Kitabı oxu: «Пир победителей»

Александр Сегень, Николай Макаров

Şrift:

* * *

80-летнему юбилею Великой Победы посвящается

Александр Сегень

(1959)

Николай Макаров

(1960)

Александр Сегень
Альпийские снега
Роман

Глава первая
Хлеб наш насущный

Родное слово «еда»… Не провизия, не провиант, а именно еда.

Конечно, и на войне, и в жизни вперёд выходят такие понятия, как служение Родине, доблесть, честь, отвага, наконец, любовь. Но всё это подкрепляется питанием. Подпитывается едой.

Голодный боец злой, и в первые дни несытую злобу срывает на враге. Но на третий день пустого брюха его злоба начинает перерастать во внутреннее опустошение – пропади всё пропадом, скорее бы уж убили, чем такая голодная жизнь. Он дерётся с врагом ещё злее, но уже и жизнь свою не жалеет. На пятый день такого существования им овладевает тоска, а через неделю наступает вялость, безразличие, умру – не умру…

Совсем другое дело, если боец хотя бы раз в сутки вступает в общение с полевой кухней. Он не обжорствует, но ест основательно, ровно столько, чтобы поддерживать себя в нужной форме. Сытость свою уважает и не станет безрассудно подставлять её под вражеские пули и снаряды, а будет беречь и прятать собственное тело не как пустую ёмкость, а как нечто важное, содержащее в себе ценность. И в смертный бой пойдёт с достоинством сытого воина, а не голодного, которому уже на всё наплевать.

Так размышлял старшина Арбузов, повар стрелкового полка 245-й дивизии 34-й армии, до краев наполняя двенадцатилитровый армейский термос фронтовым гуляшом, который бойцы называют макалкой. Он состоит из говядины и свинины, основательно протомлённых с картошкой, морковкой, луком и чесноком до той кондиции, когда из грудинки сами собой выскакивают косточки. Всё это щедро сдобрено подливой, которая потом остаётся в котелках, в неё макают хлеб и доедают, отчего и блюдо получило своё наименование. Но повар Арбузов слово «макалка» не приемлет, его корёжит, когда кто-то называет харчо или шурпу похлёбкой или того хуже – баландой, картофельные оладьи – драчёнами, спагетти по-итальянски – тягучей лапшой, и потому гуляш для него остаётся гуляшом. Даже при отсутствии столь обязательного компонента, как паприка. А также безотносительно к венгерскому происхождению блюда, но потому что само по себе слово удалое – поел и гуляешь.

Аромат разносился на километр, и полковой пёс по кличке Фортель переживал, что не ему всецело предназначено сие великолепие, а лишь незаслуженно малая порция.

– Ну что, брат, – сказал повар Фортелю, потрепав его за ухом. – Ты, конечно, настоящий ценитель моей кухни. Поэтому сегодня для тебя целое богатство. – И он высыпал перед носом пса гору сочных и сладких грудных косточек.

Уважающий себя Фортель не набросился, как какой-нибудь подзаборный, а с достоинством подошёл, понюхал и приступил к обеду. Зазвучал благословенный хруст.

Наглухо завинтив болтами крышку термоса, Арбузов уложил своё сокровище на брезентовые салазки, на спину забросил рюкзак с хлебом, салом, огурцами и зеленым луком и перекрестился:

– Господи, благослови!

Дивизия, в которой служил Арбузов, вошла в состав 29-й армии в середине июля, совершила марш на Бологое, потом дошла до Демянска и здесь была переписана в 34-ю армию. Во время контрудара под Старой Руссой она в середине августа заняла оборону по линии дороги Славитино – Большое Междуречье и, наконец, вошла в боевое соприкосновение с немцами, подверглась мощным ударам авиации, понесла большие потери, но стойко держала оборону.

Вот уже несколько дней полк под командованием подполковника Попова не имел возможности получить питание, воюя на пустой желудок, и приписанный к роте старшего лейтенанта Зубова фронтовой повар Арбузов по-отечески переживал за своих питомцев, отлученных от нормального питания, а сухой паек у них уже иссяк. Во сне он видел их голодные родные лица и страдал. Вот почему сегодня решился под покровом ночи пересечь огромное голое и насквозь простреливаемое пространство, добраться до своих и спасти их от голода.

Конечно, можно дождаться, когда еда малость остынет, и тогда надеть термос на спину с помощью лямок, а рюкзак разместить на груди, но ему мечталось, как он раздаёт горячее чудо по котелкам, и бойцы ликуют: «Ты смотри, ещё дымится!» А потому он спешил.

– Товарищ старшина, разрешите с вами, – в последний раз попытался напроситься младший повар рядовой Никитин. Арбузов, в мирное время работавший в лучших ресторанах, предпочитал только готовить, а потом смотреть, как Никитин разливает еду по котелкам. Лейтенант Репейников однажды заметил, что у бойцов именно Никитин инстинктивно ассоциируется с едой, поскольку его черпак доставляет пищу в котелки. Но с мнением Репейникова нельзя согласиться, бойцы прекрасно понимали, кто им готовит, а кто всего лишь разливающий.

– Отставить разговоры, – возразил Арбузов. – Если меня убьют, ты приготовишь щи да кашу?

– Доведётся, так приготовлю, – почесал за ухом Никитин. – Но лучше не погибай. Немцы шпарят, осторожнее будь, Василий Артамоныч. Термосом закрывайся, его наскрозь не пробьёшь.

– Учи учёного, – проворчал старшина и пустился в путь.

И он полз, таща за собой салазки, что нисколько пока не обременяло. Вот только ночь, как назло, стояла светлая, полнолунная, а потому предательская. Чтобы не думать о возможных неприятностях, Арбузов продолжал рассуждать о великом значении еды.

Ещё Суворов говорил: «Штык да каша – победа наша», приравнивая оружие к еде. Однажды в Италии великий полководец шёл берегом реки Треббии и увидел, как солдаты, заметив его, зачёрпывают воду, садятся и принимаются есть из котелков ложками. Подойдя, обнаружил, что в котелках одна вода. «Это что вы такое едите, братцы?» – «А изволь видеть, душа фельдмаршал, италийский суп», – отвечают они с издёвкой. «А ну-ка, дайте попробовать!» – присел к ним Суворов, взял котелок, ложку, стал хлебать да нахваливать: «А хорош суп италийский! Не жирный, не пересолен, не переперчён». Облизал ложку и говорит: «Ничего, ребята, как только крепость возьмём, будет нам суп настоящий».

Эту историю Арбузов очень любил и часто рассказывал бойцам, всякий раз добавляя: «А при мне, ребята, вы ещё ни разу италийского супа не пробовали». Опытный вояка и повар, был он и отменным добытчиком ещё со времён той, предыдущей Германской войны, особенно когда служил во Франции, где лягушатники лишь поначалу заботились о пище для русского солдата-союзника, а потом кормили всё хуже и хуже.

Но сейчас мы на своей земле, и должны во что бы то ни стало найти солдату пропитание, особенно когда он держит оборону. Поскольку известно, что в наступление иди натощак, отступай в полжелудка, а обороняйся с полным животом. Оттого и ползёт старшина Арбузов по древней земле русской под музыку пуль.

Его всегда злило, когда вспоминал, как донской казак Возовсков, тогда ещё, в Первую германскую пел: «На редуте мы стояли три часа, пуля сыпалась, жужжала, как оса». Ибо осы не жужжат, а жужжат пчёлы. А главное, каких только звуков ни издаёт летящая пуля, но только не жужжит она по-пчелиному. Стрижом – да, свистит, бывает. Или ласточкой. Или будто вдоль по натянутой струне проведут лезвием ножа. А вообще, трудно с чем-то сравнить звук пули, не говоря уж о том, что чаще всего она вовсе бесшумно летит, словно летучая мышь. Особенно – твоя. Свою пулю никогда не услышишь, которая тебя ранит или убьёт. Это всякий знает, в том числе и Арбузов, переживший несколько ранений. Лишь в нынешней войне пока, слава богу, не обозначился. Хорошо бы и на сей раз пронесло.

Итак, Суворов… Но, думается, не только он, а и всякий полководец, великий или малый, понимает необходимость правильного и своевременного приёма пищи. Горячее питание на фронте дают в часы предрассветные или послезакатные, остальное время боец пользуется сухим пайком – хлебом, салом, консервами, подножным кормом. Так положено по уставу и так правильно.

Вот и сейчас опытный повар старался до рассвета достичь наших позиций. Он думал о молитве «Отче наш», с которой когда-то в детстве родители приучали его к посещениям церкви. Там человек просит у Бога о прощении прегрешений, об избавлении от искушений лукавого, но прежде всего – «хлеб наш насущный даждь нам днесь», ибо без хлеба насущного трудно не грешить и не впадать в искушения, трудно бороться. То есть он, повар Арбузов, является мостом между Богом и человеком и по этому мосту доставляется хлеб наш насущный.

Поначалу Василий Артамонович, имея копчёную свиную грудинку, намеревался затеять гороховый суп. Его не все одобряют, поскольку у многих суп-горох пробуждает музыкальные способности, но пища эта основательная, достаточно и равномерно снабжённая жирами, белками, углеводами и имеющая хороший калораж. Сытость от неё вязкая и продолжительная, держится в человеке крепко. По мнению Арбузова, ничто так не утешает проголодавшегося воина, как полный котелок наваристого горохового супа, выполненного по всей строгости рецепта. Даже пустой, без мяса и жира, он способен поддержать силы, а уж если в нём много говядины и разваренная до изнеженного состояния грудинка, то это не еда, а настоящая симфония хорошего композитора!

Но суп – жидкость. На передовой нужно что-то потвёрже. Хороша гречневая каша, разумно облагороженная тушёнкой, тоже занимающая долговременную позицию в животе. Великолепен рис, и можно бы сделать настоящий плов по-самаркандски.

И всё же особым почтением пользуется гуляш-макалка, а суп – если пули пробьют термос, то, как ни затыкай, он больше, чем наполовину, вытечет, в то время как макалка лишится лишь трети своей составляющей.

Гороховый суп хорош, если следом за ним идёт второе блюдо, а гуляш – верный друг, он являет собой соединение первого и второго блюд. И сейчас, двигаясь через простреливаемое поле, добрый повар чувствовал, что рядом с ним не термос с бездушной смесью горячих компонентов, а живое существо и хороший собеседник, столь же сильно взволнованный тем, чтобы быть доставленным на позиции целым и невредимым. «Ну что, гуляш, доберёмся мы до ребят?» – «Доберёмся, кашевар!»

Слово «кашевар» Арбузов почему-то считал обидным, как если бы писателя назвать писакой или бумагомаракой, хирурга – мясником, художника – мазилой, поэта – рифмоплётом, пожарного – топорником, а журналиста – щелкопёром. Да, повару приходится почти всегда, кроме супов и вторых блюд, варить разные каши, но ведь не только ими ограничивается его искусство. Почему-то ресторанного повара кашеваром не назовут, а фронтового – трудягу и профессионала – запросто.

А самая худшая несправедливость, что у многих неискушённых советских людей образ повара сложился негативный – эдакий жирдяй, уплетающий во всё рыло, и пока собственное брюхо не наполнит, к приготовлению пищи не приступает. И даже приворовывает и куда-то там перепродаёт. Хотя куда он может перепродать, одному чёрту известно.

Взять хотя бы Арбузова, он, конечно, не скелет, но и не толстяк, вполне подтянут, жировая прослойка минимальная и возникла лишь потому, что приходится постоянно снимать пробу и вдыхать калорийные испарения. Ему что, нос затыкать? Он даже пригарок, вполне пригодный для поедания, не делит с Никитиным, а отдаёт желающим бойцам, и те охотно его употребляют, поскольку пригарок у Арбузова не чёрный и горький, а представляет собой хрустящие вкусные коржики, порой даже вполне похожие на блины. Обычно субтильный Никитин предварительно тщательно моет ноги, залезает в котёл, соскребает со стенок сей отход производства, и Арбузов угощает любителей, при возможности сдабривая маслом или топлёным салом. А, заметьте, нигде в инструкциях не сказано, что пригарок обладает собственной ценностью и обязан распределяться среди поставленных на довольствие. Ни в конституции, ни в уставе про пригарок вообще нигде не упоминается.

Вот ещё интересное выражение. У них в полку, да и во многих подразделениях Красной армии принято говорить о павших иносказательно и именно с точки зрения питания. Если кто-то погиб, часто о нём с тяжёлым вздохом так и говорят: «снялся с довольствия».

Поскольку словообразование носит ироничный оттенок, его охотнее применяют к немцам. Говорят, прицелившись: «Ну-ка, снимем этого фрица с довольствия». Или: «Волков сегодня молодец, двух гансов с довольствия снял».

Впрочем, друг мой гуляш, гансами их уже не называют, более популярным стало слово «фрицы», и Арбузов недавно вычитал в «Красной звезде», что это слово имеет следующее происхождение: сами немцы так называют тех, кто отправлен на восточный фронт. План нападения на СССР имеет название «Барбаросса». Этого средневекового германского военачальника звали Фридрихом, а уменьшительно – Фриц.

Тут мысленную беседу с гуляшом прервал звук, ужасный для сердца старшины Арбузова. Пробоина! – бросился он к термосу, ожидая увидеть дырку, сквозь которую вытекает вкуснейшая подлива. На сей случай у него был заготовлен патрон «Маузер», чтобы вовремя заткнуть им дырку, соответствующую распространённому немецкому калибру 7,92.

– Слава тебе, госссп! – обрадовался он, увидев лишь глубокую царапину, а не проникающее ранение. Груз оставался невредимым.

Повар полежал немного, отдышался, перевесил рюкзак на грудь, термос с помощью лямок надел на спину, а брезентовые салазки сложил и поместил между спиной и термосом.

– Вот так, – прокряхтел Арбузов, лежа лицом в сторону немцев, заслоняя термос собою.

Стрельба не прекращалась, и фронтовой повар почуял ещё пару пуль, беззвучно пролетевших неподалёку. Следовало поспешить, и он живее пополз, заслоняя собой термос, хотя это очень неразумно – если ранят макалку, всего лишь вытечет подлива и оставит обильную гущу, а если убьют человека, то и человеку каюк, и груз сам собой до позиций не добежит. Но сейчас судьба подливы Василию Артамоновичу казалась важнее, и он продолжал ползти на правом боку, заслоняя собой термос.

В защиту столь неразумного поведения Арбузова можно сказать одно: в двадцатые годы жена его вместе с пятилетним сыном Витей ушла к герою Гражданской войны комбригу Уралову, ставшему одним из деятелей индустриализации, тот усыновил Витю, и мальчик гордился бравым отчимом, а родного отца, всего лишь повара, стеснялся и не признавал. Так Василий Артамонович остался на свете один-одинёшенек и другую семью взамен горячо любимой завести не смог. Правда, случилась в его жизни одна история страсти, но о ней повар Арбузов никому не рассказывал. Отец и мать его тоже давно снялись с довольствия, и случись пуле отпраздновать успех, никто на родимой земле не зарыдает о доблестном старшине.

Вдруг кто-то сильно дернул Арбузова за рукав. Кто это?! Он оглянулся и никого окрест себя, кроме луны, не увидел. В следующий миг горячее разлилось по предплечью, и первым делом повар вновь взволновался о судьбе подливы, но боль дала о себе знать, и он понял, что ранен в руку.

Василий Артамонович достал ремешок, чтобы перетянуть запястье выше раны и остановить кровотечение. Если вытечет подлива, останется съедобная основа – картошка, мясо, макароны и прочие ингредиенты, но если вытечет кровь, в гущу превратится человек, а он для пищи совершенно не пригоден. Повар горько усмехнулся, представив себе, как его мёртвого осматривают и так, и сяк, и выносят вердикт: «Нет, не пригоден».

Арбузов прополз ещё несколько метров и от отчаяния взвыл:

– Что вы припёрлись опять на землю нашу! Всё равно мы не дадим вам жить на ней. И не завоюете вы нас никогда, сволочи!

С чего он взял, что легко и невредимо пересечёт простреливаемую насквозь местность? Откуда родилась пагубная уверенность?

– Эхма! – воскликнул повар, встал на ноги и побежал.

Раненому, ему тяжелее было тащить на спине горячее живое существо, но злость родила некую лихость – пропади всё пропадом! – и он довольно много пробежал, чувствуя, как бронхи до боли сжались от дыхательного перенапряжения. Кровь не так сильно, но сочилась из раны на руке, боль подзадоривала, и старшина продолжал бег на виду у смерти, покуда его снова не дёрнули, на сей раз за штанину, и теперь горячая человеческая подлива потекла под коленкой, забралась под портянку и дальше в ботинок. Он успел пробежать метров двадцать, прежде чем боль в ноге ниже колена не остановила его.

– Да что ж ты делаешь-то! – возмутился Арбузов, обращаясь непонятно к кому – к пуле, к гуляшу, к фрицам, к Фридриху Барбароссе, к Гитлеру или даже к самому Господу Богу. Он припал на здоровое колено и другим припасённым ремешком туго перетянул ногу выше ранения. Попытался встать и идти дальше, но не смог – боль молнией пронзила навылет от ноги до виска, он упал и потерял сознание. Очнувшись через несколько минут, попытался встать и не смог. Тупо смотрел на лежащую неподалёку раздувшуюся коровью тушу, нельзя ли торчащую заднюю ногу оторвать и использовать в качестве костыля.

– Ну что? – простонал Арбузов, теряя надежду.

Но нет, он сам всегда утверждал: потеря надежды есть последнее, что может позволить себе русский человек, да и то лишь за секунду до смерти. А у Василия Артамоновича имелась заповедь: всегда исполняй то, что проповедуешь. И он, собрав силы, встал и пошёл. Адская боль грызла ногу, но теперь он понимал, что медленно ковылять всё равно получается быстрее, чем ползти.

От боли и усталости начало мутиться сознание. Луна смотрела на него безжалостным белым ликом и стреляла по нему. Руку, ногу, теперь что, голову? Но зачем же? Ведь он хороший, несёт голодным бойцам еду, которую полагается выдать в предрассветный час. А не так, как у фрицев, их горячим кормят только раз в сутки, в полдень. А на завтрак – хлеб с сыром и кофе. Они без кофе, видите ли, и воевать не могут.

Только представить себе, что он сейчас притащит ребятам термос не с гуляшом, а с кофеем. Стыдобища!

И спиртное гансам не положено, а у нас можно. Чтоб душа не зачерствела. И сейчас в рюкзаке у Арбузова спрятано то, о чем ранее не говорилось, оно закупорено под самую крышку в его старой дореволюционной стеклянной фляге, одетой в кожу.

Словно потешаясь, смерть сдёрнула с Арбузова пилотку и унесла её метра на три. Кровь потекла по лбу, по переносице, по усам и подбородку. Неужели конец? Фронтовой повар ощупал голову и с облегчением обнаружил там всего лишь большую царапину. Смерть чиркнула лезвием по струне его жизни, но струну эту не перерезала.

И он пошёл дальше, превозмогая нестерпимый ад в ноге, перед которым боль в руке меркла, а царапина на голове и вовсе казалась укусом комара. Он шёл и, скрипя зубами, рычал.

В голове у Арбузова окончательно помутилось, только бы не упасть, только бы дойти! Страх не выполнить приказ, данный самому себе, жёг его страшнее, чем раны. И он шёл, шёл…

Сквозь туман Василий Артамонович увидел чёрный окоп, а главное – подопечных ребят в нём. И, падая в бездну окопа на руки своих родных питомцев, фронтовой повар, прежде чем потерять сознание, выдохнул громко и счастливо:

– Гуляш, ребята!

Глава вторая
Повелеваныч

Достанется же такой кабинет человеку! Даже плохо – сядешь работать, а так и манит встать и хоть на минутку подойти к окну полюбоваться. Отвлекает от работы. А скольким не повезло – окна на узкую улицу, обычная картина, ничего примечательного. Зато не манит и не отвлекает…

К тому же и окно не простое, а венецианское, двойное, с полукружиями арок наверху, а посредине – колонна. Посмотришь, и глазам не верится: храм Василия Блаженного прямо перед тобой! Кузьма Минин указует князю Пожарскому на Исторический музей. А за ними ещё Спасская башня Кремля строго вытянулась со звездой на голове.

Жаль, что ещё с лета по проекту архитектора Иофана замаскировали весь Кремль и Красную площадь. К Василию Блаженному добавили фальшивые стены из парусины, на разноцветные нарядные купола надели чехлы. И Спасскую башню фанерными щитами закрыли, а на Мавзолей, как коронку на зуб, надели фальшивое большое здание, тоже из фанеры и парусины. На брусчатке Красной площади нарисовали крыши домов. В итоге сверху кажется, что пролетаешь не над центром Москвы, а непонятно над чем. Все главные здания столицы, словно на комический карнавал, нарядились в некое бутафорское безобразие. Ходишь, и диву даёшься. Был Большой театр, стал большой урод. И думаешь, лишь бы всё это ненадолго, хоть бы к весне отбросили немца подальше от священного русского града на семи холмах. Чтобы всё это ненастоящее сняли с величественных строений.

Но как бы то ни было, а стоишь у окна напротив древнего собора с его восточной стороны и видишь, что это он, родной, один из главных символов Москвы. Настоящие его стены и под маскировкой виднеются, вот – колокольня, вот – Святая Троица, рядом – церковь Трёх Патриархов, а за нею и церковь Василия Блаженного, давшая название всему этому величественному каменному кусту. Чудо замаскированное!

А Минин и Пожарский и вовсе не спрятаны, можно с ними вполне разговаривать: здравствуйте, Кузьма Минич! Здравия желаю, Дмитрий Михайлович!

Дивный кабинет с таким видом из венецианского окна достался генерал-майору Драчёву недавно, всего неделю назад, когда его назначили заместителем главного интенданта Красной армии Давыдова, тоже генерал-майора. И уже на второй день он переставил стол так, чтобы сидеть спиной к окну, а лицом к двери. Во-первых, вид из окна не отвлекает, а во-вторых, когда кто-то приходит, не надо поворачиваться на сто восемьдесят градусов.

Ох уж это слово «интендант»! Какими только анекдотами оно не заляпано! Придумано, например, будто Суворов сказал: «Берёшь самого честного офицера, ставишь на интендантскую должность, и уже через год можно его расстрелять. Всегда есть за что». Но где такое произнёс Александр Васильевич, доподлинно не известно, и точных доказательств принадлежности данного афоризма великому полководцу не существует. Зато есть точное доказательство, что так он сказать не мог, поскольку в начале своей карьеры Суворов при фельдмаршале Бутурлине целых три года являлся не кем иным, как интендантом! Представьте себе, будущий великий полководец занимался вопросами снабжения и комплектования армии. И никто его ни за какое воровство не расстрелял. И потом он говаривал, всегда готов выменять десяток отважных героев на одного хорошего снабженца. К тому же и само слово «интендант» появилось не при Суворове, при нём провиантмейстеры занимались питанием армии, а комиссары – её вещевым обеспечением.

Забавно, что Суворов сначала служил обер-провиантмейстером, а потом стал боевым воином, у Драчёва же всё наоборот – сначала доблестно сражался, а потом постепенно и навсегда перешёл на службу снабжения.

Или вот ещё анекдот, с давних пор шастающий повсюду, про то, как Сталин на параде поздравляет войска, поздравил пехоту – ура-а-а! Поздравил артиллеристов – ура-а-а! Поздравил всех остальных – ура-а-а! Дошёл до интендантов: – Ну что, гады, воруете? – Ура-а-а!

Смешно? Как-то не очень. Но надо же на кого-то сваливать поражения, и вот они, козлы отпущения, тут как тут: интенданты всё разворовали. Или с еврейским акцентом – Сталин: «Здравствуйте, товарищи интенданты!» А они ему: «Здгавствуйте, здгавствуйте!» Хотя евреев в интендантской службе всегда насчитывалось столько же, сколько и везде, ни больше ни меньше. Да и слово «интендант» отнюдь не евреями придумано, а французами, и переводится оно как «управляющий», и впервые таковую должность учредил знаменитый французский кардинал Ришельё, которого в своих «Трёх мушкетёрах» Александр Дюма изобразил в виде угрюмого борца против любовных похождений королевы.

В России налаженной организацией снабжения армии первым занялся Пётр Великий. Постепенно служба снабжения вооружённых сил заняла своё достойное место среди главных, без которых победа немыслима. В девятнадцатом веке появилось Главное интендантское управление с главным интендантом, коему подчинялись интенданты окружные, им – корпусные, тем, в свою очередь, – дивизионные, и так далее. А в ведомстве находились вещевые склады, обмундировальные и обозные мастерские, продовольственные магазины, хлебопекарни, мукомольни и сенопрессовальни.

После революции 1917 года интендантская служба Красной армии быстро развивалась, и в 1935 году появились воинские звания от высших до низших чинов. А спустя пять лет ввели и генеральские звания.

И вот теперь генерал-майор Павел Драчёв со стороны улицы Разина, бывшей Варварки, входил в Главное интендантское управление РККА, имеющее численность почти в тысячу сотрудников и состоящее из четырёх управлений – продовольственного снабжения, вещевого снабжения, обозно-хозяйственного снабжения и квартирно-эксплуатационного, а также нескольких отделов – мобилизационного планирования, организационного, кадров, перевозок, складов, торговли, эвакуации, восточных складов, приёмки и отправки посылок, инспекций по пожарной охране, котлонадзору, служб интендантского снабжения, и, наконец, двух отделений – секретного и общего.

И всё это разветвлённое и весьма увлекательное сообщество располагалось на Красной площади, дом 5, в бывшем здании Средних торговых рядов, соседнем по отношению к Верхним, которые теперь ГУМ. Построено в 1893 году по проекту архитектора Романа Ивановича Клейна указом императора Александра III. Ансамбль состоял из трёхэтажного кольцевого комплекса, во внутреннем дворе которого ещё четыре двухэтажных корпуса. Словом, много чего можно разместить. Под рядами находились огромные подвалы с заездом со стороны улицы Разина, а вход внутрь всего комплекса через три подъезда, два – из Хрустального переулка, один – из особого подъезда аж на Москворецкой улице. Поскольку строилось уже в технически передовое время, то и оснащение дома оказалось на высоте – отменная вентиляция, система пассажирских и грузовых лифтов, централизованное отопление и даже собственная электростанция.

Называлось всё это великолепие – Второй дом Реввоенсовета, а в последнее время – Второй дом Наркомата обороны. В тридцатые годы его намеревались снести и построить новое, более просторное здание, но планы так и не осуществились. Хорошо это или плохо, бог весть, но Павлу Ивановичу казалось, что хорошо. Вдруг бы начали, снесли, стали строить, а тут война, и не работать ему в кабинете с окнами на Красную площадь!

Время стояло тяжелейшее, середина октября, немцы рвались к Москве, страшась увязнуть в подмосковных снегах зимою. С нашей стороны срочно строилась зона обороны, первый рубеж – Клязьма, Сходня, Нахабино, Перхушково, Красная Пахра и Домодедово; второй – за спиной у первого в двадцати километрах, а третий проходил уже по самой столице – окружная железная дорога, Садовое и Бульварное кольца, Москва-река.

Вот до чего дошло! А ведь ещё летом надеялись на Смоленское сражение, хорошо оборонялись, контрнаступали… Но немец оказался гораздо сильнее, чем думали. И получили от него по зубам сильно, сдавали один город за другим, отступали в крови и бессильной злобе. Вот уже пали Калуга и Боровск, после чего Государственный Комитет Обороны принял решение об эвакуации из Москвы в Нижний Новгород, он же – Горький, в Самару, она же – Куйбышев, в Пермь, она же – Молотов, и в другие города на Волге и за Волгой.

Так что новое назначение Павел Иванович получил в самое угрюмое время первого года великой войны.

Он родился в конце прошлого, дореволюционного века, в 1897 году, шестнадцатого, а по новому стилю двадцать девятого января в уездном городе с чёрно-жёлтым названием Оса Пермской губернии. Отец держал торговую лавку в селе Николаевском, но стать крупным негоциантом и разбогатеть так и не смог. Зато детей производил лихо, и кроме Павлика в семье родилось ещё семь братьев – Саша, Сёма, Вася, Ваня, Миша, Коля, Митя и три сестры – Нина, Лена и Лида. Итого – одиннадцать новых жителей великой империи.

Из всех Павлуша выделялся умом и тягой к знаниям, лучше считал, быстро всё схватывал, после Николаевской церковно-приходской школы страстно хотел учиться дальше, но отец строго запретил и отдал пятнадцатилетнего юношу в чайную контору «Губкин-Кузнецов и К°». По первости на должность мальчика на побегушках, но хозяин быстро заметил отменные способности парнишки и определил его на должность конторщика:

– Строго следить за всеми, кто как работает, понял? Всё за оглоедами пересчитывать, и ежели какой недочёт, а того хуже – злоумышление, мне сразу докладывать. Быть над всеми, вести строжайший учёт. И научись повелевать людьми. Это и в конторе, и в дальнейшей жизни пригодится. А за то и денежку я тебе положу хорошую, не обижу.

Так говорил хозяин Губкин. Со всеми перечисленными обязанностями Павлуша мгновенно освоился. Он легко считал в уме, не пользуясь бумажкой и карандашом, цифры как-то сами собой вращались в его голове и стремительно выдавали правильный результат. Зоркий глаз паренька всё вокруг подмечал, всё видел, а главное – даже и предвидел. Служащие конторы и не думали злоумышлять, ибо он сразу предупредил, что поставлен за всем следить, и за то получает приличный оклад.

Но повелевать… Эту науку приходилось осваивать с трудом. И поначалу ничего не получалось, покуда он не прикупил на ярмарке специальное пособие Гроссер-Кошкина «Управляй и властвуй. Десять непревзойдённых способов распоряжаться людьми».

Так-так… Способ первый: «Зри в душу». И Павлик стал вырабатывать особый взор, который, как учило пособие, «заставляет человечество видеть в вас своего властелина и подчиняться вам». Стоя перед зеркалом, он старался смотреть себе в глаза так, чтобы не на поверхность глаза, а глубоко внутрь, как бы насквозь самого себя, в самую душу. Следовало выработать взор пронзительно-решительный, и помаленьку начинало получаться.

Способ второй: «Поза Наполеона». Ножку выставлять вперёд, но не далеко вперёд, руки в боки, но не вычурно. Иногда ладонь подсовывать под ремень или кушак. Поза должна свидетельствовать о том, что ты крепко стоишь на ногах и никто не способен завалить тебя. Голова слегка откинута назад, но не так, будто вот-вот отвалится. Поначалу получалось смешно, но постепенно и с позой он справился. Научился принимать властное положение рук, ног, тела и головы и видел, что все остальные служащие чаще всего имеют позу подчинённую и зависимую, неуверенную, а то и заискивающую.

Способ третий: «Христова заповедь». Тут Гроссер-Кошкин напоминал о том, что Христос учил всегда говорить «да» – если да, и «нет» – если нет. И ни в коем случае не давать клятв. Очень полезный совет! И если раньше Павлик, бывало, отвечал людям вместо «нет» – «Всё зависит от того, что…» или: «Смотря, как сложатся обстоятельства…» и считал это умным, то теперь на любые решительно заданные вопросы он отвечал однозначно – да или нет. И увидел, что это и впрямь действует. Человек, получивший односложный отказ или столь же односложное согласие, больше не задавал ненужных вопросов. А когда Павлику говорили: «Чем клянёшься?» или «Не может быть, побожись», он отвечал: «Сказал да, значит, да!» или «Говорю нет, стало быть, нет!». Иногда добавляя: «Христос заповедовал: никогда ничем не клянись».