Kitabı oxu: «Благочинное семейство»
В доме Жана-Луи всё было в высшей степени прекрасно. Его скромный городской особняк, с двух сторон зажатый узкими проулками, был гордостью главы семейства, предметом восхищения гостей города и зависти соседей. Городской совет нередко ставил в пример хозяйство Жана-Луи, образцового гражданина и отца почтенного семейства.
Когда солнце вставало над Октионом, вторым городом в провинции Каррас королевства Океандрии, свет золотил разукрашенные резные ставни и наличники дома Жана-Луи. О, как хорош был этот дом! Сколько любви и денег вложил в него владелец вместе со своей супругой, достойной мадам Филиппой! Дом буквально утопал в цветах, за которыми ухаживала хозяйка дома, и ей помогали в том две малютки-дочери, столь славные, что каждый норовил назвать их маленькими ангелочками.
Жан-Луи был одним из лучших цирюльников города, и всякий вельможа непременно желал, чтобы именно этот мастер помазка и бритвы работал… нет! – творил чудеса над его шевелюрой, усами и бакенбардами. Только он мог так искусно превратить недостатки, если не в нечто восхитительное, то уж точно что-то приятное.
И каждый в городе знал, что добродетельнее и почтеннее семейства вряд ли возможно отыскать в округе. Настоятель собора святого Марка с благоговением отмечал, что вся семья была на службе и проповеди каждое воскресенье, не пропускала ни единого праздника и щедро жертвовала на нужды храма и святой церкви.
Ни Жан-Луи, ни Филиппа, ни дочери их, ни даже слуги никогда не были замечены в сколь бы то ни было дурном или компрометирующем обществе. И если про кого-то из соседей Жана-Луи проходил хоть малейший слух, что тот… неблагонадёжен… вся семья тотчас отказывалась его принимать, и почтенный цирюльник не то, что не обслуживал такого не вполне достойного господина, даже и не здоровался с ним.
Воистину семья была нравственной.
– Что ты читаешь, дитя моё? – бывало спрашивал Жан-Луи у старшей дочери Луизы, присевшей с книгой у окна.
– О, батюшка, я читаю истории мэтра де Примара о знаменитом стрелке Робле де Худе, что противостоял жестокости баронов и защищал простой народ, – с восторгом говорила девочка, показывая отцу красочные гравюры.
– Так-так, – почёсывая голову, говорил Жан-Луи, – откуда же это у нас?
– Мне подарила эту книгу дражайшая тётушка, мадам Софи, – потупясь, отвечала дочка.
– Ах, вот какое дело! Что ж, моя мила дочь, тебе не стоит читать подобные романы! Они научат тебя непочтению к старшим, а хуже того, к властям! Такая книга лишена всякого смирения, и, того и гляди, его лишишься и ты! Мэтр дэ Примар разнузданный человек! От его книг тебя будут мучить дурные мысли, а от них портится характер, и что совсем ужасно, волосы! Поверь мне, дочь моя, я столько видел дам и господ, кто из-за книг вынуждены прятать лысины под париками, что сомнений быть не может! Книги, подобные этой, однозначно вредны! Я не читал ни единой таковой, и оттого мои волосы столь же крепки, как и в дни моей молодости. Для твоего же блага я обязан тебя оградить от этой скверны, а посему… – он повернулся и позвал горничную: – Марго! Марго! Немедленно брось эту жуткую книгу в печку! Во имя спасения наших душ, немедленно!
– Но батюшка, я ведь ещё и главы не дочла… – со слезами говорила Луиза, едва успев вытащить любимую закладку из середины книги.
– Воистину не зря мы ходим ко причастию! Господь нас уберёг! – произносил Жан-Луи, строго глядя за тем, как выполняет горничная его приказ.
Или бывало, что младшая, Жаннет, упрашивала мать или отца отправиться на ярмарку, где кукольник каждый день давал представление на потеху публики, по два часа вещая из-за ширмы о странствиях Капитана Шарля, что спасал принцесс и побеждал великанов. И добрая матушка всегда на это отвечала:
– Жаннет, душа моя! Для чего тебе смотреть на эти глупые россказни безумного старика, болтающего противным голосом из-за кучи оборванных тряпок, сидя при том среди толпы неотёсанных мужланов! На такое может пойти только деревенщина! Ты выше этого, дитя моё! В свои пять лет ты можешь пропеть полсотни псалмов голосом херувима, так пристало ли тебе смотреть на грязных кукол, как какая-то простушка из села? О нет, дочь моя! Ты уже раз узрела отвратительные сцены на ярмарке, за что я прогнала твою кормилицу! Слыханное ли дело, водить по таким местам ребёночка главного городского цирюльника!
Малышка Жанетта с покорностью молчала, а Жан-Луи мягко поправлял супругу:
– Филиппа, я не главный, хоть и знаменит, но…
– Так станешь, Жан-Луи! Непременно станешь! Тебя не сегодня-завтра изберут!
И муж покорно улыбался жене, не заикаясь о том, что в городе Октионе цирюльник был свободной профессией, что, с одной стороны, избавляло от цеховых ограничений, а с другой приходилось конкурировать с другими, такими же свободными цирюльниками.
Мадам Филиппа, под стать своему мужу, была высоконравственной особой, если кто-то совершал нечто дурное, она не могла не высказать своего удивления, печали и негодования.
– Ах, Пьер с Колеттой пошли в театр! – вздыхала она, заламывая руки. – Что за безнравственность с их стороны! Ходить туда и для студента позор! В спектаклях всё не так, как в жизни, а уж на пьесу, что они желают посмотреть, пойти и вовсе моветон. Ведь автор! Автор – иностранец! – страдальчески вздыхала мадам Филиппа. – На сцене шпагами актёры протыкают друг друга! Какой чудовищный пример жестокости!
И Жан-Луи сочувственно кивал жене, утешая благоверную тем, что уж к рождеству совет театры если не запретит, то уж ставить спектакли иностранных вольнодумцев больше не позволит. И вновь в семье возрождалась радость в надежде на светлое разумное будущее.
– Что за прекрасное семейство, – говорили соседи. – Самые лучшие люди города!
Отец был строг, но справедлив, мать хозяйственна и заботлива, дети не шалили, не объедались сладостей, прилежно учились на дому. Ну как не гордиться знакомством с такими людьми? И члены городского совета им благоволили, намекая Жану-Луи, что ещё лет восемь-десять, и он тоже сможет претендовать на место среди них.
Одним приятным летним утром вся семья собралась на выход. Дочери были одеты в светлые платьица, подвязанные голубыми лентами. Мадам Филиппа надела лучшую шляпку, украшенную цветами. Жан-Луи надел дорогой бархатный костюм, расшитый розами, а его лаковые туфли блестели так, что резали глаза бликами солнца. Все члены семейства отправились в своём скромном, но удобном экипаже на площадь, где уже собралась изрядная толпа.
Торговцы яблоками и сидром, пирогами с любыми начинками, чаем и мёдом бойко предлагали каждому запастись едой для редкого зрелища. Портные, кучера, ремесленники, вольные и цеховые, бродяги и музыканты, кого только нельзя было тут встретить. Окна домов были распахнуты, и у каждого стояли люди. Многие хозяева квартир и домов с удачным видом в этот день прилично заработали, продавая право занять место у окна по пятьдесят су с человека. Счастливцы могли всего за пару су улучшить своё и без того прекрасное положение кувшином холодного вина.
На большом помосте на длинных скамьях, заблаговременно покрытых мягкими тюфяками расположились вельможи из городского совета. Как Жан-Луи мечтал однажды оказаться среди них! Они были так близко! И всё же намного выше его. Но скоро, каких-то лет восемь, и он войдёт в круг избранных. Он с заботой и любовью посмотрел на свою жену и дочерей. Из высокой коляски им всё было хорошо видно. А рядом с ними и сзади пристраивались открытые экипажи запоздалых зрителей.
Вдруг толпа загудела, точно потревоженный улей. Сквозь неё прошёл строй жандармов в высоких шапках и блестящих на солнце золотом эполетах.
На помосте плотный господин в высоком парике звучно приказал народу молчать, а после произнёс возвышенную речь, от которой сердца замирали, а на глаза навёртывались слёзы.
Толпа затопала ногами, подняла страшный гул, рядим кто-то оглушительно свистнул, а пару мгновений спустя, весь шум покрыл грохот жандармских барабанов. И едва он смолк, как в мимолётной тишине раздался звонкий стук ножа большой гильотины. Палач высоко поднял окровавленную голову, показав её ревущей толпе. Замутнённые остекленевшие глаза уставились на площадь. Толпа ликующе взревела.
Благочинное семейство хлопало в ладоши.
25.01.2024.
