Kitabı oxu: «Свечи жгу. Стихи»

© Александр Николаевич Шатайло, 2026

ISBN 978-5-0062-7089-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

С РИФМОЙ ПО ЖИЗНИ

СВЕЧИ ЖГУ

 
Душа похожа на свечу,
когда душа тиха.
Я пламя духа различу
в явлении стиха.
 
 
Стихи —
святое ремесло —
я часто свечи жгу.
И от души
и я могу
почувствовать тепло.
 

ВРЕМЯ КНИЖЕК

моей цыганочке

 
выносят мешки
магазины
для мусорных
ранних машин.
 
 
а в уличные
корзины
бросают
поверх вершин.
 
 
солнце спускается
ниже.
бродит внизу
народ,
 
 
купит билетик
трижды,
а рядом —
корзины рот.
 
 
туда
и моя пятёрка
летит,
как масло и сыр.
 
 
у солнца —
в крови —
гимнастёрка:
солнце боролось за мир.
 
 
красный закат,
и рыжий,
жёлтый,
оранжевый он.
 
 
город прижат.
и выжат.
осиротел
неон.
 
 
мы
всё ниже
и ниже.
солнца тяжёл закат.
 
 
время настало
книжек,
с книжками
в спальнях лежат.
 
 
я уложился
тоже,
выбрал себе
одну,
 
 
ту,
которая мной же
написана
под луну.
 
 
нравится книжку
мацать,
нюхать
её листок.
 
 
кто-то
делает в двадцать,
а я свою
в полтишок.
 
 
будто бы
новой ложкой
хлебаю
старинный супец.
 
 
шёл не прямою
дорожкой,
много на мне
колец —
 
 
тех, какими
отмечен
самый
обычный пенёк.
 
 
солнце
присядет
под вечер:
– дай посижу, Санёк!
 
 
только цыганка
гадает
также,
как с давних пор.
 
 
и всё опять
совпадает.
руду
забираю у гор.
 
 
я – буду!
я, Неля, поверил,
во всё,
что открылось тебе.
 
 
и лучше
европ и америк
хорошие книги
в судьбе!
 
 
я буду.
я чую породу.
везёт самосвал
руду.
 
 
не знаю,
какого я роду.
не знаю,
в каком я ряду.
 
 
но томик <А. Пушкин> возьму
я завтра к бра моему.
 

ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗ

 
Жилетка чёрная под стёклышком лежит —
в ней Пушкин падает,
в неё Дантес стреляет.
Пером писать
мне век мой не велит,
и на столе свеча не догорает.
Для современников, для нас,
важны походы по музеям.
Я на диван живой глазею,
а человек – исчез,
хотя и Муза с нами
и Пегас.
Остались строчки —
чувственны, легки.
Осталась осень.
Оголила плечи.
Зима осталась.
Место у реки.
И человек с букетиком замечен.
Но сгинул век.
И шум его живой.
Другими были,
но творили люди.
Всё кануло.
Всё поросло травой.
Всё испарилось.
Словно уточка на блюде.
Не тихо в мире.
Вновь шумы идут.
И даже не ходи к гадалке:
труба зовёт,
в трубу ведут —
и выплюнут у времени на свалке.
И птицы белые – морские чайки —
слетятся и чего-нибудь найдут.
Кувшин пустой останется от нас,
а может в нём найдут ещё монеты.
Находим каски ржавые
и пистолеты,
и ветерана слушаем рассказ.
И только поле не меняет цвет —
меняет вид:
фашист не топает по полю.
Машины времени не будет. Нет.
(И хорошо. И с этим я не спорю.)
Но как-то странно исчезает жизнь,
как будто не было событий.
Солдатик мёртвый неизвестно где лежит —
и жизнь ещё полна открытий.
Но столько повидала жизнь,
что в самый раз
концу быть света.
Но ходим по земле,
земля дрожит —
теперь у каждого в руках ракета,
и взрыв страшнее пистолета.
 

ДОЛГО СПЛЮ

 
позавидуешь железу
не уложишь спать гранит
я в морскую жизнь не лезу —
кто там спит или не спит
 
 
но как водится – с рассветом —
как обычно как всегда
своим зеркалом и цветом
миру явится вода
 
 
и синхронно – следом следом
отразятся облака
а я сплю
ведь я не еду
на поимку судака
 
 
подниматься очень рано
это всё-таки почёт
кто встаёт тому в карманы
или в душу бог даёт
 
 
ничего ещё не знаю
спит сознание ещё
может в мамонта кидаю
я уже копьё своё
 
 
может сам бегу и прячусь
динозавриков страшась
я ребята не ребячусь
хотя есть такая страсть
 
 
если спишь ты долго-долго
мир не станет долго ждать
птицы страшные над Волгой
могут вскорости летать
 
 
будет мир уже не прежним
будет снова одинок
а ведь сладко
а ведь нежно
я продрых без задних ног
 
 
надо мной кричали чайки
и наверно вороньё
и горилла в моей майке
смотрит в зеркало моё
 

У ПЯТНАДЦАТИ ДВЕРЕЙ

 
Россия, забери меня в страну,
когда я крепенько засну.
 
 
В твою, в мою, короче – в нашу,
верни меня, Шатайло Сашу.
 
 
Верни меня, как ты умеешь,
хоть на коне, когда стемнеет.
 
 
Хоть на воздушном змее полечу:
ты запусти его – я захвачу!
 
 
Но знаешь ты, что лишь во сне
я окажусь в своей стране.
 
 
И знаю я – и ты во сне
вернёшь нас всех, кто жил в стране.
 
 
Давай заснём. Чтоб как-то поскорей
проснулись – у пятнадцати – дверей.
 

ВОЗВРАЩАЕТСЯ ЛИЦО

 
Мне интересен Свет,
что воскресил Христа.
Ему ведь тоже это интересно.
В небесной черни
новая звезда
рождается
погибшей вместо.
Пусть Бог ты.
И в душе ты есть.
Но обо всём
так сразу не узнаешь —
ты остаёшься тем,
кем пребываешь,
но мёртвых звёзд
в тебе
не перечесть.
И новых.
Новых.
Жизнь —
вовек учись.
Сегодня —
музыка органная.
А завтра —
музычка карманная —
достал айфон —
и файлов зашибись!
Сегодня —
меч.
Девятый легион.
А завтра – рёв
и гусеницы танка.
Не знает Бог,
кем станет он,
и не расскажет всё ему цыганка.
А мне сказала:
буду я старик.
Тянуть до гроба буду его лямку.
Но молодой
Исуса лик
так хочется поставить в рамку!
Его представлю.
А себя никак.
Ну разве можно
тухленькой капусточке
лететь в борщец,
что пахнет вкусненько,
и заявлять,
что будет самый смак?
И мы смешны в конце концов.
Какие мы на финише уроды!
Верните девушке лицо,
тупые лепщики природы!
Какой же Свет
вошёл в Христа?
Ведь даже в нём
такого Света нету.
Он не был под землёй,
он не лежал скелетом,
но если гаснет свет…
То будет темнота.
Какая же у Света сила,
чтоб так
гордиться Сыном и Отцом?
Не верится.
Не верится.
Но возвращается лицо,
которое нам молодость
однажды подарила.
 

ИДУТ К ТЕБЕ

 
приходит кот
прижмётся ночью
и мне покажется
воочью
что всё живое
все предметы
все звёзды неба
и планеты
ко мне идут
хотят прижаться
в любви
и доброте
признаться
 

КИСЛЕНЬКИЙ МУРАВЕЙ

 
сладкая пчёлка
вернулась с медовой трассы —
желудочек полон нектарной массы
отмывает солнышко пальчики от мёда
в очень сладкой водичке
где много народа
в муркином животике
зарождается семья —
но не сладенького хочется —
а кисленького муравья
 

СНЕЖОЧЕК И ПОДОРВАННЫЙ ДЖИП

 
А снег…
Он понимает нас,
что мы счастливые,
когда к нему выходим.
Сияющих и тёплых глаз
мы с белизны его не сводим.
 
 
А ты,
Володенька, куркуль,
иди откапывай машину, —
снег не козёл,
не отзовётся на скотину,
бери лопату,
если хочешь сесть за руль.
 
 
Рычишь,
и проклинаешь небо,
ты всеми четырьмя
надёжно влип.
Взорвалось небо —
подорвало джип,
но никогда снежочек
гадом не был.
 

УБИТЫЙ УДОД

 
красота спасёт мир
эта фраза заезжена до дыр
 
 
как и привычка дёргать за косичку
потому что девочка красивая
и учится на отлично
 
 
но девочка не смотрит в сторону того
чьё нутро закрутилось
как шарик лото
 
 
потому что девочка красивая
а у мальчишек натура паршивая
 
 
вы тоже паршивые
дорогие девчонки —
кладёте ей в туфельку
злые иголки
 
 
несчастна картина
пабло пикассо
несчастна картина
леонардо да винчи
девочку элю
из десятого класса
однажды повесят
мишенью отличной
 
 
за то что красива
и больна не тобой
ей надо в лицо —
кислотой
кислотой
 
 
да спасёт красота
длинноногих и тощих —
их самих
и весь мир
и жену мою с тёщей
 
 
пусть покажут нам попы
в купальниках рыбки
ведь по попе похлопать
приятней чем скрипке
 
 
ну а что говорит паранджа?
а за нею
за тёмной
каждая хороша
и таких не потащишь в сторону гаража
 
 
ты погладил цыплёнка
его детское
жёлтенькое перо
 
 
а в полдневном саду
как погладить удода
если он спит
и красив
и не видит твоё нутро?
 

В ЗОЛОТОЙ ДЫРЕ

 
Чёрная дыра поглотила звезду,
                как целый город, —
как жил этот город?
Он исчез бесследно.
 
 
Золотая дыра моей облетевшей улицы
не слабее чёрной —
 
 
всасывает,
                     затягивает,
похищает.
 
 
Оставляя люк открытым —
 
 
заглядывайте:
 
 
на высокой шелковице
я похож на жадного ворона:
мои губы синеют (но это ещё не конец),
пластилиновый воин
       заколол такого же воина,
дарят «Волгу» педальную
бабушка и отец,
пистолет у меня
и пилотка на мне со звёздочкой,
скоро выпадет снег
           и будет кругом красота,
ранним утром в Бендерах
перед чайною ложечкой
открываю я рот —
ем тело Христа.
 
 
Пистолет у меня
и пилотка на мне военная,
но я космонавтов
вырезал из газет.
Был Шаталов такой…
И открылась ему Вселенная.
Я – Шатайло.
Большой разницы нет.
 

СУНДУК

 
Последний путь
пусть будет не печален.
(Теряя силы,
руки разожму,
за поручни земли
схватившись.) Посему
я запасаюсь тёплыми вещами.
Во свет или во тьму,
я все-таки с собой возьму
опавших листьев
яркие ковры
и много снежных шариков
от нашей детворы.
Уж эти вещи
можно взять с собой
на самолёт,
на перелёт
в наш дом родной?
 
 
И будут вещи нас хранить,
держать нас вместе,
чтоб не случилось
там, на месте,
а всякое ведь может быть…
 
 
Ведь нам лететь иль плыть
не сто кэмэ, не двести…
Мне повезло сундук добыть,
где много места.