Kitabı oxu: «Уютные тайны Воронежа»

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ Город, который разговаривает

Вечерний Воронеж дышал мягким августовским теплом, запахом свежего асфальта и лёгким флёром водохранилища, которое местные жители с гордостью и искренней иронией называют Воронежским морем. В этот час город всегда казался немного волшебным: фонари зажигались один за другим, будто кто-то невидимый осторожно проводил огненной спичкой по их верхушкам, а на старых фасадах медленно растягивались вечерние тени. Казалось, дома, уставшие за день стоять неподвижно, наконец начинали жить собственной жизнью.

Гена возвращался с Левого берега на Правый. Маршрутка № 9КС, повинуясь вечным и непостижимым законам воронежского трафика, решила сыграть в классическую игру «приеду, когда не ждали». После двадцати минут бесполезного ожидания Гена махнул рукой и пошёл пешком через Чернавский мост.

Он никуда особенно не торопился. День выдался жарким, вечер наконец принёс долгожданную прохладу, а над Воронежским морем медленно разгоралось огромное августовское небо. Гена шёл и смотрел на воду — в отражениях фонарей водохранилище действительно становилось похожим на море. Где-то вдали мерцали огни, по дрогам мчали машины, а ветер приносил с воды долгожданную свежесть.

И тут Гена увидел кота. Ровно посередине моста, там, где дорожные камеры безуспешно пытались остудить пыл разгорячённых водителей, на парапете сидел совершенно невозмутимый дымчато-серый кот. Не тот самый бронзовый Василёк с улицы Лизюкова. Живой. Упитанный. С чувством невероятного собственного достоинства.

Кот смотрел на гладь водохранилища с таким глубоким и независимым выражением морды, будто помнил Воронеж ещё до Петра Великого: лично присутствовал при закладке первого корабля, пережил строительство флота, первый полёт человека в космос, появление трамваев, маршруток и дорожных камер. А теперь вышел в отставку и просто наблюдал, как люди продолжают всё усложнять.

— Здорово, земляк, — приветствовал его Гена.

Кот медленно повернул голову и оценил Гену сначала правым глазом, потом левым:

— И тебе не хворать, — пробасил он голосом старого боцмана, давно завязавшего с морем.

Гена остановился и оглянулся: на мосту — ни души.

— Ты… разговариваешь?

— Я на вас, молчаливых, третий час смотрю, — кот вздохнул и переступил пушистыми лапами по пыльному парапету. — Назовут водохранилище «морем» и ждут чуда. А какое чудо, если вы через него даже переплыть боитесь? Пётр Алексеевич тут на галерах рассекал, а вы тридцать минут на остановке киснете, ждёте, пока девятка «КС» соизволит из небытия материализоваться. Слабый стал народец. Без огонька.

Гена осторожно потрогал лоб:

— Слушай… Жара вроде спала.

— Жара спала, а удивление осталось, — философски заметил кот и облизал лапу. — Не бойся, не свихнулся ты. Просто город сегодня уставший, швы немного разошлись, вот мы и просачиваемся.

— Кто «вы»?

— Те, кто помнит, как этот мост ещё деревянным был. И как трамваи по нему звонили... . — Кот хитро прищурился на огни Правого берега.--- А как ты думаешь, конь в Яру почему рельс в зубах держит?

Гена пожал плечами.

— Он просто однажды в понедельник в восемь утра с Машмета пытался уехать. Нервы сдали. Укусил рельсу от злости, чтобы не заматериться, да так и застыл. История, брат.

— Серьёзно? — Гена не выдержал и расхохотался. Смеялся так громко, что пара проезжавших мимо парней на электросамокатах недоумённо обернулась.

— Какое уж тут «серьёзно», — кот поднялся, выгнул спину и потянулся всем упитанным телом. — Ладно, иди давай, гуляй. А то опять пропустишь, как Пётр в сквере брови хмурит. Он к одиннадцати всегда не в духе — шум с проспекта надоедает. Да... , и увидешь Всильеа с Лизюкова, привет передай.

Гена посмотрел в сторону памятника Петру, прикинул, сколько ему до него идти, а когда снова повернулся к парапету, кота уже не было. Только ветер гонял вдоль ограждения сухой лист, да в воздухе остался лёгкий, едва уловимый запах мяты.

— Ну и вечер, — пробормотал он и пошёл дальше.

Поднявшись от моста по крутому склону, Гена вышел к Петровскому скверу. Он остановился у памятника и посмотрел на императора, а затем на вечерний город.

Воронеж жил привычной жизнью: где-то спешили маршрутки, тянулся поток машин, в окнах зажигался свет, а прохожие неспешно гуляли по вымощенным дорожкам. Всё здесь было знакомым до мелочей — немного шумным, суматошным, местами непредсказуемым и очень близким и родным.

Гена повернулся к бронзовой фигуре Петра Великого и кивнул приветствуя.

— Хороший город у вас получился, Пётр Алексеевич.

Пётр молчал, глядя куда-то вдаль, но Гене показалось, что на его строгом лице промелькнула тень тёплой ухмылки.

Постояв ещё немного, Гена попрощался с Петром 1 и по подземному пешеходному переходу поднялся к Благовещенскому собору.

Золотые купола мягко ловили последние пурпурные отблески заката. Вокруг царила удивительная тишина — такая бывает только в большом городе поздним вечером, когда гул улиц отступает.

Задержавшись у ограды, Гена впервые за вечер почувствовал странную вещь: ему не хотелось никуда бежать, листать новости в своем смартфоне или думать о завтрашнем дне. Хотелось просто стоять и смотреть. Воронеж открывался прямо перед ним, и Гена вдруг понял, что за повседневной суетой давно перестал его по-настоящему видеть.

— А ведь красивый… — тихо произнёс он.

Где-то высоко на колокольне мягко звякнул колокол, словно город услышал его слова.

От собора Гена неспеша, любуясь красотой центрального проспекта города, незаметно для себя дошёл до Кольцовского сквера.

Здесь вечер окончательно вступил в свои права. Над чашей светомузыкального фонтана разливалась знакомая с детства мелодия: «Кольцовский сквер — надежд пора…», а струи воды взмывали вверх, танцуя изумрудом, янтарём и ультрамарином. Гена присел на свободную скамейку полюбоваться этим завораживающим представлением.

Вдруг одна из водяных брызг зависла прямо перед его лицом, превратившись в крошечный светящийся шарик. Гена оторопел, пытаясь понять что происходит.

— Бывает, — раздался рядом мягкий голос.

Гена обернулся. На другом конце скамейки сидел дедушка в старинном сюртуке, тёмном цилиндре и с изящной бамбуковой тростью.

— Что бывает? — осторожно спросил Гена.

— Настроение. Иногда сбивается, — кивнул старик на фонтан.

--- У фонтана?

— У города. А фонтан просто первым это замечает.

— И что теперь?

— Ничего. Сейчас поправится.

Шарик дрогнул и опал обычной каплей.

— А я уже подумал, что он желания исполняет, — хмыкнул Гена.

— Исполняет, — улыбнулся дедушка. — Иногда.

— А если я сейчас загадаю, чтобы лето ещё долго не кончалось?

— Это желание фонтану нравится. Только исполнять он его не будет.

— Почему?

— Потому что тогда люди перестанут замечать, какое оно прекрасное, — старик тепло взглянул на него поверх очков и погладил ус. — Зато кое-что фонтан умеет делать великолепно!

— Что?

— Напомнить человеку, что он дома,--- и он ровернул голову в сторону фонтана.

Они немного посидели молча под журчание воды. Когда Гена повернулся к старику, чтобы спросить его имя, на скамейке уже никого не было. Лишь у ног лежал свежий гладкий каштан. Гена поднял его и поднёс к лицу: от каштана пахло сухим степным чабрецом, смешанным с мятной свежестью.

Гена сжал каштан в ладони. То ли подарок старика так подействовал, то ли сам вечер окончательно потерял связь с привычными законами физики, но шесть километров до Северного района сжались, словно гармошка. Улицы мягко перетекали одна в другую, перекрёстки подворачивались прямо под шаги, и не успел Гена опомниться, как шумный центр остался позади, а он уже шагал в тишине улицы Лизюкова.

У памятника Котёнку вечерняя суета стихла, туристы и семьи с детьми разошлись. Гена подошёл ближе и посмотрел Василию прямо в бронзовые глаза:

— От одного знакомого кота привет, — тихо произнёс он.

Несколько секунд ничего не происходило. А потом бронзовые усы Котёнка едва заметно дрогнули.

— Дошёл всё-таки, — промурлыкал Василий.

— Ты… его знаешь?

— А кто его не знает? — Котёнок хитро прищурился. — Сидит на мосту, смотрит на всех сверху вниз и делает вид, что ему до людей дела нет.

— Похоже на него.

— Ещё бы, — довольно протянул Василий. — Мы тут все друг друга знаем. Достаточно долго, чтобы помнить, каким Воронеж был раньше. А теперь иди домой. Ночь уже.

— До свидания, Василий.

— Давай, земляк.

Котёнок снова застыл бронзовым памятником.

Ночь полностью накрыла Воронеж. Гена подходил к своему подъезду. На перекрёстке светофор бесшумно зажег зелёный. Сунув руку в карман, Гена нащупал каштан, пахнущий чабрецом и мятой, и почувствовал, как на душе становится удивительно легко и светло.

И в этот момент за спиной снова раздался знакомый бархатный бас:

— Ну что, доброй ночи, земляк!?

Гена резко обернулся. Уличная аллея была пуста, и лишь у дальнего фонаря на мгновение мелькнула дымчато-серая спина и вильнул пушистый хвост.

— Эй! Спасибо! — крикнул Гена.

Кот даже не обернулся, но хвост его на секунду гордо поднялся трубой.

Гена переступил порог подъезда. А далеко позади, на Чернавском мосту, тёмная вода Воронежского моря отражала большую августовскую луну. Город постепенно затихал ... и улыбался совсем чуть-чуть, так, чтобы заметили только свои.