Kitabı oxu: «Герои Русской весны. Личные встречи»

Name: Герои Русской весны. Личные встречи
Author: Александр Сладков
ISBN: 978-5-04-240659-1

Şrift:

* * *

Предисловие

Специальная военная операция идет пятый год. Интернет полон сводок с фронта, окопных рассказов, описаний солдатских судеб, и все это ежедневно проглатывается населением терабайтами с одной целью – знать правду. Да-да, люди хотят знать правду, только правду и ничего, кроме правды, ищут ее, каждый вечер копаясь в авторских и безымянных каналах в надежде отшелушить «реальную новость» от выдумки, вглядываясь в говорящих бойцов на экране, чьи лица настойчиво скрыты масками, словно они, бойцы, что-то сделали и прячутся от правосудия.

А мы – репортеры, блогеры – стараемся этот интерес аудитории удовлетворить. Одни заваливают подписчиков картинками, взятыми из других каналов, выдавая их за свои: «Смотрите, у меня много, у меня все о войне». А картинки однообразные – под бравую музыку дрон от первого лица таранит украинские танки и броневики, джипы. Вражеские солдаты с большими синими лентами, обозначающими ВСУ, разбегаются в стороны. Взрыв, снятый с другого коптера, и все. Это и есть правда, точнее, реальность.

Стоп, а правда и реальность – это одно и то же или разные вещи? Интересно… Надо подумать, вернусь к этому позже.

Так вот, есть в интернете кадры боев тет-а-тет – стрелковых, ножевых, снятых экшн-камерами, с реальным звуком, стонами и предсмертными репликами проигравших. Иногда обездвиженный от ранений боец под камеру висящего над ним коптера, зная, что враг близко, выбирая между пленом и смертью, «в прямом эфире» стреляет себе в сердце, в голову или подрывает себя гранатой. На таких роликах пишут «18+», и они привлекают людей в первую очередь, потому что это уж точно правда. Или реальность?

Одно время репортеры, годами кочующие вдоль линии фронта, увлекались картинками выстрелов. Пушка, гигантский миномет, реактивная система «Град» или «Ураган». Громко и эффектно, сам сто раз снимал. Ну и боец на фоне орудия в той же маске: «…и тогда я подписал контракт. Коллектив у нас отличный, будем воевать до победы». Чуть позже к этой теме прибавилась «беспилотная классика»: дрон взлетает, а дальше картинка, снятая сверху, а на экране опять – таран танка, разбегающиеся в стороны бойцы с синими лентами ВСУ. Взрыв. Но в определенный момент съемку работы артиллерии, запусков ракет и применения беспилотников взяли на себя военные операторы Министерства обороны РФ. Теперь подобная хроника поступает на официальные телеканалы каждый день. То есть за кадрами выстрелов и взрывов уже не нужно было гоняться. Приоритетом репортеров стал поиск героев для своих сюжетов и заметок: контакт не с техникой – с людьми. А с воюющими людьми, скажу я вам, работать непросто. Нет, если вам необходимо записать интервью человека в маске, это пожалуйста:

…

– Я Медведь (Маэстро, Лис, Колчан, у бойцов нет имен, у них позывные).

…

– Да, подписал контракт.

…

– Коллектив? О, коллектив у нас хороший.

…

– Конечно, до победы, только до победы!

И вот тогда мне стало понятно: стрельбы для репортажей снято вдоволь, не хватает людей, нет личностей, история СВО в моей работе бездушна, и в этом не виноват министр обороны или мое начальство, в этом виноват я, репортер. Любой человек интересней машины, только его, как автомат Калашникова, по нормативу не разберешь, порой нужны годы, чтоб он поверил тебе, а ты, как ни странно, ему. Крайне важно для этого наблюдать за человеком, быть рядом с ним: вот солдат ест, вот он спит, вот он рассуждает о жизни и смерти, вот ругается с сослуживцем раз, другой, снова ругается, даже дерется, а потом выволакивает его же, израненного, из-под горящих бревен разбитого блиндажа, спасая от смерти. Мне довелось вот так жить рядом со многими солдатами, возвращаясь в их землянки снова и снова, к бесконечным ночным разговорам, к чаю из почерневшей от примуса кружки. Иногда возвращаться, а говорить не с кем, убили, ранили, перевели.

«Русскую весну» я встретил, когда мне стукнуло сорок восемь, и профессионально я старался быть ближе к людям, которые и знали о ситуации больше, и сами принимали решения, то есть я больше общался с командирами, чем с бойцами. Это тогда, а сейчас тем более. Вот об этих командирах я и решил написать книгу.

Некоторых героев этих заметок уже нет в живых, другие до сих пор командуют, они стали генералами, их наградили Золотыми Звездами, а мы дружим, общаемся, и я, стыдно признаться, продолжаю наблюдать за ними, изучать их. Но к ушедшим от нас я тоже возвращаюсь частенько в мыслях, бывает, сегодня оценивая их слова, поступки по-другому, не так, как вчера. Часто использую прошлое как систему доказательств для оценки сегодняшней ситуации, и даже предвидя то, что может произойти через год, пять лет, десять. А командир… У него в армии вообще и на войне в частности самый главный статус. Командир один такой, он один главный, остальные – солдаты, сержанты, заместители, связисты, разведчики, саперы, санитары-врачи-пулеметчики – исполнители его воли. И командиры «Русской весны», если рассуждать о начале событий, и командиры нынешние, в СВО, – это главные люди из всех тех, что творят историю.

Да, о правде и реальности… Я считаю, когда человек воюет и умирает или вообще делает что-то здесь и сейчас, это реальность, а правда в знании – зачем он это делает или делал. Реальность одномоментна, а правда вечна. После этой сентенции я, волнуясь, получится ли, перехожу к главным персонажам на фронтах «Русской весны» и СВО как ее продолжения.

Их было много, командиров, даже больше, чем отрядов, которые они возглавляли, например, только «Спартой» в разные времена руководили Моторола, Воха и Колыма, а теперь Малыш. Уж позвольте мне иногда их называть по позывным, хотя за столько лет этой войны слышать и обращаться через военные прозвища мне надоело.

По сути моего труда: это справочный материал, не ЖЗЛ, то есть не книга из серии «Жизнь замечательных людей», не собрание биографических очерков о главных командирах, нет. Это вариант донбасской эпопеи через мои впечатления от личного общения с людьми, ставшими главными персонажами революции русских, поднявшихся против националистов Украины.

Приведу ли я полный список командиров Донбасса? Нет. Во-первых, потому как я совсем мало работал в Луганске и совершенно не знал Мозгового, Дремова, Болотова. С 2014 года я находился в ДНР, считаю себя донецким, а в ЛНР я бывал по работе на день-два. И во-вторых, даже командиров ДНР я знаю и знал не всех, поэтому убедительно прошу не расстраиваться, если кого-то из донецких не упомяну, это исключительно по причине отсутствия личных встреч.

Предполагаю, что многим из прочитавших этот труд покажется, что я пишу что-то, не соответствующее действительности. Возможно, ведь я излагаю сугубо личные мысли, обнажаю их перед вами, делая себя в некотором роде беззащитным для критики и резких суждений. Но я открываюсь сознательно, не ради возбуждения дополнительного внимания к себе, я хочу лишний раз упомянуть имена тех, кто защитил честь и жизнь русских, россиян в смертельно опасный период. Наша война, СВО, начиналась тогда, в четырнадцатом, и не мы были ее инициаторами.

Эпиграфом сборника моих впечатлений я выбираю слова Моторолы, сказанные мне в феврале 2016 года в Донецком аэропорту: «Я увидел по телевизору много людей на Майдане. Они кричали, что хотят убивать русских. Я приехал в Донецк, чтоб увидеть таких собственными глазами. Теперь мы сами убиваем их пачками. Мы защищаем народ и будем здесь до конца».

Так вот, я пишу именно о тех, для кого эти слова – девиз, как для воюющих с фашистами в Испанскую революцию лозунгом были слова: «Но пасаран», то есть «Они не пройдут».

Я выбрал несколько форм изложения, это мои личные оценки и мысли, это интервью героев, которые, по-моему, несмотря на то что записаны мною давным-давно, бесценны для понимания, что с нами происходит сейчас и что будет происходить. Стоп, я об этом уже говорил.

Прошу принять эти мои записи не как раскрашенные впечатления о былом, а скорее это документ из собранных мной отчетов о встречах с наиболее значимыми командирами «Русской весны». Тут многие высказывания командиров, на которые можно ссылаться, и я отвечаю за их правдивость. Подчеркну, я работаю в ДНР, но есть братская республика ЛНР, в которой были и есть свои герои, о которых обязательно кто-то напишет, они, безусловно, достойны этого. И опять же, в ДНР есть много командиров, которых я не упомянул, это неправильно, тем не менее пока есть возможность, излагаю так, как есть.

Итак, приступим.

Александр Захарченко

Донбасс… Плавильный котел, который создал дончан, – особый, многонациональный, свободолюбивый народ. Сталевары-хлеборобы, шахтеры-спортсмены. В прошлом и лихие люди, и партизаны, казаки-ученые, политики, богатейшие бизнесмены. В один момент большинство этих людей превратилось в революционеров и ополченцев. В сторонников «Русской весны».

Лидером этого народа мог стать только настоящий дончанин, настоящий воин и настоящий человек. Это не возвышенные слова, перечитайте их еще раз и поймите, такими были те времена. Было много лихих командиров, но не донецких, было много донецких политиков, но не командиров. В ДНР тех лет не приняли бы чужака, не знающего Донбасс, тут нужен был свой человек, таким и оказался Александр Захарченко.

Меня привел к Захарченко мой друг, Андрей Руденко, представитель ВГТРК (Всероссийская государственная телевизионная и радиовещательная компания) в Донецке. Я репортер и собирал данные о ситуации в только что образовавшейся республике, и мы начали со знакомства с донецкими полевыми командирами. И к Александру Захарченко, командиру отряда «Оплот», отправились первому. Приблизились к территории донецкого телеканала: она была огорожена высоким забором. Калитку отворил вооруженный человек в военной форме:

– Куда?

– Нас Захарченко ждет.

– Погодите.

Несколько слов по рации, ожидание, опять пара слов.

– Проходите.

Мы прошли по коридорам, выложенным из белых мешков с песком. Второй этаж, небольшой кабинет, шкаф, сейф, стол, за столом подтянутый мужчина лет тридцати пяти, русые волосы, прическа не короткая, лицо классическое русское, кончики ушей чуть в стороны, одет в новый классический горный костюм советских времен, оперативная кобура с ремнями по плечам, пистолет. Познакомились, начали разговор. Меня интересовал взгляд Александра Захарченко на ситуацию в республике, особенно как крепка наша оборона, по окраинам Донецка уже стоял противник. Да-да, оборона на тот момент была самой важной темой, я начал разговор:

– Насколько наша оборона была крепка вот еще на следующей неделе, на прошлой, как сейчас?

– Ну, она была цельной, она и сейчас сбалансирована, есть определенные моменты, которые были устранены, было принято решение оборонять Донецк, городские бои самые тяжелые, и, понимаешь, украинские части не в состоянии полностью его блокировать, мы планируем бои в городских условиях.

– А вот украинские силовики, наоборот, утверждают, что им под силу блокировать Донецк.

– Нет ничего невозможного. Просто интересно: заявление одно, а блокируете и возьмете – совсем другое. Я понимаю, что у них очень большой численный перевес в технике, сумасшедший. У них есть авиация, у них численный состав подразделений и мобилизационный ресурс больше, чем наш, ну, вопрос в чем, мы тут на своей земле стоим, мы воюем у себя дома.

– Зашла армия Игоря Ивановича Стрелкова, там около 4000, усилило это оборону, не усилило? Или он дестабилизировал обстановку в Донецке, потому что люди с оружием неизбежно вызывают тревогу, чувство опасности у населения.

– Момент притирания подразделений, находящихся в Донецке и зашедших сюда с Игорем Ивановичем, уже закончен. Взаимодействия выстроены, поэтому его прибытие усилило оборону, причем существенно.

– Александр, все-таки здесь, в Донецке, все участки обороны уже распределены, каждый командир и его отряд занимаются подготовкой обороны, а тут пришла новая сила, и немалая, не дестабилизирует ли она ситуацию?

– Ну, вы понимаете… Наши оплотовцы воевали в подразделениях Стрелкова давно, там, в Славянске. Из батальона «Восток» в Славянске люди воевали из «Русской православной армии», мы отдавали ему этих людей на усиление. Сейчас они вернулись, они держали там свой сектор обороны, ну, получилось так, что они отошли к нам, поэтому не было такой острой конфронтации. То есть мы все друг друга знаем, дружим, общаемся. Ну а по поводу политики, ну, политика, тут такое дело, я в ней не сильно силен, поэтому это говорить не буду. То есть какая там политическая составляющая происходит, это мы увидим, буквально в ближайшие десять дней все станет ясно. Сначала идут военные решения, потом политические, это очень хорошо, потому что перед этим было наоборот, мы воевали именно исходя из политики. А теперь мы начинаем воевать и сами создаем политическую картину.

– А ваш отряд «Оплот», как он возник? Это ж одно из самых первых подразделений ополчения. Вы набирали спортсменов, бывших военных, участвовали в захвате донецкого исполкома, других административных зданий, штаб разместили здесь, на телевидении, жесткая дисциплина, чем отличается «Оплот» от остальных отрядов?

– Изначально мы занимались охраной, защитой наших земляков, участвующих в протестах против Майдана. «Оплот» возник еще в Харькове, когда был Майдан, когда мы ездили в Киев, стояли на митингах, стояли на баррикадах, помогали «Беркуту». Организаторы и основатели оплота – Жилин Евгений, это мой друг. А потом здесь я уже подхватил его знамя, здесь, в Донецке, уже на том опыте выстроил тут «Оплот», то есть это уже не участие в митингах и охрана активистов антимайдана, мы ввели военный, вооруженный компонент.

– Александр, я знаю, что сейчас «Оплот» участвует в охране общественного порядка на территории Донецка, какая сейчас криминальная ситуация?

– Ну, не буду греха таить, ситуация ухудшилась очень сильно, почему, потому что разрушен орган МВД, который мы пытались сохранить до последнего момента. Мы не можем охранять порядок так, как милиция, мы не профессионалы, у нас нету тех специфических навыков, которые присутствуют у сотрудников правоохранительных органов. Это очень сильно влияет на ситуацию. Должны быть оперативники, должны суды работать, отсутствие такого аппарата ухудшило криминальную ситуацию. Слишком много людей, которые в это тяжелое время пытаются решить какие-то свои меркантильные вопросы.

– Среди ополченцев?

– Вы знаете, среди ополченцев процент таких людей очень низок, потому что сюда пришли добровольцы на защиту людей. Но хватает и других, которые надевают военную форму и грабят на улицах, на самом деле не являясь никаким ополченцами, дискредитируя нас в глазах населения, в какой-то степени помогая противнику этими действиями. У нас среди добровольцев очень много бывших сотрудников правоохранительных органов, вот из них и будет создаваться новое МВД, и, наверное, военная полиция, и прокуратура. Этим займемся в процессе, Москва тоже не сразу строилась. Кстати, эта ситуация мобилизует население, зная, что в любой момент может быть нападение мародеров, грабителей, люди не расслабляются, они в этом плане и готовы к любым неожиданностям. И мы не расслабляемся, патрулируем улицы, держим группу быстрого реагирования, учимся координировать свои действия между подразделениями. А вот как каждому человеку, как жителю города… Хотелось бы своим землякам сказать: понимаю, тяжело, неприятно, сложно, но мы стараемся делать все возможное, чтоб вас от неприятностей защитить, мы хотим, чтоб меньше всего страдали обычные люди.

– Отсутствие активных наступательных действий киевских силовиков нервирует, влияет на моральное состояние ополченцев?

– В любом случае время играет на нас. Мы учимся, мы уже создаем регулярную армию, мы уже прекращаем воевать ополченцами, мы переходим к солдатам. Чем отличается солдат от ополченца? Ополченец воюет в радиусе ста километров от своего дома. А солдат воюет там, где ему прикажут, это армия. А украинское общество настроено негативно, Украина воевать не хочет, сюда отправляют их детей воевать, они протестуют. Я до сих пор не могу понять, вроде как страна была раньше одна, одна нация, а сейчас получается, что сюда приходят карательные отряды, нацисты, фашисты, каратели. Поэтому вот пускай теперь они думают, сколько они готовы потерять своих близких ради того, чтобы задушить Донбасс.

– Александр, им помогают сейчас американцы: и тепловизоры дают, и технику…

– Конечно, у нас этого всего нет, у нас есть дух, у нас есть сила духа. И еще хочу сказать, история дала очень много примеров, та же гражданская война, когда у Красной армии не было ничего, белогвардейцев снабжала Антанта. Чем закончилось? Народ победил. Давайте возьмем Великую Отечественную войну, которая переродила Советскую армию и всю страну из очень сильной в мегасильную страну. То есть люди закаляются в трудностях, если есть дух, есть сплоченность, есть какая-то общая объединяющая национальная идея, а у нас такая идея есть. А проживая в Украине определенное время, я себе задавал вопрос: какая идея у нас? Вот у украинцев да, ее нету. А в Донбассе появилась. А в остальной части Украины идеи нет. Есть подмена национальной идеи призывами типа «Убить террористов», «Сохранить Украину!».

– А вот вас лично война озлобила или нет?

– Ну, вы знаете, этот вопрос моральный, этический и очень сложный. Противник для меня еще не стал врагом. Я не воспринимаю многих как врагов. Вот я общался с пленными, общался даже с командирами частей, здесь находящихся, они в душе сами не понимают, ради чего они воюют. Я уверен, что многие из тех, кто находится на той стороне баррикад, разделяют те же наши принципы, за которые поднялся Донбасс. Это самоопределение, это свобода. Они такие же, они ж на Майдан выходили ради чего? Ради борьбы с коррупцией, ради лучшей жизни населения.

– Это понятно, но я не понимаю, как можно воевать, убивая не врага, а противника, соперника? Вот как можно, стоит ли это больших моральных усилий, то есть не лишняя ли это нагрузка?

– Это лишнее и стоит моральных усилий, но поймите, самая тяжелая война какая? Это между братьями, это самая тяжелая война. Когда есть, допустим, немец, есть русский – и тут враг, и то они там садились и кушали вместе. То здесь зверство, которое происходит в этой войне, оно в какой-то момент человека превращают в еще большего зверя. Но пока конкретной черты еще никто не перешел, есть определенные моменты: либо ты, либо тебя, это да. Ну тут уже понятно, ну самой злости, вот такой беспощадной ярости, когда нужно вырезать, нет, я не наблюдаю ни по себе, ни по своим бойцам, даже нет такой ненависти сумасшедшей. Но, к сожалению, это все приходит со временем.

– А с их стороны наблюдаете?

– Ну, вы знаете, скажу честно, оно уже появляется и с нашей, и с их стороны, уже идут зачатки какие-то, но вот, судя по регулярной армии, я не наблюдаю, если судя по подразделениям «Днепр», «Азов», «Айдар», то там оно изначально и было. Там тоже неоднородная масса людей, которая что-то разделяет, что-то нет, которая думает, которая не думает, которая умеет думать и которая просто тупо выполняет приказы.

Политическая жизнь Александра Захарченко началась лихо. В один миг.

Только что был командиром ополчения, и тут политик. Его избрали быстро, единогласно. В те дни все происходило искренне, порывисто. Раз, и он глава республики, в которой живет не один миллион людей, идет война и враг на пороге.

Мне кажется, Захарченко никогда не выбирал между кабинетом и улицей, он шел к людям, любил людей, любил свободу движения. В помещении его было непривычно видеть. В машине, за рулем – да. И небольшое боевое сопровождение.

Кавалькад с сиренами, по-моему, он чурался. В его стиле было неожиданно выскочить на передовую. Тогда ж ударные беспилотники не применяли, Александр приезжал сразу на первую линию. Никогда не вел себя там как гость или как большой генерал. Как главный солдат. Один из них, с правом все знать и принимать решения. Всегда привозил подарки солдатам, камуфляж, вкусности всякие, мог подарить какой-то одной позиции миномет или пулемет. Посидит впереди не один час, попьет чайку, поест консервов из банки, понаблюдает в бинокль за противником, стрельнет из снайперки куда-то вперед, а то и попросит кого-то пальнуть по украинским позициям из гранатомета. Потом еще посидит, поговорит с бойцами и уезжает. Кстати, первый Глава ДНР был ранен в бою за Дебальцево еще в 2015 году, долго ходил на костылях.

Спустя годы, когда уже началась СВО, я понял смысл всех этих посещений переднего края. Захарченко всегда сам проверял соответствие идущих ему докладов о реальной обстановке. Он не терпел лживых донесений. Потому что речь шла о защите его Родины, и он, не поясняя своих действий, разъезжал по позициям. Он не хотел быть формальным руководителем, хотел по-настоящему быть в курсе всего.

Только однажды я видел Захарченко в штатском костюме. Он поздравлял женщин ДНР с Восьмым марта. Потом мы попросили дать его интервью. Никогда не забуду его долгий взгляд на камеру, когда мы выставляли кадр. Взгляд Захарченко говорил: «Да все я знаю, что мне предначертано, все знаю, но не сверну…» Произнеся несколько фраз, он встал и сказал: «Мне бежать надо, наши Авдеевскую промзону штурмуют».

В ДНР был такой полк спецназа, его называли личной гвардией Захарченко. Мы наблюдали, как его штурмовики собирались отбивать у ВСУ Авдеевскую промзону.

Пока шли последние приготовления к штурму, наверх, прямо на автомобиле, дерзко заскочил Захарченко, хотя по дороге только что стреляли и уже были первые раненые.

– Вы быстро переоделись, только же в костюме и галстуке были!

– Костюм – это не моя одежда. Мне в нем неудобно. Чувствую себя неприятно.

Захарченко спокойный, без боевого ажиотажа, уже был наверху. Он не вмешивался в командование штурмом, вел себя как солдат, а не как присутствующий начальник. Движение штурмовых групп шло без осложнений, внизу, прямо под трассой Донецк – Горловка. Боевой контакт начался лишь минут через десять-пятнадцать. Тут, конечно, все засуетились, дополнительные группы пошли вперед. Захарченко был в привычной среде, а тридцать минут назад ведь сидел в театре, в пиджаке и галстуке, и ежился как не в своей тарелке.

Эту промзону и саму Авдеевку удалось освободить лишь спустя восемь лет в ходе специальной военной операции российской армии, в которой уже воевали многие из ополченцев.

Если на линии фронта Захарченко никогда не мешал командирам руководить боевыми действиями, то по большому счету он пристально следил за всей ситуацией, связанной с обороной ДНР, знал детали и тенденции, с ним было легко разговаривать на военную тему. Помню, во время обострения в Горловке я попросил его прокомментировать происходящее.

– Почему острее всего в Горловке?

– Да, Горловка – это как раз идет стык между третьей бригадой первого армейского корпуса ДНР и седьмой бригадой второго армейского корпуса ЛНР, те позиции, где мы соприкасаемся. На таких стыках оборона обычно слабеет, поэтому основные бои развернулись вот как раз на этом направлении. Противник, вероятней всего, прощупывает наши слабые места, и если они посчитают, что наступление будет разворачиваться успешно, то разрубят, разорвут наши коммуникации между Луганском и Донецком. Поэтому здесь все и происходит.

– Они сегодня заявили о том, что возьмут высоты вокруг Горловки, выдавят наших военных из Горловки, потом захватят Енакиево и накинут петлю на Донецк.

– Если честно, мы ждем, чтоб они это сделали. Почему? Во-первых, потому что у нас будет полное основание уничтожить противника, так как они начали наступление первые. Во-вторых, пятый год по Горловке стреляют, даже когда самые тяжелые времена были, когда Горловка была в кольце, было в кольце практически Енакиево, и никто из военных из этих городов не ушел. Это хотелки больших генералов Украины, которые кричат: мы за два часа можем ДНР уничтожить, разорвать. Поэтому вперед и с песней, ребята, наступаем, получаем как положено, вам не привыкать. Они даже свои панические отступления преподносят как подвиг. Мы вас всех ждем, гробы сами себе будете делать, если вы хотите повторить прежние потери, милости просим, на вас на всех хватит, где вас закопать, земля у нас чернозем, будет еще, наверное, еще лучше. Поэтому пускай попробуют. А по поводу высот, они и так их заняли потому, что мы выполняем Минские соглашения, мы придерживаемся режима прекращения огня, а Украина Минские соглашения не выполняет.

– Они говорят, это серая зона, мы можем занимать, мы имеем право, это официальное заявление украинских военных.

– Право они имеют просто сбежать, это их единственное право, а право на нашей земле занимать те высоты, которые мы считаем нужным, и мы считаем нужным выгнать эту бандеровскую нечисть отсюда. Чтоб ни один из них здесь больше не находился, пускай они там прыгают в своем Киеве, пускай там с голоду друг друга жрут, это их личная проблема и драма.

– Александр Владимирович, а на юге ДНР они наши силы могут отвлечь, на юге ударить, в районе Приазовья?

– Сегодня у противника нет сил и возможностей наступать широким фронтом по всей нашей территории. Они могут только точечно собрать какие-то подразделения в двух, трех местах атаковать, вероятнее всего, это Горловка, это сам город Донецк. Как говорил Жуков, противник может наступать только так и не иначе.

Феномен Захарченко заключался в том, что, никогда не служив в армии, в боевой среде он был абсолютно своим. Ему безоговорочно, с удовольствием, подчинялись даже такие сорвиголовы, как Гиви и Моторола, те самые командиры Донецкого ополчения, которые заставляли бояться себя своих и чужих.

Захарченко не пытался выглядеть сверхсовременным, он не демонстрировал поклонения гаджетам и не вворачивал неологизмы типа «тренд», «кейс», «локация». Зато сразу дал понять, что история Великой Отечественной войны – это его история, герои Донбасса – его герои. И это были у него настоящие, искренние чувства. Молниеносно превратившись в главу ДНР, он быстро стал признанным всеми, формально и неформально, настоящим лидером. К своему статусу он относился со всей серьезностью, он все делал по-настоящему, и это вызывало еще большее доверие. Александр Владимирович удивительно быстро учился, он не просто все хватал на лету, он углублялся в тему и уверенно о ней рассуждал, его речь очень быстро стала стройной, я думаю из-за того, что он понимал и знал, о чем говорил. И людям нравилось его слушать. Потому что общался он откровенно, рассказывал о том, о чем порой стеснялись говорить большие политики и стратеги. О «Русской весне», о русском Донбассе, об идее, из-за которой Донбасс восстал весной 2014 года против Киева. Я беседовал с Захарченко на эту тему.

– Какая у нас идея? Идея такая, сказали: хватит, хватит издеваться над русскими, хватит кричать, что мы кому-то что-то должны, хватит запрещать нам делать то, на что мы имеем право, и заветное нам это право в наследство передано нашими дедами и прадедами. И это вот «хватит» и есть основная идея. Сказать всему миру, сказать, что мы не заснули, что мы никому ничего не должны, что мы не исчезли с карты планеты, мы есть, мы будем. И вот эта идея и толкнула тысячи добровольцев приехать сюда и защищать Донбасс.

– Александр Владимирович, но это ж опасная вещь. В Прибалтике тоже русские могут сказать – хватит.

– Встать рядом с людьми, которые отдают свою жизнь за то, что они русские, да неважно, где ты живешь, в Иркутске, в Архангельске, на Камчатке, и показать всему миру, что мы одно общее, что мы единый народ, вот самое главное, что мы нация, которую, к сожалению, исторически разделили на Прибалтику, на Белоруссию, на Украину, на Казахстан, на Таджикистан, Киргизию и так далее, мы все равно вместе. Процесс, который начался на Донбассе, мое личное мнение, это есть начало того процесса, который потом в конце называется русским миром и объединением всего русского мира. Неважно, где ты живешь, хоть в Польше, но ты все равно русский.

– Не напугаем мы остальной мир русским миром?

– А почему мы должны об этом думать, мы должны уверенно заявить о своих правах, как ни крути, мы Российская империя, это наша история, почему мы должны бояться того, что можем кого-то напугать. Пускай они знают, что мы на самом деле вместе и что нас нельзя победить. А напугаем ли, да, скорей всего, напугаем, это правда, напугаем тем, что Россия начинает подыматься с колен, а сильная Россия всегда пугает. Сильная Россия в Сирии пугает весь мир: Англию, Америку, Францию, Германию, она всех пугает, Саудовскую Аравию, Израиль. Пускай боятся, они знают, что русского медведя нельзя будить ни в коем случае. А если дернул за нос, получай лапой.

Захарченко первым из известных политиков стал говорить о независимости ДНР как о деле решенном. Он так общался на эту тему с народом:

– Александр Владимирович! Какая ситуация с паспортами?
– Скоро будем получать. Я – первый!

Как сказал, так и получилось. Я не помню Захарченко, что-то заявляющего с пафосом, с помпой, он общался с народом, с журналистами именно так, как общался с друзьями на кухне, по-простому и с уважением.

Опять в народе:

– Что с украинским паспортом будет?
– Вам честно сказать? Свой – расстреляю.

Переломным моментом в экономике ДНР стала блокада Украиной этого бывшего своего региона. Перерубили все дороги, завалили их баррикадами, и торговые связи Донбасс-Украина были завершены. Ох, какой это был трудный момент для республики… Через российскую границу просто так не проедешь, две таможни, одна из них строжайшая, российская, начался этап выживания ДНР. Думаю, в этот момент Александр Захарченко перешел на другой уровень. Его нельзя было назвать гением политэкономии, он показал всем, что главным революционерам Донбасса не все равно, голодают люди или нет. И пошли посещения заводов, птицефабрик и других сельскохозяйственных производств. Захарченко ходил и осматривал прилавки, заезжал на рынки Донецка, разговаривал с торговцами по поводу цен. Сколько я ни наблюдал за Первым главой, он никогда ничего не делал походя, поверхностно. Пока все аннотации не прочитает – не отойдет. На рынках Захарченко проверял, не обвешивают ли народ, иногда делал это с чисто донбасской находчивостью – взвешивал свой пистолет на контрольных весах.

– Я проверю. Старый советский пистолет. Мы знаем, сколько он весит….

Вынув из ножен кинжал, он нарезал донбасские помидоры и сам пробовал то, что уходит в народ. Сначала мне казалось, что некоторые акции, в освещении которых мы участвовали, были слишком уж выпуклы, показательны. Тем не менее я пришел к выводу, что, следуя по наитию, Захарченко как мог привлекал общество к теме необходимости безопасности и вооруженной защиты Донбасса. Он сам всегда носил форму и оружие, он сам показывал всем своим видом, что он защитник, солдат, и вовлекал в эту тему, по возможности, всех остальных.

Кстати, даже при вопиющих нарушениях публично он никого не ругал и не разбирался. И каждый раз, отодвинув дела, Александр Захарченко выезжал на места обстрелов.

Особенно если были жертвы среди мирных жителей.

В те дни я имел разговор с Александром Захарченко на тему блокады Донбасса со стороны Украины.

– Блокада, санкции, как они влияют на развитие республики?

– Давайте, наверное, по порядку. Как влияют на развитие республики санкции, то есть блокада, которую ввела Украина. Скажу откровенно, на первых этапах это была катастрофа, это была катастрофа в прямом смысле этого слова, понимаете, в один момент обрубили все потоки, то есть сразу нет продуктов, мгновенно. Вот три дня нет продуктов. Две недели нет медикаментов, то есть неделя – выработали мучное, нет хлеба, нет муки. И в этот момент время вот просто как будто сжалось, стало, наверное, таким плотным, ну прям осязаемым, и 10–12 дней реальная была ситуация, просто катастрофическая. Мгновенно помогла Россия, сразу завезла все самое необходимое, но этого было мало, ну, месяца два пришлось терпеть, затянуть пояса. Но в тот же момент началась работа, мы стали смотреть, где можем сами что-то сделать, чем можем какой-то дефицит заменить. Резко поднялась роль сельского хозяйства, и сейчас тот самый упор, который мы делаем, это на сельское хозяйство, он помог нам решить основной вопрос – это продуктовая безопасность республики. На сегодняшний момент мы уже с уверенностью можем сказать, что на девяносто восемь процентов обеспечиваем продуктами питания себя сами. Именно самым необходимым: мясо, молоко, хлеб. Причем это свое производство. Мы уже понимаем, на какой урожай можем рассчитывать, сколько нужно оставить для того, чтобы прокормить страну, и сколько можно потом реализовывать, чтобы получить деньги в бюджет. Второй момент, с включением блокады со стороны Украины у нас началась паника на производстве, в бизнесе. В один момент не вывозится металл, не вывозится уголь, не вывозится и не заводится тот же окатыш для производства металла, сами производства встали, еле спасли металлургию. Почему? Потому что, если вовремя не привезти окатыш, печи заморозятся, а потом их можно сразу разбирать и выкидывать. Ну, за полгода мы эту проблему решили, металлургию спасли. Нет необходимых запчастей для ремонта железной дороги, спасибо России, сделали. И самое страшное все-таки медикаменты. Почему? Потому что слово «медикаменты» – это общее название, но если вникнуть, для кого они, кого спасают, – это ВИЧ-инфицированные дети, определенные лекарственные препараты нужно колоть постоянно, а их нет, иммунитет нарушен, ослаблен, ребенок может погибнуть. Гемодиализ – это у кого проблемы с почками, нет картриджей. Людям это ежедневно надо делать. Здесь было, конечно, сложнее, но с этим вопросом опять же помогла Россия. На сегодняшний момент можно сказать с уверенностью, что блокада уже нам не страшна, понимаете, мы научились выживать. Это вот так же, как в России, прошло импортозамещение, а нас это заставила сделать Украина, но только она заставила сделать жестко, ну и другого выхода нет: либо побеждать, либо умирать. Мы смогли выстоять, мы не умерли, мы победили.

А потом был совершен первый прорыв блокады – это была зима 2014–2015 годов, когда Киев начал замерзать без нашего угля, то есть первая трещинка в блокаде пошла. Раз необходимо покупать у нас, значит, с Украины к нам необходимо завозить какие-то ресурсы для добычи этого угля. Поэтому тут блокада уже нарушилась. Второй момент, когда блокада треснула еще громче, когда, это парадоксально будет звучать, пошел урожай зерновых. Украине нужен хлеб, у нее хлеба нет. А мы давали неплохие показатели урожаях хлеба, Донбасс был на втором месте по выращиванию зерновых. Треснуло. И вот сейчас они себя загнали в угол, они с одной стороны кричат – мы их задушим, да, это политика, а с другой стороны, они себя душат, не нас. То есть для того количества населения, которое досталось нам, ДНР хватает всего. Им не хватает ничего. Поэтому страшно, страшно было вначале. Сейчас одна проблема – необходимо политическое решение, которое позволило бы нам продавать наш уголь и вывозить продукты нашего производства на мировой рынок. Нашей продукцией интересуются Испания, Италия, вся Европа. Этого пока нет, и это создает нам определенные сложности. Но и здесь мы научились работать с российскими партнерами, и поэтому потихоньку-потихоньку процесс уже сдвигается в лучшую сторону. Но мы можем прожить без определенных вещей, например, без украинских носков, без еще чего-то, мы можем купить подобное в другом месте, а Украина не может прожить без угля и хлеба, это другой вопрос. Поэтому блокада была страшна в первый момент, скажу честно, растерянность была общая, мы не поверили, понимаете, мы не думали, что у Киева хватит ума сделать это, что Украине хватит оголтелой ненависти к нам, чтобы просто обречь на голодную смерть несколько миллионов человек, но они это смогли сделать.

А когда поняли, что мы выстояли и спокойно без этого обходимся, а они без нашего нет, они теперь не могут решить, как эту блокаду снять, как объяснить своим радикалам, что нужно снять блокаду, ведь у Донбасса многое, что надо покупать. И это касается не только угля.

– Александр, у меня создается впечатление, что вы соскучились по этой теме, у вас все время война, война, война, война, но значительное время отводится решению экономических проблем. Хотя вы выезжаете на передовую, я знаю.

– Честно скажу, я не соскучился по экономической теме, я буду говорить откровенно, мне приходится заниматься многими вещами, это правда, но вот война – это святое, понимаете, я считаю, каждый мужчина должен защищать свою родину, каждый. Неважно, глава государства ты или обычный шахтер, но в случае необходимости взять в руки автомат должен каждый. Почему? Потому что бывают такие моменты в бою, когда один-единственный ствол делает перевес в ту или иную сторону. А экономика – это тоже своего рода война, но она больше замешана на политике, то есть на грязи, Украина теперь понимает, мы с каждым днем все меньше, меньше обращаем внимания на те рычаги давления, которыми они нас пытаются где-то прижать, а победа в экономике – это, в конце концов, победа в войне, все взаимосвязано. Либо победа в войне – это тоже какой-то экономический рост. Что плохо вот в этой блокаде? Плохо то, что, я не буду скрывать, есть у нас работающие предприятия, которые платят налоги, но мы не собираем те необходимые средства, которые надо собрать, мы не можем выполнить социальные обязательства перед людьми, выплатить заработную плату. Надо продать металл, потому что тот металл, который сертифицирован на Украине, про него весь мир знает, что он украинский. Наш металл не может быть сертифицирован у нас так, чтоб его покупали за границей, мы непризнанная страна. Но это если брать в процентном соотношении: из ста процентов проблем эта ситуация давала нам восемьдесят процентов, сейчас это уже процентов тридцать. Мы эти проблемы потихоньку нивелируем, потихоньку, потихоньку, и я скажу больше, благодаря этой блокаде мы получили одного очень хорошего союзника для себя – это время. Время, которое убивает Украину, и время, которое нам дает возможность развиваться, это сделала сама Украина. Они не просчитали последствий, которые теперь наступили для них. А мы сказали: вы хотите, чтоб мы умерли с голоду, – мы не умерли, вы хотите, чтоб мы не могли работать, – мы будем работать. И пружина, которую они сжали, она раздвинулась в другую сторону. На Украине нет хорошего менеджмента, который может просчитывать не только экономические риски, а еще и социальные вопросы, политику в том числе.

– Александр Владимирович, вы коснулись перспектив, которые имеет Украина на территории Донбасса, но в Киеве при каждом удобном случае говорят: мы должны восстановить контроль, мы войдем в Донбасс, сюда рвется украинская армия, Киев угрожает, а народ в ДНР устает, народ хочет жить юридически полноценно. Может ли Киев додавить?

– Это очень острый вопрос, и есть опасность в чем-то, но опасность не в том, что народ устает, а более опасность в другом. Вы сказали, что у нас нет охоты на ведьм, мы не преследуем тех людей, которые жили на Украине, вернулись обратно сюда, здесь их хозяйство, это святое, здесь могилы их родителей. Но они все равно носители чуждой нам идеологии. Но здесь другая есть вещь, которую Киев не просчитывает, понимаете, между Донецком и Киевом исторически всегда были какие-то разногласия, но никогда не было той реки крови, которая сейчас протекла. Она очень глубокая, в ней нельзя найти брода, ее не переплывешь, ее не переступишь, ее просто не пересечешь. Надо строить мосты. Эта река будет течь, она будет существовать много лет, это нужно, чтоб погибли мы, потом погибнут, умрут наши дети, потом умрут наши внуки, и только после этого через какой-то период она иссякнет. А те дети, которые сейчас бегают, наши дети, которые родились уже в ДНР, для них это близко, они еще будут видеть живых героев, они будут видеть дедушку, который имеет донецкий Георгиевский крест и рассказывает, как они обороняли Шахтерск, или штурмовали Дебальцево, или сидели в окружении на Саур-Могиле. С этими рассказами эта ненависть останется, она никуда не исчезнет, та трещина, которая пролегла между Донецком и Киевом, останется, трещина, которую, кстати, заложили еще при советской власти, когда отдали территорию Донбасса из России на Украину, кстати, как и Крым. Альтернативу этой вражде и ненависти я вижу в минимальных нормах общежития между нами и Киевом, и это будет признание в том, что мы смогли отстоять свою независимость. И мы будем контролировать нашу территорию, и Славянск, и Великую Новоселку, в которой, кстати, милиционеры отбивались от националистов до последнего, пока их не перестреляли всех. И в других городах, в которых тоже наши люди живут. Если там, на Украине, будет принято политическое решение, что да, все, хватит, мы не можем захватить Донбасс силой, разрушить изнутри, сломать, убедить, купить, застрелить, ну не получается, давайте жить. В таком случае сразу первый этап – это экономика, мы можем предложить Украине приобретать у нас уголь, мы можем предложить приобретать у нас зерно, мы можем предложить продукцию нашего химического производства.

– Но Киев не хочет торговать, он хочет зайти на границу с Россией.

– Я, как житель Донецкой Народной Республики, никогда не пущу на границу Российской Федерации и на наши территории ни одного украинского солдата, ни одного. Вот пока живу, они туда не зайдут. И таких, как я, сотни тысяч. Они не пройдут. Мы не повесим здесь украинские флаги, их уже не будет, эти флаги для нас – это флаги карателей. По-другому не будет.

– А они что еще предлагают? Есть у них еще какая-то альтернатива?

– Они с упорством овцы пытаются продолбить своей головой стену, никак не поймут то, что мы – это уже не территория Украины. Единственная альтернатива – это наша смерть, если они зайдут в Донбасс, они даже не дадут нам право выбрать фонари, на которых они будут нас вешать. Они предлагают силовое решение конфликта, они пытаются заставить и через площадку Минска, политически, пытаются давить на нас экономическими способами, пропагандой. Понимаете, у Гитлера до последнего была уверенность в том, что вот сейчас придет какой-то там еще один последний генерал, который спрятался где-то в Альпах, и советские войска отойдут от его бункера, и он будет сидеть в Москве. Это была уверенность идиота. То же самое происходит с целой страной, они по-идиотски уверены в том, что они сильнее, они смогут это сделать, ну никто не понимает, что за два года войны, причем той войны, которой Европа не видела, наверное, с Великой Отечественной, они не смогли ничего с нами сделать, когда нас было в десятки раз меньше, чем их. Они не смогли сделать авиацией, танками, они не смогли сделать это политикой, они не могут это сделать экономикой, не получилось. Но они в это свято верят, что так должно быть, и мы, идиоты, почему-то это не принимаем, не падаем на колени и не просим у них прощения за то, что содеяли. Это должны мы извиняться?! Сначала это веселило, то есть мы улыбались, смотрели, ну, слабо понимали, что там на уровне подсознания у них. Сейчас это вызывает раздражение. Ну, если это коричневый цвет у стола, а человек твердит, что это жовто-блакитный, и сам в это свято верит, хотя на самом деле это обычный стол. Понимаете, там больное общество. Там не то что рыба с головы гниет, там общество само заболело. Там какая-то инфекция, вирус, который из нормальных людей делает свидомых, это надо лечить, это диагноз. И это диагноз страшный.

– Александр, а методы лечения?

– Есть два метода. Либо они сами себя вылечат, осознав, насколько больны, либо шоковая терапия, когда украинское общество будет поставлено на колени и унижено, и это на самом деле покажет, кто на самом деле прав. Этот метод труден и обернется большими жертвами, но других вариантов нет. Никто еще в истории не придумал другого варианта, нет такого варианта, то есть, понимаете, есть только либо самосознание проблемы и решение в себе, либо шоковая терапия. Давайте посмотрим, 45-й год – шоковая терапия, комплекс неполноценности и комплекс вины у немцев до сих пор присутствует. Я общался со многими из них, до сих пор поколение тридцати пяти – сорокапятилетних – у них есть комплекс вины за Гитлера, целую страну поставили на колени, то есть шоковая терапия была для целого государства. И не только для Германии, это была и Венгрия, Чехословакия, естественно, Польша, поляков бьют постоянно, поэтому у них историческая ненависть к России. Вариант осмысления самосознания – это Англия, Шотландия, Ирландия, после упорных столетних войн пришло понимание, и они как-то там между собой живут. Хотя в Шотландии до сих пор идут референдумы по поводу отсоединения, но там была уже не шоковая терапия, там было осознание. И вместо эпохи войн между собой они провели отличную эпоху, когда они воевали вместе с общими врагами плечом к плечу. То же самое можно сказать про Индию, когда ушла Англия, после тысячи восстаний, сотен тысяч убитых Индия самоопределилась так же, как и Англия, которая ушла оттуда. Причины, конечно, были разные в Индии и Шотландии, но результат бы остался тот же, то есть территорию оставили и ей дали развиваться самостоятельно, вот результат. Шотландия с Великобританией, а Индия – самостоятельное государство. А здесь только так, другого пути я не вижу.

– Но Запад, то есть Европа и Америка, они с маниакальной уверенностью помогают Украине идти по этому пути самоуничтожения.

– Ну, давайте просто определимся, для чего это делает Запад. Я сейчас не буду глубоко философствовать, но здесь основной удар по России. Западу не нужна сильная Россия, и никому она такой не нужна, Запад ее боится. Никто никогда не будет Россию любить, это правда, это нужно понимать. Весь мир можно заставить себя уважать и бояться, все, больше по-другому никак. Америка привыкла доминировать не одно десятилетие, но давайте вспомним, что было до Первой мировой войны, США – это сброд бродяг и разбойников, и Россия тысячу раз помогала Соединенным Штатам Америки. Раньше Россия считалась полицейским Европы, русский царь был самым главным. Сейчас самый главный полицейский мира – это Соединенные Штаты Америки. И эту пальму первенства они будут держать до конца, причем это даже не в разрез с желанием Европы, решения, которые США заставляют принимать европейцев, идут на развал самой Европы и Евросоюза. Ну, давайте посмотрим, что творится сейчас с беженцами. Вы думаете, эта проблема возникла сама по себе? Европа толерантна. Ну, давайте тогда мы подбросим десять – двадцать миллионов беженцев, пускай экономика Европы захлебнется, и потом европейцы будут делать все, что нам необходимо, это будут наши вассалы. Почему это произошло? Потому что Европа объединилась в Евросоюз, который стал мощным игроком и в геополитике, и он стал угрозой экономическому благосостоянию Штатов. И Соединенные Штаты, подчиняя себе Европу, уничтожают Россию. Это верх цинизма, они заставили славян убивать славян. Понимаете? Руками одних славян уничтожаешь других славян, и эта война ослабляет в первую очередь славянский, русский мир. Я не говорю, что наш русский мир во всем правильный, но это тысячелетние устои, традиции, нет навязывания русского мира другим сообществам. У нас есть уважение мнения всех. Здесь же идет глобализация всей планеты. Это борьба двух экономик и двух идеологий, и причем неважно, что экономики бывают сильнее, слабее, а вот идеология должна быть сильной, если победит идеология, то экономика подстроится под победителя в любом случае. Вы об этом не думали?

– Думал. Но сейчас я думаю о войне в Донбассе. Это ведь позиционная война, ни туда ни сюда.

– Да, это позиционная война, и она бесит, потому что приходится придерживаться каких-то договоренностей, которые на каком-то этапе, наверное, были необходимы, а сейчас, может, какие-то положения стоило бы пересмотреть. Но мы их подписали, поэтому надо выполнять. Сейчас у нас уже есть опыт, есть боевые навыки и умения, есть хорошо обученная и отлично вооруженная армия, которая способна решать массу таких задач, которые она не могла бы решить в 2015 году. Нам было необходимо время, чтоб подучиться. И сейчас эти подразделения под постоянным обстрелом. Если брать украинскую армию, так там шестая или седьмая волна мобилизации прошла, люди пришли и ушли, и следующие приходят, у них масса необстрелянных людей, понимаете? Здесь же собрано ядро людей, которые в состоянии решить любую поставленную задачу. У нас население два миллиона триста пятьдесят тысяч. В Луганске – миллион семьсот тысяч, на две республики четыре миллиона. По сравнению с населением Украины это один к десяти, это серьезный перевес. Но у нас в бойцах такая ненависть осталась за неотомщенных товарищей, за те потери, которые мы сейчас несем, она еще кипит, кипит, кипит, и этот процесс не угасает, он просто переходит в такую глухую ненависть. Вот есть такое выражение: они еще не напились крови, да? И вот сколько ее надо будет выпить, чтобы они ее напились, тут уже неизвестно, тут уже у каждого свое. Я даже за себя скажу: мне это нужно пережить, месть, чтобы я успокоился, и во мне такой же вулкан бурлит, иногда умом понимаю, что я глава государства, некоторые вещи делать вообще не обязан, но сердце прет и думает по-другому. Мы можем сорваться. Это уже другая проблема, понимаете? И народ нас подталкивает, народ обращается к нам: прекратите обстрелы, какого черта они по нам стреляют, вы солдаты или нет, выйдите и убейте там всех. Вам нужна помощь? Мы пойдем служить. Это желание людей, понимаете, они хотят, чтоб прекратились обстрелы, они говорят: убейте там всех, кто стреляет, и тех, кто патроны подвозит, и всех, кто эти патроны делает, и всех, кто рождает тех людей, которые эти патроны будут делать, всю эту линейку убейте, и тогда мы будем жить спокойно, в нас никто не будет стрелять. Это желание людей.

– Да, я знаю, мы же общаемся с людьми.

– Нас обвиняют как солдат в том, что мы не можем отогнать врага. Вот это страшно для пехоты, для обычного рядового бойца, для офицера, для танкиста, неважно, для артиллериста слушать упреки своих матерей, жен и детей, что ты, папа, не смог отогнать врага, какой же ты после этого воин и чем тебе помочь, чтобы ты смог это сделать. А по поводу решения вопроса мирным путем… Обратите внимание, как только качается кресло под Порошенко, он начинает истерию по поводу войны. Потому что ему легче объяснить народу, что мы проигрываем в экономике, мы проигрываем в политике, мы вообще везде проигрываем, потому что у нас идет война, там, на Донбассе, есть террористы, которые благодаря России устроили захват власти, и они там оккупируют нашу территорию. Вот пока мы с ними не разберемся, мы нормально не заживем. Мы все уйдем в Европу под радужные флаги гей-парада, и тогда мы все будем жить отлично. И нам те же люди, которые организуют гей-парады, сразу помогут, всем денег дадут, и мы будем жить отлично и припеваючи. Но, поверьте, это вопрос времени, когда люди начнут понимать, что это не так, рано или поздно Украина поймет, что это брехня. И самое страшное, Порошенко этими радикальными заявлениями подогревает ту часть населения, которая действительно в это верит и готова пойти сюда с оружием в руках, убить Донбасс, всех повесить, всех расстрелять, и опять же эту линейку они видят только в обратную сторону, а вот что делать потом, они уже не знают. А если они поймут, что они были обмануты, их использовали, то судьба Порошенко будет вообще незавидна.

– Не разбавят ли решимость ДНР те люди, которые возвращаются сейчас в массовом порядке из Украины и из России?

– Я думаю, из России мы получаем сторонников, и само решение уехать в Россию – это показатель положительный. Пусть люди испугались за себя, за свою жизнь, за семью, за детей, родителей, уехали, всякое бывает, мы все должны это прекрасно понимать, что не все герои и есть люди, которые всегда думают в первую очередь за свою шкуру. Хотя я видел, когда, думая о своей шкуре, через три-четыре дня люди становились героями. Почему? Потому что становится стыдно быть трусом. Хорошая фраза была, я в каком-то фильме это услышал: надо быть очень отважным человеком, чтобы в Красной армии быть трусом. Понимаете? Вот приблизительно такая ситуация и тут возникает. По поводу Украины – да, это проблема, на самом деле очень большая проблема, но не то, что люди, вернувшиеся оттуда, разбавят нашу решимость, нет, дело немножко в другом. Ну, первая проблема внутренняя – тех, кто возвращается с Украины, не встречают, с распростертыми объятиями тут их не ждет никто. И были случаи, когда доходило дело до драк, до мордобоев, но те, кто остался здесь, они избивали тех, кто возвращался именно с Украины, потому что возвращенцы высказывали отличную точку зрения и рассказывали, что мы здесь террористы, что мы стреляем сами в себя. Проходит промежуток времени, и многие из этих людей начинают видеть правду, то есть уходит эта пелена лжи, одурманивания. И реальность показывает, что их там обманывали, и у них возникает какое-то чувство вины. Ну, есть другая категория, которая действительно яро нас ненавидит, и появление их в Донбассе это уже работа иностранных спецслужб. И в этой среде есть и шпионы, и убийцы, и те люди, которые будут пытаться сделать все возможное и невозможное, чтобы вернулась Украина сюда, неважно, в каком виде. То есть это проблема, но, если объявлять охоту на ведьм, мы будем превращаться в ту страну, с которой мы воюем, то есть в Украину. Тогда у нас фундаментальных различий не будет между собой, мы будем обычным государством, воюющим против другого государства, с одинаковой идеологией, с одинаковыми лозунгами. И это вызов, его надо принять, с открытым забралом принять и победить. И победить разными путями, необязательно кричать, что всех арестовывать, нет, – у тебя есть другое мнение, отлично, обоснуй, расскажи. Показать на самом деле, что происходит, здесь больше задача нашего общества, оно же, как врач, само себя лечит. Поэтому дурман этой какофонии националистической рано или поздно пройдет, и люди начнут говорить по-другому. Да, они еще не совсем наши, но уже далеко не те украинцы, которые там, на Майдане, которые кричали, что в Донбассе живут одни негодяи. Хотя есть небольшое количество людей неисправимых, вот как тот украинский доктор, который убивал наших ополченцев, в душе он, наверное, был сторонником Петра Порошенко, но он дурак, он больной человек, вы знаете, врачи не должны убивать, врачи должны лечить. Если начинает убивать врач, это уже аномальная ситуация – когда даже врачу приходится брать в руки оружие. Если он делает это просто так, значит общество, воюющее с нами, – это сборище больных людей, понимаете? Когда я все это услышал, я не мог себе представить… Как же ты называешь себя врачом и при этом говоришь, что убивал людей? Это уже признак больного общества. И здесь необходимы либо шоковая терапия, либо осознание. Если люди не понимают элементарных нормальных норм морали, это тяжело. Вот помните, когда взорвался российский самолет в Египте, в украинском информационном пространстве страшные вещи начали звучать: тушки рашиков двести человек, и это писали пятнадцатилетние дети, тридцатилетние мужчины, там сорокапятилетние женщины, то есть люди смеются над горем, ну поймите, если сотни человек погибли, это же трагедия, они разбились… Вот такая реакция украинского общества, это болезнь. Украине нужен просто хороший доктор, который поможет выйти из этой болезни, может, даже хирург. Понимаете, есть те опухоли, которые надо вырезать, чтобы не умер весь организм, надо удалить эту опухоль. Вот когда это произойдет, будем жить.

Это удивительно, в недавнем прошлом бизнесмен средней руки, революционер и командир ополчения, а здесь – настоящий оратор. Постепенно он становился одним из главных символов Донбасса, не отдаляясь от народа, при первом же удобном случае шел к людям и разговаривал. Но и на политическом поприще его авторитет рос, как на дрожжах. Общение с людьми до конца жизни оставалось одним из его любимых занятий. Уникальность Захарченко была в том, что невысокие руководители и работяги его никогда не боялись, потому что чувствовали, что Александр не ругать приезжает, а разбираться, помочь. Люди от войны бежали тысячами. Если до Захарченко доходила информация, что многодетная семья мыкается без жилья, он вмешивался и сам решал квартирный вопрос. Чиновники высокие, те, да, побаивались Захарченко, вот как раз с ними он был и резок, и решителен. Он никогда сам не барствовал и не позволял это никому из своего окружения.

Я видел, как он общался с детьми. Он еще прихрамывал после ранения, но был уже без костылей. Он не играл в учителя и совершенно свободно общался с ходу, как будто всю жизнь этим занимался. Мы ездили с ним к шахтерам, их отцы в конце восьмидесятых митинговали так, что СССР трещал по швам. Не все шахтеры ДНР сразу поверили в будущее ДНР. Сплоченные опасной работой, эти суровые люди не торопились покидать свои коллективы и вступать в ополчение. Захарченко приехал на шахту «Прогресс». И его встречали стоя, признав в нем вожака.

При посещении мест обстрелов, чаще всего когда еще не были эвакуированы тела погибших мирных граждан, Захарченко был злым и спокойным. Я наблюдал за ним, и мне казалось, я даже был уверен, что в подобные минуты он обдумывал вариант ответа, но не по гражданским, а по ВСУ. Гражданских жителей оккупированных территорий Донбасса он тоже считал своими. И Захарченко был первым из официальных лиц, кто открыто демонстрировал презрение к наблюдателям из Европы, из ОБСЕ. Эта организация чуть позже будет выгнана из Донбасса за сбор информации в пользу Украины.

Однажды я оказался в машине Захарченко, он был за рулем. Третьим в компании был украинский морской пехотинец, взятый нашими в плен накануне. Слушали песню от лица украинского захватчика о жестокости Украины. А произошло все спонтанно, Захарченко подъехал, когда я беседовал в городе с этим пленным, его привезли в центр по моей просьбе. Захарченко предложил нам прогуляться. Под песню о жертвах Донбасса пленный расплакался. Александр провел его по центру Донецка, мы даже посидели в роскошном ресторане. Еще до приезда Захарченко пленный в нашей с ним беседе просил походатайствовать, чтоб ему отдали обручальное кольцо, которое много для него значило.

Кстати, вот так прогуляться с пленным по страдающему Донецку не мог позволить себе ни один политик, дело в репутации – ничего себе, лидер в компании с врагом! В Донбассе люди резкие и решительные, простому человеку многое высказали бы, если он вот так водил врага по городу, да еще поил и кормил. Авторитет Захарченко был непререкаем, я не слышал в его адрес ни одного упрека.

В завершение вечера, когда пленного морпеха уже повели к автозаку, чтобы отвезти на гауптвахту, Александр Владимирович протянул этому украинскому солдату обручальное кольцо – то самое, которое у него забрали при первом обыске. Я понял, что Захарченко по-настоящему сильная натура. Он умел ненавидеть, умел и прощать.

– Ты просил кольцо не забирать – носи на здоровье.

Александр Захарченко очень внимательно следил за судьбой донецких солдат и офицеров, которые оказались в украинском плену, переживал, когда процесс их обмена стопорился, переживал, когда из плена его военные возвращались покалеченными после издевательств над ними на Украине, но следил за тем, чтоб украинские пленные содержались в человеческих условиях, без нарушений.

Мы говорили с Александром Владимировичем о ситуации с обменом пленными, я высказал предположение, что украинская сторона буквально торгует пленными, стремясь получить какие-то козыри в переговорном процессе.

– Сказать «торгуют» вряд ли получится, они просто саботируют. Изначально в наших договоренностях была заложена справедливая схема «всех на всех». То есть мы берем всех наших пленных, отдаем им и забираем всех своих пленных. Но потом Киев начал их судить, давать уголовные сроки, объясняя это тем, что после будут их реабилитировать. Не получается, они их нормативно не очищают. В итоге мы забираем не тех, кого хотим, не тех, кто был достоин включиться в список обмена. А нам отдают бомжей из Тернополя, алкоголиков из Киева – каких-то непонятных людей, которых мы вообще абсолютно не знаем, они даже не наши, не из ополчения. Но они считают, что в этой схеме их можно обменять. А мы же отдаем военных, которые воевали и были с оружием в руках взяты на поле боя. И этот вопрос уже становится несправедливым.

На начальном этапе этого процесса решающей была роль так называемых неофициальных обменщиков. Могу назвать десятки инициативных людей, которые, рискуя своей жизнью, все-таки меняли пленных. Потом этот процесс перешел в официальное русло и, к сожалению, застопорился вообще. Изначально первый этап был нравственно чище, то есть военных меняли на военных, гражданских на гражданских. И каждый из бойцов, командиров знал, что в случае какой-то неприятности может быть обменян. Сейчас же, к сожалению, никто не уверен, кого ты будешь забирать.

– А что вы ощущаете, когда отпускаете пленных врагов?

– Вам честно сказать? Мне иногда досадно, что приходится их отдавать. Иногда я ощущаю удовлетворение, что именно за этих людей мы забираем своих друзей. Но в большинстве случаев просто досадно. Я считаю, что эти преступники должны просто сидеть. Просто сидеть. Но приходится это делать, отдавать врагов, потому что в украинском плену сидят наши товарищи. Наши братья, наши отцы, которых нужно менять. Поэтому меняем…

Александр Захарченко никогда не выставлял на люди свою религиозность. Он посещал храм, мы были на службе вместе на Пасху. Я помню, каким было тогда выражение его лица. Я уверен, что он уже тогда понимал то, что грозит и России, и Донбассу, в отличие от многих из нас. Но вот по-своему необычную тему Великой Пасхи Александр Захарченко поднимал на передовой. Он лично садился за руль грузовичка и развозил пасхальные куличи по позициям на передовой, приезжал в самые опасные места. Так мы в последнюю весну Захарченко оказались у той самой печально известной Авдеевской промзоны. Сам за рулем привез, сам раздал пасхи, поздравил бойцов, причем не второпях, хотя все происходило на самом обстреливаемом месте этого участка обороны, и это было абсолютно в стиле Захарченко. Он никого не посылал отвезти пасхи. Опасные для жизни мероприятия он возглавлял и проводил сам. После раздачи куличей Захарченко пересаживался в свой небольшой, но, безусловно, заметный кортеж, который ехал первым, давая возможность грузовичкам уехать из зоны обстрела, отвлекая внимание ошалевшего от такой дерзости противника на себя.

Заставить себя уважать и бояться, вот так Захарченко выстраивал политику ДНР против Украины. Захарченко с присущей ему открытостью обвинял Запад в войне на Украине и в Донбассе. Он уже рос не просто как лидер, а превращался в одного из злейших врагов Вашингтона и Брюсселя. Он даже оружие делал свое на заводах Донбасса. Хотя часто говорил: «Наше главное оружие – это люди, мы так и детей воспитываем, и молодежь». Я не помню, чтоб даже в простых разговорах или на рабочих встречах «не на камеру» Захарченко просил у кого-то оружие. Он или отбивал его в бою, или делал сам.

Захарченко добился, чтоб в ДНР проходил настоящий военный Парад Победы, и он все сделал для этого: 9 мая по Донецку шла самая настоящая боевая техника, накануне снятая с фронта. Батальоны вели самые настоящие, известные всей России боевые командиры. И девушки, женщины бросали на броню самые настоящие живые цветы.

Помню, перед прямым эфиром на всю Россию он поделился мечтой: «Вот победим, устроим праздник по-донецки. Накроем столы от Золотого кольца и до вокзала. А пока – война. Мы защищаем Россию».

В конце августа 2018 года со мной произошел необычный случай. Я, сербский снайпер из России, Деян Берич, русский снайпер-осетин, Артур Андиев из Сербии, отправились в ресторан со звучным названием «Сепар», что на бульваре Пушкина в Донецке. Мы обедали, не зная, что завтра сюда вот так же зайдет пообедать Александр Захарченко и погибнет в результате теракта.

И это место станет поминальным, к портрету Захарченко люди будут годами нести цветы.

У нас времена такие, что мы часто пытаемся оценить политика с точки зрения рейтинга. Технологически. Но когда я увидел, сколько людей пришло с ним проститься, сколько людей принесли цветы, я понял, что феномен Захарченко нельзя измерять голосованием или опросом. Жители, кто мог, кто имел возможность, были на том прощании.

Игорь Стрелков (Гиркин)

Я возвращаю вас к первым дням «Русской весны», точнее, к самому началу боевых действий в Донбассе. Все началось в небольшом городке Славянске. Первое, что меня там удивило, то, как местные произносят его название, с ударением не на второй слог, а на первый, именно Сла́вянск. Да, в этом городе я увидел много необычного: баррикады, вооруженные люди кто в чем – тельняшки и береты, камуфляжи разных расцветок, спортивные костюмы, шорты. И ощущалось какое-то действительно особое настроение рассвета, пробуждения и весны.

Первым донбасским командиром, которого я встретил, был Игорь Стрелков.

Мы приехали в Славянск в апреле 2014 года, когда этот город обороняла группировка, состоящая из донбасских добровольцев и просочившихся к ним на помощь дерзких людей из России и Украины, тех же киевлян, вставших против Майдана, таких в Славянске было немало.

Меня встретил Женя Поддубный и проводил к особняку из красного кирпича, подвел ко входу в подвал и передал охраннику:

– Это к Стрелкову.

Я тут же оказался в подвале в небольшом кабинете с картой местности на столе. Поднявшийся со стула человек представился:

– Стрелков.

Я так же, как он:

– Сладков.

Стрелков выглядел уставшим. Высокий, поджарый, в камуфляже, на голове закатанная к затылку вязаная шапка, ремень с кобурой, большой пистолет, что-то типа Стечкина. Я еще не знал, что кадровый чекист Стрелков увлекался военно-исторической реконструкцией. Но тогда я действительно поневоле почувствовал в нем какой-то белогвардейский стержень. И не внешне, а по сдержанному поведению, подчеркнуто вежливому отношению к гостю.

Я прекрасно понимал, что передо мной главный командир всего Славянского восставшего войска. Он знал, что я корреспондент из Москвы. Диалог начался без напряжения. Меня интересовало, хватит ли сил удержать город. Стрелков не постеснялся высказать сомнение. Почти сразу мы начали обсуждать Хорватский вариант уничтожения Республики Сербская Краина на Балканах, примененный Загребом при поддержке Европы и, прежде всего, Германии. Меня удивила его осведомленность в деталях хорватской истории. Я же работал в девяносто пятом в Республике Сербская Краина, и частности мне были знакомы. Потом я узнал, что в биографии Стрелкова указывают на его пребывание на Балканах в качестве добровольца. Эту тему мы не поднимали.

Наше обсуждение прервал телефонный звонок. Стрелков вежливо извинился и, оставив после нашего общения самые приятные впечатления, убыл в сопровождении охранника, который узнал меня по Чечне, мы ранее где-то встречались.

Поднявшись, я огляделся. Всюду были вооруженные люди. Причем у большинства были охотничьи ружья, не автоматы Калашникова. Путь к красному зданию преграждала баррикада, а на ней был водружен готовый к бою пулемет «Максим».

В следующий раз я увидел Стрелкова в первых числах июля 2014 года. Мы привычно преодолели украинскую границу у Краснодона и перемещались в Славянск. Не доезжая до Луганска, на блокпосте нас остановили знакомые ополченцы:

– Говорят, Стрелков ушел из Славянска.

– Не может быть.

– Будьте аккуратнее.

Мы решили сначала разведать обстановку в Донецке, и на Ясиноватском посту ГАИ, который тогда еще не был смертельно опасным местом, нас обогнала внушительная колонна различного транспорта, в кузовах грузовиков, вскинув кулаки к небу, мчались вооруженные люди в камуфляже и в запыленной гражданке. Они не выглядели угрюмо, как при выходе из тяжелого окружения. В колонне я увидел ту самую самоходную «Нону», орудие, из которого ополченцы обстреливали украинских военных, стоящих на горе Карачун у Славянска. Короче говоря, Стрелков действительно покинул позиции и со всем своим войском вошел в Донецк.

Почти сразу этого командира начали обвинять в несостоятельности и в предательстве, да, ходили такие разговоры у нас в Донецке. Я расцениваю роль Стрелкова по-своему. Он первым бросил организованный вооруженный вызов ВСУ и националистическим бандам и организовал против них настоящий фронт, это он зажег огонь войны с киевским Майданом. Стрелков зашел в Славянск с небольшой группой людей, с небольшим количеством автоматов и пистолетов, вывел тысячи с артиллерией и боевой техникой. Другое дело, эти тысячи, приехав в Донецк, быстро разошлись по другим отрядам ДНР, из которых они в Славянск уезжали ранее, чтоб воевать за Донбасс.

А Стрелкову, я так понимаю, стало тесно в той блокаде, которую ему устроили ВСУ. Его статус очень быстро развивался. Репортеры, желающие писать о войне, ехали к нему, гуманитарная и военная помощь шла к нему, добровольцы для войны с Украиной тоже потоками направлялись к Стрелкову и вливались в его Славянскую армию. Учитывая создавшуюся обстановку, Стрелков решил выйти из блокады и стать в Донецке, как это помягче сказать… Решил стать командиром уже всего большого процесса. Но донецкие сами с усами, на быстрый военно-политический рост Стрелкова там не рассчитывали. Сначала ему предоставили пост министра обороны ДНР, потом и этого не случилось. И Стрелков навсегда исчез с Донбасского небосклона.

Находясь в России, бывший командир Славянского фронта взял на себя активность в Сети. Он критиковал и комментировал действия тех, кто воевал в Донбассе, доходило до публичных оскорблений бывших соратников по борьбе. По ходу этой пьесы люди Стрелкова пытались и мне посыпать голову пеплом, но я попросил о встрече, приехал на разговор, попросил извиниться. Передо мной извинились, инцидент был исчерпан.

И только незадолго до СВО у меня появилась идея взять интервью у Стрелкова дистанционно, по удаленному сигналу. Стрелков был в Москве, я в Донецке. Мы поговорили откровенно, диалог был легким, с полным взаимным уважением. Интервью я разместил в Сети, и вдруг через несколько недель Стрелков в одной из своих публикаций назвал меня проплаченным и продажным журналистом. Я и не ожидал такого выверта.

Позже Стрелков вовсе наговорил на четыре года колонии.

Я отношусь с пониманием к болезненному изменению сознания, понимаю, что это категорически вредно и для самого Стрелкова, и для Родины, но… Порой обстоятельства сильнее здоровья. Но в истории Стрелков остается первым командиром, который посмел открыто, без маски на лице, бросить вызов мятежному Киеву и его националистам.

Моторола

Арсен Павлов был простым парнем. До войны он мыл машины, где-то в Аксае даже осталась мойка, в которую ростовчане привозили своих железных коней, не предполагая, что мойщик – скромный невысокий худенький паренек – в недалеком будущем станет тем самым Моторолой, самым известным командиром «Русской весны» в Донбассе.

Моторола для меня – самый загадочный герой этих записок. Положительный, но загадочный, я не смог его разгадать. Не то чтоб он был с двойным дном, нет, наоборот, его неожиданная полная открытость передо мной в первую же нашу встречу запутала меня еще больше. Это было в Донецком аэропорту в 2015 году, мы вернулись с обратной стороны взлетно-посадочной полосы, наш БТР едва не подбили, но переживать было некогда, я охотился за Мотором, и я использовал первую же возможность для интервью.

– Зачем, зачем ты приехал в Донбасс?

– Да я Украину и не рассматривал как государство, которое хотел бы когда-либо посетить. Во всем виноват Майдан. Я в последнее время работал мраморщиком-гранильщиком. Приду после работы, посмотрю интернет, что происходит на майдане, когда там кричат: «Мы за каждого убитого нацика будем убивать десять русских». Мне стало интересно, о каких русских они ведут речь? И вот в один прекрасный момент я понял, что мне самому нужно съездить и посмотреть на все своими глазами, пока есть такая возможность. Каких русских там, на Майдане, имеют в виду, о каких русских они говорят? Я взял на работе двухнедельный отпуск, доехал на поезде до Ясиноватой, потом на электричке до Донецка, тут рядышком, полчаса буквально. Приехал один, а меня должен был встретить мой знакомый из Днепропетровска. Он застрял по дороге, и я его ждал, гуля по Донецку часов восемь. Ко мне подошла местная милиция, «Беркут», который был на майдане. Начали разговаривать, и я понял, что язык-то у меня с ними один и тот же, суржик, как у нас на Кубани. Люди, которые приехали с севера или из средней полосы, они разговаривают по-другому, а я по разговору от донецких не отличаюсь. Меня это удивило.

Я побыл, посмотрел, что происходит в Донецкой области, переехал в Днепропетровскую область, поговорил с людьми и понял, что отношение-то у них к Майдану отрицательное. А тут как раз в Киеве захватили Верховную Раду. И начали они там выпускать законы: пять минут – закон, пять минут – закон. Одним из первых приняли закон о запрете русского языка. Ну, нездоровая ситуация, и у меня появился выбор: ехать домой или остаться. И я остался.

Да-да, Арсен с первых же минут начал мне выдавать такие подробности, за которыми порой репортер гоняется месяцами. И я уловил в его рассказе тот самый момент, когда он сам понял, или его навел кто-то, что можно поменять судьбу, что простой солдат-связист, пусть и морской пехотинец или мойщик машин – это совсем не его планида. В один момент он перенесся из своей ростовской мойки в самый круговорот «Русской весны» на Украине.

– Из Донецка я поехал и посмотрел, что происходит в Крыму. Но там все было тихо, там уже стояли российские войска, и уже не было ополчения. Я смотрю: Донецк, Луганск, Харьков, куда лучше всего съездить. И я, никого не зная, отправился в Харьков. Приехал, пришел на городскую площадь Ленина. Как раз последний день стоял периметр, охранявший митингующих. Я внедрился в это оцепление, нашел общий язык с людьми из Харьковского «Оплота» (не путать с «Оплотом» Донецким, который впоследствии перерос в силовые структуры ДНР) и примкнул к этим людям, жил у них в штаб-квартире. «Оплот» активно действовал, но потом вдруг все запахло предательством, командир харьковского «Оплота» Жилин сбежал, его люди сбежали. Он привлек людей, повел их за собой, и они в надежде на его помощь в провизии, в съеме квартир остались без лидера. Мы жили дома у одного харьковского товарища, выходить по одному было нельзя, по улицам рыскали милицейские патрули и СБУ, очень просто было попасться и сесть в тюрьму. Харьковскую милицию начали перемешивать с милиционерами из западных областей Украины. В Харькове уже и городские власти не управляли. А потом уже «Правый сектор» стал разъезжать и стрелять прямо по толпе из травматического оружия, из боевого. Так подъехал синий «бусик» (микроавтобус) с «Правым сектором», они начали стрелять, и моего товарища у памятника Шевченко ранили в щеку. Мы начали кидать в него, в этот «бусик», все, что было под рукой, у нас даже бутылок стеклянных не было, мы сами следили за порядком на площади, чтоб митингующие мусор не оставляли.

Я бежал за этим «бусиком» с кружкой чая, кто-то петарду в него пустил, разбили лобовое стекло. Мы начали разыскивать этот «бусик», у площади стояли таксисты, мы подключили таксистов, они сели ему на хвост и передали нам по радиостанции адрес, на котором он остановился. Мы выдвинулись туда двумя группами по нескольким параллельным улицам, чтоб не упустить. Мы зажали их внутри здания, они начали отстреливаться из автоматов и ружей. В моего товарища, Артема, попали второй раз, он погиб. Это был мой первый погибший на Украине товарищ, он шел на этот адрес первым, я третьим. Как только мы вошли в ворота двора, я увидел появившегося в проеме окна первого этажа человека, он поднял ружье и выстрелил, Артем упал, второй товарищ начал его оттаскивать, а я поднял с земли рекламный стенд и встал перед ними, чтоб от ружья защитить, если б стреляли вдогонку. Потом ранили еще одного нашего товарища, мы его звали Питер, он остался лежать на другой улице. Его стал вытаскивать местный милиционер, его убили. Вот именно в тот момент я понял, что началась какая-то непонятная мне революция, и она разделила Украину на два фронта, на русских и нерусских. Точнее, на тех, кто не считает себя русским, хотя они те же славяне. Я понял, что разделились они не тогда, а гораздо раньше. Мы русские, а они украинцы, мы москали, а они не москали.

Вот так, очень просто, на пальцах Мотор объяснил мне, как человек из мирной жизни может вдруг оказаться на баррикадах и остаться на них, почувствовав знакомый запах пороха, услышав эхо боевых команд и, самое главное, осознав свободу своего выбора: это отчасти лишало бойца ощущения реальности. А дальше уже диверсионная деятельность, полуподпольное существование. За человеком, выбравшим баррикады, мосты горят быстрее пороха, новый уклад безжалостно меняет всю его философию. Мотор своим откровением лишь подтвердил эту мысль.

– После Чечни, после контракта в морской пехоте я так и не привык к гражданке. За четыре с половиной года контракта я настолько привык к армии, что потом хотя бы раз в день я вспоминал армию. Вспоминал, как тогда мы общались. Вот если ты служил с удовольствием, не подгоняя время, чтобы уехать домой, то, когда ты увольняешься, заводишь семью, но моментально все вспоминается, когда встречаешь и разговариваешь со служившим, как и ты, в армии человеком. Тебе есть о чем с ним поговорить. Для него, как и для тебя, имеют смысл какие-то маленькие сокращения: ПКТ (танковый пулемет Калашникова), ПК (пулемет Калашникова). Он знает, что такое ОГС (объединенная группировка сил), БТРГ (батальонная тактическая группа), РПГ (ручной противотанковый гранатомет)… И мы говорим, а люди смотрят на нас, как будто мы инопланетяне.

И… я сердцем всегда был с армией. Я уже был уволен, когда произошли события в Южной Осетии. Подразделение, в котором я служил, оно уже находилось там. И у меня, честно, сердце кровью обливалось, почему я не там, почему я дома. Моя первая жена лежала на сохранении тогда в Староминской (станица на Кубани), а я метался, как зверь в загоне. Но та война быстро закончилась, и я не успел на нее попасть, к сожалению. Аланов я считаю братским народом. И я туда не смог попасть. И вот так ты проживаешь каждый день, а ночью во сне собираешь и разбираешь автомат.

Арсен Павлов не прижился в казачьей станице, хотя работал, тесал камни, делал памятники, получалось.

– На гражданке я себя нашел. Но мой уклад жизненный к окружающему укладу не подходил. Мне было тяжело влиться в общество, в котором, «если ты не пьешь, ты або хвор, або подлюка». В Краснодарском крае, в станице, мне с людьми тяжело было контактировать. Нет, у меня там были единомышленники, с которыми мы могли раз в пятилетку выпить пива. А в остальном… Моя задача была вот просто содержать свою семью, работать. Жить по-русски.

– Слушай, ну, ты семью-то бросил, получается?

– Получается, что бросил, да.

– Тяжело это пережить или?..

– Конечно, конечно, это тяжело. Каждый день тяжело думать о том, что ты оставил своего ребенка, оставил свою жену. Конечно, это все тяжело. Но когда ты уже повязан вот с этой войной, когда ты сделал первый шаг, когда люди смотрят на то, что ты умеешь, на то, что ты им передаешь свои знания, ты делишься с ними, ты их готовишь, с ними сражаешься, и вдруг потом со словами, что вот у меня семья и мне надо ехать домой, уезжаешь, – это уже не оправдание. Тут уже надо принимать кардинальные решения. Тогда нужно разделять уже, либо твой народ славянский, либо твоя жизнь благополучная где-то. Ты будешь там писать в интернете, какие плохие украинские войска, а здесь будут убивать твоих братьев.

– Нашего друга Питера надо было лечить, у него началось загноение, мы переправили его в Россию, из России его депортировали за разжигание межнационального конфликта. Нужно было его везти в Крым, но он уже тоже считался территорией Российской Федерации. И мы обратились в «Русское единство» (вероятно, Арсен имел в виду РНЕ, «Русское национальное единство», запрещенную подпольную организацию, действующую без правительственной регистрации), они помогли вывезти Питера на лечение, и мы с ним поехали в Крым.

И тогда Мотор произнес фразу, которой сразу ответил на вопросы сотен тысяч людей: кто же начал вооруженную борьбу Донбасса против Майдана, кто с оружием в руках остановил карательные отряды ВСУ, украинских националистов, идущих в Донецк. Вот его слова:

– А в Крыму собралась группа лиц по предварительному сговору, которая первой диверсионной группой зашла в Донецкую область, еще тогда Донецкую область до референдума, в город Славянск. И все началось с самого первого дня, с захвата милиции, с захвата городской администрации местной, с захвата здания СБУ. Хотя СБУ не пришлось захватывать, они сами покидали все и доблестно убежали.

Вот вам и начало «Русской весны», начало вооруженного противостояния на Украине, хотя… Первые выстрелы были сделаны не Стрелковым и Моторолой, первыми стреляли в мирных людей и бойцов «Беркута» на Майдане, потом стреляли по жителям Донбасса, выходящим на дорогу, пытаясь не пустить домой украинские войска, их давили бронетехникой, расшвыривали, как котят, пока не пришли люди вот эти из Крыма, «по предварительному сговору». Моторола так сказал тогда про украинских военных: «Когда они получают по жопе, они всегда просят перемирия. Всегда начинаются переговоры, когда конкретно подготовленные люди шли их убивать. Когда они умирали пачками, им всегда хотелось перемирия. Они теряют людей не в десятки, а в сотни раз больше, чем мы, вот сколько их убивают».

Наш разговор с Арсеном проходил в то время, когда как раз начинались первые договоренности ополченцев Донбасса и украинских военных о прекращении огня, и мне было интересно, что Мотор думает об этих договоренностях.

– Это не перемирие, либо это подготовка к каким-то очередным действиям, либо это четкие указания руководителей, стоящих над украинской властью, – им сказали: «Стоп!» Но на самом деле это подготовка к атаке. Весь передний край противника, который до этого был не занят, теперь оборудован гражданскими компаниями, которые выкопали для них укрепления, они готовы и к нашему наступлению, и мы тоже готовимся к их нападению на нас. Меня самого эта ситуация не устраивает, я еще не готов к миру.

Казалось бы, мне удалось найти общий язык с Моторолой сразу, с первых минут знакомства. Но, приехав в расположение его разведывательного батальона «Спарта», я удивился: Арсен меня встретил так, как будто мы едва были знакомы. Разговаривая со мной, он смотрел в сторону и в пол, как говорят с человеком, который собеседнику неприятен. Меня это слегка обескуражило, но я не подал виду. То есть, открывшись на первом же интервью, Мотор снова захлопнулся наглухо. Как будто вышел из крепости на полчаса и быстро в нее вернулся. Мы общались в его кабинете пять минут, десять – та же картина. И тут я обратил внимание, что с некоторыми своими подчиненными командир «Спарты» общается на украинском языке. Я поинтересовался, мол, зачем это. Мотор, словно снова найдя со мной общую приятную тему, стал объяснять, что он «учит язык противника», и добавил: «А мне нравится украинский язык, язык ни при чем, за язык не убивают».

Я тут же поторопился разговорить его, и Мотор вернулся в комфортную для меня тональность общения:

– А почему «Спарта», это кто придумал?

– Я придумал. Есть такая книга «Метро 2033». Я ее не читал. Но я играл в игру с таким же названием. И вот там, в игре, в «Метро», было распределено все – коммунисты, фашисты, простые люди, еще какие-то там, все там чем-то да занимаются. И там интересно, уже после ядерной войны все они живут в метро, и они разделились на разные кланы. И вот один из этих кланов – «Спарта», который не занимался политикой, людям в «Спарте» это было неинтересно. Они занимались поддержанием безопасности людей. Они не уничтожали врага, хотя враг у них тогда был – монстры. У нас тут примерно все то же самое происходит. Мне такая идеология показалась интересной, и я назвал наш отряд «Спартой». Флаг я взял объединяющий, имперский, потому что в моем подразделении очень много разных людей. Очень много. Представители различных народов. И так же, как во времена царей, во времена Российской империи, мы их объединили под одним имперским флагом, чтоб не было различия между людьми. Это же и символ противостояния националистам, нацистам на территории Российской Федерации.

– Ну хорошо, а почему у тебя позывной Моторола?

– Моторола? Он давно у меня, этот позывной. Когда я был в Чечне, я был связистом командира батальонной тактической группы. Полковник Сорокин такой был, он уже на пенсии. А я был его связистом. Я постоянно ходил со станцией. Я невысокого роста, метр шестьдесят пять, в бронежилете, в разгрузке, в маске, в шлеме. У меня был тренчик прикреплен, а на нем написано: «Мы убиваем не оружием, мы убиваем голосом». И потому что я был маленький и с этой торчащей антенной, вот начальник военной комендатуры Веденского района дал мне вот такое прозвище – Моторола. И вот так оно с тех пор ко мне и прилипло. Нет, у меня в горах были разные позывные, допустим, идем мы на какую-то задачу с каким-то командиром, мне дают определенный позывной на время. Иду на другую задачу – другой позывной. А Моторола – это уже было мое прозвище. Если меня кто-то помнит, кто-то знает, они понимают, кто такой Моторола. По тем временам это был такой маленький мальчик в шлеме, вечно грязный, ему выносили шоколадку, они знали, что это Моторола – это связист командира батальонной тактической группы. Оттуда все и пошло. Это из Чечни, это не в поддержку одноименной компании американской.

– А чем занимается «Спарта»?

– Мои люди живут по принципу: хочешь мира, готовься к войне. Наша задача защитить народ, а чтобы защитить народ, нужно готовиться, недостаточно того, что у тебя есть экипировка и оружие, нужно уметь, владеть своим оружием, чтоб оно было продолжением руки, чтоб это был нейрон (в анатомии – нервная клетка), который отправляет во врага 7,62, 5,45 (калибр автомата), увидел противника, отправил мысль и поразил его пулей.

– К тебе, наверное, сослуживцы едут, чтоб вместе воевать, участники чеченских войн, другие ветераны?

– Ветераны приезжают, много, но восемьдесят процентов отскакивают.

– Что значит отскакивают?

– Ветераны уезжают обратно. Когда ты воюешь, а тебя поддерживают авиация, артиллерия, а у противника этого нет, это одно. А здесь совсем другое, тут идет противостояние двух армий. И тут очень легко самому погибнуть от артиллерийского осколка, от выстрела танка или просто сгореть от зажигательного снаряда.

– А какой процент россиян сейчас служат в армии ДНР? (2015 год)

– Ну, я думаю процентов двадцать – двадцать пять россиян. Очень много людей приезжают и уезжают обратно, так же, как и много местных приходят. Вот они увидели грамотно снятые ролики: красиво ребята работают, стреляют, воюют, сражаются, реально настоящие сражения сняты, люди думают, что и они так могут. Но они сюда приходят, понимают, что это не их, они так не смогут, что это серьезная работа, это очень тяжелый труд. Быть военным – это очень тяжелый труд.

– А зачем нам этот труд, эта война?

– Ну, во-первых, мы здесь для того, чтоб защитить мирное население Донбасса. Население-то уничтожают, это же геноцид, по мирным жителям стреляют реактивными снарядами «Град», «Ураган», «Смерч», бьют по жилым кварталам, по частным домам, это что, не геноцид? А потом, здесь и сейчас идет война за весь славянский мир, здесь и сейчас решается этот вопрос: если здесь славян победят западные силы, то завтра может случиться, что и в России начнется война. Славяне разрознены кучками по Европе, а мы должны жить одной большой славянской семьей. А нас пытаются разбить и уничтожить. Украина же – это просто инструмент воздействия, эти люди – пешки, как и руководство Украины и ВСУ, территориальные батальоны, нацгвардия – это все пешки, которые управляются Западом. Западные идеи нам не нужны, мы боремся за то, чтобы жить одной большой семьей, как в Крыму, у них есть очень хороший лозунг – «Процветание в единстве». Все славянские народны, все народы, которые жили в Советском Союзе, народы-побратимы, должны объединиться в один большой кулак и не дать западному зверю проникнуть на нашу землю.

– Не имперские ли это идеи?

– Возможно, имперские. Но при Российской империи тех, кого обижали, Россия всегда выручала. Когда я находился в Славянске, я увидел, насколько люди были готовы к тому, чтобы отделиться от Украины. Люди реально шли, их никто не заставлял. И сейчас, когда началась война, мы не можем, не имеем права предать выбор этого народа. И это люди, это не какая-то кучка недобитых людей, это наши люди. Люди, которые разговаривают с нами на одном языке.

На стене второго этажа в расположении «Спарты» небольшой транспарант: «Здесь дед только Моторола, остальные щеглы». Далее стенд с прибитыми к нему дорогими гаджетами, без надписи, и без того понятно, что, если тебя заметят с телефоном в руках, отберут и сломают. Без воли Моторолы такие вещи проходить в батальоне не могли, скорее всего, это была его команда.

Там же, на втором этаже, я нашел спортзал с отягощениями, снарядными боксерскими мешками и со своеобразной полосой препятствий, которые преодолевали сразу несколько человек в спортивной одежде, но в бронежилетах с оружием. Я видел, что это не обязательные упражнения, а самоподготовка, разведчики пыхтели без понукания, каждый по своему плану.

Я поинтересовался у Моторолы о денежном довольствии его бойцов. Мне всегда была интересна связь между деньгами и войной.

– Арсен, а деньги – это мотив?

– Поощрение. Для нас главное – это идея, а деньги – это дополнительная мотивация.

Точнее, деньги, которые мы выдаем бойцам, они небольшие, это для оправдания перед их семьями, что это все-таки профессия. Вот у него есть семья, он пошел служить в «збройные силы ДНР», и ему жена говорит: «Дорогой, ну твой сын должен кушать». Он – хорошо, я получаю такое-то, такое-то денежное довольствие, с такого-то по такое-то число, все будет хорошо. И он получает деньги и спокойно следует своим идеям, следует тому, что он обязан сделать для своего народа, как бы он не переживает за то, что его семья останется голодной.

– А из всего того, что вы здесь делаете, что может быть полезным для Российской армии?

– Я прослужил в Российской армии четыре с половиной года, я видел ее изнутри, я видел, как там все происходит, как происходит боевая подготовка. Мы внесли в привычную классику правки.

– Можешь привести примеры?

– Ну, например, самое простое: если взять Вооруженные силы Украины и России и армии других стран бывшего Советского Союза, там суббота – парко-хозяйственный день, а воскресенье – выходной. Мы себе такого позволить не можем. У нас суббота и воскресенье – обычные рабочие дни, люди в эти дни занимаются на полигоне. Но в среду и четверг мы отдыхаем. На гражданке люди привыкли, что суббота – это предвыходной день, а воскресенье – выходной. А мы ломаем чувство выходного дня.

– Это интересно, но не глобально.

– Глобально – это постоянная боевая подготовка. У нас глобальное – это боевая подготовка, а все остальное второстепенно. Вот если взять вооруженные силы различных стран, не буду говорить конкретно каких (я понимаю, что он имел в виду Россию, но не хотел это мне разъяснять), там приоритет отдается созданию видимости боевой подготовки. Приезжают генералы, надо расстелить ковры на центральном проходе, спрятать куда-то подразделения в лес и сказать, что они занимаются боевой подготовкой. Ну и бюрократии много в обычной армии, это мы тоже стараемся изживать.

Все приехавшие к нам люди – это добровольцы, они изначально не знали, будут получать они здесь деньги или нет. Они проходят учебные подразделения, и они понимают, куда попали. Их не надо заставлять воевать или учиться, они все делают сами и самоотверженно. Тех людей, которые хотят вольно жить, их постепенно убирают, либо они уходят сами, не выдерживают. У нас вольницы изначально не было никогда, у нас всегда была военная диктатура. А те подразделения, у которых была вольница, как была вот история с казаками, она закончилась для них печально. Были и другие представители. Всех их разогнали. Армия – это подчинение, если ты не сможешь подчиняться, ты не сможешь воевать, значит, ты неуправляемый, если ты неуправляемый, то ты обуза для своего народа, вот и все.

Pulsuz fraqment bitdi.