все заперты, дьяки подъячие все померли, и домишки наши пустые учинились. Люди же померли мало не все, а мы, холопы твои тоже ожидаем себе смертоносного посещения с часу на час, и без твоего, великий государь, указа по переменкам с Москвы в подмосковные деревнюшки, ради тяжелого духа, чтобы всем не помереть, съезжать не смеем, и о том, государь, вели нам свой указ учинить»¹¹⁹.

7 сентября 1654 г. Пронскому от имени царицы Марии Ильинишны и царевича Алексея послан ответ: «Бояром нашим, князю Михайлу Петровичу Пронскому с товарыщи. Писали вы к нам, что на Москве моровое поветрие множится гораздо и православных христиан остается малая часть, а вы себе то ж ожидаете смертного посечения…».

Положение царской власти в Москве во время эпидемии было весьма шатким. Стрельцы разбежались или вымерли, некому было ни охранять ворота, ни даже сторожить арестантов в тюрьмах. Вся жизнь столицы замерла.

В том же письме царицы и царевича к князю Пронскому, между прочим, говорится: «Да вам же извещал Московских тюрем дворянин Василей Сомороков, что тюремные целовальники и сторожи померли и вы о даче тюрмам сторожей и целовальников черных сотен и слобод соцким и старостам говорили, и соцкие де и старосты вам сказали, что им в сторожи и целовальники ныне дать некого. И как к вам вся наша грамота придет, и вы б соцким и старостам говорили, чтобы они к тюрмам целовальников и сторожей дали… а вы б от морового поветрия жили в Верху (во дварце) с великим береженьем, а в наших и во всяких делех всем людем отказали, и наших и никаких дел не делали, и к нам ни о каких наших делах не писали, а которые впредь будут великие дела, и вы бы о тех делах писали Великому государю под Смоленск»¹²⁰.

Неизвестно, получил ли Пронский это письмо, датированное 7 сентября, так как он умер вначале, а его заместитель Хилков – 12 сентября. На их место, как это явствует из дворцового дневника, был назначен Иван Васильевич Морозов: «Того же месяца генваря… из Вязьмы послал государь к Москве, и велел ведать Москву, боярина Ивана Васильевича Морозова для того, что на Москве боярина князь Михаила Пронского не стало; а товарищи с боярином Иваном Васильевичем указал государь быть тем же, что были с боярином, с князь Михаилом Петровичем Пронским»¹²¹.

Положение в Москве становилось все тяжелее и тревожнее. Это грубоватыми, но четкими штрихами обрисовано в письме царицы к окольничьему Хилкову: «Писал ты к нам, что… бояре наши князь Михайло Петрович Пронской, да князь Иван Васильевич Хилков умерли, а околничей наш князь Федор Андреевич Хилков лежит болен, а ты себе ожидаешь смерти ж, а моровое поветрие на Москве на люди… учало быть больши прежнего, а Суздальской архиепископ Софроний умер, и в монастырех и на монастырских подворьях, в Кремле, в Китае, и в Белом городе, и за городом архимандриты и игумены, и старцы, и старицы… попы и дьяконы и всякие церковные причетники померли многие… и служилые люди, дворяне и дети боярские городовые многие померли, а иные с Москвы съехали; а которые у наших дел были на Москве гости… и иные гостиные и суконные сотен торговые люди многие померли, и в таможне и на денежнем дворе и у иных наших дел голов и целовальников нет, а выбрать некого, а в черных сотнях и в слободах жилецкие всякие люди померли ж многие, а осталась самая малая часть; а стрельцов шти приказов и с один приказ не остался, многие померли ж, и иные разбежались, а которые и осталось и те многие болны, а здоровых мест в городе и за городом слобод жилецких и стрелецких ничего нет, и ряды все заперти».

В городе начались грабежи: «А воровство де на Москве объявилось: в Белом городе разграбили Филонов двор Оничкова, да Алексеев двор Луговского, да за городом разграбили Осипов двор Костяева и иные выморочные пустые многие дворы грабят, а сыскивать про то воровство и воров унять некому. Да, по вашему государеву указу, для малолюдства велели запереть ворота… а у тех ворот на караулы стрельцов поставить некого и стоят без перемены толко человека по 3 и по 4, и те болны»¹²².

Павел Алеппский в своих, уже нами цитированных, заметках сообщает, будто по «точным» вычислениям «царского наместника и визипей», по спискам, число умерших в столице с начала эпидемии и до ее окончания равнялось 480 000. Москва, «прежде битком набитая народом сделалась безлюдной… Собаки и свиньи пожирали мертвых и бесились и потому никто не осмеливался ходить в одиночку, ибо, если бывало одолеют одинокого прохожего, то загрызают его до смерти».

Все приказы в Москве были закрыты: дьяки и подъячие умерли или разбежались. Большая часть ворот была закрыта за отсутствием сторожей и стрельцов. По словам патриарха Макария, «царь послал сначала 600 стрельцов с их агой (для охраны ворот), и все они умерли; вторично послал других и эти также умерли, в третий раз послал и с этими случилось то же, ибо всякий, кто входил в столицу, тотчас падал мертвым». Запах гниющих трупов заполнял весь город. Население, объятое паническим страхом, бежало из Москвы. В Москве остались лишь те из ее жителей, которые бежать не смогли, – «челядь боярская», или же те, кому некуда и не с чем было бежать, – «черных сотен и слобод люди». Совершенно прекратилась торговля: «торговые люди в лавках, ни в которых рядах, и хлебники, и калашники и в харчевнях не сидят, а ряды все заперты».

С первых же дней появления большого количества заболеваний правительство стало принимать меры по изоляции местностей, пораженных эпидемией.

На всех дорогах, ведущих в Москву, были выставлены заставы. Особенно строго следили на заставах, поставленных на Можайской дороге, ведущей из Москвы в Смоленск, осаждаемый в это время русскими войсками под предводительством царя. Не допустить заразу в русскую действующую армию было первой заботой правительства, очевидно уже хорошо понимавшего последствия повальных болезней в войсках.

Однако первое время жителям Москвы и соседних слобод было разрешено покинуть город и выехать в подмосковные деревни или другие города. Эта снисходительная и эпидемиологически себя не оправдавшая мера повела к распространению заразы далеко за пределы Москвы. Когда же власти спохватились и запретили выезд из города, пожар эпидемии пылал уже во многих городах страны: 1 августа случаи чумы появились в Туле, 4 августа – в Торжке, 10 августа – в Калуге, 15 августа – в Звенигороде, 26 августа – в Ржеве и Суздале, 1 сентября – в Белеве и Мценске, 5 сентября – в Дедилове и Малоярославце, 6 сентября – в Кашине¹²³.

Эпидемия быстро распространилась по стране. Она проникла в Киев, ею были охвачены местности, соответствующие губерниям: Тверской, Нижегородской, Рязанской, Владимирской, Тульской, Тамбовской, Орловской, Черниговской, Ярославской и Новгородской.

О течении и распространении эпидемии в провинции можно судить по рассказу патриарха Макария, застрявшего из-за морового поветрия в городе Коломне: «Сильная моровая язва, перейдя из города Москвы, распространилась вокруг нее на дальнее расстояние, причем многие области безлюдели. Она появилась в здешнем городе Коломне и в окрестных дсревнях. То было нечто ужасающее, ибо являлось не просто моровою язвою, но внезапною смертью. Стоит, бывало, человек и вдруг моментально падает мертвым; или едет верхом или в повозке и валится павичь бездыханным, тотчас вздувается как пузырь, чернеет и принимает неприятный вид. Лошади бродили по полям без хозяев, и люди мертвые лежали в повозках, и некому было их хоронить».

Воевода послал из Коломны царю шестнадцать гонцов, одного за другим, и ни один из них не доехал до места назначения: все умерли от чумы на дороге. «Собаки и свиньи бродили по домам, как некому было их выгнать и запереть двери». Город совершенно обезлюдел.

Вымерли многие деревни. «Мор, – писал Павел Алеппский, – как в столице, так и здесь (в Коломне) и во всех окружных областях на расстоянии 700 верст не прекращался, начиная с августа месяца почти до праздника Рождества, пока не опустошил города, истребив людей. Воевода составил точный перечень умерших в этом городе, их было около 10 000 душ. Потом бедствие стало еще тяжелее и сильнее, и смертность чрезвычайно увеличилась. Некому было хоронить. В одну яму клали по несколько человек друг на друга, а привозили их мальчики, сидя верхом на лошади… и сваливали их в могилу в одежде… По недостатку гробов… цена на них, бывшая прежде меньше динара (рубля), стала 7 динаров, да и за эту цену, наконец, нельзя было найти, так что стали делать для богатых гробы из досок (здесь же обыкновенно хоронят в гробых, выдолбленных из одного куска дерева), а бедных зарывали просто в платье».

Наиболее деятельными переносчиками болезни в начале эпидемии были стрельцы. Так, в городе Михайлове «учинилось моровое поветрие от михайловских стрельцов», которые, как мы видели выше, первыми бежали из Москвы. В Печерниках «моровое поветрие учало быть от печерниковских стрельцов, которые прибежали с Москвы». В город Кострому болезнь была занесена ремесленниками и торговыми людьми – костромичами – жившими в Москве и бежавшими оттуда в свой родной город. «Как учали в домы свои приежать… и многих москвич и костромич родимцем своих в домы свои к себе пущали, и от того на Костроме учинилось моровое поветрие большое». В Старицкий уезд занес чуму «старицкого Успенского монастыря архимандрит Леонид со старцем с Оверкием Коневским, как ехали с Москвы в монастырь».

В Городец чума была занесена приехавшим из Москвы торговцем москательными товарами. В Рыльском уезде начало «мора» связывается с приездом из Москвы «посадского человека Гришки Лазарева». Он приехал из Москвы 24 сентября 1654 г. Односельчане заметили, что он хворает «и тот Гришка из тех сел выбит и на лесу умер, и было то моровое поветрие по 26 число». Несмотря на эту своеобразную «изоляцию» заболевшего, чума в Рыльском уезде быстро распространилась.

На народном бедствии нажились уцелевшие от чумы священники: «Оставшиеся в живых священники приобрели огромные богатства, ибо, не успевая погребать по одиночке, они отпевали за раз многих, и брали за них, сколько хотели. Обедня священника доходила до 3 динаров (рублей) и больше, да и за эту цену не всегда можно было иметь… Под конец уже не успевали хоронить покойников, стали копать ямы, куда и бросали их»¹²⁴.

В сентябре всякое сообщение с Москвой и городами, где появилось моровое поветрие, было полностью прекращено. В ноябре эпидемия в Москве пошла на убыль, а в декабре 1654 г. прекратилась совсем.

Когда эпидемия в Москве стала утихать, туда был направлен «новой четверти дьяк Кузьма Мошнин» с поручением «досмотрить и распросить… сколько живых и что померло». 6 декабря 1655 г. Мошнин прибыл в Москву и к 17 декабря уже составил «роспись живым и умершим». Такая быстрота работы заставляет несколько усомниться в точности собранных сведений, но тем не менее они дают некоторое представление об опустошении, произведенном в Москве чумой.

Из этой «росписи» видно, что почти четвертая часть всех охваченных досмотром дворов бояр, окольничьих, думных дворян и дьяков вымерла начисто. Например: «Михаила Кузовлева двор пуст, жена и дети и люди померли; крестового дьяка Фомы Борисова двор пуст, осталась дочь; Федора Абросимова сына Ладыженского двор пуст, жена в деревне».

На дворе князя Трубецкого «осталось в живых 8 человек, а умре 270 человек», следовательно, погибло около 97 %¹²⁵.

Высокая смертность в Москве может быть объяснена скученностью населения, особенно на боярских дворах, где нередко проживало по нескольку сот человек. Так, во дворе князя Черкасского проживало 533 человека, у Романова – 487 человек, у Морозова – 362 человека¹²⁶.

Огромной заболеваемости и смертности способствовали также нужда, плохие жилищные и бытовые условия жизни «черных» людей и челяди:…нельзя удивляться тому, что мор свирепствовал особенно сильно между плохо прокормленными и плохо одетыми челядинцами» (Брикнер).

Какое количество жертв унесла эта эпидемия в Москве, точно установить не удается. Павел Алеппский указывал цифру в 480 000 человек, но это очевидное преувеличение. Принимая во внимание, что в Москве во второй половине XVIII века, по сообщениям иностранцев-путешественников (Рентенфелье, Мейерберг и др.), число жителей равнялось 500 000–600 000 и что заболеваемость в среднем достигала 80 % при таком же проценте смертности, можно думать, что в Москве погибло около 300 000–350 000 человек. Однако нужно учесть, что многие убежали из города, поэтому число умерших в самой Москве было значительно меньше.

Брикнер писал: «Можно думать, что более половины населения столицы сделалось в продолжение 4 и 5 месяцев добычей морового поветрия»¹²⁷.

Эпидемия свирепствовала не только в Москве, но и во всей стране, главным образом в центральной части ее. Однако приводимые в официальных документах цифры настолько малы, что не могут даже считаться приблизительными. По «Актам историческим» на Руси погибло всего 23 250 человек, а между тем, в одной лишь Коломне умерло более 10 000. С. М. Соловьев¹²⁸, указал следующие цифры смертности от этой эпидемии в различных русских городах: в Костроме умерло 3247 человек; в Нижнем Новгороде – 1836 человек; в Троицком монастыре и подмонастырных слободах – 1278; в Торжке умерло 224 и осталось всяких людей 686; в Звенигороде умерло 164 и осталось с женами и детьми всего 197; в Кашине умерло 109 и осталось 300, в уезде умерло 1539 и осталось 908; в Твери умерло 336 и осталось 388; в Туле умерло 1808 и осталось 760 мужского пола; в Переяславле-Рязанском умерло 2583 и осталось 434; в Угличе умерло 319 и осталось 376; в Суздале умерло 1177 и осталось 1390; в Переяславле-Залесском умерло 3627 и осталось 939 и т. д. Насколько точны и верны эти цифры, сказать трудно. Но если судить даже по ним, то лишь в 11 небольших городах умерло от чумы около 13 000 жителей. Сколько же их умерло на всей Руси! Судя по этим цифрам, смертность от чумы колебалась от 30 % до 85 %. Следующие цифры¹²⁹ позволяют, конечно, сугубо приблизительно вычислить процент смертности от чумы в отдельных русских городах и уездах:

Данные, относящиеся к уездам. очень скудны и, наверное, далеко не полны, а поэтому на их основании трудно сделать какие-либо выводы.

Судя по приведенным цифрам, в Торжке смертность была значительно выше, чем в уезде, в Звенигороде смертность в городе и уезде была почти одинакова, в Кашине же имелось обратное соотношение. Трудно предположить, чтобы заболеваемость и смертность в уездах были ниже, чем в городах, так как условия жизни населения в уездах были едва ли лучше.

О смертности в других городах до нас дошли следующие цифры:

^* Если считать количество женщин приблизительно равным количеству мужчин, в Туле осталось в живых около 1500 человек, что и равняется 45 % всего населения города.

Брикнер предполагал, что более половины всего населения центральной части Московского государства погибло от морового поветрия во второй половине 1654 г.

С огромной силой чума свирепствовала в Казани, где в короткое время от нее погибло 48 000 человек. С 10 октября 1654 г. «моровое поветрие… учало тишеть и болные люди от язв начали обмотаться, так что с 8 октября в рядах с хлебы и с калачи, и в иных рядах начали сидеть немногие люди»

В начале января, после взятия Смоленска, возвратился «к Москве» царь Алексей Михайлович. Однако в Москву он сразу не въехал, а «стал на Воробьевых горах и стоял тут доколе Москву очистиша и люди собрашеся»¹³⁰. Незадолго до него возвратился в Москву и патриарх Никон.

В январе 1655 г. эпидемия постепенно утихла и в остальных городах России, но тем не менее кое-где остались еще скрытые очаги, давшие в 1656 г. новую вспышку.

Всего первой волной чумной эпидемии было поражено более 35 городов и охвачена территория почти в 30 000 км.

Летом 1656 г. моровое поветрие появилось в низовьях Волги. При получении известия о появлении болезни был отдан приказ окружить «выморочные» места заставами и прекратить с ними всякое сообщение¹³¹.

Однако несмотря на принятые меры, а весьма возможно, независимо от эпидемических очагов на Волге, эпидемия распрострапплас на Казань, а затем и Смоленск.

Летом 1657 г. эпидемия снова возобновилась в низовьях Волги. В Москву болезнь не проникла, но в Смоленске, вероятно, была, так как сохранился указ, предписывавший гонцам из Смоленска, в Москву не доезжая, останавливаться в Дорогомиловской слободе¹³².

О клиническом течении болезни во время эпидемии 1654–1655 гг. данные весьма отрывочны. Эккерман указал, что в Москве имела место бубонная форма чумы; Рихтер отметил, что чума вначале имела характер легочный, а затем бубонный. По официальным донесениям, было две формы болезни: «с язвами» и «без язв». Первая форма, по-видимому, быстрее приводила к смерти, чем вторая. Так, из донесения Троицко-Сергиевского монастыря видно, что как в самом монастыре, так и в подмонастырных слободах всего умерло от чумы 1272 человека и из них: умерло «с язвами», проболев более 1–4 дней, 417 человек и «без язв», проболев 4–7 дней 848 человек. В Нижнем Новгороде умерло всего 1851 человек и из них: «скорой смертью с язвами» – 947 человек, «без язв» – 846 и «протяжною болезнью без язв» – 56 человек и «с язвами» – 2 человека.

Следовательно, официальные документы того времени различали две формы болезни: «скорую» и «протяжную» (под последней понималось заболевание длительностью от 4 до 7 дней и более).

Адам Олеарий, проживавший в Москве во время описываемой нами эпидемии, отметил случаи моментальной смерти от чумы: «В нынешнем 1654 г. во время Смоленской войны в Москве появилось моровое поветрие и сильная чума… так что люди, по собственному мнению, здоровыми вышедшие из дому… падают на улицах и помирают».

Павел Алеппский также указывал на молниеносную форму чумы: это было нечто ужасающее, ибо являлось не просто моровою язвою, но внезапною смертью». Это вполне согласуется и с современными представлениями, согласно которым, при легочной форме чумы могут быть случаи внезапной смерти, когда «с виду совершенно здоровые люди внезапно падали замертво, отхаркивая при этом чистую кровь» (Дерр).

С не меньшей силой, чем в России, свирепствовала чума в это время и в Европе. В 1657 г. эпидемией была охвачена Испания и большая часть Германии, затем чума распространилась в Голландии и Англии. В 1663 г. в Амстердаме, имевшем население 160 000 человек, умерло 9000, а в 1664 г. – 24 148.

Любопытно, что эту эпидемию в Амстердаме пытались объяснить заносом болезни здоровыми бациллоносителями: появление чумы связывали с прибытием из Алжира груженного хлопком корабля, экипаж которого был по видимости здоров, но тем не менее распространял болезнь.

Особенно печальной известностью пользуется «лондонская чума» 1665 г. По мнению контагионистов, она была завезена из Голландии. Антиконтагионисты же утверждали, что она «сама по себе» возникла в Лондоне, причем возникновение ее они связывали с сухой, холодной зимой и… трехдневным пожаром, который не могли погасить «ни воды Темзы, ни слезы граждан».

Чумные заболевания в Лондоне сначала нарастали медленно, потом с ужасающей быстротой. Многие жители и много врачей бежало из Лондона. Из оставшихся в Лондоне врачей большинство погибло. Смертность была очень велика. В одну сентябрьскую ночь умерло 4000 человек. Всего, по далеко неполным сведениям, количество жертв чумы в Лондоне достигло 60 000 (Гезер) или даже 97 300 (Папон).

Во время этой эпидемии впервые был поставлен вопрос об учреждении особых больниц для чумных. Но ввиду того, что чума большинством врачей не считалась контагиозным заболеванием, это предложение было отвергнуто. Вообще лондонские власти очень поздно и с большой неохотой предприняли кое-какие карантинные мероприятия. Население, предоставленное самому себе, прибегало для предохранения от чумы к услугам шарлатанов-знахарей. Было распространено мнение, что сифилис предохраняет от чумы, и поэтому лондонцы спешили заболеть сифилисом, и умирали от чумы. Подробное описание этой эпидемии сделано Даниэлем Дефо, автором известной книги «Робинзон Крузо»¹³³.

Новый взрыв чумных эпидемий проявился в Европе с 1675 по 1684 г. Эпидемии наблюдались также в европейской части Турции, Польше, Галиции, Австрии и Германии. Особенно свирепствовала чума на о. Мальта в 1676 г.

В этом же году от чумы сильно пострадала Вена, где погибло 76 920 человек, но цифра эта вдвое меньше действительной. Большую роль в огромном распространении чумы и на этот раз сыграла «ученость» врачей, отрицавших ее заразительность и обращавших сугубое внимание на явления, не имевшие никакого значения в распространении чумы. Так, весь медицинский факультет Венского университета впал в глубокомысленное рассуждение по поводу обнаруженной в Непбургском монастыре «подозрительной мочи», а в это время тысячи людей погибали от чумы. Их хоронили в общих могилах, вернее, в ямах, ничем не отличавшихся от московских скудельниц. Впрочем, остроумные венские врачи додумались до оригинального способа измерения степени наполнения такой могилы: над ней подвешивалась живая собака и если она в течение 4 часов погибала, то врачи делали вывод, что могилу нужно засыпать. Гибель собаки приписывалась при этом дурному воздуху, исходящему из могилы.

В Австрии, кроме Вены, были поражены чумой города Грац (1679), Прага (1681), где от нее погибло 83 040 человек.

В 1679 г. чума перебросилась в Силезию, Бранденбург, Саксонию. В Лейпциге в это время, кроме чумы, проявлялись еще малярия, сыпной тиф и оспа. Кроме Лейпцига, в Германии чума опустошила Дрезден (1680), Магдебург (1681), Галле (1682), Гальберштадт, Брауншвейг, Тюрингию.

В 1690–1692 гг. чума проникла в Италию.

Глава 6. Борьба с эпидемиями в допетровской Руси

Широкое распространение эпидемий на Руси в XVII веке настойчиво диктовало необходимость принимать меры к их прекращению или хотя бы ограничению их распространения. В ходе борьбы с эпидемиями формировалась и совершенствовалась система рациональных противоэпидемических мероприятий. Основой служил многовековой опыт народной медицины и безусловное признание заразительности – «прилипчивости» эпидемических болезней.

В то же время было бы неправильно думать, что все меры по борьбе с эпидемиями в допетровской Руси исходили только из опыта и практики, и что мистический элемент не играл при этом никакой роли. Церковь и вера в бога занимали очень большое место в сознании людей того времени. Поэтому естественно, что при появлении «морового поветрия» они прежде всего обращались к помощи церкви. Во время эпидемий горожане нередко просили послать к ним чудотворные иконы, святые мощи или устроить крестный ход и молебствие. В этом им отказа не было.

Так, в 1647 г. в Царев-Алексеев город по случаю «мора» был послан крест с мощами, причем повелевалось встретить их «с великою честью, со священники и со кресты, и со всеми людьми за посадом, где пригоже, и принести б его в соборную церковь, и пети молебны, и воду святити, и тою святою водою и животину и лошади кропити». Предписывалось также: «А которые городы в Ольшанском, на Коротояке… и на Валуйку и в других украинных городах учнут просить того животворящего креста… отпускать с великою честью»¹³⁴.

В 1654 г., во время эпидемии чумы, в Москву была направлена икона «пресвятой Казанской богоматери».

«Святая вода» применялась иногда в качестве «дезинфицирующего» средства. Так, в 1660 г. после внезапной смерти перед Стрелецким приказом некоей «женки-татарки» повелевалось: «А в которых местах та женка блевала и умерла, и те места выскоблить и водою смыть, и святою водой окропить».

Были случаи, когда появление эпидемий объяснялось волшебством или «напушением», верили в чертей, в «сглаз» и, легко находя колдунов и ведьм, с помощью палача жестоко расправлялись с ними. Однако при этом все же поступали по принципу мудрой русской пословицы: «На бога надейся, а сам не плошай» и наряду с богослужением устраивали строгие внутренние карантины, а вместе с «чудотворной иконой» посылали приказы установить вокруг «поветренных мест» крепкие заставы.

Некоторые авторы, как старые (Рихтер), так и современные (Вогралик), указывали, что перелом во взглядах на происхождение «мора» Руси произошел только после эпидемии чумы 1654 г., и что лишь с этого момента стали проводить у нас противоэпидемические мероприятия. Из всего ранее изложенного видно, однако, что эти взгляды не соответствуют действительности. Еще в XIV веке в русской народной медицине утвердилась мысль о заразности чумы, и в связи с этим появились первые меры по борьбе с эпидемиями: заставы на пути предполагаемого движения заразы.

В XV–XVI веках проводился уже целый ряд мероприятий. Производилась уборка трупов специально назначенными для этого людьми и захоронение их в изолированных местах за городом. Дома, в которых были случаи заболеваний, «печатались» и около них выставлялся караул. Священникам запрещалось навещать больных и отпевать умерших. «Заповетренные места» отсекались цепью застав, и выезд оттуда настрого запрещался.

Герберштейн, бывший послом в Москве в 1518 и 1525 гг., по этому поводу отмечал: «Хотя они (т. е. русские) живут в такой здоровой местности, они все же боятся заразы всякий раз, как она свирепствует в Новгороде, Смоленске и Пскове, и всех приезжающих оттуда к ним не допускают в свою страну»¹³⁵.

Поэтому меры по борьбе с эпидемиями, проводимые на Руси в XVII веке, не были новшеством и их нужно рассматривать как дальнейшую эволюцию давно известных и испытанных нашим народом средств борьбы с «моровыми поветриями».

В то же время в связи с ростом централизации и укреплением Московского государства они в значительной степени унифицируются и проводятся в небывалых до того масштабах. Московское правительство требует от всех воевод и их товарищей немедленно сообщать о появлении «морового поветрия». Сохранились многочисленные «отписки», поступавшие в Москву из провинции о случаях «мора». Так, например, сохранился следующий документ: «Розыск про моровое поветрие во Владимирском, Переяславльском-Залеском, Коломенском и Рязанском уездах 139 (1631) года августа в 1-й день сказывал… князь Дмитрий Михайлович Пожарский, а ему де сказывал коломнянин Федор Норов, что в Коломенском уезде в селе Боярки сего лета в Петров пост сын боярский Василий Кочуров умер пострелом¹³⁶, а как де его похоронили, появилось знамя пострельное у вдовы Арины, жены Барыкова, и то де знамя у той вдовы Арины выжигали и та де вдова и по ся место жива. Да в деревне де Тарбышеве Григорьев… Типяйко умер пострельным же знаменем. Да у кречетника, у Ивана Григорова в сельце Олешкове тою язвою умерло крестьян 4 человека, и в иных де местах в Коломенском уезде тою же язвою люди помирают, а лошади в Коломенском уезде вымерли и на люди та язва пала от лошадей»¹³⁷.

Подобного рода сообщения о моровых поветриях в 1624–1625 гг. поступали в Москву из Белгорода, Брянска, Валуек, Воронежа, Изборска, Масальска, Новгорода, Пскова и ряда других городов¹³⁸.

Начальствующим (воеводам, полковникам и т. п.) вменялось в обязанность давать точные сведения о количестве больных и умерших в подчиненных им полках. В качестве примера можно привести донесение полковника Василия Боркова (1691): «Апреля де с 25 числа по 2 число полку его стрельцов померло 51 человек прежнею болезнью, болят головою и поносом, и рудою исходя, и в болезнях с ума сходят, и поясницы болят, и от того железы отметываются. Все де на Вашей, великого государя, служба в Ново-Богородицком с прежними, февраля с 22 числа мая по 2-е число, полку его стрельцов померло 396 человек, да бежало и на дороге осталось 7 человек, а ныне де на лицо стрельцов… 360 человек»¹³⁹.

О том, какие именно сведения о моровых поветриях требовались от воевод, можно заключить на основании следующего, написанного в 1654 г. и посланного воеводе Буйносову и дьяку Шпилкину приказа: «Как к вам ся наша грамота придет и вы б велели отписать к нам тотчас… в Великом Новегороде и в Новегородском уезде от морового поветрия нет ли на люди какова упадку, и будет есть, и в которых местех… в скольких верстах от Нового города, и сколь давно, и сколько человек померло, и какою болезнью, и долго ль те люди болны, и померли с язвами или без язв»¹⁴⁰.

Следовательно, воеводы обязаны были сообщать не только место, где разразилась эпидемическая вспышка, не только количество умерших, но также и диагноз, и краткую характеристику заболевания. Такого рода сведения должны были посылаться «тотчас» без «замотчанья», «на спех», причем требовалось точное описание болезни.

В 1655 г. козловскому воеводе была послана «память»: «…в Козлове городе, и на посаде, и в слободах, и в Козловском уезде… поместьях и вотчинах переписать на спех, сколько человек имяны и какого чину людей от морового поветрия умерло и сколько человек осталось мы на лицо, и тем людям роспись велено принести ко мне тотчас. И из тех росписей тем умершим и остаточным всяких чинов людям сделать перечневую роспись по чинам»¹⁴¹. Требовались также сведения и о том, откуда, из какого источника, возникла эпидемическая вспышка.

За своевременной отправкой, точностью и полнотой сведений о моровых поветриях строго следили. Так, в 1664 г. городецкий воевода сообщил в Москву о количестве умерших от морового поветрия, но московские власти этим не удовлетворились и направили воеводе грозный указ: «А от чего на Городецке моровое поветрие на люди учинилось, от тутошних ли или от жилецких, или от приезжих и от прохожих людей, и сколько в котором дворе людей умерло порознь, и кто имянно, и в коих числех – о том ты к нам не отписал, знатно ты нашего указу не слушаешь, а по нашему указу велено тебе про моровое на люди поветрие и про упадок людем писать имянно, и ты тот наш указ поставил на оплошку»¹⁴².

Откуда же черпали все эти сведения сами воеводы? В первую очередь от своих подчиненных: приставов, дьяков, подъячих. В 1655 г. воевода Киреевский писал приставу, требуя сведений: «Что в селе… сколько померло робят мужеска полу и женска июля по 17 число, и тебе б велеть дьячку те речи написать., по статьям, на 3 статьи… а попу б тебе приказать через огонь имянно, что он поп впредь велел писать на роспись тех умерших людей, что у него… мужеска полу и женска и робят мужеска полу и женска… впредь сколко умрет»¹⁴³.

Сведения о моровом поветрии получали также через «лазутчиков» или разведчиков, от проезжих или прохожих людей, путем «обыска» и «розыска».

При появлении морового поветрия домовладельцы были обязаны сообщать об имеющихся на их «дворе» больных «язвою», лихорадками, оспой или «иными какими тяжкими болезнями». Сохранился царский указ о наказании окольничих братьев Ивана и Матвея Милославских за то, чтоони не известили о случаях «моровой язвы», бывших среди их дворни. В указе напоминается, что «всем было приказано накрепко, где кого учинится во дворех болезнь с язвами… о том извещать государю»¹⁴⁴.

Строгий приказ об извещении властей о случаях заразных заболеваний был подтвержден также специальным указом в 1680 г., согласно которому нужно было немедленно заявить в «Разряд» о появлении в доме или на дворе больных «боли огневою или лихорадкою и оспою или иными какими тяжкими болезнями…»¹⁴⁵.

Иногда, для получения сведений о заразных болезнях, устраивали «обыск» и «розыск», т. е. следствие, при котором всех допрашиваемых приводили к присяге: «попы по священству», монахи – по «иноческому обещанию», а служилые, приказные и прочие всяких чинов люди – «по крестному целованию». Так, например, в 1643 г. был «обыск» по поводу эпизоотии и «поветрия на люди» в окрестностях Москвы:

«Во обыску нового Девичьего монастыря села Кузина поп Григорий, да того же села крестьяне Ермолка Михайлов, Дениска Ермолин и другие 14 человек… сказали: поп Григорий по священству, а приказные и крестьяне по государству крестному целованию: после Петрова дни и Павлова на 3-й день учинился лошадиный падеж, а на людей поветрия нет и не было».

«Ямския рогожские слободы поп, да ямщиков 20 человек… поп по священству, а мирские всякие люди по… крестному целованию сказали: умерло у них на Рогоже моровым поветрием с язвою июня в 29 день 5 человек, лежали неделю, а 4-й человек лежал один день… Июля в 9-й день села Хупавки поп Абросим, да староста Павлин Иванов в расспросе сказал, умер у них крестьянин Игнашко, что с лошади снял кожу, да его к приходу крестьянин Панкратко закапывал падежную лошадь и от тое падежные лошади брызнула на него руда и от того умер»¹⁴⁶.

«Обыск» про моровое поветрие производился путем опроса населения как «заморных», так и близлежащих, еще благополучных по эпидемии мест. Предписывалось: «Около тех сел и деревень, в которых людское моровое поветрие, в здоровых местах, взяти обыски». При этом в ход судебного следствия иногда вовлекалось огромное количество людей, что называлось «сыскивать большим повальным обыском». Так, в 1631 г. было опрошено около 1000 человек, а в 1643 г. – 1538 человек. Все эти лица поименно записывались в «обыскных записях», но, кроме этих поименно перечисленных лиц, в записях упоминаются и целые группы людей, как то: и «все крестьяне» или «и все крестьяне, а сколько их – того не записано».

Сведения об эпидемических заболеваниях получали также и путем опроса всякого рода проезжих и прохожих людей. В 1654 г., приехавший из Астрахани «сын боярской Григорей Растопчин», в расспросе сказал: «Ехал де я из Астрахани на Черный Яр, а с Черного Яру на Царыцин, а с Царыцина на Саратов, а с Саратова на Самару, и ехал де он и до Казани, а на люди нигде упадка нет… а в Нижнем сказывал мне воевода, есть де в Нижнем в посаде и в слободах упадок на люди, только де излегка… А на Костроме к городу не приставал, ехал мимо, а слышал, что де упадок на люди немалой есть»¹⁴⁷.

Добытые сведения пересылались в виде «сказок» в «Разряд» или в «уезд» или же непосредственно в Москву. «Сказки» скреплялись подписью соответствующего должностного лица – воеводой, приставами, а если «сказки» посылались из сел или деревень, – то попами и льячками. Так, в 1656 г. было послано донесение воеводе Киреевскому: «Сказали поселковый старец (старшина) Иона Рязанов, да целовальный Тимофей Иванов, да крестьяне Козьма Семенов, да Дмитрий Иванов… в селе Шпилеве с деревнями на люди моровое поветрие было прошлого 164 (1655) году августа с 1-го числа и в нынешнем во 165 году декабря на 6 день… моровое поветрие перестало.

А сказку писал села Шпилева церковный дьячок Гришка Панфилов»¹⁴⁸.

Иногда подобные «сказки» подавались сельскими священниками и от своего имени, в виде письменных отношений, например: «180 (1677) года июня в 5 день сказал по священству села Гриткова приходской священник Павел по детей своих духовных… села Настасова: лежали люди его с Великого поста и после святой недели в разных числах:., и ныпстча лежат больны, а лежат болезнью огневою и лихорадкою а… залежали болезнью мужеска пола и женска 12 душ. То моя и сказка, а сказку писал яз, поп Павел, своею рукой»¹⁴⁹.

Из всего сказанного можно сделать вывод, что сведения о заразных болезнях получали не только из городов, но и из сел и деревень. Составлялась ли где-нибудь общая сводка собираемых сведений, мы не знаем, ни в одном из просмотренных исторических документов ничего подобного встретить не удалось.

Правительство постоянно следило также за эпидемической обстановкой в соседних государствах. Судя по тому, что о каждом случае появления эпидемии за рубежом в Посольский приказ поступало специальное донесение, можно думать, что послы московского царя имели особое предписание собирать сведения об эпидемическом состоянии стран, через которые они проезжали и куда были посланы.

Известно, что в 1455 г. московский посол в Польше немедленно сообщил в Москву о появлении нового заболевания, как предполагает Рихтер, сифилиса, причем в ответ на это донесение из Москвы было дано указание точно выяснить, откуда оно появилось и как распространяется. Сведения об эпидемиях за рубежом получали и через «лазутчиков». В 1631 г. «лазутчики» из Нового-Городища узнали, что «близко де Миргорода вымерло 2 слободы». В 1653 г. лазутчики доносили, что в пограничном городе Чернухе «люди все вымерли моровым поветрием».

Разведчикам, посылаемым с определенными заданиями за рубеж, в соседние государства, поручалось разузнать также и про моровые поветрия. В 1652 г. Белгородский воевода прислал «отписку о моровом поветрии»: «В нынешнем… году прислана в Белгород твоя государева грамота из Разряду… а в твоей грамоте сказано: жити б мне в Белгороде с великим бережением и вестей проведывати всякими обычаи накрепко, и твоим государевым делом промышлять… и о всяких вестех писать к тебе, государю, к Москве почасту. И августа во 2-й день посылал я из Белгоропа для проведывания весте за рубеж в польскую сторону в казачьи города белгородских черкас Сеньку Маленького да Павлика Калинникова; и августа в 16 день из-за рубежа в Белгород приехали, а в распросе сказали: были де они для проведывания вестей за рубежом, Польской стороне, в казачьих городех: в Веприке, да в Галиче, а дале де того, в иные казачьи городы, они не поехали, для того в Гадиче ле говорили им свои друзья: ехать де вам дале того нельзя, туда де вас пропустят, а назад де не пропустят, у поляков де и за Белою Церковью казачьих городех во многих местех мор большой… из моровых мест… в казачьи украйные города пропускать никого не велено»¹⁵⁰.

Такого рода неопределенные сведения московское правительство не удовлетворили, и было приказано другому воеводе получить более точные данные «о литовских вестях и о моровом поветрии».

В сентябре 1652 г. был получен ответ: «Приехали в Курск из Литовской стороны Курчане Любимка Малютин, да пушкарь Куземка Халезев, а в распросе мне сказали:…были де они в литовских городех в Галиче и в Лубнах, и в иных городех, и при них де в те городы августа в 15 день прислал гетман Богдан Хмельницкий листы, чтоб де казаки из городков шли все в войски до одного человека за Днепр к Белой Церкви… Да при них же, Любимке и Кузьке, поставили черкасы по дорогам заставы, чтсб государевы люди в их сторону не ездили, и затеяли на люди моровое поветрие, боясь на себя приходу твоего государева боярина в воеводы с ратными людьми, пошел назад от литовского рубежу, и они де, атаманы и сотники, своих заставных людей с дорог свели, а в литовской де стороне, в городах и в уездах, морового поветрия никакого нет»¹⁵¹.

Судя по этому документу, вести о моровом поветрии в данном случае оказались военной хитростью, имевшей целью запугать воеводу и воспрепятствовать ему прийти на подмогу Богдану Хмельницкому. Вследствие этих ли вестей или по иной причине воевода с ратными людьми «пошел назад от литовского рубежа». Заставы, по словам разведчиков, тогда были сняты.

Несмотря на эти, казалось бы, исчерпывающие сведения об отсутствии морового поветрия, осторожное московское правительство положило на письме «помету»: «Послать государев указ велеть жити с великим береженьем»¹⁵².

Приведем еще один документ, содержащий интересные данные о том, как в «литовской стороне» в середине XVII века «боролись» с эпидемическими болезнями. «Отписка Яблоновских воевод Шереметьева с товарищами о черкасских вестях и о моровом поветрии. В нынешнем (в 1653) году… приезжал из литовского города Груни к Олешенской заставе литвин Ларька Андреев сын Кремепицкой, а хотел де он проехать в русские городы; и он (воевода) пропустить его не велел для морового поветрия, что в их городех мор. И за заставою де его, Ларьку, распрашивали, а в распросе де сказал: сыскали де в Галиче воров дву жонок да девку, и их де пытали, и они де с пытки винились: моровое поветрие на люди напускали они, и тех де дву жонок и девку сожгли, и после де их моровое поветрие унялось. А распрося того литвина, велел его воротить в Литовскую сторону, покаместо про моровое поветрие будет впрямь ведомо, что унялось»¹⁵³.

Впрочем наряду с донесениями послов и лазутчиков для уяснения эпидемической обстановки и составления эпидемического прогноза цари иногда прибегали к средствам вполне в духе своего времени.

Так, например, когда в 1665 г. до царя Алексея Михайловича дошли слухи об эпидемии в Лондоне, он приказал жившему в то время в Москве доктору Энгельгардту составить гороскоп. Выполнив приказ, доктор ответил царю письмом на латинском языке, где, между прочим, говорится: неблагоприятное стояние созвездий, сначала Сатурна, а затем Марса, за которыми следует затмение 5 других больших планет, указывает на то, что осенью во многих частях Европы большое количество людей погибнет от чумы. России же не грозит ничего особенного¹⁵⁴.

При получении известий о появлении морового поветрия за рубежом на границах устраивались заставы. Первые указания об устройстве пограничных застав относятся к 1602 г., когда Борис Годунов приказал устроить заставы «от Смоленска по всему рубежу».

Сведения об устройстве застав содержатся также в челобитной воевод Долгорукова и Дохтурова, посланных ими царю в 1623 г. В ней, между прочим, говорится: «В нынешнем во 131 (1623) году прислана к нам в Торопеи грамота из Разряду за приписыо дьяка Михаила Данилова, а в той грамоте написано, что в Польше и в Литве на люди моровое поветрие, голод великий, и литовские люди умышленьем нарочно хотят из моровых мест посылати с купецкими людьми в твои, государь, городы всякие товары и продавати дешевою ценою… и русских людей и полонянников от себя отпускают… для морового поветрия на твои государевы люди».

Поэтому воеводы решили: «Во Брянску учинить заказ крепкий всяким людям, чтобы они за рубеж в поветреиные города ни с какими товарами не ездили, а ездили бы в здоровые места, где поветрия нет, и по порубежным по всем дорогам велено поставить заставы крепкие, детей боярских добрых, кому б мочно верить. Написать грамоты тотчас о моровом поветрии, о заказе в Путивль, в Рыльск, в Мещорск, в Вязьму, во Ржеву, в Луки Великия, в Торопепь, во Псков и пригороды».

В обязанности воевод пограничных городов вменялось строго следить за тем, чтобы вместе с проезжими иностранцами не были завезены болезни. Так, в «наказе» Черниговскому воеводе князю Волконскому сказано: «А буде которые посланники и гонцы и выезжие иноземцы и полоняппики, будучи на заставах и на сторожах, скажут, или мимо их от кого будет в Чернигове ведомо, что в тех местех, из которых они приехали, или пришли, на люди моровое поветрие есть: и окольничему и воеводе тех всех выходцов и полонянников в Чернигов отнюдь пропущать не велеть, а велеть держать их за заставою с великим бережением».

Подобные же указания можно найти в «наказах» новгородскому, псковскому, торопецкому и великолукскому воеводам, причем предписывалось, что если учинится ведомо, что в «Польской и Литовской и в Немецкой стороне или в иных местех объявится где на люди моровое поветрие», то по всем дорогам, идущим с той стороны, немедленно устроить заставы и следить, чтобы никто из-за рубежа не проехал и не прокрался.

В поветреиные годы строго регламентировалось всякое сообщение с зарубежными странами. Послы их, равно как и все остальные приезжие, либо подвергались карантину на границе, либо отправлялись обратно. Разрешение на въезд в пределы Московского государства давалось лишь особым, именным указом. Так, в 1636 г. по случаю морового поветрия в Крыму были подвергнуты изоляции в Ливнах и Осколе крымские послы.

В 1657 г. проживавший в Москве доктор Лев Личифинус просил пропустить в Москву «человека его Марчко Кондеви и тот де человек научен всякому лекарству». В ответ на эту просьбу последовал указ: «По городам боярам нашим и воеводам и приказным людям. И на которые ороды Дохтуров Львов человек Личюфинуса Марчко Кондеви с женою и детьми поедет, и вы бы бояре наши, и воеводы, и приказные люди дохтурова человека Марчка велели расспрашивать, в которых местех он, Марчко, был, и которыми месты ехал, и в тех… местех здорово ль, нет ли морового на люди поветрия… а будет он, Марчка, в которых местех скажет моровое поветрие, и вы б его к Москве не пропущали, а велели б его держать за заставою и расспрашивать, в которых местех и давно ль учинилось на люди моровое поветрие, да о том к нам отписали и распросные речи прислали, а отписки и распросные речи велели переписывать на заставе и… переписав прислали к Москве и велели подать в Аптекарском приказе боярину Илье Даниловичу Милославскому»¹⁵⁵.

В связи с лондонской чумой 1665 г. на Руси были проведены крайне строгие карантинные мероприятия: всякая торговля с Англией была прекращена, архангельская гавань закрыта. Опасаясь заноса чумы из Швеции, Московское правительство предписало подвергать строгому допросу и карантину всех приезжавших в Псков и Новгород со шведской границы.

В августе 1665 г. от имени царя Алексея Михайловича было направлено письмо английскому королю следующего содержания: «Брату нашему любительному Карлосу Второму. Ведомо учинилось, что у вашего королевского величества в столичном городе Лондоне появилось моровое поветрие и как оное не прекратилось нам примати ваших подданных и торговых людей с товаром и без товаров опасно, и для того их в Архангел-город принимать не велено».

В то же время послан указ на Двину. «Как в Архангельск город иноземцы учнут приехать Англичани, Голландцы и Амбурцы и Любчани и иных земель, то велено распрашивать: 1) откуда они приехали? 2) все ли здоровы и не было ли на людей моровое поветрие? 3) да в Англинской земли давно ли были? А ежели скажут, что в Лондоне были недавно и моровое поветрие при них было, и у них товары будут из моровых мест и таких людей, ни товаров на Москву пропускать не велено, и от Архангельска города их отослать назад, откуда кто приехал… и таких Англичан, хотя которые скажут, что они издавна из Английской земли и в Лондоне не были, про моровое поветрие не слыхали, и таких иноземцев не отписаеся в Москву отпускать не велено»¹⁵⁶.

Приезжие иностранны задерживались в пограничных городах и им учинялся строгий «распрос», не было ли в землях, откуда они приехали, или в городах, через которые они проезжали, морового поветрия. А если выяснялось, что там был мор, то приезжие задерживались до получения указаний из Москвы. Так, в 1665 г. в Пскове были задержаны приехавшие из «английской земли» полковник и доктор. Сохранилась переписка, тянувшаяся несколько месяцев между псковским воеводой и Аптекарским I приказом по поводу их задержания в Пскове… В ответ на донесение воеводы был получен приказ: «К Москве их без указу не отпускать и платье, в котором они из-за моря приехали, спрятать в землю, а им сделать новое и русским людем с ними не сходиться и покупать у них ничево не велено». Иностранцы, очевидно, не хотели подчиниться этим требованиям, и после долгой переписки им было предложено: «Обмыться и рухлядь, что с ними пришла из-за моря, велели им отпустить за рубеж, куды похотят, и товаров и никакой рухляди, что с ними из-за моря пришло, с ними не отпускати и о том им заказ учинити с большим подкреплением, и на отпуске у них велети осмотреть, чтоб с ними отнюдь никаких заморских товаров и рухляди не было». Было приказано также выдать им «для харчевые покупки в зачет 30 рублев, чтоб они на свои золотые и на ефимки, что с собой привезли, ничего не покупали».

С неукоснительной строгостью карантинные мероприятия проводились и в последующие годы. В 1684 г. гетман Самойлович отправил в Москву «посланца своего прилуцкого полку писаря Семена Ракова с товарищи». Посланцу этому было велено «в дороге поворотить к гетману», ввиду того, что он проходил «заморными местами». Но воевода в Севске должен был с дипломатической вежливостью разъяснить посланцу, что он «поворочен с дороги и до Москвы не допущен для того, что он с посланники нашими с стольником и полковником с Василием Тяпкиным и с дьяком с Никитою Зотовым, был в Крыму, и было при них в Крыму на люди моровое поветрие, и наших, великого государя, людей померло язвою 12 человек и затем поветрием те наши в. г. посланники и крымские послы в дороге удержаны и до Москвы не допущены ж, потому что от морового поветрия во всех государствах имеют великое опасенье, и он бы посланец себе того во оскорбленье не ставил, и к гетману к Ивану Самойловичу ехал безо всякого сомнения».

Карантинные строгости соблюдались даже тогда, когда дипломатические интересы, казалось, требовали их смягчения. Например, в конце XVII века московское правительство было очень заинтересовано в сближении с казаками, тем не менее в связи с чумой оно потребовало от атаманов Войска донского, чтобы они в Москву не ездили.

В 1692 г. «… посланы грамоты на Дон, к атаманам и казакам, к войсковому атаману ко Фролу Миняеву и ко всему Войску донскому, чтобы и они от того морового поветрия имели великую осторожность и никого к себе в Астрахань не пускали, и учинили заказ во всех городках, да и зимовой бы станицы к Москве не отпускали ж».

Вообще нужно сказать, что после московской эпидемии всякие известия о «моровом поветрии» вызывали у правительства страх, и при малейшем подозрении на «моровую язву» принимались самые строгие меры. Так, например, в 1660 г. скоропостижно умерла сидевшая под арестом в Стрелецком приказе 80-летняя старуха. Скоропостижность ее смерти вызвала переполох, и об этом было срочно сообщено находившемуся в походе царю: «…Ивашко Прозоровский челом бьет… сказывал нам Стрелецкого приказу дьяк Иван Степанов… сидела в Стрелецком приказе жопка татарка некрещеная в татином деле… и сего же де числа после обеда… умерла скорою смертью, а та де жонка была стара, лет 80 и больше».

В ответ на эту челобитную последовал строжайший приказ: «Разыскав про то, от чего та жонка умерла, допряма и обо всем к нам отписать, и сыск прислать не мешкав, и которой подъячей тое жонки поехал осматривать, и того подъячего в город пускать до нашего указу не велеть; и ту жонку велели закопать за Земляным городом подалее… помубже; и велеть на тое могилу накласть огню побольше и нажечь гораздо больше той могилы зверь никакой не раскопал».

Такое же дело возникло и в 1662 г., и воевода доносил царю: «…Пришел к нам Александр Дуров, сказывал: сидят де в Стрелецком приказе колодники – безместная старица да стрельчиха… в деле, что та стрельчиха на тое старицу извещала в ворожбе и… сказывала подъячему Ивану та стрельчиха на ту старицу, что у той старицы наперед сего в моровое поветрие была язва, а ныне де у ней та язва отрыгнулась… И мы приказали дьяку Александру Дурову, велели ему послать той стрельчихи и старицы и допросить подъячего недоходя приказу, в окошко, издалека, у той старипы язва есть ли будет, и мы ту старицу и жонку стрельчиху, которая на нее извещала, велели отвезть по Дмитровской дороге, верст с 15 и больше тотчас, и велели их в большом лесу от большой дороги в стороне обсечь накрепко и поставить караул… десятника, а с ним 5 стрельцов, и тем стрельцам приказали смотреть и беречь накрепко, под смертной казнию, чтоб они, обсекши ту старицу и жонку, были безотступно и по деревням никуды ни для чего не ходили, и смотрели и берегли того на крепко, чтоб к ним никакой человек ни откуда не приехал и не пришел некоторыми обычаи, а которых подъячих и всяких чинов людей в Стрелецком приказе тот извет застал, и мы тех всех людей из приказу выпускать и к ним никого припускать до ночи не велели, а ночью велели их из приказу вывести и поставить за городом на пустых дворех и караульщиком у тех дворов быть велели до твоего указу».

В ответ на это сообщение воеводы об «извете» на старицу и о мерах, принятых немедленно после получения этого «извета», в Приказе последовало именное распоряжение: «…Велено дьяку Ивану Патрикееву обыскасть по старицу Каптелину, где она жила, около двора ее соседьми… на той старице Каптелине моровая язва бывала ль или не бывала… Августа в 9-й день посылай приказу заставных дел подъячий Антипин… доехал за земляным городом, позади Новые Дмитровские слободы… А по осмотру (старицы) на правом плече старое сабельное рублеиие да на голове на затылке рублено ж… да у ней же в правом паху выкинулось побольше ореха, а знатно, что откинулась железа от сеченья старой болезни, а не язва. А старица сказала:… было у ней в моровое поветрие в паху выкинулось с брус и изошло без провалу… Такове письмо переписано в седьмое и послано к… государю с стряпчим с Борисом Арга маковым»¹⁵⁷.

Как видно, достаточно было «извета» на колодницу, чтобы и она, и сидевшая вместе с ней «стрельчиха» подверглись изоляции и строжайшему карантину. Временно были изолированы и все, соприкасавшиеся с обеими «колодиицами». Срочно было произведено следствие с соблюдением всех процессуальных формальностей. И несмотря на то, что следствие не установило наличия «моровой язвы», сообщение об этом было переписано 7 раз и только седьмая копия послана во дворец.

Оба приведенных документа свидетельствуют о том, как внимательно и осторожно относились московские власти ко всем известиям об эпидемических болезнях.

Профилактические мероприятия следовали немедленно за получением извещения о такого рода заболеваниях, причем донесения о них пересылались лично царю, даже в поход. Скоропостижная смерть 80-летней старухи вызвала целый переполох, длиннейшую переписку, из которой мы привели только малую часть.

При возникновении эпидемии в XVII веке на Руси проводился целый ряд противоэпидемических мероприятий. Главным звеном этой системы было оцепление и изоляция эпидемических очагов. При получении известий о «моровом поветрии» местность, где оно появилось, окружалась цепью застав и засек. На больших дорогах «учинялись заставы крепкие», проселочные дороги и «малые стежки» перекапывались канавами или заваливались деревьями – засеками. На заставах и засеках ставили сторожевые посты.

Оцепление «заповетренных мест» применялось и до эпидемии 1654–1655 гг., но особенно широкое распространение оно получило на Руси во время этого мора и в конце XVII столетия. Первое время при появлении «моровой язвы» в Москве всем желающим было разрешено выехать из города. Но правительство скоро спохватилось и уже в июле на дорогах, ведущих в Москву, появились заставы. Воеводам подмосковных городов были разосланы указы – никого из Москвы не пропускать. Так, в августе 1654 г. была послана на Коломну воеводе «Васке Морткину» грамота: «На Коломне и в Коломенском уезде учинити заказ крепкой под смертной казнью, и дороги, который от Москвы на Коломну и в Коломенский уезд и в… Понизовые городы, велеть все засечь и на тех дорогах поставити заставы крепкия; а на тех заставах велено поставить из отставных дворян и из детей боярских по человеку, да с ними коломенских стрельцов и посадских и уездных жилецких всяких чинов людей, и велено им приказать накрепко: которые всяких чинов люди учнут приезжать и приходить с Москвы к заставам, и похотят ехать в… Понизовые городы, никого не пропускать отнюдь никоторыми делы, в велети тем людем от застав ехать и итти к Москве, чтоб отнюдь на заставы и мимо застав от Москвы никаких чинов люди на Коломну и в Коломенской уезд, и в Понизовые города, горним и водяным путем не проезжали и не проходили; а на Москве-реке потому ж велено учинити заставы крепкия и пропускать с Москвы никого не велено»¹⁵⁸.

Карантин распространялся на всех «торговых и служилых и всяких чинов людей». Так, в том же 1654 г. было указано: «И наши де гонцы и посланники, и с нашею денежною и ефимочною казною, мимо города Твери ездят к Москве и с Москвы, а под тое пашу казну и под гонцы берут подводы во Твери, на Яму, и те де тверские ямщики и проводники, отвезчи к Москве нашу казну и гонцов, приезжают с Москвы в домы свои, во Тверь… И как к вам ся наша грамота придет и вы бы с Москвы в Великий Новгород и во Псков… и в иные наши тамошные городы и в уезды, также и из тех городов к Москве, гонцов и посланников, с нашею денежною и ефимочною и с иною ни с какою казной и ни с чем, всяких чинов людей, мимо Твери пропускать отнюдь не велели… и который ямщики посланы с подводы, под посланники и под гонцы… и как те ямщики учнут приезжать, и тех ямщиков велеть держать за заставами недели по две и по три потому, чтоб от них в наносе морового поветрия здоровым людей упадка никакого не учинилось, а велеть стоять им за заставою неблизко»¹⁵⁹.

Заставы и засеки устраивались не только вокруг городов, по большим и проселочным дорогам, но иногда оцеплялись и отдельные деревни и села. Так, в 1654 г. в одной из деревень Кашинского уезда умерла «думного дворянина… жена, да у князь Юрьева жены Звенигородского померли люди их… и князь Юрьева жена Звенигородского с досталными людьми переехали в иные свои деревни». По этому поводу Кашинскому воеводе Борису Ивановичу Непейцыну было отдано распоряжение: «И как к тебе ся наша грамота придет и ты б в те деревни, и в которой умерла… Гавреиева жена, и в которую перевезена, и в которой деревне померли князь Юрьева-Звенигородского люди, и в которую деревню его князь Юрьева жена с досталными людми переехали, велел засечь, и приставил около тех деревень сторожи крепкие, а на тех сторожах покласть огни часто, чтоб из тех деревень никто в иные в околные деревни не ходил и не ездил, также бы и из околиых деревень в те деревни, в который учинилось моровое поветрие… потому ж никто не ходили и не ездили отнюдь никоторыми делы, и о том бы велел учинить заказ накрепко под смертною казнию».

Иногда при появлении инфекционных заболеваний в деревнях заставами и засеками оцеплялся целый уезд. Так было, например, в 1655 г., когда из-за двух случаев «скорой смерти с язвами» в двух деревнях Рославльского уезда весь уезд был «обсечен»¹⁶⁰. Заставы и засеки устанавливались не только в случае действительного наличия эпидемии, но и при подозрении и слухе о ней, впредь до получения «подлинной ведомости буде то моровое поветрие пристанет или распространится». Так, в 1656 г. в Полоцкий уезд прибыли люди из Друй, где будто бы имелись случаи смерти от морового поветрия. Было приказано «поставить в деревне, от болыпия дороги в стороне, где пригоже, и ту деревню осечь и сторожей поставить». Стрельцы и солдаты, ехавшие в Смоленск мимо города Рославля, где было моровое поветрие, по указу 1656 г. были высланы в деревню, которую повелевалось «осечь на месяц… и будет упадку у них не будет, их отпустить по домам»¹⁶¹.

В 1681 г. была послана царская грамота кунгурскому воеводе о предосторожностях от мора и скотского падежа. В ней, между прочим, говорится: «Указали мы в городех воеводам нашим и приказным людем накрепко, буде в которых городех и в уездех объявилось или вперед учинится на людех поветрие… в тех городех и в уездех… велели все места засечь лесом, и около тех засек, по всем дорогам, и по малым стежкам и по причинным местам учинили заставы крепкие…»¹⁶².

Люди, прибывшие из «заморных мест» или с застав, допрашивались «накрепко», «с великим пристрастием», «под жестоким страхом». Переговоры с ними велись «издалека», «не сходясь», или «через огонь». Например, в 1656 г. приставу Ивану Ножевнику повелевалось: «Да чтоб тебе в селе Ягодном взять дьячка и приехать к селу Перевозу и того села Перевоза попа и лутчих крестьян человека 4 велеть выкликать и с ними о тебе говорить через огонь, что в селе Перевозе, сколько померло ребят… июля по 17 число, и тебе б велеть дьячку те речи написать через огонь или через речку Пьяву на иную бумагу порознь, по статьям – 3 статьи, а первую записку велеть сжечь, а другую записку оставить у себя, а с той другой записки списав на иную бумагу и прислать ко мне»¹⁶³.

Грамотой от 27 июля 1681 г. предписывалось расспрашивать жителей заморных городов, сел и деревень чрез «огонь», при этом «расспрашивать издалека, как мочно человеку от человека голос слышать». Кроме того, в целях «предосторожности» от морового поветрия приказано было: «А подъячему, который станет записывать, стоять одаль же, как мочно у того, кто станет через огнь людей расспрашивать, голос было слышать», т. е. человек, допрашивавший жителей поветренных (заморных) мест, должен был находиться от них на расстоянии человеческого голоса. Подъячий, записывавший «опросные речи», должен был находиться на таком же расстоянии от допрашивавшего.

Считаясь с возможностью заноса морового поветрия через все предметы, исходившие из «поветренных» мест, бывшие в соприкосновении с заразными больными или с их трупами, московское правительство строго регламентировало как куплю и продажу этих предметов, так и транспорт их в здоровые места. В 1654 г. было строго запрещено «торговым всяким людям от Архангельского городу с товары и без товары ехать на Вологду… потому что на Вологде и в Вологодском уезде объявилось на люди моровое поветрие»¹⁶⁴.

В этом же году было запрещено привозить в Москву во дворец из Астраханской царской вотчины арбузы и виноград: «И вы бы досталных арбузов и винограду из Астрахани не посылали… потому что на Москве и в городех от морового поветрия учинился людем упадок немалый».

В октябре 1654 г. ярославскому воеводе было приказано купить для смоленского войска «3000 кафтанов шубных, добрых и пространных, а купя те кафтаны прислать… тотчас без мотчанья». Но воевода едва успел купить 350 кафтанов, как в Ярославле разразилась эпидемия. И в феврале 1655 г. последовало распоряжение: «Чтобы кафтаны в Ярославле держать до указу с бережением и больше того не покупать»¹⁶⁵.

В августе 1663 г. до Москвы дошли слухи, что из казачьих городов, в которых было поветрие, «торговые многие люди поехали вверх по Дону и повезли с собой выморочную рухлядь в Русь, на продажу в украинные городы». Тотчас были посланы строжайшие указы в Казань, Астрахань и во все «понизовые… и по черте в новые городы… и на Воронеж, и в Яблоков, и в Тамбов, и на Валуйку… сыскать всех до одного человека со всей их рухлядью… велено под смертною казнию, чтобы сыщики тех людей сыскивали всякими обычаи накрепко без мотчанья и без поноровки… и, сыскав, где кого сыщут, со всею донскою рухлядью держать за городом, на отводных дворех, где доведетца, не близко города и жилых мест 8 недель… и держать около тех мест складочный огонь, а корм и питье подавать издали через огнь… да будет от тех людей, которые будут сысканы и посажены за караулы 8 недель дурна никакого не объявится, и им велено платье и рухлядь перемыть и на ветре перетрясти, а с караула их освободить»¹⁶⁶.

Страх перед «моровой язвой» был настолько велик, что запрещалось даже косить сено в местах, где было моровое поветрие. В июле 1656 г. была послана «память приставу Ивану Ножевнику», в которой, между прочим, говорилось: «Есть де наняты сенные покосы за рекою Пьяною, около Мордовской деревни Верезни… и тебе проведать подлинно, что те сенные покосы… не в моровых ли местех, и буде в моровых местех и те покосы тебе косить не велеть»¹⁶⁷.

Все противоэпидемические мероприятия декретировались и проводились с чрезвычайной строгостью «под смертной казнью». Последняя грозила как тайно или силой пробравшимся через заставы, так и тем, которые «по дружбе или за взятку» пропускали их. Так, в 1690 г. во время морового поветрия в Запорожье было приказано: «А будет через речку учнет кто проходить сильно, и они бы тех людей били из пищалей… А будет их заставных людей небреженьем кто из тамошних мест в здоровые места проедет или пройдет, или прокрадется и тем заставным людям быть повешенным в тех же местах, где люди пройдут»¹⁶⁸.

Однако в просмотренных документах нам не удалось найти ни одного случая смертной казни за нарушение карантинов. В 1655 г. во время чумы в Москве «некая «женка» Федорка приехала с Москвы (в Тверь) и виделась с отцом своим и с матерью втай, и от того тот мужик с женою и детьми лежит болен, и дочь у него девка умерла скорою смертью, и то учинилось их небрежением и оплошкой». Очевидно, в связи с тем, что данное нарушение карантина рассматривалось не как сознательное преступление, а как «небрежение и оплошка», с упомянутой «женкой Федоркою» обошлись милостиво: ее велено было «от заставы отослать тою же дорогою, которою приехала, а двор их велеть обломать и завалить»¹⁶⁹.

Гораздо более суровому наказанию подвергся «посадской человек Федка Григорьев», который в сентябре 1655 г. пришел из города Кашина в село Постемниково. Воеводе было приказано: «И ты б его Федку за то, что он проходил через заставу, велел в Кашине перед съезжею избою, при кашинпах, при многих людех бить батоги нещадно, чтоб ему и иным на него смотря впредь так воровать, через заставу ходить, было неповадно»¹⁷⁰.

К строжайшей ответственности привлекались люди, принимавшие в своих домах гостей или родичей, приехавших из зараженных или подозрительных на заразу местностей и каким-либо способом миновавших заставы. В 1654 г. населению города Устюга и его уезда предписывалось не держать у себя приезжих из Москвы: «А будет кто кого учнет к себе пускать и держать у себя тайно, а после про то сыщется и тем людям быть за то в смертной казни безо всякия пощады». В том же году в «памяти» Тихвинского монастыря было указано: «А буде кто станет к себе приезжих или прохожих каких людей на надворье пускать или у себя таить, или на посад приставать… и им за то быти от государя… в смертной казни».

Такой же указ был издан в 1656 г.: «Июля в 29 день послать памяти во дворец, в Конюшенный приказ, в государынину – царицину Мастерскую Палату, а велеть собрать старост и сказать им о том, чтоб вег брали десяцких, и тем десяцким и старостам приказать накрепко, чтоб они десятчаном по государеву указу учинили заказ крепкий под смертною казнию, которые тех слобод жилецкие и всякие люди, их братья и дети, и всякие захребетники приедут к Москве из понизовых городов, и тех бы приезжих людей в те слободы отнюдь во дворы не пускали и от дворов, и от слобод их высылали за земляной город, а ставили их а поле и про них извещали тотчас».

Строгость в соблюдении карантинных мероприятий нередко приводила к тому, что люди начинали «мереть» не от морового поветрия, а от голода. В 1657 г. Шеховской писал: «Мишка Шеховской челом бьет… велено мне от Гродненского повету и от литовских городов, от морового поветрия учинить заставы крепкие и засечь засеки, и в Вильне в съезжую избу приходят многие и шляхта, и мещане, и поветные люди и бьют челом… многие де в местечках, и в селах, и в деревнях поветные люди помирают смертью с голоду, потому что в Вильну де за заставами из поветов хлебных запасов не возят».

Карантинные мероприятия наносили большой ущерб и торговле. Так, например, в 1690 г. в Москву была подана населением челобитная, в которой говорилось: «В Курске на посаде в разных слободах в городы никуды для торговых промыслов пропущать их не велено… и от того они оскудали и обедняли, и великий государь пожаловали бы их учинился на люди упадок и многие посадские люди померли, и за тем упадком них не велели».

Но Московское правительство меньше всего склонялось к налоговым льготам. Ответа на эту свою челобитную куряне не получили и немного времени спустя снова обратились с просьбой: «Велено с нас, сирот ваших… взять стрелецкие деньги, и ныне из тех денег стоим мы, си для того упадку и для их скудности тех стрелецких денег править на роты ваши, на правеже, а нам… тех стрелецких денег платить нечем и взять негде, потому что промыслишков своих отбыли… Велите… указ учинить и в стрелецких деньгах для нашего разорения дать льготы, чтобы нам, холопам вашим, с женами и детьми от того в конец не разориться». Исход этого дела неизвестен, но вряд ли злосчастные куряне получили просимые льготы.

Особо нужно остановиться на организации застав.

В первой половине XVII века обычно на заставы посылался один человек от 5 душ местного населения. Самые заставы размешались одна от другой на довольно близком расстоянии. В 1643 г. на Пехорской заставе были размещены «на версте и на дву верстах по стрельцу, да по 2 человека уездных людей, а на трех и на четырех верстах – по стрельцу ж, да по 3 человека уездных людей». В том же 1643 г. «с Москвы поставлены заставы по дорогам для береженья от морового поветрия… на Вяземской дороге, на Ельце, Иван Тимофеев сын Фустов, да подъячий Кирилло Семенов, а с ними московских стрельцов 30 человек… на Тверской дороге, на Хинке – Таврило Андреев сын Вельяминов, а с ним 3 человека детей боярских, да стрельцов 30 человек»¹⁷¹.

Ширина охранной полосы заставы равнялась, например, на дороге от Москвы к Владимиру 17 верстам. Она закрывала собой Владимирскую дорогу и девять проселочных дорог. В состав заставы, как мы видим, входили: начальник – голова заставы, подъячий для ведения записей и переписывания бумаг, 3–4 человека «детей боярских, крепких, кому б мочно верить», по одному от 5 душ населения или от 5 дворов. «Уездных и всяких чинов люди» должны были являться на заставы вооруженными. Так, в 1643 г. было отдано распоряжение направить на заставу «всяких чинов людей, поместных и вотчинных сел и деревень крестьянам с 5 дворов по человеку, с рогатины, с топоры и с заступы».

Сведения, относящиеся ко второй половине XVII века, говорят об иной организации застав. В 1681 г. кунгурскому воеводе было приказано: «Учинить заставы крепкие, а на тех заставах велели быть из отставных дворян, которым оклады по двести четьи и меньше, а в которых городех дворян нет – кого пригоже, а с ними тех городов служилым людям… по скольку человек пригоже, да с ними ж велели быть тех городов разных сел и деревень посадским и уездным людей… поскольку человек пригоже». Следовательно, в это время заставы организовались без участия стрельцов. Возможно, что твердых норм для заставной службы не существовало, и что организация застав видоизменялась от случая к случаю. Заставная служба являлась тяжелым бременем как для «посадских и уездных и иных всяких чинов людей», так и для стрельцов. В 1643 г. люди Осташковской слободы «безотступно били челом», прося освободить от несения заставной повинности и указывая, что «нет у них для застав ни по одному бобылю, а работают сами своими руками, и что высеяно у них хлеба, и то обрядить некому».

О тяготах службы на заставах говорится и в донесении воеводы: «И стрельцам от переменных караулов на заставах тягость великая, и многие от неразуванья ноги погноили».

На заставе предписывалось зажигать костры: «И на заставах, и на засеках, и на сторожках в день и ночь огни класть беспрерывно», а с приезжими и прохожими разговаривать только через эти огни.

Все задержанные из моровых мест размещались перед заставой, и общаться с ними было настрого запрещено. Вся переписка, поступавшая на заставы, передавалась через огонь. Особенно тщательно это правило соблюдалось по отношению к документам, направлявшимся в царские руки. Эти документы переписывались «на новую бумагу», иногда довольствовались снятием одной копии, чаще же снимали 3 копии, и в конце концов дошли до шести, даже семикратного переписывания. В 1657 г. «бояром. и приказным людем» повелевалось: «А отписки и опросные речи велети переписывать на заставе». В том же году предписано было от гонца из Юрьева Ливонского: «Отписки принять через огонь в клещатех (щипцах), и те отписки переписать на новую бумагу, а те отписки, которые присланы от Юрьева… сжечь… и те отписки, кои списаны в Приказной избе, переписать на новую бумагу, и те списки с отписок послать к государю к Москве»¹⁷².

В 1681 г. кунгурскому воеводе было приказано: «И те их отписки, окуря над огнем, переписывать на новую бумагу… а на новой бумаге описки их привозить к себе в город и переписывать на третью или на четвертую бумагу: в первых городех… по Московской дороге, а в тех первых городех те их отписки переписать на шестую или на седмую бумагу одному подьячему, а другому сказывать, и кто станет переписывать и тем меж себя близко не сходиться, и смотреть и беречь того накрепко, чтоб от того письма, которому быть послану к Москве, не малым чим к тому письму, с которого учнут писать не причинить» (т. е. не прикоснуться к тому письму, с которого начали списывать). Такие меры предосторожности применялись лишь к документам, которые должны были попасть в руки к самому царю, во всех же остальных случаях обычно довольствовались 2–3-х кратным снятием копий.

Описанные карантины вне городов, сел и деревень и по государственной границе можно назвать внешними. Но кроме того, устраивались и внутренние карантины – внутри пораженного эпидемией города и селения. Эти внутренние карантины сводились к тому, что «зараженные» дома и дворы «обламывались», возле них ставились сторожа, которым приказано было никого из оцепленных таким образом дворов и домов не выпускать.

Если во дворах не было колодцев, то сторожам вменялось в обязанность приносить воду, но в двери домов не входить, а подавать ее через ворота: «А в которых дворех учинилось на Москве моровое поветрие, и из тех бы дворов досталных (оставшихся в живых) людей выпускать не велети, и велеть те дворы завалить, и приставить к тем дворам сторожи крепкие, чтобы из тех дворов отнюдь никто не выходил, и с Москвы по деревням и в города их не отпускать».

Кормить жителей «обсеченных» дворов полагалось «целой улицей», очевидно, поочередно, по порядку расположенных на данной улице домов. Вообще же вопросами о пропитании людей, задержанных на карантинных заставах и засеках, московское правительство занималось лишь в отношении посланников, гонцов и других «нужных» людей. Имеются указания, что прибывшему в 1668 г. с Дона в Коротояк и там задержанному Афанасию Нестерову «с товарищи» были отпущены хлебные запасы, вино и пиво. Задержанному в этом же году в Валуйках «посланнику и толмачу и крымским гонцам с татары» выдали с государевых житниц овса и ржи, из кружечного двора – пива и меду, «харчевой» же керм и сено собирались «с валуйчан, со всяких чипов с грацких людей».

Есть также указания, что иногда внутренние карантины не устраивались, а жители дворов, в которых имелась «моровая болезнь», выселялись за город. Например, в 1658 г. воевода из города Царевичева-Дмитриева доносил: «А в то, государь, время, как скорбь на людей учала быть, и которые скорбные люди были, и я их… выслал за город, покамест выздоровеют».

В 1657 г., когда чума появилась в Верхотурье, был издан указ, в котором. между прочим, говорилось: «А которые люди после умерших дворех их оставались и вы из тех дворов тех людей велели высылать иные дворы, в которых дворех морового поветрия не было, и в тех выборочных дворех были им не велели недели 2, чтобы в тех дворех морозом прозябло, а как 2 недели минет, и вы бы в тех выморочных дворех велели избы затопить мозжевеловыми дровами и положити полыни, чтобы гораздо понатопить, а велеть топить дни по 3, чтобы в тех избах духу можжевелового и полынного понадержалось гораздо»¹⁷³.

Трупы умерших хоронили или за городом, в специально отведенном месте, или во дворе того дома, где они умерли. Во время московской чумы 1654–1655 гг. издан приказ: «Мертвых погребать в тех же дворех во всем платье, и на нем мертвый лежал, достальным людем, которые в тех дворех, останутся». Приказ этот, вероятно, с достаточным основанием приписывался молвою патриарху Никону. В связи с этим люди, недовольные Никоновскими новшествами, тайно или явно отказывались этот приказ выполнять.

В 1656 г. был издан новый указ, касающийся погребения умерших от морового поветрия. Приводим его с некоторыми сокращениями:

«Лета 7164 (1656) августа в 6-й день по государеву (титул) указу память думному дворянину Прокофью Кузьмичу Елизарову да Роману Васильевичу Жукову, да дьякам Федору Иванову, да Алексею Маркову. Ведомо ему, великому государю, учинилось, что в Москве, в монастырях да у приходских церквей умерших людей нынешнего лета хоронят в тех местах, в которых хоронили умерших людей в моровое поветрие во 161 и 163 гг. и те прежние гробы окапываются и ныне на Москве на иных людях от того объявилась болезнь с язвою. И в. г. (титул) указал… на Москве, в Кремле-городе, и в Китае, и в Белом, в Земляном и за городом, учинить заказ крепкий: которого человека волею божиею не станет и того бы человека хоронить… на порожнем месте, где умершие люди в моровое поветрие во 161 и 163 гг. не хоронены. А на таких и иных кладбищах, где хоронены в моровое поветрие, над гробами и близко гробов могил не копать, чтобы тех прежних гробов не окапывать. Сей указ велеть в Земском приказе записать и к приходским церквам послать памяти, и всех черных сотен и слобод соцким и десятским велеть сказать имянно, а соцкие и десяцкие сказывали бы всех сотен и слобод жилецким и всяким людям потому же внятно, чтоб сей указ для береженья от морового поветрия всем людям был ведом»¹⁷⁴.

Указ этот интересен в двух отношениях. Во-первых, он основывается на уверенности в заразительности чумных трупов, даже несмотря на 3-х летнее пребывание их в земле. Во-вторых, он дает нам представление о том, как во время эпидемий доводились до сведения населения административные предписания – «в земском приказе записать, и к приходским церквам послать памяти… а соцкие и десяцкие сказывали бы всех сотен и слобод жилецким и всяким людям потому ж внятно, чтоб сей указ для береженья от морового поветрия всем людям был ведом». Впрочем, подобного рода указы и распоряжения оглашались не только «соцким и десяцким», а также и особыми глашатаями – «бирючами». Например, в 1640 г. было издано распоряжение о береженье от скотского падежа и морового поветрия. В этом распоряжении, между прочим, говорилось: «Велеть у Земского приказу служилым и всяким людям сказывати не по един день, и по крестцам (на перекрестках) велеть биричем прокликать»¹⁷⁵.

В 1643 г воевода Грязной сообщал в Москву, что он «в Галиче служилым и посадским, и жилецким, и уездным всяким людям сказал всем вслух, и в торговы дни велел бирючем прокликать не на один день, у которых людей лошадь, и корова, и иная какая животина падет, и они б всех лошадей со всякой падежной животины кож не снимали…».

Обязательной мерой при борьбе с «моровой язвой» считалось также проведение дезинфекции. Основными дезинфицирующими средствами были: огонь, мороз и вода. Выше уже говорилось, что на заставах предписывалось «класть огни» и с приезжими и прохожими разговаривать только через огонь. Таким же образом принимали и всю служебную переписку. Выморочные дворы сначала вымораживали по 2 недели «чтобы в тех дворех морозов гораздо прозябло», а затем – топили дня по 3 можжевельникого с полынью, «чтобы гораздо поднатопить… чтобы в тех избах духу можжевельного и полынного поиздержалось гораздо».

Указания на необходимость сжигать во время морового поветрия в печах и кострах можжевельник и полынь неоднократно встречаются также в древнерусских лечебниках. Очевидно, дым полыни и можжевельника считался в то время дезинфицирующим средством.

Дезинфекция носимого платья достигалась стиркой, вымораживанием и выветриванием. В указе верхотурскому воеводе, датированном 1656 г. сказано: «А в тех дворех, после умерших осталось платье в коробьях, и вы бы то платье велели вымить и развесить на морозе и выморозить».

Такой же приказ был отдан и в 1663 г. по поводу «выморочной рухляди»: «Взять платье и рухлядь всю, что у них есть, и то все вывешивать и выветривать на дворе, где они стоят… проветрить и проморозить накрепко, чтобы от них поветрие на люди не учинилось».

Приведенные предписания касались лишь тех предметов, которыми, по мнению властей, больные во время болезни не пользовались. Относительно же одежды, носильного и постельного белья и иной «рухляди», в которой больные лежали, было отдано строгое распоряжение: «А которое платьишко было у тех умерших носящее и на чем они лежали, и вы то платье и постели велели б сжечь, чтобы после умерших того платья никто не имел».

К концу XVII века относится создание первой в России временной инфекционной больницы. Первые, правда, весьма скудные указания о существовании учреждения больничного типа на Руси относятся к глубокой древности. О существовании больниц на Руси еще в X веке говорит Герберштейн. В 1020 г. при Киево-Печерском монастыре была устроена богадельня, в которой призревались инвалиды-хроники. В XI веке переяславский епископ построил близ Киева церковь: «И строение, и врачеве и больницы всем приходящим безвозмездно врачевание, тако же и в Милитине, своем граде устрой, и по иным своим градом Митропольским… сего же не бысть прежде на Руси».

В «Домострое» Сильвестра есть особая глава о том, «како посешати в монастырях, и в больницах, и в темницах, и всякого скорбно». По всей вероятности, эти больницы носили характер богаделен.

Несколько более подробные сведения о больницах относятся к первой половине XVII века. В 1608 г. поляки осадили Троицко-Сергиевский монастырь, и осада длилась около года. Под конец ее среди осажденных начались какие-то повальные заболевания и цинга. Ксения Борисовна (дочь Бориса Годунова, постригшаяся в монахини) писала в марте 1609 г.: «Да у нас же… моровая поветрея: всяких людей изняли скорби великие смертные, по всякой день хоронят мертвых человек по двадцати и тридцати и больше». Авраамий Палицын в конце 1608 г. сообщил о появлении мора в монастыре: «И образ же твоя болезни ведом в нужных осадах, юже нарекоша врачеве цынга»¹⁷⁶.

Н. М. Карамзин также упоминал о цинге, опустошавшей монастырь: «Долговременная теснота, зима сырая, употребление худой воды, недостаток в уксусе, пряных зельях и в хлебном вине произвели цингу; ею заразились беднейшие и заразили других. Больные пухли и гнили, живые смердели, как трупы… умирало в день от 20 до 50 человек: не успевали копать могил…».

Л. Ф. Змеев считал эту больницу «первым больничным учреждением в России XVII века». По его словам, в больнице «заведомо были врачи, а не монахи».

Можно предполагать, что больницы существовали и в других монастырях, но это были учреждения закрытого типа, рассчитанные на обслуживание только монахов. Больницы в городах появились позднее.

В 1652 г. боярином Ртищевым была устроена в Москве «особая больница, в коей находились 2 жилых палаты для приема и помещения недостаточных больных от 13 до 15 человек».

Л. Ф. Змеев назвал эту больницу «первой гражданской правильно устроенной больницей в России». При ней был постоянный врач.

В 1654 г. во время войны с поляками Ртищев сопровождал царя в походе и в пути организовал небольшие временные больнички или госпитали для нищих, увечных и больных, которых он подбирал по дороге. Эти больницы он содержал за свой счет. Ввиду того что в то время была эпидемия чумы, возможно, что в них попадали и чумные или выздоравливавшие от чумы больные. Однако прямых указаний на это у нас нет.

Имеются сведения о том, что такие же больнички устраивались и другими «большими боярами» того времени – Черкасским, Матвеевым, Апраксиным, Ордин-Нащокиным. Однако все это были лишь частные и случайные учреждения.

Первое же, содержавшееся на государственные средства, медицинское учреждение было открыто в Москве в 1678 г. В августе этого года, во время упорных боев под осажденным Чигириным, среди русских солдат было много раненых. Имелось и много больных «прилипчивыми болезнями». Когда в конце сентября 1678 г. раненые и больные добрались до Москвы, то «раненых и больных солдатского строю начальных людей и рядовых солдат лечить на Рязанском подворье; и которые будут приходить и стоять в том подворье начальных людей бездомовных и солдат, и тех поить и кормить, и о том послать во дворец память».

В октябре в Аптекарский приказ прислана «роспись раненых и больных». По этой росписи их оказалось 796 человек – «и на Рязанском подворье тем раненым в палатах не вместиться».

Указ 11 октября 1678 г. устанавливал для ходячих раненых солдат нечто вроде временной амбулатории, где они и врачи получали казенное довольствие. Кроме амбулаторий, другим указом того же года предписано было открыть на Арбате временную больницу для солдат, страдающих «прилипчивыми болезнями», кровавым поносом и «опухолью». Врачами в больницу были назначены доктора Лаврентий Блюментрост и Андрей Кельдерман. В целях профилактики этим врачам запрещено было посещать не только царский дворец, но и расположенную в Кремле, «верхнюю» (дворцовую) аптеку. Рецепты, ими написанные должны были поступать в «Новую аптеку» (на Варварке у Крестца). Кельдерману предписывалось: «А буде в которых стрелцах болезни прилипчивые – велеть ему о том извещать; а изветы писать в Новой аптеке, а в Верхнюю Аптеку ему в то время не ходить».

Следовательно, это подобие «военно-временного госпиталя» обслуживало стационарной помощью солдат, страдавших острыми инфекционными болезнями и, возможно, цингой. Это учреждение можно считать первой содержавшейся на государственные средства временной инфекционной русской больницей.

Постепенно пробивала себе путь и мысль о необходимости открытия в Москве постоянной больницы. В 1682 г. издан указ об учреждении больницы «на Гранатном дворе у Никитских ворот» и богадельни в Знаменском монастыре «болящим, бродящим и лежащим нищим».

Должна была открыться и медицинская школа. В указе было оговорено, чтобы в больнице «и больных лечили, и лекарей бы учили». Был утвержден штат больницы: 1 доктор, 3 или 4 аптекаря, много (сколько – неизвестно) учеников, подъячий и довольно большой контингент обслуживающего персонала. Указ намечал открытие при больнице и особой «малой аптеки».

До сих пор остается невыясненным вопрос, была ли эта больница открыта или указ о ее открытии так и остался лишь на бумаге.

Л. Ф. Змеев утверждал, что по крайней мере первая часть указа о лечении больных – начала было приводиться в исполнение. Но это свое утверждение он документально не подтвердил.

Е. Петров отметил: «В правление Федора Алексеевича… дан был (1682) еще указ Аптекарской палате об учреждении в Москве больницы и богадельни для болящих». Следовательно, этот автор лишь констатировал наличие указа, ничего не говоря о его выполнении. Я. А. Чистович сомневался в существовании этой больницы и указывал: «Неизвестно, долго ли существовала эта больница, и даже была ли она открыта, потому что через год царь Федор умер и в следующее царствование о ней не упоминается».

Небезынтересно также указать, что уже в XV–XVI столетиях на Руси достаточно точно умели ставить диагноз многих инфекционных болезней.

В лечебниках XVI столетия есть описание кори, оспы, «моровой болячки» (чумы), кровавого поноса и чахотки, малярии, причем уже тогда была известна «ежедневная, трехдневная, четырехдневная и всякая трясавица», т. е. малярия (Груздев, Богоявленский); особенно хорошо описан сыпной тиф, с его высокой температурой, поражением головного мозга и заразительностью, и чума, с характерным поражением и быстрым распространением.

Из всего сказанного возникает вопрос: насколько же были эффективны все принимаемые и так строго проводимые противоэпидемические мероприятия?

С одной стороны несомненно, что несмотря на величайшие строгости («под смертной казнью»), предписания московских властей нередко нарушались – и «за взятку» и «по дружбе». Средства, отпускаемые на борьбу с эпидемиями, сплошь да рядом разворовывались. Недаром в «памятке», направленной в июне 1669 г. во все приказы, в том числе и в Аптекарский, написано: «Сказать во всех приказах: которые сидят у его государева дела у приходу и у расходу его государевы денежные казны себе отнюдь ничего не имали и не крали, и из приказов взаймы никому не давали ни малость… и того всего над подъячими смотрити и беречи накрепко дьяком и считать… в приказах дьяком подъячих помесячно, чтоб одноконечно у подъячих денежная наличная казна на расходы всегда была в целе».

С другой стороны, нельзя сомневаться в том, что все рациональные мероприятия московских властей из-за страшной приказной волокиты сильно запаздывали, хотя во всех «памятках» о мерах по борьбе с эпидемиями всегда подчеркивалось: «тотчас», «не замотчав», «безо всякого замотчания». Только на одну переписку донесений и приказаний уходило огромное количество времени. Ведь все бумаги, исходящие из «заморных» мест, переписывались и «в шестые» и «в седьмые». При этом в каждой исходящей бумаге дословно повторялись все «входящие», в ответ, на которые она посылалась. Все эти бумаги склеивались в «столбцы», иногда достигавшие размера 40–60 листов. Подьячий, написав «столбец», передавая его дьяку, который проверял, прежде всего, правильно ли написан царский титул. При малейшей ошибке или подчистке в нем бумага переписывалась снова. Наконец, если все было исправно, бумаги пересылались в Приказ, к боярину. Этот последний писал на ней «доложить государя» и сдавал приказному подьячему. Последний, поставив заголовок «в доклад», вновь дословно переписывал весь столбец, сдавал боярину, который и докладывал царю. Можно себе представить, сколько времени требовалось на прохождение каждой такой бумаги. А если принять во внимание дальность расстояний, плохие дороги и средства сообщения, то нет ничего удивительного, что противоэпидемические мероприятия часто начинали проводить много времени спустя после возникновения эпидемий.

Тем не менее на основании подлинных документов того времени можно утверждать, что в ряде случаев проводимые противоэпидемические мероприятия играли положительную роль в предупреждении распространения «моровых поветрий». Так, во время эпидемии чумы в 1654–1655 гг. болезнь не была занесена в Новгород, Псков, Сибирь, а в 1656–1657 гг. было предупреждено распространение эпидемии с Волги на центральные области страны. Благодаря принимаемым мерам, удавалось ограничить возникшую было эпидемию одним определенным районом.

Часть третья. XVIII век

Глава 7. Общее эпидемическое состояние России в XVIII веке

История XVIII века в России начинается великими реформами Петра I.

Петр I, и поддерживавшие его реформы круги, правильно поняв назревшие потребности Русского государства, обусловленные всем ходом его исторической жизни, провели крупные государственные преобразования.

Петровские реформы взорвали плотину многовековых традиций, и давно созревшие, но скованные до того, экономические и политические силы Русского государства получили наконец выход. «Из тьмы лесов, из топи блат», как колосс, поднялась Российская империя.

Петр I проводил тяжелую и продолжительную войну за жизненно необходимые для России берега Балтийского моря, создавал и укреплял вооруженные силы, насаждал промышленность и ремесла, развивал науку и искусство. Результаты его деятельности определяли политику Русского государства на протяжении всего XVIII века, и обусловливали резкий скачок в развитии всех производительных сил страны.

Расширялись торговые связи с западноевропейскими странами. Так, только за период с 1726–1760 гг. вывоз хлеба, железа, конопли, льна из России увеличился более чем в 2 раза. Развивалась и внутренняя торговля, возникали новые торговые пути и новые торговые центры, увеличивалось количество ежегодных ярмарок.

Укреплялось военное могущество России, совершенствовалось и развивалось русское военное искусство. Русская армия одерживала одну за другой блестящие победы над сильнейшими западноевропейскими армиями.

Россия превратилась в одно из могущественных государств того времени. Ярко изобразил возвышение и рост ее значения М. В. Ломоносов: «Похвалялись некогда окрестные соседи наши, что Россия, государство великое, государство сильное, ни военного дела, ни купечества ез их спомоществования надлежащим образом производить не может. Имея в недрах своих не токмо драгих металлов для монетного тиснения, но и нужнейшего железа к приуготовлению оружия, с чем бы сзать против неприятеля.

Исчезло сие нарекание от просвещения Петрова: отверсты внутренности гор сильною и трудолюбивою его рукою. Проливаются из них металлы и не токмо внутрь отечества обильно распростираются, но и обратным образом, якобы заемные внешним народам отдаются. Обращает мужественное российское воинство против неприятеля оружие, приуготованное из российских гор, российскими руками»¹⁷⁷.

Но, говоря о развитии России в XVIII веке, нельзя забывать, что одновременно с развитием промышленности и торговли, укреплением мощи Российской империи усиливается эксплуатация крестьян помещиками и купцами, обостряются классовые противоречия. Многочисленные войны, проводимые в то время русским правительством, целиком ложились на плечи трудового народа, крестьянства и мелкого посадского люда. Помимо барщины и оброка, крестьяне были обложены многочисленными государственными повинностями и косвенными налогами.

Вот как характеризовал положение русских крестьян в начале XVIII века один из современников и сторонников Петровских реформ «села Покровского оброчный крестьянин» И. Т. Посошков: «А в сие не велми права зритца, еже помещики на крестьян налагают бремена, неудобоносимая, ибо есть такие бесчеловечане дворяня, что в работную пору не дают крестьянам своим единого дин, еже бы ему на себя что сработать, и тако йахатную и сенокосную пору всу и потеряют у них, иль что наложено на коих крестьян оброку или столовых запасов и, то положение забрав, еще требуют с них излишняго побору, и тем излишеством крестьянство в нищету пригоняют»¹⁷⁸.

С ростом дворянской диктатуры обнищание и бесправие широких народных масс России все время растет и достигает чудовищных размеров в годы царствования Екатерины II.

В «Описании моего владения» А. Н. Радищев говорил о праве помещика: он может продать крестьянина целой семьей и поодиночке; может заставить работать столько времени, сколько захочет; может наказать крестьянина по своему произволу, так как он и судья и исполнитель своих приговоров; помещик – господин всего крестьянского имения и его детей.

Не лучше было и положение городских низов. В XVIII веке в России непрерывно росло количество фабрик и заводов, началась широкая эксплуатация вольнонаемного труда. Положение рабочих на дворянских и купеческих мануфактурах было очень тяжелым. Получая мизерную плату, они жили в страшной нищете.

Полуголодное существование подавляющей массы населения феодально-крепостнической России в XVIII веке, многочисленные и разорительные войны, непосильный гнет и эксплуатация были причиной широкого распространения эпидемических болезней.

Кроме длинного ряда эпидемий чумы, гриппа, дизентерии, оспы, сибирской язвы, в России того времени постоянно регистрируется большое количество мелких эпидемий, о нозологической сущности которых можно только догадываться, так как большинство острых инфекционных болезней шли тогда под общим собирательным названием лихорадок, горячек, перевалок. По тем же причинам не поддается анализу спорадическая инфекционная заболеваемость того времени, так как употребляемые тогда названия болезней значительно отличались от современных.

Так например, в Риге в конце XVIII века доктор О. Гун наблюдал следующие заболевания: гнилые горячки, чахотку, гнилостные лихорадки, лихорадку с красными пятнами, сливную оспу, корь, понос, желтуху, мокротную лихорадку, перемежающую трехдпевную лихорадку¹⁷⁹.

Губерт, изучая причину смертности по метрикам, в Казанской губернии, нашел, например, такие диагнозы: «припадок детской болезни, расслабление, младенческая скорбь, натуральная болезнь, гуньба, гниль в ногах, воспаление внутри, боль во всем организме, внутренняя пухота» и т. д.

Распространению инфекционных болезней способствовало плохое санитарное состояние городов. Санитарное благоустройство населенных мест России, как, впрочем, и западноевропейских городов, в XVIII веке было чрезвычайно низким.

Академик Н. Я. Озерецковский, посетивший Астрахань в 1783 г., писал, что город этот в осеннюю и зимнюю пору «переполнен бывает грязи и сырости, и величайшие в самых улицах стоят лужи, которых часто миновать не можно и необходимо надобно купать в них лошадей и марать всю сбрую. Утаить не можно, что во всей Астрахани нет почти ни одной улицы хорошо вымощенной».

Астраханский губернский доктор Лаутенбух в июне 1761 г., в донесении Медицинской канцелярии о причинах большого количества эпидемических заболеваний в городе, указывал на заражение воздуха «худыми парами от неурядства градского и всякой нечистоты и скверной вони при водах». К «градскому неурядству» Лаутенберг относил: «сырость и тягостный, смрадный дух в мясных и рыбных лавках», грязь, помет, сор и «мертвячину», валяющиеся на улицах, «нужники» при обывательских домах, выходящие дверями на улицу, так что «скверность их бывает видима».

В Казани в 1728 г. «у государева каменного двора» были расположены мясные и рыбные ряды, издававшие страшное зловоние, по городу стаями бродили бездомные и растаскивающие падаль по всему городу собаки.

Не лучше обстояло дело в Москве и Петербурге. После перенесения столицы в Петербург санитарное состояние Москвы стало ухудшаться. Особенно это заметно было в Кремле и вокруг него – у Кремлевских стен. К ним начали пристраивать лавчонки, погреба, сараи, конюшни. «Нечистота при стенах все больше и больше увеличивалась, заражала воздух».

Екатерина II писала о Москве: «Какая грязь в домах, площади которых огромны, а дворы грязные болота… Падаль и нечистоты сваливались тут же на улицах и площадях возле домов».

Скоплению мусора и нечистот способствовали разного рода земляные фортификационные работы. Благодаря им были засыпаны все стоки из города, издавна проведенные и прежде тщательно оберегавшиеся. Ров у стены Китай-города был везде завален мусором, особенно против присутственных мест. Он служил для свалки всяких нечистот и «ямою» (уборной) для окрестных жителей и прихожих. Его расчистили только в 1802 г.

Страшно загрязнялись реки, протекавшие по городу; в Москву-реку спускали навоз и всевозможные нечистоты. На берегу Яузы стояли фабрики, пивоварки, бани, сточные воды которых загрязняли реку. Вследствие этого «воды Яузы и речек, в нее впадавших, озер, болот… и скопление нечистоты от заведений и свозу заражали воздух, особенно во время жаров… и производили в окрестностях у жителей разные болезни, больше всего лихорадки»¹⁸⁰.

Петербург, который в эпоху Петра I усиленно застраивался, при его преемниках стал приходить в упадок. Петр II проектировал даже перенести столицу снова в Москву. В его царствование Петербург запустел, многие только что построенные дома были брошены, стояли без крыш, потолков и окон. Вновь Петербург стал расти только в царствование Елизаветы Петровны. Благоустройство же города началось главным образом после воцарения Екатерины II.

Нужно сказать, что правительство принимало некоторые меры по улучшению санитарного состояния городов и главным образом Петербурга и Москвы. Еще Петр I издавал указы, чтобы в Москве по большим улицам и по переулкам «навозу и мертвечины и всякого помету нигде… не метали» и о наблюдении московским обывателям чистоты на дворах и на улицах, о свозе всякого помета за Земляной город и о содержании мостовых в исправности¹⁸¹. Принимались меры по замощению улиц Москвы и Петербурга «диким камнем».

Для наблюдения за чистотой в 1712 г. было назначено от каждых 10 дворов в Москве по одному десятскому, в обязанность которых входил надзор «за чистотой на больших улицах и по проезжим переулкам»¹⁸². В 1718 г. этот надзор вменялся в обязанность созданной тогда «главной полиции».

В «Инструкции Московской полицмейстерской канцелярии», подписанной Петром I 10 декабря 1722 г., содержался ряд пунктов, посвященных вопросам благоустройства и санитарного благополучия Москвы. Так например, в пункте 20 этой инструкции записано: «Понеже многой помет и мертвечина валяется по улицам, того ради каждому жителю против своего двора, такоже в рядах и рынках и в прочих местах велеть иметь чистоту, и сор чистить, и возить за город и за слободы… а на реках Неглинной и Яузе никакого помету и сору бросать не велеть… нежели кто против своего двора и в прочих местах, где надлежит, чистоты иметь и мостов починивать не будет, а надзирателей той улицы по утру те усмотрит, и за то на тех жителях имать штраф с дворового места, с каждой сажени по 2 деньги, а ежели кто впредь будет на реки всякий сор и помет… возить и метать… и за то чинить наказание».

Эти же требования содержались и в «Наказе губернаторам и воеводам» и имели, очевидно, в виду поддержание чистоты не только в столицах, но и в губернских городах.

В 1738 г. издан указ о соблюдении чистоты на улицах Петербурга. Ранним утром, когда по улицам не было еще движения, каждый домовладелец обязан был «сметать с мостков» всякий мусор и вывозить его за город. Категорически запрещалось сбрасывать мусор и помет «на Неву и другие реки». За нарушение этого правила полагалось тяжелое наказание: битье кнутом и ссылка на вечные каторжные работы.

Сенатским указом от 3 августа 1742 г. предписывалось вычистить и замостить улицы, на которых располагались казенные и конфискованные дворы, а также и «убогие монастыри и богодельни».

Окончательное оформление полицейский надзор за санитарным состоянием городов России в XVIII веке получил в так называемом «Уставе благочиния», опубликованном в 1782 г. По этому уставу все города, вначале столицы и губернские, а позднее и уездные, делились на части, части – на кварталы. В каждую часть города определялся частный пристав, в каждый квартал – квартальный надзиратель, а помощники ему – квартальный поручик. Все эти полицейские чины обязаны были заботиться также и о санитарном благополучии вверенных им частей города, а также вести надзор за санитарным состоянием рынков и других мест торговли съестными припасами.

В обязанности частного пристава входило «иметь бдение о выполнении узаконений относительно жизненных припасов» и «иметь смотрение» за чистотой, мощением и исправлением улиц вверенной ему части. По «Уставу благочиния» чистка улиц возлагалась не на обывателей, а на подрядчика, который содержал обоз для очистки улиц и своза с них нечистот за город¹⁸³.

Однако достаточно вспомнить незабвенного гоголевского Сквозник-Дмухановского для того, чтобы представить себе как местные власти и чины российской полиции пеклись о санитарном благоустройстве российских городов.

Необходимость борьбы с многочисленными эпидемиями и эпизоотиями, наносившими огромный ущерб экономической жизни страны, ее армии и населению, обусловила появление в XVIII веке в России определенной системы противоэпидемических мероприятий.

Благодаря строгой централизации борьба с эпидемиями была унифицирована и проводилась в небывалых до того масштабах. При возникновении эпидемий пораженные болезнью населенные пункты, а иногда и целые районы страны окружались и изолировались заставами и кордонами. Существовала обязательная изоляция больных и бывших с ними в контакте. Как меру борьбы с эпидемиями часто применяли вывод населения из «заповетренных» мест. Для выезжающих из оцепленных заставами районов и городов устанавливается многодневный карантин.

Было введено в 1718 г. обязательное для жителей Петербурга, а позже (1722) и для жителей Москвы извещение, если «у кого в домах кто залежит болезнью горячкою»¹⁸⁴.

Издан был ряд указов о борьбе со скотским падежом и о мерах по предупреждению заражения людей от больных животных, причем в одном из них (1761) впервые упоминается о мухах как возможных переносчиках заразы¹⁸⁵. Проводился ряд мероприятий по борьбе с распространением оспы и для предупреждения заноса ее в ближайшее окружение царя.

Особенно большое значение для развития и формирования системы противоэпидемических мероприятий в России сыграла эпидемия чумы 1770–1773 гг. За короткий период, с декабря 1770 г. по январь 1773 г., правительство издало ряд указов, инструкций и наставлений о мерах борьбы с «моровой язвой» и для предупреждения ее дальнейшего распространения. В это время появилась строгая дифференцировка карантинов, был окончательно определен срок карантина, введен более рациональный способ дезинфекции вещей и одежды заболевших, а также домов, где были случаи заболеваний, путем окуривания их газом, выделявшимся при сжигании специальных составов (см. главу 9).

Важным разделом в системе противоэпидемических мероприятий, проводимых в России в XVIII веке, были меры по предупреждению заноса эпидемий из соседних стран. В XVIII веке произошел постепенный переход от временных карантинов и застав, устраиваемых на границах государства при получении известия о «моровом поветрии», к созданию постоянных пограничных карантинов. В 1743 г. на юге России была впервые учреждена должность специального «пограничного доктора» и двух «пограничных лекарей».

В 1755 г. сенатом было утверждено устройство постоянных карантинных застав в Киевской и Смоленской губерниях. В 1786 г. постоянный карантин был учрежден на о. Сескаре в Балтийском море (около Кронштадта), а в 1788 г. – в Иркутске.

В указе 1786 г. содержалась обстоятельная инструкция об обязанностях должностных лиц карантина, а также правила изоляции и определения на карантин больных и лиц, соприкасающихся с ними.

Указом от 7 июня 1793 г. организованы карантины в Екатеринославской губернии и Таврической области на побережье Черного моря, причем управление ими было объединено в руках одного лица, главного доктора при карантинах¹⁸⁶.

Окончательная организация постоянных карантинов закреплена обстоятельно изложенным «Уставом пограничных и портовых карантинов», утвержденным сенатом 7 июля 1800 г.¹⁸⁷

В связи с созданием постоянных пограничных карантинов впервые в России появились врачи, основной обязанностью которых являлось предупреждение заноса заразных болезней и борьба с эпидемиями. Это были первые русские эпидемиологи. Говоря о докторе при карантине, Д. С. Самойлович писал: «…Подлежит ему быть не нежущимся в пуховиках, по скороподвижнейшим во всякое время и на всякий случай всенепредвидимый. Подлежит ему быть человеколюбствующим, сострадальным, входящим для пользы повсенародной во всякообразные подробности»¹⁸⁸.

На основании опыта борьбы с эпидемиями, в непосредственной связи с практикой противоэпидемических мероприятий в России в конце XVIII века стала формироваться отечественная научная эпидемиология. Ее появлению предшествовало постепенное и продолжительное накопление эпидемиологических знаний, а окончательное оформление в самостоятельную отрасль медицины определилось всем ходом развития общественной жизни и науки.

Вопросы эмидемиологии в России в XVIII веке получили свое отражение главным образом в работах русских врачей о сибирской язве, оспопрививании (вариоляции), в медико-географических описаниях и особенно в сочинениях, посвященных борьбе с чумой.

Решающим периодом в становлении отечественной эмидемиологии были годы борьбы с эпидемией чумы 1770–1773 гг. В это время происходит не только пересмотр теоретических представлений о происхождении эмидемий, но и основательная их проверка.

В борьбе с теорией «миазм» стало утверждаться учение контагионистов. При всей своей ограниченности это учение было для своего времени несомненно передовым, прогрессивным, так как не оставляло места для всевозможных мистических толкований причин возникновения болезней, противопоставляя им конкретную и материалистическую в своей основе систему взглядов.

На основании контагионистических представлений происходило оформление разрозненных эпидемиологических знаний в единую науку, в которой более или менее гармонично сочетались теоретические представления с практическими выводами из них.

Исключительное место в ряде эпидемиологических работ того времени занимают труды Данилы Самойловича, создавшего стройное эпидемиологическое учение о способах заражения и путях распространения чумы и предложившего реальные меры по борьбе с ее эпидемиями.

Отечественные врачи, вскрывшие ряд важных эпидемиологических закономерностей распространения чумы, сибирской язвы, оспы, а далее холеры и паразитарных тифов и научно обосновавшие систему мероприятий по борьбе с эпидемиями, уже к концу XVIII века утвердили равноправие, а в значительной части и превосходство русской медицинской науки в решении ряда проблем теории и практики борьбы с заразными болезнями человека, и сыграли важную роль в борьбе за материалистическое направление в отечественной медицине.

Глава 8. Эпидемии чумы в первой половине XVIII века

В начале XVIII века чума была нередкой гостьей на территории Восточной Европы. В течение первых двух десятилетий чумные эпидемии следовали одна за другой со столь незначительными интервалами, что по существу можно говорить о ряде волн одной эпидемии.

Как правило, эпидемии начинались на Балканах, где, по мнению Л. В. Громашевского, а также В. Н. Федорова, И. И. Рагозина и Б. К. Фенюк, в XVIII веке существовали еще природные очаги чумы. Шведские войска, действовавшие во время Северной войны на территории Прибалтики, Польши, Германии и Украины, причинили народам этих стран страшное разорение и способствовали распространению эпидемических болезней. Поэтому нет ничего удивительного, что чумные эпидемии, начавшись на юге, нередко докатывались в это время и до берегов Балтийского и Северного морей.

Эпидемии «моровой язвы» наносили большой экономический урон населению тех районов страны, где они появлялись. Поэтому естественно, что они были предметом самого пристального внимания русского правительства и в официальных документах того времени можно найти довольно подробные описания «моров» на территории России, а также и сопредельных стран.

Интересные сведения в этом отношении содержатся в редактировавшихся самим Петром I «Ведомостях» – первой и единственной в то время русской газете¹⁸⁹.

В 1704 г. в «Ведомостях» появляется сообщение о появлении чумы в Константинополе: «Зело умножается в Цареграде моровое поветрие и от того многие по уездам разъезжаются». Из Турции чума быстро распространяется на северо-запад, и уже 7 декабря 1704 г. есть указания о появлении ее в Польше: «Молва есть, что там прилипчивая болезнь расходится». А в следующем номере от 20 января 1705 г. сообщалось: «Здесь на всякую неделю в костелах, поветрия ради, молитвы отправляются».

О появлении «морового поветрия» в России можно узнать из «Ведомостей» (от 5 февраля 1705 г.): «Из Варшавы декабря в 21 день моровое поветрие в России около Львова и в Волыни крепко расширяется».

В газете (№ 46 от 29 декабря того же года) впервые приводятся некоторые подробности и цифровые данные о ходе эпидемии: «Оба коронные ж гетмана под Белгородом обретаются и того ради русские воеводства от множества войск зело разоряются. Сверх того моровое поветрие ныне великого множества там и во иных местах объявляется, так что во Львове октября от 24 ноября по 5 числа четыреста тридцать шесть человек померло, в Ярославле сто пятьдесят пять человек в одной ночи умерли, и сия погибель в Яворове, Глинишане и Подолии расширяется». Моровое поветрие свирепствовало также и на Украине – в Подольской и Киевской губерниях. Оттуда оно было занесено в Польшу и Венгрию и затем войсками Карла XII – на побережье Балтийского моря и на Скандинавский полуостров. Но в «Ведомостях» сведений об этом нет. Лишь в № 3 от 10 февраля 1706 года кратко сообщалось: «Из Львова декабря в 30 день. В городе еще люди ежедневно помирают. В праздник Рождества Христова шестьдесят два человека, а в посадах пятьдесят человек померло».

Никаких клинических симптомов болезни не приводится. Поэтому категорически сказать, что это действительно была чума – нельзя. Гезер и Шнуррер считают эту болезнь чумой. Но у них полностью отсутствуют какие-либо клинические данные.

Гезер отмечал: «В 1703 году чума причинила на Украине ужасные опустошения… В 1707 году чума разразилась в Кракове, куда она была занесена из Украины… В 1708 году чума свирепствовала в Варшаве, Познани, Бреславле, Георгенсберге, Розенберге и других городах. Смертность была такой же, как во время «черной смерти»¹⁹⁰. Гезер, писавший уже накануне бактериологической эры, утверждал, что в конце концов чума перешла в ежедневную лихорадку. Единственным опорным пунктом, позволяющим предполагать, что это была чума, являются указания на высокую смертность. Но возможно, что вместе с чумой свирепствовала и малярия.

Несколько более подробными сведениями мы располагаем относительно чумы 1709–1713 гг.

Как известно, после победы над Полтавой, в 1709 г. Петр I направил часть своей армии в Польшу, другая же часть, под командованием Шереметьева вела осаду Ревеля и Риги. В Польше Петр I нашел неприятеля, «опаснейшего, нежели шведские армии, – заразу»¹⁹¹.

Во избежание появления заразы среди русских войск Петр I вынужден был посадить свою пехоту на суда.

Из Польши эпидемия бежавшими в панике шведскими войсками занесена в Скандинавские страны, где причинила огромные опустошения. В Калькроне от нее погибло 16 000 человек, в Стокгольме – 21 000 (Штиккер).

«Ведомости» поместили довольно подробное сообщение о ходе эпидемии в Польше и Швеции. В № 1 1710 г. сообщалось из Варшавы: «Весь город в смущение понеже с новою луною некоторые знаки к мору объявилися и все готовятся на иные места отъезжать».

Первые сообщения об эпидемии в Швеции были напечатаны 20 декабря 1710 года. «Из Копенгагена в первый день декабря. В Стекхолме поветрие обходит, и двор королевский оттуда на время отшел. В Стекхолме поветрием в неделю по 100 человек мрут… Из Гамбурга октября в 31 день. В Стекхолме люди ходя падают и мрут, мор так умножился, что в неделю 1100 человек умерло. Королевский сенат, чюжие министры и большая часть жителей оттуды выехали, притом великая нужда в провианте, что не привозят. От Крассоуских войск уже целый полк вымер» Следующее сообщение о ходе эпидемии в Швеции помещено в № 1 «Ведомостей» за 1711 г. «Из Стекхолма декабря в 9 день. Моровое поветрие перестает, что напредь сего в неделю 2000 человек умерло. А ныне токмо по 300 и по 400 умирают».

Затихнув в Стокгольме, «моровое поветрие» еще продолжалось в остальной Швеции. По сообщению № 7 «Ведомостей» за 1711 г. следует, «что мор в Стекхолме перестал, а в местечках еще обходится… По записке от сего мороваго поветрия болши 20 000 человек во всем городе померло».

Одновременно со Швецией и Польшей чума свирепствовала и в Германии. В номере «Ведомостей» от 14 февраля 1711 г. помещено известие из Померании: «Войско в здешней стороне от моровой болезни, а особливо пехота в Стетине и Стралсунде много терпело, токмо ныне та болезнь перестала». Эпидемия захватила также и Финляндию, и Данию. В Копенгагене от чумы погибло 20 822 человека – больше половины всех жителей. Преобладала бубонная, но отмечалась и легочная форма чумы (Штиккер).

Но наибольшее опустошение чума причинила в Прибалтике – в Эстляндии, Лифляндии и Курляндии, где в это время действовали русские войска. Особенно пострадали от нее города: Рига, Ревель, Нарва, Пернау, Кексгольм. Во время осады Риги русскими войсками в городе, по данным Штиккера, умерло от чумы и от голода около 60 000 человек.

По данным журнала «Nordisches Archiv» за 1708 г. во время осады Риги в городе умерло от чумы и голода¹⁹²2/3 жителей. Из 15 000 солдат и офицеров рижского гарнизона осталось в живых к концу осады лишь 250 человек. Брауншвейгский резидент в Петербурге Вебер, посетивший Ригу в 1713 г. во время пребывания там Петра I, писал: «В Риге я нашел положение дел… плачевным, потому что моровая язва выхватила из нее 60 000 человек»¹⁹³.

В Ревеле вымерло 9/10 всего населения города. Русские войска под Ревелем также пострадали от чумы. Но, по словам Петра I, «мор был белее в коннице, понеже оные пришли от Риги, из заповетренных мест, а в пехоте был меньше понеже в поветренные места пришли уже под осень».

В Пернау от двух полков осталось лишь 100 солдат; горожане почти все вымерли. В 1713 г в городе оставалось в живых лишь 270 человек.

Не меньше опустошения чума причинила и в деревнях Прибалтики. В деревне Руно, например, из 293 человек осталось в живых 80, в селении Кертелль из 90 живших там семейств осталось только трое мужчин и «несколько женщин».

Чума вскоре появилась и среди русских войск, расположенных в Прибалтике. До взятия Риги чума похитила из их рядов 9800 солдат и офицеров. По взятии Риги (3 июня 1710 г.) чума в армии усилилась. По данным Рихтера, количество умерших от чумы солдат и рижан было около 60 000 человек.

Чума в это время, очевидно, свирепствовала также и на Украине. Так, украинский летописец сообщает: «1710. Моровая язва великая, первее в Киеве, а после и в прочих малороссийских городах была 1710 року».

В 1711 г. чума обнаружена в Чернигове. В августе киевский губернатор сообщил Петру I, что, по донесению черниговского губернатора, в Чернигове «учинилась на людей моровая язва». Из Киева в Чернигов был командирован лекарь, доложивший, что он осмотрел 31 больного, из них 13 были «с язвами и с синими пятнами и карбункулем». Это – первое в России врачебное описание клинических симптомов «морового поветрия», описание, свидетельствующее о том, что это была действительно чума. В октябре 1711 г. чума появилась в городе Нежине.

Летописи сообщают, что «мор» свирепствовал в северной и северо-западной частях России: «Того же лета 7218 (1710) с месяца августа бысть мор в Риге и Ругодиве, во Пскове, в Избсрске, в Порхове, во Гдове и в Торжку и во всех уездах Псковских и Новгородских, сущих под Псков. И толикое множество помре людей во Пскове, яко погребати неуспеваху; и на всяк день у всякой церкви погребут человек 40 или 50, или 60, а иногда и больше, и многия церкви быша без пения, яко священипы помроша, такоже и по волостем. И обдержа тое смертоносное поветрие во Пскове и во всех вышереченных местах до рождества Христова 7219 (1711) года… не бысть в Новгороде морового поветрия, но в весях, за много верст, в Бронницах и в Хотиновском яму и по Московской дороге».

Тотчас по возникновении эпидемии Петром был принят ряд мер для того, чтобы воспрепятствовать ее дальнейшему распространению как в армии, так и среди гражданского населения России.

Было приказано произвести дислокацию войск, расположив их таким образом, чтобы одна дивизия отстояла от другой на расстоянии в несколько миль. Полки должны были располагаться на расстоянии не менее версты друг от друга. Издан указ о присылке в действующую армию достаточного количества докторов, лекарей и подлекарей.

Было также поручено наблюдать за точным выполнением указа о дислокации войск и, кроме того, письменно уведомить царя об общем числе умерших после взятия Риги, о том сколько умирает еженедельно, ослабевает ли болезнь, достаточно ли имеется лекарств при армии и «доктора в лекарствах, и лекари при вырезывании той болезни прилежно ли трудятся».

Кроме того, для проверки на месте сведений о распространении и характере эпидемии Петр послал в Ревель Долгорукова, приказав ему ехать «с великою осторожностью от продолжающейся в Нарве поветрен ной болезни, и как дорогою, так и в полках достовернее осведомиться, есть ли еще где болезнь сия». Долгоруков сообщил царю, что «оная болезнь еще есть на плюсе и за линией». Петр этому сообщению не особенно поверил и ответил, что «за линисю, как он известил, люди пухнут, и потому он мнит, что сие не от язвы, а от голоду, и потому приказал бы самому доктору туда съездить и прилежнее освидетельствовать».

Однако несмотря на скептическое отношение к донесениям Долгорукова, Петр все же приказал ему устроить на всех дорогах, ведущих к Петербургу и Новгороду, военные заставы. Заставы были расположены также по берегам реки Луги, вдоль которой, начиная от моря, была расставлена цепь солдат для наблюдения за тем, чтобы по реке не ходили суда. Приказано было вешать «не оговариваясь» как тех, кто тайно проезжал мимо застав, так и тех, кто тайному проезду содействовал.

Заставы были устроены также на дорогах, ведущих из Риги, Твери, Москвы. Указом повелевалось: «Иметь крепкое опасение и осторожность от проезжих, а особливо беречься от торговых людей и от харчевников и от людей боярских, которые тайно проезжают в домы свои из полков от Риги, дабы они не нанесли… (мирового поветрия)… Для того послать из царедворцев доброго и верного человека, дав ему полную мочь, дабы он от Новагорода и от Твери, также и от Москвы отнюдь никуда не пропускал, а пропускать только таких, которые объявят подорожные за руками главных министров или генералов, и то из тех мест, где мору нет, а из моровых мест и с такими подорожными отнюдь никого не пропускать; а кто тайно проедут, и таких имать и вешать»¹⁹⁴.

Для предотвращения заноса эпидемии в Петербург была создана особая почтовая дорога из Петербурга в Москву через Ладогу, Тихвин, Устюжиу, Железопольскую и Кашин. Ямскому приказу, ведавшему трактами, вменялось в обязанность строго следить за тем, чтобы на этом, вновь созданном, тракте почтовые лошади и подводы предоставлялись только курьерам, везущим письма самого царя и снабженным подорожными за подписями определенных лиц¹⁹⁵.

Особым указом были установлены правила приема писем и бумаг, привозимых из «заповетренных мест»: «По заставам принимать почтовые письма издали и, распечатав, держать на ветре часа по два и по три, а потом окуривать можжевельником и присылать с застав к Москве, запечатав, с своими посланными, которых для таких посылок нарочно учредить по нескольку и с почтарями оных отнюдь не спускать»¹⁹⁶.

Подобные же профилактические меры были приняты и на Украине. Указом от 7 июля 1710 г. было предписано: «От Черкасских (Т. е. украинских. – А. С.) городов по дорогам поставить заставы, и на те заставы послать людей добрых царедворцов и из офицеров с солдатами и приказать, чтоб черкасе с товарами и иных проезжих людей к Калуге и к прочим городам Московской губернии не пропускали, дав им полную мочь, ежели кто проезжие чрез указ будут проезжать какими-нибудь способами, а после пойманы будут: то бы они, не описываясь, таких вешали. А ежели они смотреть будут худо и кого пропустят: и за то плачено им будет тою же виселицею».

Заставы устроены были также в Коломне, Туле, Калуге, на реке Угре в Калужском уезде, в Боровске, Алексине, Дедилове и Можайске. На эти заставы велено было в качестве начальников определить таких дворян, «которым ныне за старостью и за увечьем по наряду на службе быть невозможно».

Именным указом предписано было сенату «в Великороссийские города, пограничные от малороссийских городов, послать указы и учинить заставы… и никого жителей из малороссийских городов в великороссийские пропускать не велели».

В октябре 1711 г. Киевскому губернатору было приказано ввиду появления «моровой язвы» в Нежине учредить вокруг города и «в иных пристойных местах» заставы и прекратить всякое сообщение между зараженными и здоровыми местностями. Начальникам Смоленской, Московской и Азовской губерний был послан указ, «чтобы они тех губерний в городах от моровыя язвы имели бережение, и из Киевской губернии из моровых мест в здоровые места… пропускать никого не велели». Этим же указом поручено было объявить о моровой язве по всей армии, предписать всем офицерам и «всяких чинов людям», едущим из действующей армии в Москву или другие расположенные в центре России места, чтобы они являлись к Киевскому губернатору с подорожными. За нарушение этого приказа полагалось наказание по «артикулу военному, чего они будут достойны».

К концу 1711 г. эпидемии чумы на Украине и в Прибалтике стали стихать, но в октябре «моровое поветрие» снова появилось в Польше, вследствие чего было приказано вывести оттуда часть русских войск в Киев.

В августе 1712 г. русский посол в Турции сообщил, что в Константинополе «объявилась моровая язва немалая», от которой «все послы разбежались по деревням и русский посол путь свой воспримет к Москве наскоро». В ответ на это письмо велено было посла задержать на русской границе и собрать у него подробные сведения о чуме в Константинополе: когда она началась и кончилась ли до его отъезда, не было ли случаев моровой язвы среди членов посольства. Все эти сведения надо было срочно сообщить в сенат. Самому же послу приказано было находиться в полной изоляции там, где он остановился, и ни к нему, и ни от него никого не пропускать. По дорогам, на переездах, переправах и в других «пристойных местах» – устроить заставы и под страхом смертной казни запретить проезд или проход мимо них.

Несмотря на эти строгие меры, «моровое поветрие» в ноябре 1712 г. было занесено в пределы Киевской и Азовской губерний.

К сожалению, совершенно не сохранились сведения о длительности и характере этих эпидемий.

В октябре 1718 г. в Петербурге было получено сообщение о том, что в Старооскольской и Белгородской провинциях появилась моровая язва. В ответ на это последовал 24 октября сенатский указ «о посылке из Аптекарского приказа в Старооскольскую и Белгородскую провинции лекарей для осмотра на людях моровой язвы». Лекари должны были явиться в распоряжение ландратов назначенных провинций и «во всем… оных ландратов быть послушным». Тотчас по прибытии лекари обязаны были вместе с ландратами «ехать в те места, где явилась моровая язва, и на людям одной моровой язвы осмотреть и освидетельствовать подлинно, а что по свидетельству явится, о том в канцелярию сената писать».

Ландратам же вменялось в обязанность «в тех провинциях около тех мест… где явится моровая язва, по большим и малым дорогам и по стешкам поставить крепкие заставы и объявить… под смертною казнию, дабы никто, никуда из тех мест не проезжали, и для того по тем дорогам, где поставлены будут заставы, в пристойных местах поставить виселицы».

Одновременно предписывалось «иметь великую осторожность в Азовской и Московской губерниях».

Армейские полки, стоявшие в «поветренных местах», велено было перевести «по усмотрению» киевского губернатора.

Принятые меры оказались недостаточными, и уже в ноябре 1718 г. пришло в Петербург известие, что в Киевской и в Азовской губерниях и некоторых Малороссийских городах оказалась моровая язва.

17 ноября 1718 г. опубликован манифест «всему, кому где ведать подлежит» о появление морового поветрия в Киевской и Азовской губернях и в Малороссийских городах.

В Инструкции капитану Горохову было предписано «ехать ему туда наскоро, с великим поспешением». По приезде он должен был объявить всему генералитету, чтобы они те места, где поветрие явилось «крепкими утвердили заставами». Всем полкам велено было иметь посты «начавши от Днепра даже до Дону». Во всех тамошних городах, «публиковать указами под смертною казнию, чтоб никто ни тайного, ни явного проезду и проходу мимо тех застав чинить не дерзали». На Горохова возлагалась ответственность за безоговорочное и тщательное проведение всех противоэпидемических мероприятий: «И для того быть ему тамо, где пристойно в средине постов, и о всем, о чем надлежит, писать к нам по вся недели». Выморочные дома приказано было сжечь «со всем, что в оных есть, и с лошадми и с скотом и со всякою рухлядью, и для большаго страху по знатным дорогам, где проезд бывает велеть, поставить виселицы». Виселицы, однако, ставились не только «для страху»: повелевалось тех, кто «презрев сей указ, мимо тех застав прокрадется… вешать неописываяся».

Курьеров, ехавших из зараженных местностей, велено было задерживать на заставах «до указа», письма у них отбирать, принимая через огонь, и переписывать трижды и лишь последнюю копию посылать по назначению, оставляя оригиналы на заставах¹⁹⁷.

Эпидемия продолжалась все лето 1719 г. и лишь осенью пошла на убыль; об этом Горохов сообщил в Петербург, указав, что «моровая язва еще и является, хотя и по малу».

В ответ последовал приказ ему «быть до указу при тех местах». Только в ноябре 1719 г. Горохов сообщил царю, что «мсровая язва весьма перестала», но лишь в апреле 1720 г. был издан указ о снятии застав в Шацкой провинции.

Судя по дошедшим и цитированным документам, эпидемия длилась около года и не вышла за пределы Белогородской, Старооскольской, Киевской и Азовской губерний и некоторых (каких именно – неизвестно) малороссийских городов. Но о клиническом характере заболевания и числе жертв данных нет. Рихтер указывал: «По недостатку надлежащих документов остается неизвестным, точно ли было в странах сих моровое поветрие или только прилипчивая и заразительная горячка»¹⁹⁸. Известным опорным моментом для суждения о характере эпидемии могут быть указания Гезера на то, что в это время в Турции, Сербии и Трансильвании свирепствовала чума. Можно предположить, что болезнь была оттуда занесена на Украину и побережье Азовского моря.

В 1720 г. чума снова появилась на юге Франции, в Провансе. Это знаменитая Марсельская чума 1720 г., во время которой из 90 000 жителей города погибло 39 134 человека¹⁹⁹.

Болезнь быстро вышла за пределы Марселя и особенно большие опустошения причинила в Тулоне, где погибло около 20 000 человек, т. е. более 70 % всего населения.

Клинически это была бубонная форма чумы. Впрочем, не исключена возможность наличия также и легочной, так как описаны случаи смерти, в которых к карбункулам и бубонам присоединялась пневмония. Больные, как правило, умирали на 2–5-й день болезни. В начале и в разгаре эпидемии не было ни одного случая выздоровления, и лишь к концу ее они стали появляться.

Марсельская чума вызвала панику в Европе. В Англии и Голландии решено было вообще отказаться от торговли с Францией, и все корабли, приходящие из портов Средиземного моря, должны были выдерживать 40-дневный карантин. Подобные же меры были приняты и в Пруссии; в Швеции приказано все привозимые из Средиземноморских портов товары сжигать на месте.

В России первое сообщение о «моровом поветрии» на юге Франции было получено в сентябре 1720 г. от российского посланника в Париже.

Тотчас по получении этого сообщения, Петр I принял ряд мер против заноса чумы в Россию.

Адмиралтейству и Коммерц-коллегии приказано было «соблюдать осторожность» по отношению к прибывающим в Ригу, Ревель и Архангельск из Франции кораблям, подвергая их санитарному осмотру.

Французским купцам было предложено для ввоза в Россию товара запастись пропуском, «пашпортом» от русского посланника в Париже.

По мере нарастания эпидемии во Франции строгости по отношению к прибывающим оттуда кораблям увеличивались, и наконец в 1721 г. начальникам всех русских портов приказано было не впускать ни одного корабля из французских гаваней. Одновременно принят ряд предохранительных мер на сухопутных границах. Генерал-губернаторам и воеводам пограничных областей был направлен именной указ – инструкция, «как поступать должно при получении первых сведений о моровом поветрии из соседних государств».

Меры эти сводились к устройству застав, на которых днем и ночью должны были «гореть огни, чтобы проезжие чрез те огни… о той моровой язве расспрашивать под смертною казнью». Приезжающих из «заповетренных мест» велено было держать на заставах и никуда не пускать, «чтоб с людьми никакого сообщения не имели».

Зараженные дома предписывалось сжигать, со всем находящимся в них имуществом и скотом. Людей же выводить «в особые пустые места». Судя по имеющемуся в нашем распоряжении историческому материалу, в Россию чума на этот раз не проникла. Однако в черновике «Ведомостей» за 1720 г., носящем название «Ведомости публичные для известия из коллегии иностранных дел», помещено сообщение из Лейпцига от 7 августа: «По некоторым ведомостям из Цареграда от 27 июня видится, что мсровое поветрие много там бедства чинит: и что ежели оно там продолжится, то султанский двор принужден будет выехать оттоль вон; еное поветрие распространяется в Могилеве и во многих местах в Подолии»²⁰⁰. В отпечатанной газете это сообщение с пометкой «чтено 2 августа 1720 г.» помещено не было. Очевидно, редактор (возможно, сам Петр I) не счел нужным оповещать население России о «моровом поветрии» в Подолии и в Могилеве. Что это была за эпидемия, решить невозможно из-за отсутствия каких бы то ни было клинических или эпидемиологических данных.

С 1725 по 1730 г. эпидемии чумы имели место в Персии, Турции, Египте (Шнуррер). Непрекращающаяся угроза заноса болезни в пределы России заставила русское правительство принять соответствующие профилактические меры. Так, в изданной в 1725 г. инструкции об управлении Азовской губернией (§ 11) было приказано: «Ему же проведывать крепко о заповетрии пограничных государств и, уведав о том, учинить той губернии своей в пристойных местах немедленно заставы крепкие, и поступать как о том указы повелевают, с которых при сей инструкции сообщены копии»²⁰¹.

В 1726 г. эпидемия чумы приняла в Константинополе огромные размеры.

Создалась прямая угроза занесения чумы на Украину. В связи с этим, в октябре 1726 г. Верховный тайный совет направил сенату указ «о непропуске никого из заграницы чрез Днепр и в Киев без выдержания карантина по случаю распространившегося в Цареграде поветрия»²⁰².

Киевский губернатор еще до этого указа устроил «крепкие заставы» и заставил курьеров «карантину выдерживать». Но эти меры признаны были недостаточными, так как «не безопасно, чтоб от приезжих купцов та язва в Малую Россию не вошла». Поэтому Киевскому генерал-губернатору, Малороссийской коллегии и генерал-фельдмаршалу князю Голицыну отдано было распоряжение устроить и в «пристойных местах» заставы и «приезжих всякого чина людей и купцов чрез Днепр и в Киев отнюдь не пропускали, но велели б им выдерживать обыкновенную карантину».

Из Константинополя чума была занесена на Крымский полуостров, и в ноябре 1727 г. Верховный тайный совет был уведомлен о появившейся в Крыму моровой заразе. Об этом он узнал от своих разведчиков, которые сообщили, что «в Крыму есть… вликий мор… и для того турки… еще в летнее время из Крыма выехали». Всем офицерам стоявших на форпостах по Днепру и Донцу полков были посланы указы, «при которых сообщены и копии с состоявшегося в 1720 г. о той предосторожности указа»²⁰³.

Однако несмотря на все профилактические меры, чума в 1727 г. была занесена в Астрахань. Предполагают, что она завезена терским казаком, прибывшим из крепости на персидской границе. Приехав, он умер от чумы 4 сентября, а через 8 дней в том же доме заболела чумой женщина.

О появлении чумы в Астрахани было сообщено в Петербург, и оттуда 27 сентября последовал указ, в котором губернатору Астрахани предписывалось руководствоваться в своих действиях указами 1720 и 1722 гг.

Особые меры предосторожности были предписаны по отношению к письмам и бумагам, идущим из Астрахани и персидских провинций. Их велено было принимать через огонь и пересылать в Царицын, куда был из Казани направлен полковник с целым штатом офицеров и командой солдат. При полковнике находился еще и переводчик «для персидских писем».

После перевода письма трижды переписывались, и лишь третья копия направлялась в Москву, где с нее снимали четвертую копию, которую и посылали в Петербург Верховному тайному совету.

Воронежскому и казанскому губернаторам приказано принять те же меры, что и астраханскому. Донскому и яицкому атаманам предписано, «чтобы они имели великую осторожность, дабы обретающиеся в крепости Св. Креста и в других тамошных местах казаки и другие им подобные люди, по своему легкомыслию, сбежав и проехав заставы, не могли в их казацкие места прокрасться и тем не нанесли бы опасной болезни». Во избежание этого предписывалось «учредить крепкие заставы, где чаемо быть таким беглецам из Персии проход».

Подобные указы об осторожности посланы были генерал-фельдмаршалу Голицыну и на Украину Наумову.

Между тем чума в Астрахани все более усиливалась. В октябре 1727 г. было зарегистрировано несколько закончившихся смертью случаев чумы. По сообщению астраханского губернатора, «8 и 17 чисел октября в четырех домах такая же болезнь над одним солдатом, да астраханского адмиралтейства мачтовой работы плотником, да над двумя мужиками, да над тремя бабами…которые и померли… и… их домы, со скотом и со всею рухлядью сожжены». Оставшиеся в живых обитатели домов, равно как и все жители той улицы, на которой они были расположены, были выселены в степь и поселены «согласно штаб-лекарскому мнению», в кибитках в «удобном месте».

В степь вывозили также и всех вновь заболевших, так что, по данным Астраханского губернского приказа, в декабре 1727 г. было вывезено в степь 116 человек (включая и караульных солдат). В январе 1728 г. от чумы умерло несколько чиновников астраханской губернской канцелярии. На заседании Верховного тайного совета были заслушаны сообщения астраханского губернатора и офицера Урусова об «опасной болезни», после чего решено было «послать губернатору указ в подтверждение, чтоб из Астрахани отнюдь никого затою опасностию не отпускали, а о курьерах и о письмах поступали б по указу 1720 года».

В марте 1728 г. было отмечено некоторое затишье в ходе эпидемии. Несмотря на это, астраханский губернатор издал приказ, чтобы «всякого чина люди, окроме офицерства и солдат, для нынешнего воздуха, кто пожелает, выехали б в степь, на бугры и не далее от города на 5 верст».

Летом эпидемия вновь усилилась, и губернатор сообщил в Верховный тайный совет, что «опасная болезнь умножилась» и появилась на судах Каспийского флота, «обретающихся военой гавани», – всего на 10 судах. Суда эти были также выведены из гавани и высланы в мороз.

Согласно указу Адмиралтейской коллегии, полагалось суда, на которых появится «опасная болезнь», затоплять. Астраханская «контора над портом» обратилась в названную коллегию с просьбой не применять этого указа, ибо в противном случае «никак провианта в крепость Св. Креста, в Дербень, и в Гилянь, за умалением судов, довольного числа завести будет невозможно, отчего не малый подлежит страх, дабы в заморских гарнизонах людей не по поморить голодом».

В ответ на эту просьбу разрешено суда не затоплять, но приказано отводить такие суда в море, «где бы ветром могло проносить. Потом те суда для опасности от такой злой язвы» вычищать и водою вымывать и «выкуривать чем пристойно, а также смотреть накрепко над теми людьми, которые на тех судах означенное будут делать, чтоб их не в скором времени с другими… допускать, дыбы от оных, от чего боже сохрани, к здоровым не пристало».

Суда были поставлены в безопасном месте, а заболевшие на них люди отправлены «на удобный остров»²⁰⁴.

По сообщению губернатора, в Астрахани с 1 по 21 июня умерло 1300 человек, «на которых по осмотру явились опасные болезни: бубоны, – «фебра малигна и петехии». С 19 по 26 июля умерло 80 человек с такими же явлениями²⁰⁵.

30 июня губернатор дал новый приказ, в котором уже требовал от всех жителей, кроме солдат, офицеров и священников, выехать из города в степь, не далее 10 верст. В приказе говорилось: «Всякого чина и достоинства людей, как из города, так и из загорода, окроме которые ко дворцу за солнчаком в садах и кроме церковного причта, всех ныне без всякого отлагательства выслать в поля, на бугры и на ватаги и были б не далее от города на десять верст»²⁰⁶. Сам же город был заперт, и вход или въезд в него был категорически запрещен. Для жителей, выселенных из Астрахани, был устроен особый лагерь, в котором они отдельными группами были размещены в шалашах, расположенных на известном расстоянии друг от друга. Для больных были отведены особые шалаши, находящиеся на расстоянии одной версты от общего лагеря. Эти своеобразные лазареты-шалаши были двух видов: для чумных больных («больных язвою») и для страдающих другими болезнями. К лагерю были прикомандированы лекарь Яган Рост и два священника, которые обслуживали как больных, так и здоровых. Съестные припасы привозились в лагерь маркитантами. Неимущие жители содержались за счет астраханской губернской казны «из имеющегося на низовой корпус провиана». Лагерь был оцеплен заставами и военными караулами.