Kitabı oxu: «Там, откуда родом страх»

Пролог

Женщина не соответствовала своему громкому титулу – экстрасенс. Уж очень заурядно она выглядела. Разве что глаза говорили об этом, черные и глубокие. Да и это, скорее, было предвзятое мнение. Не знай заранее, что она обладает сверхъестественными способностями, ее глаза оставались бы для меня самыми обычными глазами усталой стареющей женщины. Я стал пространно объяснять ей причину своего визита, заранее зная, что все происходящее со мной следствие продолжительного одиночества. Я искал общения. Те, с кем мне приходилось ежедневно общаться, были слишком незначительными и неинтересными личностями. Именно это и толкнуло записаться на прием к экстрасенсу. Я ожидал неординарной встречи и умной откровенной беседы. Однако моим надеждам не было суждено сбыться. Ее сверхъестественные способности никак не отразились на интеллекте, не идущем далее понятий домашней хозяйки. Оставив без внимания мои жалобы на постоянное чувство недовольства собой и подавленность, она остановилась на моем чувстве страха, живущем в левой половине груди, сказав, что это очень плохо, и стала предлагать различные дыхательные упражнения, демонстрируя их с виртуозностью отяжелевшего от полноты человека, никогда не делавшего даже простой зарядки. Заметив, что меня это не заинтересовало, она лихорадочно начала припоминать все то, чему училась на непродолжительных курсах нетрадиционной медицины, без которых не смогла бы официально практиковать.

Наконец, при всей своей простоватости, она поняла, что нужно что-то другое, остановилась и посмотрела на меня выжидающе и немного растерянно. Меня и самого стал тяготить этот визит, и я пришел к ней на помощь, припомнив, что женщины ходят к ней не только за лечением, она увлекалась еще и хиромантией. Она ухватилась за это, как за спасительную соломинку. Глаза ее засветились, и она заговорила о хиромантии как о науке, над которой грех смеяться. Перегнувшись через стол, завладела обеими моими руками, уложила их на стол вверх ладонями и принялась изучать, методично вынося мне приговор. У меня оказались слабая линия печени и почек и масса других слабостей. Я не отличался крепким здоровьем, но мои проблемы были иного характера, что со временем и подтвердилось. Потом она говорила что-то еще, не касающееся здоровья, чего уже не припомню, но что тоже не соответствовало действительности. Наконец, она освободила мою правую руку, оставив в плену только левую, некоторое время молча изучала ее, потом как-то виновато посмотрела мне в глаза и произнесла: «Можете верить или не верить, но порча была, есть и будет, как и люди, которые вольно или невольно могут это делать. На вашей ладони нет записи первых сорока лет жизни. Линия стерта. Это порча».

Как ни странно, но я поверил ей сразу и безоговорочно, несмотря на то что она ошиблась в своих диагнозах. На прощание она предложила записаться еще раз к ней на прием, и тогда она постарается найти для меня необходимое лечение, но я уже не слушал ее, я был целиком захвачен неожиданным заявлением. Ведь отсутствие линии жизни на ладони могло означать лишь одно – отсутствие памяти. Я не знал своей родословной и почему-то никогда не пытался выяснить хоть что-то. Знал лишь, что родители матери – крестьяне, умерли до моего рождения, а отца воспитывала тетка, сестра его матери. Что случилось с его родителями, он и сам мог лишь предполагать. Во мне жили отрывочные воспоминания только раннего детства. Горячий песок лета, теплая стоялая вода затона, арбузы под кроватью, потом скупое тепло осеннего солнца и холодная снежная зима. Тогда было чередование времен года и действий, тогда была жизнь. А что же было потом? А вот потом – то и появился этот страх, только жил он тогда в сознании, а не в груди, как теперь. Когда же именно и после чего он появился? Может, когда увидел дворнягу Жучку, обвисшую на короткой привязи с раскроенной головой в том месте, где у нее между глаз было белое пятно, и отца с виновато-растерянной улыбкой, прячущего за спиной топор? Или когда всю ночь слушал плач месячного щенка, выброшенного на мороз и к утру превратившегося в твердый комочек, покрытый нежным мягким мехом? А может, когда услышал петушиный крик курицы, подаренной отцу матерью?

Память уже не выдает светлых картин. Когда же и с чего это началось? Глаза! Да, именно глаза были последней вспышкой воспоминаний. Глаза темно-карие, пристальные, холодные и манящие, глаза моей бабушки. Глаза женщины, воспитавшей моего отца. Значит, ей было что скрывать, и именно во мне она видела угрозу разоблачения. Что же такое скрывалось за ее страхом? Ведь именно страх заставил ее защищаться. Вместо раскаяния она убила память о себе, а нераскаявшийся не имеет права на прощение. Пусть все давно лежат в земле, и прошли десятилетия, заявление гадалки пробудило во мне совесть, а совесть без памяти не живет.

Часть первая

Глава первая

Шел 1912 год. Стоял октябрь. Тайга готовилась к зиме. Трава поблекла и свалялась, низины, поросшие кустарником и лиственными породами деревьев, теряли остатки своей недолгой осенней красоты. Было что-то необъяснимо грустное в этом ритуале природы. Обнажившийся лес стал светлее и просторнее. Ярче стала белизна стволов берез.

Петр Воронов уже давно перестал замечать, что происходит вокруг него. Все его мысли были заняты домом, женой и сыном. Он не видел их долгих четыре месяца. Все это время он мыл золото на безымянной речушке, в сердце нетронутой тайги. Теперь тяжелый пояс, сшитый из грубой мешковины, набитый золотым песком и мелкими самородками, тяжело давил на бедра, останавливая кровь, и его то и дело приходилось поправлять, а потом растирать занемевшие бока. За время своей старательской работы он сильно отощал и обносился. Щеки ввалились, запавшие глаза потускнели и словно выгорели. Только сильно отросшая, грязная и нечесаная рыжеватая борода немного скрадывала чрезмерную худобу лица. Из протертых носков яловых сапог высовывались грязные портянки. На правом сапоге не было каблука, и старатель припадал на эту ногу, словно хромал, его видавший виды овчинный полушубок был изрядно потрепан и прожжен в нескольких местах. Петр спешил. Одинокая жизнь, тяжелая работа и постоянный страх измотали его. Страх не покидал его с того самого дня, когда он, оставив родных, впервые в полном одиночестве углубился в тайгу. Он шел уже пятый день почти без сна. Видно, нужна крепкая привычка, чтобы спокойно спать под открытым небом. Петр спать боялся. Боялся таежного зверя, боялся лихих людей. Там на прииске он вырыл себе в крутом берегу пещерку и спал в ней, надежно заделав вход щитом из жердей. Здесь укрыться было негде. И ему приходилось всю ночь жечь костер. Выбрав место для ночевки, он набирал хвороста, срубал близстоящий сухостой и клал в костер комлем. Сухое бревно горело неярким, но жарким огнем, и ему оставалось лишь время от времени передвигать ствол, кладя на раскаленные угли новую порцию ствола. Меж тем, зажав меж колен незаряженный дробовик, клевал носом в короткие минуты сна. Патроны давно закончились. Их небольшой запас ушел на охоту. Поскольку запас провизии закончился почти два месяца назад, питаться приходилось тем, что удавалось подстрелить, да еще грибами и ягодами. Снаряжали его на пару месяцев, но вид золота пробудил в нем несвойственную ему алчность, он вошел в такой азарт, что прекратил работу, лишь когда руки перестали выдерживать температуру воды. Теперь в лесу не было ни грибов, ни ягоды. Четыре месяца все было иначе. У него были патроны и запас провизии, и он был полон сил, а главное, с ним не было этого тяжелого пояса. Потому-то он и боялся заснуть, зная, что не услышит ни подкравшегося зверя, ни дурного человека. Он шел с раннего утра без остановок. Солнце перевалилось через середину дня и теперь быстро скатывалось к вершинам деревьев. Предстояла еще одна ночь со страхами и мучительной борьбой со сном. Его опасения усугубляло то обстоятельство, что он приближался к жилью, и встреча с человеком становилась реальностью. О зверье он теперь почти не думал. Для них было достаточно нагулявшей за лето жира дичи. Усталое тело требовало отдыха, натруженные ноги переступали механически, путаясь в полегшей траве. Внезапно его помутневший взор наткнулся на непривычный предмет. Он остановился и тупо уставился на него, пока до его сознания не дошло, что это шалаш. Вернее то, что от него осталось. Шалаш простоял не одно лето. Все, чем он был покрыт, сгнило, остался только остов из толстых жердей. Петр подошел и заглянул внутрь. В груди у него что-то оборвалось и замерло. Под жердями противоположной стороны белели кости скелета, наполовину скрытые полегшей травой и осыпавшейся хвоей. Петр прошел меж жердей к останкам и очистил их от травы и хвои. Вокруг черепа лежали длинные волосы неопределенного цвета, шейные позвонки тоже были присыпаны волосами. Видно, горемыка долго скитался по тайге. Петр внимательно осмотрел все вокруг, но не обнаружил ничего, что сопровождает человека в его скитаниях. Естественным выводом становилась мысль, что человек был убит и ограблен. От этой мысли стало тошно и неуютно. Он вдруг остро почувствовал свою ничтожность и хрупкость своего положения в этом мире. Получалось, что его жизнь, его собственная жизнь вовсе не была его собственностью, ее могли отнять кто угодно и что угодно. Для чего же тогда все эти мучения и страхи? Ведь конец предопределен. Все стремительно уносится в прошлое. Кажется, совсем недавно покинул дом, и возвращение казалось далеким и призрачным, а теперь эта длинная череда однообразных дней в одиночестве – всего лишь умчавшийся в прошлое миг. Там он впервые стал задумываться о смысле всего сущего и понял, что он всего лишь звено в цепочке жизни, что его задача не прервать эту цепочку, а как это будет сделано, не имело ровным счетом никакого значения; проживет он счастливым и богатым или бедным и несчастным. Но ведь отчего-то щемит сердце, когда осознаешь, что с твоим концом все будет продолжаться по-прежнему, что в людях живет стремление к лучшему, живут страсти, желания и живет любовь – это призрачное счастье.

Отогнав одолевшие, непривычные для него мысли, Петр огляделся. До сумерек оставалось не более часа. Вскоре предстояло искать место для остановки. Сухостоя поблизости он не увидел, но зато рядом располагался молодой ельник, и Петр решил не идти дальше, а заночевать здесь. Именно заночевать, а не просидеть ночь, борясь со сном. За остаток светлого времени дня еще много можно было успеть. Срубив несколько елочек, он лапником соорудил новый настил на каркас шалаша, постель и надежно заделал вход высохшими в тени вековых сосен сосенками. Приготовления были закончены, трудовой настрой спал, и сразу на него обрушилась чудовищная усталость. Расстегнув полушубок, он снял с себя драгоценный пояс, подержал на весу эту манящую и волнующую тяжесть, удивляясь своему раболепию перед ней, и аккуратно положил на еловую подстилку. Его никогда раньше не интересовало богатство, нужды он не испытывал, имел все необходимое, и это его устраивало. Жил, как жили его отец, дед и прадед и еще неведомо сколько поколений до них. Его пугало все новое и непонятное, и только что-то, что сильнее его привычек и сомнений, могло толкнуть на это мероприятие. И этой причиной была женщина, его жена. Это она заставила его действовать на свой страх и риск, обещая взамен свою любовь.

Петр тяжело опустился на импровизированную постель, на ощупь развязал мешок и, вынув кусок вяленого мяса, принялся его жевать. От чрезмерной усталости есть не хотелось. С трудом проглотил жесткий комок и сунул остатки мяса назад в мешок. Хотелось пить, но воды не было. Спускаться к реке он не решился, да и сил уже не было. Придется терпеть до завтра. В шалаше затаилась густая вязкая темнота, только через просветы неплотно заделанного входа проступали сероватые пятна еще не совсем ушедшего дня. Закинув на подстилку ноги, он положил в изголовье мешок и пояс и вытянулся во весь рост. Потревоженная постель отозвалась дурманящим запахом хвои. Он закрыл глаза, и сразу закружилась голова, и он по спирали полетел в бездну.

Ночь окутывала своим темным покрывалом тайгу, неся отдых уставшим, удачу и добычу сильным и смелым, смятение и смертельный ужас слабым. Тайга наполнилась ночными, таинственными звуками. С легким шелестом над шалашом пролетело белое облако полярной совы, шипела где-то поблизости рысь, кто-то издал звонкий, пищащий звук, полный предсмертной тоски. А когда яркая, слегка ущербная луна выплыла из-за высоких сосен в безоблачное небо, тайга огласилась леденящим душу волчьим пением. Что кроется в этой вечной тоске? Необходимость постоянной погони за добычей или ее оплакивание? А может, в ней живут души безвестно сгинувших в тайге охотников и старателей, недоживших, недолюбивших, несостоявшихся. Кто знает…

Петр в эту ночь, укрытый надежным убежищем, спал сном смертельно уставшего человека, и ни один звук не доходил до его сознания. Во сне он продолжал свою работу. Вновь и вновь поднимал из шурфа бадью с грунтом и тащил к речке промывать. Этот сон теперь он видел каждый раз, когда засыпал. В первые ночи ему еще снились дом, жена и маленький сын, позже работа вытеснила из снов и их, но в эту ночь под утро ему приснилась зимняя тайга. Он шел по снегу, сухому и скрипучему, но ноги промокли и замерзли. Его мучил вопрос: почему ноги промокли? Огляделся и тут понял, что, пока он шел, наступила весна и снег лежит только под деревьями. Он отчетливо понимал, что зима в природе – это время отдыха, когда земля готовит силы к весенним родам, а зима в жизни человека – конец пути. Но, если зима сменилась весной, значит, путь не окончен, значит, все начинается сначала. Он легко и весело скользил по оттаявшей земле, не оставляя за собой никаких следов, и вдруг наткнулся на скелет человека, лежащий под разлапистым кедром. Скелет был опоясан его поясом, ткань порвалась, и золото просыпалось на кости таза и позвонки. Петр перевел взгляд на череп. Безгубый рот улыбался. Он очнулся ото сна и резко сел. Сердце бешено колотилось, все его существо было переполнено страхом. Он тяжело и часто дышал. Наконец понял, что это всего лишь сон, что ничто ему не угрожает, и успокоился. Выглянув в щель наружу, он увидел на небе поблекшие звезды и понял, что уже утро. Поднялся на непослушные закоченевшие ноги, разобрал вход и вышел наружу. Вокруг все было белесым, покрытым серебристым инеем. Пахло хвоей и морозом. Петр стал собирать губами холодную изморозь с веток шалаша, пытаясь хоть немного утолить жажду, затем из сосенок, прикрывавших вход в шалаш, развел костерок перед входом, перетащил свою постель поближе и уселся на нее, протянув к огню замерзшие ноги. Не поднимаясь на ноги, дотянулся до мешка, вынул недоеденный кусок мяса, насадил на прутик и стал подогревать на огне. Ноги отогрелись, от сапог пошел парок и запах подпаленной кожи. Петр убрал ноги от огня, оперся спиной о стенку шалаша и погрузился в воспоминания. Сначала он думал о жене и сыне, потом воспоминания захлестнули его, и он уплыл на волнах памяти к истокам того, что привело его в этот шалаш.

Глава вторая

Петр Воронов жил не задумываясь, зачем он живет, все воспринимал как должное. Работал с отцом по хозяйству, кормил скотину, чистил хлев, косил сено, копался в огороде. Все это он делал автоматически, знал лишь одно – чем больше работаешь, тем сытнее живешь. Был он невысок, но силен и ловок. Физическая работа, здоровая пища и свежий воздух почти всех местных жителей делали такими. Лицом Петр был чист и приятен. Многие девки мечтали выйти за него замуж, но мало-помалу отступались. Ни одна гибкая девичья фигурка, ни один манящий взгляд ясных глаз из-под длинных ресниц не заставлял его сердце биться чаще. На гулянье он мог обнять любую девку так, что у нее сладко обмирало сердце, но сам при этом не испытывал ни малейшего волнения. И вот на двадцать втором году жизни все вдруг перевернулось. На гулянье на пасху он увидал Елену Грекову и впервые вдруг заметил ее изумительную красоту. Она и раньше приходила на гулянье, хоть и нечасто, но оставалась для него такой же, как и все прочие девчата. Впервые переполненный нежностью и тихой печалью, весь вечер бросал на нее призывные взгляды в надежде перехватить хоть один-единственный ее взгляд. Но она его не замечала, словно его и не было, и рано ушла с гуляний. Петр тоже ушел, как только понял, что она не вернется. С этого дня он навсегда потерял покой. Засыпавший раньше, не успев головой коснуться подушки, теперь ночь напролет страдал бессонницей. А стоило задремать, она тут же являлась и смотрела на него ласково и нежно, но близко не подходила. Он тянул к ней руки, изнывая от тоски, потому что ноги его не слушались, и тогда он падал лицом вниз, выражая этим всю свою любовь и отчаяние. Просыпался с бешено бьющимся сердцем и слезами на глазах, рисовал в воображении ее лицо и мысленно целовал с бесконечной нежностью. Теперь он не пропускал ни одного гуляния, но Елена не приходила. Побродив по берегу в полном одиночестве, не замечая ни колких шуток парней, ни грустных, а порой и злорадных взглядов девчат, уходил домой.

Лето стремительно приближалось к осени, уж не было расплавленных зноем дней, зачастили проливные дожди, вода в реке поднялась и помутнела, зелень лета утратила яркость и потемнела. Пасмурным, прохладным субботним вечером Петр в очередной раз шел к реке. Надежда в нем умерла, осталась одна боль, и тут он увидел ее в толпе других девушек. И вновь он весь вечер не сводил с нее глаз, и вновь она его не замечала. Солнце утонуло в низовье реки, и стало холодно. Парни насобирали дров и у самой воды развели костер. Елена подошла к огню, он встал с другой стороны. И тут впервые их взгляды встретились. В ее глазах он увидел лишь боль и тоску. Она отвела взгляд, но, когда вновь посмотрела на него, в ее глазах светилась многообещающая, лукавая усмешка. Зачарованный, он шагнул к ней прямо через костер, опалив брюки. Елена засмеялась: «Ты что, тронулся чуток?» Петр смущенно молчал, а потом вдруг осмелел и предложил погулять, страшась отказа, но Елена неожиданно легко согласилась, и они побрели вдоль берега подальше от костра. Ее рука, как бы невзначай, коснулась его руки, он осторожно взял ее в свою. Она не отняла. Так, молча, они бродили до поздней ночи. Она, подняв к верху лицо, разглядывала бездонное, усеянное россыпью звезд черное небо, а он видел только ее улыбающееся лицо с яркими влажными губами. Стояла пора звездопада, и всякий раз, когда с небосвода срывалась и, оставляя короткий яркий след, сгорала звезда, она невольно останавливалась и на миг замирала. Ночь перевалила на вторую половину, от реки тянуло сырой прохладой. Лена зябко поежилась, и Петр осторожно обнял ее за плечи и прижал к себе. Она откликнулась на ласку и опустила голову ему на грудь. Он вдыхал солнечный запах ее волос, ощущал тепло ее тела, и его сердце захлестнула волна нежности. Свободной рукой он приподнял за подбородок ее лицо и стал истово целовать глаза, нос, щеки, а потом припал к ее жарким губам, как припадает к источнику изнывающий от жажды странник. Она плотнее прижалась к нему, и он ощутил дрожь ее тела. Внезапно она оттолкнула его: «Чего это ты в первый вечер целоваться лезешь, я ж не шалава какая, негулящая. Поздно уже, домой пора». Петр молчал, обескураженный таким оборотом дела, этой резкой переменой ее настроения. Ведь так хорошо все шло. Лена развернулась и легко побежала по прибрежной гальке. Петр нехотя последовал за ней. На месте гуляний они не застали никого. Костер погас, и только струйка белесого дыма поднималась от головешек. Лена взяла его за руку и повела к своему дому. У тесовых ворот на прощание неожиданно обхватила обеими руками его за шею и поцеловала так, что у него голова пошла кругом, а когда опомнился, Лена уже исчезла, и только железное кольцо калитки, покачиваясь, подтверждало, что все это ему не приснилось, что она только что была здесь. Бестолково потоптавшись у калитки, Петр нехотя побрел домой по тихой сонной улочке. В нем все пело и ликовало, ликовало. На следующий день они встретились на берегу снова. И сразу ушли от собравшейся молодежи. И вновь они молчали, и вновь их руки встретились и соединились, и вновь он целовал ее жаркие щеки и губы, белую бархатную шею и пахнущие солнцем волосы. Чем больше он ее целовал, тем истовее становился. Поцелуи не утоляли жажду, а только больше ее распаляли. Он опять ощутил дрожь ее тела. Ноги ее ослабели, и она повалилась на землю. Его неопытные руки бестолково метались по ее одежде, ища застежки. Этой заминки оказалось достаточно, чтобы она пришла в себя. Грубо оттолкнув его, она вскочила на ноги.

– Еще не женился, а уж лезешь, куда не надо, – произнесла она осевшим голосом. – Вот женишься, тогда хоть ложкой хлебай.

Петр продолжал лежать на земле, тяжело дыша и медленно приходя в себя.

– А ты пойдешь за меня? – с затаенной надеждой спросил он, поднимаясь на ноги.

– Пойду, чего не идти за тебя. Мужик ты, видать, хороший, мужем будешь добрым. И ласковый ты. Любо мне это. Вот только родители не захотят за мещанина отдать. Они хотят меня за состоятельного человека отдать, за офицера или чиновника.

– А мы что, не состоятельные? Уж не беднее вас. Хозяйство у нас самое крепкое в слободе.

– Да брось ты своими коровами хвалиться. Давай лучше обсудим, как быть. Уж очень ты люб мне. Я тебя давно заприметила, да все не решалась подойти, а ты только пялился на меня, как баран на новые ворота, и никакого толка.

– А что мне оставалось делать, когда ты меня и не замечала. Да и на гулянья все лето не приходила.

– Я думала, что так быстрее тебя забуду, и родителей тогда огорчать не пришлось бы.

– Ласточка ты моя, – с глубокой нежностью произнес Петр, пытаясь снова обнять ее. Но Лена оттолкнула его.

– Не лапай, опять полезешь, куда не надо. И так всю юбку измяла. Как теперь домой явлюсь? Петр смущенно потупился, а Лена медленно пошла в сторону дома.

– Знаешь, – задумчиво произнесла она. – Есть только один выход, надо бабку Овчинниху к этому делу подключить, с ней даже еврей торговаться не сможет, кого хочешь, уговорит. Ты отца к ней направь, она это дело быстро обделает. Только не говори, что я научила, скажут, что сама на шею вешаюсь.

Петр некоторое время молчал, обескураженный ее поведением, потом тихо спросил:

– Это повивальная бабка, что по соседству с вами живет?

– Да, она самая. Она не только роды принимает, она мастер на все руки. И сваха, и от сглаза лечит, и от испуга, и грыжу у младенцев заговаривает.

– Хорошо, я поговорю с отцом.

На этот раз они расстались без поцелуев. Уже войдя в калитку, она словно вспомнила о нем, оглянулась и прощально махнула рукой. А Петр остался один на один со смешанным чувством радости, растерянности и тревоги. Тревоги неясной, но жгучей.

На утро во время раннего завтрака Петр завел разговор о женитьбе.

– Батя, как ты думаешь, не пора ли мне жениться?

Мать радостно всплеснула руками, но сдержалась, промолчала. Не бабье дело в мужской разговор соваться. Отец же молчал, продолжая тщательно пережевывать отварное мясо, и, только проглотив кусок и запив его проквашенным молоком, заговорил:

– Пора-то оно пора, а как насчет невесты, присмотрел кого или так, языком чешешь?

– Да нет, батя, не чешу. Приглянулась уж больно мне дочь купца Грекова – Елена.

– Ишь, куда замахнулся! Этот товар не по нам.

– Да брось ты, батя, прибедняться. Какой он купец? Простой лавочник, мы, поди, не беднее.

– Тут дело не в деньгах, а в сословии. Каждый целит повыше попасть. У кого есть деньги, хочет положения, у кого есть положение, часто не имеет денег. Вот такие и находят друг друга, восполняя недостаток партнера. А мы тут ни с какого бока не подходим. С нами они только в лужу сядут.

– Что ты, батя, себя совсем не ценишь. И хозяйство у нас справное, и дом не хуже, чем у них. Попытка не пытка, не убьют же. Откажут, так откажут. Как-нибудь переживем.

Отец долго молчал, очевидно, обдумывал сложившуюся ситуацию, потом поднял вверх руку и резко опустил:

– Эх, была не была. Чем черт не шутит, пока бог спит. Мы тоже люди. Вот только кого к ним заслать, тут от свахи многое зависит.

– А чего тут искать, вон Овчинниха кого угодно уговорит. Почти все наши ребята, что женились, ее в свахи брали.

– Недолюбливаю я ее, уж больно на язык скорая да колючая. Да и от ведьмы в ней есть что-то.

Да нам такая, языкаста, и нужна.

– Да, пожалуй, ты прав. Если дело выгорит, с купцом породнимся. Это тебе ни фунт изюма. Он хлопнул себя ладонями по коленям и удовлетворенно крякнул. Это означало, что он пребывает в наилучшем расположении духа. Увидав это, осмелела мать.

– Не по себе дерево собрались рубить. Что, в слободе девок мало? Вон хотя бы наша соседка – Феня. Чем не подходит? И статная, и работящая, а как вышивает да вяжет – равных нет. Не нравится эта, у Чумаковых дочка не хуже. Или…

– Цыц, старая, – прикрикнул на нее муж. – Давно битой не была? Чего, дура, раскудахталась. Но многоопытная жена по тону поняла, что бояться пока нечего и продолжала:

– Перестарок она у них. Ведь и красавица, и приданого не счесть, а не берут ее почему-то. Тут бабы разное про нее говорят. И Кешка, урядников сын, к ней шастает по ночам, и…

– Не суй свой нос не в свое дело, – взревел хозяин. – Много вы, бабы, понимаете. Да вам любого человека грязью облить, что плюнуть. Лишь бы языками почесать.

На этот раз хозяйка почувствовала прямую угрозу и, отступив в дальний угол, замолчала, скорбно поджав губы.

– Ты только подумай, – вернулся отец в благодушное состояние. – Греков-то стар уже, делами плохо занимается. По товару в лавке видно, что дела у него не самые распрекрасные. Возьмет нашего сына в дело, вот и пойдем мы в гору. Конечно, деньжата и немалые нужно будет вложить, чтобы развернуться, да это дело наживное.

Хозяин так увлекся перспективами на будущее, что забыл о завтраке.

– Ты поешь сначала, а уж потом о деле, – несмело напомнила жена.

Хозяин задумчиво сунул в рот очередной кусок и отрешенно стал его жевать. Петр уже поел, но продолжал сидеть за столом, задумавшись. Только, в отличие от отца, он думал не о богатстве, а о сватовстве. Оскорбительные намеки матери пронеслись мимо его ушей, словно и не были сказаны. Удастся ли уговорить родителей Елены? Отказа он боялся ужасно, больше смерти. Особенно теперь, когда Елена первой открылась ему. Если откажут, Лена согласится уйти с ним без согласия родителей. Построим сруб в тайге и будем промышлять охотой. На этой утешительной мысли его прервал отец, поднявшийся из-за стола. Завтрак был закончен, и Петру следовало тоже встать.

Под вечер того же дня Егор Воронов, прихватив новый цветной полушалок, отправился к знаменитой знахарке, своднице, повивальной бабке и свахе Овчинниковой Домне. Вернулся он поздно, сильно под мухой, но веселый и довольный, и вопреки себе в этот раз не стучал по столу кулаком, не орал и не обижал жену. Сидя на лавке и упершись руками в широко раздвинутые колени, он бросал на домочадцев многозначительные мутные взгляды и молчал не менее многозначительно. На другой день, поднявшись позднее обычного, он, пошатываясь, подошел к деревянной кадке со студеной колодезной водой, зачерпнул плавающим в ней ковшом воды и принялся жадно пить, проливая воду на бороду и на обтянутый исподним живот. Жена затравленно смотрела на него, держа под подбородком сжатые в кулачки руки, словно защищаясь заранее от ожидаемого удара. Напившись, хозяин замахнулся на нее ковшом, и она стремглав выбежала в сени.

– Не бойся, дура, не трону. Мне твоя вывеска сегодня пригодится, – крикнул он вслед. Жена робко вошла назад на кухню. Увидав в ее глазах радость избавления, он был не в силах сдержать раздражение, ударил кулаком по кадушке так, что половина воды выплеснулась на пол.

– Подотри, – коротко приказал он и вновь отправился на лавку.

После полудня, отлежавшись (благо, что пора стояла не страдная: сено скошено, а урожай еще не поспел), позвал Петра и отправился с ним в лавку. Вернулись они, нагруженные вином, водкой и сладостями. А вечером во дворе загремел цепью и зашелся в лае пес с флегматичной кличкой Телок, названный так за свой огромный рост. Мать выскочила во двор, шепча одними губами: «Кого это нам Бог послал?» И вернулась в избу с крепко сбитой и моложавой Овчиннихой. Та перекрестилась на передний угол, даже не взглянув на образа, и заговорила скороговоркой:

– Вот, хозяин, значит, исполнила я твой наказ, сняла с тебя заботушку. Согласные они сватов принять. Надейся, значит, на добрый исход, – потом, немного помявшись и хитро глядя на хозяина, добавила. – Ты уж ублажи меня, трудно мне это дело досталось, битых три часа уламывала, вашего сына нахваливала, как могла.

– А чего его нахваливать-то, – возмутилась мать. – Он и не хваленый лучше хваленого.

– Нишкни, старая, – цыкнул отец. – Не твоего это ума дело. Пряча довольную улыбку в усах, он вынул из кармана потертый кожаный кошелек и, вынув из него банкноту, протянул свахе.

Та сдавленно охнула, не ожидая такой щедрости, но быстро пришла в себя и пожаловалась:

– Ой, чей – то першит в горле.

Хозяин стрельнул глазами на жену. Та послушно и быстро засеменила к застекленному резному шкафчику, вынула из него четырехгранную бутылку и небольшой граненый стаканчик. Наполнив его, поставила на цветастую тарелку, положила рядом ломоть хлеба и солонку. Со всем этим подошла к гостье и, поклонившись, предложила: «Откушайте». Сваха взяла стакан левой рукой, правой бегло перекрестилась, дохнула открытым ртом через согнутый локоть и, прошептав: «Сгинь, нечистая сила», одним глотком осушила стакан. Постояла несколько мгновений, блаженно прикрыв глаза, затем взяла с тарелки хлеб, понюхала и положила назад:

– Ну, я побежала, – засуетилась она. – Да и вам пора. Ждут они. Ты, хозяйка, проводи-ка, не то кобель ваш сократит мой век, и до внуков не доживу.

Когда хозяйка вернулась, проводив гостью, хозяин потребовал выходной костюм и хромовые сапоги, приказав и сыну с женой приодеться.

Дом Грековых стоял на той же улице и мало чем отличался от домов зажиточных слобожан. Разве что крашеными наличниками да тюлевыми занавесками. Хозяин дома полнокровный, статный мужчина с окладистой в проседь бородой и молодыми серо-голубыми глазами, сам встретил сватов на высоком крыльце и проводил в дом. Изнутри он выгодно отличался от домов слобожан. Полы были покрашены, на стенах висели ковры, да и мебель была не местных мастеров, легкая и изящная. Не топорная. И еще на стенах в рамках висели фотографии, новшество века, что было большой редкостью в домах слобожан.

Старший Воронов и глазом не повел, словно все это было ему не вновь, и сурово одернул жену, когда та, перекрестившись на образа, заохала и запричитала, громко удивляясь чистоте и диковинной обстановке. Хозяин пригласил гостей в ЗАЛУ к КРУГЛОМУ столу и крикнул, повернувшись к двери, ведущей в другую комнату:

– Лизонька, у нас гости!

В дверях сразу, словно стояла наготове, появилась полнотелая, дородная купчиха, розовощекая и круглолицая. Несмотря на полноту, она легкой походкой подошла к столу и низко поклонилась гостям:

– Добро пожаловать, гости дорогие, – ласково пропела она. – Как ваше здоровье, как дела?

Старший Воронов степенно поблагодарил, ответив, что все – слава Богу. Ее миловидное полное лицо осветилось улыбкой, вызвав у Петра острую тоску по Лениным губам. На некоторое время воцарилась гнетущая тишина. Все вдруг почувствовали себя неловко, и никто никак не мог начать разговор: хозяева не желали предвосхищать события, а гости не могли собраться с духом. Наконец Воронов старший, крякнув для собственной острастки, прервал затянувшееся молчание:

– Значит так, у вас товар, у нас купец. Вот хотим…

Но хозяин не дал ему договорить:

– Чего здесь из пустого в порожнее переливать. Нам известна причина вашего прихода. Ваша сваха – мастер своего дела. Мы тут с матерью обсудили и решили, что женихов хороших не так уж много, люди вы состоятельные, уважаемые. Да и дочь наша слишком долго выбирала, принца все своего ждала. В общем, спросим Леночку. Как она решит, так и будет, мы перечить не будем. И тут же, без всякой паузы крикнул:

– Ленушка!

Дочь, в отличие от матери, появилась не в раз. Прошло достаточно времени, прежде чем она вышла к гостям из той же двери, что и мать. Гости и родители все это время ожидания сидели в крайне напряженных позах и теперь дружно облегченно вздохнули. Елена, невысокая, но очень стройная, была одета в строгое, с высоким глухим воротом платье, на плечи накинут кружевной, вязаный платок. Как ни странно, но в этом строгом одеянии она выглядела гораздо моложе своих двадцати трех лет, словно девочка подросток, нарядившаяся в мамины наряды. У нее были отцовские, ясные глаза и прямой нос, от матери ей достались красиво вычерченные губы и пышные светло-русые волосы. Она была вызывающе красива. Такой ее очарованный Петр еще не видел. С гордостью собственника он посмотрел на родителей. Отец смотрел на Лену с откровенным восторгом, у матери был вид приговоренной к смерти и смирившейся со своей участью. Петру это стало неприятно, но любовь и желание, как известно, сильнее разума. Захлестнувшая его волна нежности была куда сильнее недовольства матери. Он вдруг обнаружил, что сидит с открытым от восхищения ртом, и понял, что выглядит откровенно глупо, но бороться со своими чувствами было выше его сил. Между тем хозяин ласково, но твердо взял дочь за руку.

– Вот, дочь, пришли тебя сватать. Сколько женихов-то отвадила, пора остепениться. Не век же в невестах куковать. Чем Петр не жених. Люди они уважаемые, состоятельные, недостатка ни в чем испытывать не будешь. Не понравится жить с ними под одной крышей, мы со сватом вам отдельный домик справим. Так ли? – вопросительно посмотрел он на Воронова старшего. Тот, не задумываясь, утвердительно кивнул головой, хотел подтвердить, но из пересохшего горла звук не шел, и он смущенно откашлялся. – Ну, так как, согласна выйти за Петра, или нет?

На какое-то время воцарилась гнетущая тишина, а потом прозвучало спокойное и почти равнодушное:

– Да.

Петр сначала был неприятно удивлен этим равнодушием, но потом понял, что девушке не подобает радоваться в подобных случаях, и успокоился. Произнеся это единственное за весь вечер короткое слово, Елена степенно удалилась, унося с собой всю прелесть обаяния. Старший Воронов удовлетворенно крякнул и хлопнул себя ладонями по коленям. Петр тонул в волне нахлынувшего счастья, и только мать, сидя на краешке непривычного для нее стула, пригорюнилась. Ее обычно плотно сжатые губы сейчас едва заметно шевелились, высказывая свое мнение насчет происходящего, но вслух сказать все это она не имела права. Все, кроме нее, оживились, Вороновы выставили на стол выпивку и сладости, хозяин подал знак жене. Та подняла со стула свое пышное, но далеко не безобразное тело, и вскоре стол был накрыт богаче, чем в ином доме на пасху. По всему было видно, что гостей ждали и готовились к встрече. Но поняла это только старуха мать.

Дальнейшее Петра уже не интересовало, он выпил водки, и теперь за столом сидела только его оболочка, душе же парила в непостижимых высотах. Сваты обсуждали, каким будет приданое, кто что должен оплачивать и на какое число назначить свадьбу. Все решалось легко и просто, не было подобающих ситуации трений, не было противоречий. Греков сразу согласился в качестве приданого купить молодым дом. Воронов, в свою очередь, обязался взять на себя все свадебные расходы, включая и наряд невесты. Свадьбу Греков предложил сыграть после уборки урожая. Дескать, чего ждать мясоеда, и в конце сентября свадьба получится не хуже. Такая спешка старшего Воронова не смутила почему-то, а младшему было чем раньше, тем лучше. Когда сваты ушли, в комнату вошла Елена.

– Ну что, зря переживали, все гладко прошло?

Отец промолчал, отвернулся, на его полном лице четко обозначились желваки. Мать тихо заплакала:

– Что ты с нами творишь?

– Я такая, какой вы меня воспитали, – довольно жестко парировала Елена, взяла материну рюмку, поколебавшись в выборе между водкой и вином, налила водки и выпила ее одним глотком. – Я же задала конкретный вопрос.

– Да все получилось. Только уж больно гладко, – ответила мать. – Этот Петр, видать, не блещет умом. Квелый, как теленок.

– Ошибаешься, он не дурачок. Любит он меня, по-настоящему любит. От того и тошно на душе.

– Доченька, так как же еще позор наш скрыть? Ведь это хорошо, что любит. Вот отец меня одну всю нашу совместную жизнь любит, так это же огромное счастье. Такое нечасто в жизни встречается. Ему седьмой десяток, а я все еще люба, он все еще мужчина. И у вас все будет хорошо. Парень он видный. Стерпится, слюбится. Знаешь, я иногда думаю, что быть любимой лучше, чем самой любить. Правда, я сама этого не испытала.

– То, что сосватали, это только полдела. Дальше-то как быть? – удрученно спросила дочь.

– У влюбленных глаза закрыты, они замечают только то, что хотят видеть, а Овчинниха молчать будет. Не в ее интересе языком молоть. Она хорошие деньги получила и еще получит, если правильно будет вести себя. А как дальше быть, она и этому научила. Все будет хорошо. В крайнем случае, я сама воспитаю будущего ребенка. Не старая еще, сама бы родила, если бы Бог дал.

Глава третья

В молодости Егор Воронов был первым ухажером в слободе. Ему прощались многие шалости. Девок он не портил, промышлял по вдовам да веселым мужниным женам. Своих зазноб он не подводил. Даже во хмелю не хвастал похождениями. Оттого и шло все чинно и гладко. Не был он причиной ни одного семейного скандала. Так жил весело и беспечно двадцать пять лет, а на двадцать шестое лето на сенокос произошло то, что круто изменило его жизнь и навсегда убило в нем беспечность и веселость. Слободчане косили траву на своих делянках, которые из поколения в поколение сохранялись за владельцем без всяких документов и были неоспоримым правом владельца. Косили обычно по росе, по утренней прохладе. С наступлением жары уходили домой, чтобы под вечер вернуться и переворошить скошенное. Так сено сохло быстрее, а непогода могла случиться в любой день. Егор устало шел через чужие делянки, неся на плече литовку. На некоторых делянках сено уже было сметано в небольшие копны. Сегодня он задержался, докашивая остаток. Солнце стояло высоко, было жарко и душно, по спине меж лопаток стекал пот. От скошенной травы исходил дурманящий аромат, было тихо и безлюдно, все делянки давно опустели. Так и брел он в полном одиночестве, ни о чем не думая, пока его путь не перегородили стройные девичьи ноги. В тени копны спала Клавдия, дочь слободского сапожника, девка бойкая и острая на язык. Одна нога была согнута в колене, отчего юбка задралась почти до самых бедер. Егор оторопело смотрел на бархатистую белизну незагоревшего тела, пока в нем не забродили противоречивые чувства. Сначала он хотел обойти неожиданную преграду и тихо уйти. Евдокия ему не нравилась за болтливость и чрезмерную самоуверенность. Но белая обнаженность магически притягивала к себе. Он присел и положил литовку на траву. Теперь ему стал виден холмик рыжеватых волос у нее под животом. Он осторожно прикоснулся к нежной коже. Прикосновение было совсем легким, но ресницы девушки дрогнули, и влажные ото сна глаза глянули на него. Рука потянулась, было, одернуть юбку, но замерла на полпути. С глаз сошла сонная пелена, и в них появились насмешливые огоньки. Егор принял вызов, его руки смело прошлись по ее обнаженным ногам, подняв юбку еще выше. Она выпрямила согнутую ногу и отвела в сторону. В висках Егора застучали молоточки, он рывком навалился на нее всем телом. Девка коротко охнула, дрогнув всем телом, и замерла.

Егор часто и горячо дышал, уткнувшись сухими губами в ее шею, медленно остывая. Потом резко откинулся и сел. Евдокия лежала еще какое-то время, не шевелясь, потом медленно села и стала нехотя оправлять юбку, словно не могла налюбоваться белизной своих ног. Кое-как справившись с ней, подняла на Егора счастливые глаза:

– Теперь – то уж никуда от меня не денешься, мой ты теперь. А то всех девок перещупал, а меня словно и нету. Словно я уродина какая, даже не смотришь в мою сторону.

Она оглядела Егора с ног до головы прищуренными глазами. Смотрела как на свою собственность. И что-то хищное было в этом взгляде. Егор вскочил на ноги, подхватил литовку и почти бегом поспешил прочь. Неделю он ходил как в воду опущенный, но все было спокойно. Несколько раз видел Евдокию мельком, но встреч избегал. Прошло более месяца, и Егор стал забывать эту мимолетную встречу, но тут в дом явилась мать Евдокии, худая желчная баба, и с порога начала поносить и Егора, и его родителей:

– Девку портить ваш балбес мастак, а сватов заслать – ума не хватает. Что же ей теперь, опозоренной-то, в петлю лесть? Снасильничал и в сторону.

Родители оторопело смотрели на незваную гостью, на понурившегося сына.

– Так ли это, сынок, что это соседка говорит?

– Не насильничал я, согласна она была, – охрипшим голосом защищался Егор.

– Согласная, говоришь? Согласная! Сонной овладел, девка и вскинуться не успела, – аж взвилась мать несчастной жертвы. – Я на тебя управу найду, погремишь у меня кандалами.

Отец, все это время молча переводивший взгляд с одного на другого, вдруг рявкнул по-медвежьи коротко и зло. Будущая сватья даже подавилась не успевшим выскочить из раскрытой глотки словом, из-под длинной юбки набежала лужица.

– Пошла вон! Будут тебе сваты!

Баба мелко закрестилась и отступила к порогу, но, взявшись за дверное кольцо, оглянулась, погрозила молча корявым тощим пальцем и гордо удалилась, оставив на полу след своего испуга.

Разговор отца с сыном был короток. От сильного удара в лицо Егор отлетел к стене, ощутив затылком, прочность прадедовского строения, и сполз на пол в беспамятстве. Мать бросилась, было, к сыну, но отец так зыркнул на нее глазами, что та стушевалась и, пригорюнившись, уселась на лавку.

Свадьбу сыграли в тот же месяц, не шумную и скромную. Все гости, благодаря языкастой сватье, знали причину столь скоропалительной свадьбы, и веселья не было. Гости быстро напились и разбрелись по домам. Не было торжественных проводов молодых на брачную постель. Жених был скучен и рассеян. На редкие крики «горько» почти не реагировал. Невеста поднималась с лавки первой, заставляла подняться его и, с силой повернув ладонями за щеки его лицо к себе, страстно целовала. Она одна не замечала настроения гостей и жениха, она одна была счастлива и шумлива. Когда они остались одни, он долго сидел на краю кровати и словно не видел, как жена, нимало не смущаясь, разделась донага, полюбовалась на себя в зеркало и потом нехотя надела тонкую полотняную рубаху. Его не волновали ни белизна молодого тела, ни выглядывающие из низкого выреза небольшие упругие груди. Он забрал подушку и лег на лавку. Напрасно она слезно уговаривала его лечь с ней. Он ненавидел ее всей душой и не мог преодолеть отвращения к ней. Прошла неделя, другая, и как-то напившись с друзьями, он лег к ней в постель, а на утро избил ее, удивляясь своей жестокости. С той поры так и повелось. С каждым годом он становился все грубее и властнее. Пошли дети. Клавдия из болтливой бойкой девахи превратилась в забитую, рано постаревшую бабу, которая всю жизнь кляла себя за злую шутку, благодаря которой стала нелюбимой женой, бесправной и несчастной. Она хотела добиться счастья любой ценой, а его, оказывается, можно добиться только честным путем. И вот теперь они сосватали невесту сыну. Что-то общее было в этом и том сватовстве, когда сватали ее. Только тогда жених был равнодушным, а теперь – невеста. Еще одна несчастная пара будет в горе коротать свой век. «Хорошо, если только порченая. Скорее всего, беременная она. Иначе с чего такая спешка. Вот и будем чужого ребенка нянчить», – горестно рассуждала мать, возвращаясь рядом с сыном и мужем домой. Отец, напротив, был доволен сватовством. Он всему нашел оправдание. Конечно, не по любви за сына идет, просто время свое упустила, а теперь и деваться некуда, замуж край как пора. Но ни это главное, главное родство с купцом, а там стерпится, слюбится. От этой мысли он пришел в еще большее благодушие. Его сын женится по любви. Егор Воронов крякнул от удовольствия и на ходу хлопнул себя ладонями по коленям. Он выдал замуж трех дочерей, но то были дочери, отломленные ломти. Его мало интересовала их судьба. Главное – сын. Впервые за тридцать пять лет совместной жизни жена не раздражала его, в этот вечер он ни разу на нее не прикрикнул, а ночью, кряхтя, забрался к ней под одеяло, немало удивив не приученную к ласке жену. А новоиспеченный жених не чувствовал под собой ног до самого дома, а там, улегшись на застланную тулупом лавку, долго не мог заснуть, а заснув наконец, продолжал оставаться не менее счастливым. Всю ночь его рука ласкала и гладила мех овчины, губы улыбались и причмокивали.

Глава четвертая

Алексей Греков выбился в купцы из простого старателя, правда, очень удачливого. Собственно, звание – купец, было в прошлом, когда его торговля процветала. Теперь же он ограничивался магазином, торгуя бакалеей и охотничьими принадлежностями. Поначалу он размахнулся широко, но крупно прогорел на большой партии пушнины, утопив ее во время половодья, возвращаясь с зимовок, где частью купил, а частью выменял на продукты, порох и пули. В этой поездке ему помогал крещеный бурят Коля. Было ему за пятьдесят, но и стар и мал звали его Колей. Река еще не очистилась полностью ото льда, когда они решили переплавиться на лодке, загруженной так, что до краев борта оставалось несколько вершков. Перегруженная лодка плохо слушалась весла, которым орудовал Коля, сидя на корме. Греков сидел на носу. Сильное течение мутной всклокоченной воды все время разворачивало тяжелую лодку кармой вниз по течению, задирая нос и этим погружая корму еще сильнее. Вдобавок приходилось еще и увертываться от проплывавших изредка льдин. Остановила эту переправу довольно большая льдина, поднятая половодьем на каком-нибудь перекате. Коля не сумел избежать столкновения. От удара лодка зачерпнула всем бортом и перевернулась. Задохнувшись от ледяного холода, Греков все же сумел выбраться на льдину, а Коля, очевидно, остался под опрокинувшейся лодкой. Больше Греков его не видел. Перевернутая лодка вскоре всплыла вверх дном, всплыли и тюки меха. Все это плыло впереди льдины, однако мех вскоре намок, и тюки один за другим ушли под воду. Тонуло его богатство, его благополучие, но, потрясенный происшествием, он не думал сейчас об этом. Он оказался один на льдине посреди ледяного стремительного потока. О том, чтобы добраться до берега вплавь, не могло быть и речи. Нервную дрожь сменил озноб от холода. Вся его одежда промокла до нитки, и к тому же стоять ему приходилось в луже от подтаявшего льда. Он разделся донага, отжал одежду и попытался немного ее обсушить под весенним солнцем, но исходящий ото льда и воды холод были сильнее слабого тепла, и он только больше замерз. Тогда натянул мокрое на себя и принялся прыгать и хлопать руками по плечам, как это делают, греясь зимой, извозчики. Но ничто не помогало. Это вынужденное путешествие продолжалось несколько часов, пока на крутом повороте течение не прибило льдину к другим, вытесненным на берег. Пока поток медленно разворачивал тяжелую льдину, Греков успел соскользнуть с нее и через ледяной завал выбрался на берег, а льдина, вновь вынесенная на стремнину, продолжала свое путешествие к морю. Только через сутки добрался он до дома, где и свалился от жестокой простуды и нервного перенапряжения. Хворь трудно покидала его крепкое тело, лишь в середине лета он самостоятельно смог выйти на улицу. Присел под окном на лавку, сделал несколько глубоких вдохов свежего воздуха и словно охмелел. Голова пошла кругом, по телу выступила липкая испарина. С трудом добрался до постели и снова лег. Но с этого дня силы быстро стали возвращаться к нему. Однако прежним он уже не стал. Что-то в нем словно надломилось. Ведший раньше дела с широким размахом, теперь он занимался только своим магазином. Закоренелый холостяк, он вдруг женился на молоденькой крестьянке, правда, из зажиточной семьи. Теперь весь мир для него был заключен в этой милой и ласковой женушке. Он уже не искал развлечений на стороне, не заглядывал по вечерам в кабак, не устраивал дома шумных попоек. За новыми партиями продовольствия и товара выезжал неохотно. Их счастливую семейную жизнь омрачало лишь одно обстоятельство, она не беременела, Бог не давал ей ребенка. Она ужасно боялась расстроить этим обстоятельством мужа, боялась потерять его любовь. Хоть и прожила на свете всего ничего, но знала, что очень немногим выпадает в замужестве такое счастье. Муж успокаивал ее, убеждая, что молода она для материнства, не созрела еще, но страх все же поселился и в нем. Но опасения были напрасны, Бог услышал их молитвы, и концу третьего года замужества она понесла. Счастливый муж буквально носил ее на руках. И без того миловидная и приятная, она налилась тугой прелестью, стала еще красивее. Счастливая улыбка не сходила с ее лица. Слободские бабы завидовали ей жгучей завистью, но ни у одной из них ни разу не появилось черных мыслей. Уж больно она была чистой и невинной. По субботам муж мыл свою отяжелевшую жену в бане. Ее лицо покрывалось жгучим румянцем то ли от жары, то ли от смущения. А может, просто от избытка переполнявших ее чувств. Беременность проходила легко, и в назначенный срок она родила дочь, которую нарекли Еленой. Греков позже часто вспоминал эти счастливые минуты с затаенной грустью. Ему очень хотелось еще хоть раз пережить все это, но жена больше не беременела.

Глава пятая

Свадьбу свою Петр помнил смутно, все происходящее тогда он воспринимал словно через плотную пелену тумана. Сидел, тихий и счастливый, рядом с нарядной и до замирания сердца красивой невестой во главе стола. Хмельные, шумливые гости то и дело кричали «горько», молодые поднимались со своих мест, его горячие губы жадно искали ее рот, но она ограничивалась целомудренным поцелуем и быстро садилась, дергая его за полу пиджака и усаживая рядом. После таких разочарований все краски гасли на какое-то время, и он начинал тяготиться своей ролью, но предстоящая ночь сулила что-то сказочное, неизведанное, и это возвращало его в мир иллюзий. Его воображение начинало рисовать такие любовные картины, что сладко обрывалось сердце и становилось холодно внизу живота. В этом состоянии сладких надежд и коротких разочарований он и ждал с нетерпением окончания застолья, сам мало ел и почти не пил, не обращая внимания на колкие замечания парней и мужиков, что водка исключит любые возможные проблемы и сделает его сильнее. Он не хотел пьяного дурмана, притупляющего даже боль, он хотел хороших, чистых ощущений.

Командовала застольем тетка Елены по матери – Наталья Авдецкая, очень похожая на свою миловидную старшую сестру, но гораздо моложе, с подтянутой фигурой и более строгой, горделивой красотой. Она зорко следила за порядком на столе, быстро отдавая распоряжения помогавшим ей бабам. Закуска и выпивка на прибранных столах не убывали. Сильно захмелевших достойных гостей она провожала домой, а тех, кто попроще, отправляла в сени, где на застланном чистым рядном сене уже спали несколько человек. Окинув в очередной раз стол критическим взглядом и убедившись, что все в порядке, она подошла к молодым.

– Ну что, родственничек, сидишь словно на собственных поминках или невеста не по душе? Да из-за таких красавиц раньше войны начинались. Троянская война, например. Не слышал?

– Да вроде что-то слышал. В приходской школе, кажется, – немного растерянно отозвался Петр. – Я вовсе не на поминках, просто мысли всякие, задумался.

– Задумался! Надо же. На собственной свадьбе о чем-то задумался. Рано тебе думать, вот останетесь одни, тогда и думай, с чего начинать, задумчивый ты мой, – она рассмеялась грубовато и откровенно. – Давай-ка, лучше выпьем, что-то ты совсем не пьешь. Не положено жениху так себя вести, ведь свадьба у нормальных людей бывает только один раз в жизни. Веселиться надо, а не думать Бог весть о чем. – Она наполнила две рюмки, одну водкой, другую наливкой. Водку протянула Петру. Тот в знак протеста поднял руку, но Наталья всучила ему рюмку. – Давай, на счастье. Свадьба это, – строго добавила она, подождала, когда Петр выпьет, положила в его пустую тарелку закуски и выпила сама. Потом вновь наполнила рюмки. На этот раз они чокнулись и выпили одновременно. – Ты давай закусывай, – напомнила Наталья и отошла от них.

После второй рюмки, в которую входило полстакана водки, в животе потеплело, потеплело и на душе. Грезы улетучились, осталась одна реальность – свадьба, гости, накрытый стол и необыкновенная легкость. Он повернулся к невесте и предложил вина. Та приняла полную рюмку с суетливой торопливостью:

– Ты и себе налей, одна я пить не могу.

Он охотно налил, и они выпили. Потом один за другим стали подниматься гости со словами поздравления и подарками, и за все надо было выпить. Хмель все сильнее овладевал Петром. Теперь на пьяные крики «горько» он брал инициативу в свои руки и целовал невесту с пьяной непосредственностью, долго и страстно. Она не сопротивлялась и, даже напротив, отвечала на них. Постепенно за столом становилось все меньше и меньше гостей. Время приближалось к полночи, и за столом остались родители, подруги да самые крепкие из гостей. Кто мог, ушел домой, те, что не смогли, спали теперь по всему дому, куда хватило сил добраться. Наконец и молодых с шутками, прибаутками и пением подруг повели в отведенную для них комнату. Когда молодых оставили одних, плотно прикрыв за собой дверь, невеста неспешно сняла свой свадебный наряд и облачилась в длинную сорочку. Петр подошел к ней на непослушных ногах, попытался обнять, но она легко толкнула его, и он завалился на кровать. Что было дальше, он не помнил. На утро мать с гордой улыбкой показывала гостям следы непорочности дочки на простыне. Для большинства гостей не было секретом, что это кровь курицы, а для Петра это было и гордостью, и жалостью, и невольно навернувшимися на глаза слезами. К его похмелью присоединились боль и горькая обида, ведь за этим провалом памяти что-то скрывалось, там остались его мечты и невыраженные нежность и благодарность. Поэтому на второй день свадьбы он наотрез отказался пить водку, собственно, никто на этот раз его и не уговаривал. Веселье в этот день уже не было таким бесшабашным, как накануне. Похмельные гости опьянели быстро, немного поплясали под гармонь, попытались, было петь, но стройной мелодии не получилось. Тогда один за другим стали вставать из-за стола. У двери Наталья каждому наливала на посошок, нимало не беспокоясь о том, что этот посошок скорее свалит с ног, чем поддержит.

Этой ночи Петр ждал с огромным нетерпением. Он жаждал реванша за потерянную брачную ночь. Лишь стали сгущаться сумерки, он увлек Лену в спальню. Она вяло сопротивлялась, позволяя, однако, его рукам раздевать ее. В постели на его ласки не отвечала, и лишь когда ласки разожгли в ней непреодолимое желание, повернулась на спину и властно потянула его на себя. Все закончилось очень быстро, он почувствовал звонкую дрожь ее тела и сам взорвался вместе с ней, хотел лечь рядом, но ее руки удержали его и принялись ласкать требовательно и многоопытно, пока он не смог продолжить. Несколько раз ее тело выгибалось, и по нему пробегала внутренняя дрожь прежде, чем игра закончилась. Он откинулся и лег на спину. Это была его первая женщина, он не имел никакого опыта в подобных делах, но знал кое-что из рассказов парней. Это никак не вязалось с поведением жены, что и поразило его, но еще больше он был поражен, когда под утро его разбудила тяжесть ее тела. Она оседлала его, воспользовавшись утренней эрекцией, и до рассвета продолжала скачку. Когда, уставшая, легла рядом, он спросил:

– Где ты этому научилась, ведь на простыне…?

– Ты что, не веришь мне? Ну не знала я, что окажусь такой страстной. Просто ждала этого, мечтала, а это оказалось намного лучше, чем я думала. А тут смотрю, у тебя простыня горкой, чего товар без дела хранить, думаю, ну и воспользовалась. Тебе что, не понравилось? Ладно, больше не буду. Не думала, что тебе это неприятно, для тебя старалась.

– Да нет, приятно. Просто опыта у тебя больно много. Не ведут себя жены так, скромнее ведут. Я и не знал, что так можно.

– Я не с кобелем каким-то этим занималась, а с законным мужем. А учиться здесь особенно нечему. Начиталась любовных французских романов, там и не такому научишься. Все, оставим это, буду знать, что тебе не надо этого. Хорошие жены быстро учатся.

– Не обижайся, – виноватым тоном произнес Петр. – Не было у меня до тебя никого, вот и не знаю, как и что. Оставайся такой, хоть так тебя буду чувствовать. Не больно-то ты ласковая.

– Да уж такая я. Видно, так воспитали. Да и вообще, женщины созданы для любви, а любить их – дело мужчин. Так что все нормально.

Петр привлек ее к себе и принялся целовать и ласкать ее лицо и тело. В какой-то момент он почувствовал, что она вновь наливается желанием, и отстранился. Праздник закончился, пора было приниматься за работу.

Так началась их совместная жизнь. Днем Лена была сдержанной и даже холодной, а ночью, словно стремясь восполнить недочет, была страстной и необузданной.

А вскоре как – то после обильной любви тихим шепотом сообщила, что у нее задержка красок. Неискушенный в подобных делах, Петр сначала ничего не понял, а когда она объяснила ему женскую природу, испытал такое сложное чувство, что долго молчал, приходя в себя. Лена даже забеспокоилась, но он вновь принялся ее горячо целовать, нашептывая самые ласковые слова. Отныне он был самым счастливым человеком, он приобщился к великой тайне, став ее участником. Его отношение к жене внешне не изменилось, но в душе его рядом с любовью поселилось трепетное чувство преклонения и божественного почитания. И это было не слепое преклонение перед непонятным таинством природы.

Беременность проходила легко, без всяких осложнений, и к концу шестого месяца Елена отяжелела так, словно до родов остался месяц. Большой живот уже не могли скрыть никакие утяжки. Счастливая теща объясняла это тем, что у Леночки хороший аппетит, и из-за этого ребеночек крупный, раскормленный. Свекровь же молчала, поджимая еще сильнее тонкие губы на беззубом от побоев рте. На исходе седьмого месяца родился первенец, мальчик. Принимавшая роды все та же Овчинниха громогласно объявила, что ребенок родился сырым, недоношенным, что ему бы еще лежать да лежать в утробе. Никто такое событие не обсуждал. Тот, кто знал правду, воспринял все как должное, кто не знал – тоже. Одна лишь свекровь, мельком взглянув на новорожденного, тихо прошипела: «Вовремя родился, как положено». И ушла, больше не возвращаясь. Но и это событие осталось без внимания, и это легко объяснялось: какая свекровь невестке верит. Не пришла она и на крестины. На этот раз суровому мужу не удалось даже обещанием порки заставить ее пойти в церковь. Он смутно догадывался о причине ее упрямства, но не хотел в это верить, видя счастливые глаза сына, и по ним да еще по осунувшемуся лицу и похудевшей фигуре представлял их страстные, жаркие ночи, которых в его жизни после женитьбы не стало. Первенца нарекли в честь деда Алексеем. Егору Воронову было до черной тоски обидно, но что поделаешь, когда сват старше и по возрасту, и по чину. Крестными родителями стали Авдецкие, младшая сестра Елизаветы и ее муж, отставной офицер-инвалид.

После отделения новой семьи от родителей жизнь усложнилась. Вороновы жили доходами от своего хозяйства, держали коров, выращивали свиней, кур и гусей. Приторговывали еще и овощами. Скот они сдавали оптом на бойню, а овощами на сезон нанимали торговать работника. Постоянно у них работали три батрака, по договору их кормили только обедом, и жили они по своим домам. Петр работал наравне с ними, а иногда и больше. Теперь, после рождения сына, когда Греков наконец купил им обещанный дом с просторной кухней, большой и светлой горницей и еще двумя комнатками, Петр стал хозяином самостоятельной семьи, и на его плечи легли все обязанности. Елена сразу заявила, что не собирается возиться в дерьме, а нанимать работников им было не на что – все приданое невесты заключалось в купленном доме, а доля жениха – в части отцовского хозяйства. Наличности практически не было. Поэтому Петр был вынужден оставить свою долю хозяйства у отца. Конечно, она скоро принесет свою первую прибыль, но до этого еще надо дожить, да и сумма эта слишком мала для заведения собственного хозяйства. Нужен более солидный начальный капитал. Греков его в свое дело не взял, сославшись на незначительность прибыли, но устроил приказчиком и одновременно рубщиком в лавку к знакомому мяснику. Теперь Петр был вынужден разрываться между новой работой и хозяйством. Ведь он сам должен был ухаживать за своей скотиной. К физическим трудностям прибавились еще и моральные. После рождения сына он стал ощущать острую неприязнь со стороны тестя и тещи. Куда только подевалось их прошлое веселое добродушие. Когда в их присутствии он брал сына на руки и принимался баюкать, нежно и осторожно касаясь губами его лобика, красивые глазах тещи загорались ужасом, и она сдавленным голосом просила не слюнявить дитя. Изменилось и отношение Елены. Днем теперь она его совсем не замечала, а по ночам спать ложилась в другой спаленке с ребенком. Ее, казалось бы, неподдельная страсть исчезла, словно ее и не было. Жизнь для Петра утратила яркие краски, и самым плохим было то, что он ничего не понимал. Он ощущал себя человеком, находящимся в полной темноте в незнакомом месте. Единственной радостью оставался Лешка с его беззубым улыбчивым ртом и запахом материнского молока. И еще он жил воспоминаниями сцены, когда Елена однажды при нем кормила сына грудью. Обхватив бледно-розовый сосок, он старательно чмокал, кряхтя и постанывая. На его лобике и крохотном носу выступили бисеринки пота, и, уже насосавшись и откинувшись от груди, он еще продолжал причмокивать. Когда-то и ему доводилось прикасаться губами к этому соску.

Как-то воскресным днем Греков пригласил молодых к себе в гости, что случалось крайне редко. На этот раз Петра встретили неожиданно приветливо, теща даже чмокнула в щеку, а тесть крепко пожал руку и похлопал по плечу. Женщины с ребенком скрылись в соседней комнате, а хозяин пригласил Петра к уже накрытому столу.

– Ну что, зятек, давай выпьем, как говорится: «Не ради пьянки – здоровья для». – Он опрокинул в рот полную рюмку, поискал глазами, чем лучше закусить, выбрал жирный ломтик копченой грудинки и сунул в рот. – Нечасто мы с тобой вот так вот встречаемся, а родниться надо, ой как надо. Ведь не вечные мы, кому-то должны оставлять в наследство и капитал, и знания. Без этого не будет ни жизни, ни процветания. Чего молчишь, или не согласный? – обратился он к опешившему Петру.

– Да рано мне по жизни выводы делать, – растерянно ответил Петр. – Я еще на ноги крепко не встал.

– Чтобы на ноги крепко встать, нужен капитал, а где его взять, что ты имеешь?

– Так ведь отец отдал мне мою долю, вот еще у мясника подзаработаю и займусь своим хозяйством.

– Без помощников-то не обойтись, а им платить надо.

– Поначалу одному придется управляться.

– Немного ты один наработаешь. Длинный процесс получится. Если вообще получится. Ведь всякое бывает, скотина и теряется, и волки могут задрать, а если падеж – так совсем хана. Что тогда будешь делать, семью-то содержать надо? Леночка-то и теперь жалуется, даже кухарки у вас нет, все самой делать приходится, а она к этому непривычная.

– Так не больно дел-то много: ни скотины, ни птицы, ни хозяйства.

– Ты ведь заводить собираешься. Тогда как Леночку заставишь коров доить да поросят кормить? Ты взял мою дочь, взял и заботу о ней на себя. Она не должна жить хуже, чем жила у родителей. Что-то предпринимать нужно, что-то делать. Так нельзя жить дальше.

Хозяин налил, молча выпил и принялся без разбора уничтожать закуску, кладя в рот вслед за огурцом ломтик семги, а за ней соленый грибок. Едок он был отменный, хотя иначе и быть не могло, чтобы насытить такое большое тело. Петр лишь закусил выпитую водку и теперь молча наблюдал за тестем. Его обидели и обескуражили слова тестя, но в них была горькая правда. Он как-то не задумывался над этим раньше, живет же его отец безбедно уж сколько лет. Были и утраты, и потери, а он выстоял, поднимался на ноги после любых напастей. А, с другой стороны, ведь, действительно, пережить это можно, имея очень крепкое хозяйство, а ему предстояло начинать с малого.

– Ты же знаешь, – после продолжительной паузы продолжил Греков, – дела мои идут ни шатко ни валко. Одним словом, обленился я вконец, да и годы дают о себе знать. В молодости-то я фартовым был, да и свое умел в руках удержать, а теперь все меж пальцев уплывает. После моей смерти магазин перейдет к жене, она молодая еще, долго проживет. Так что дочерин черед нескоро настанет, а вот если бы ты в долю вошел, тогда и после моей смерти был бы при деле, даже если Лиза замуж выйдет. Но для этого нужен большой капитал, а его ни у тебя, ни у твоего отца нет.

– Как нет, – возмутился Петр. – Мы ж небедные!

– По твоему понятию, если сменные портки имеются, и каждый день можешь досыта хлеба поесть, так уж и богатый? Нет, брат, тут другие деньги крутятся, тут тысячи, а не рублишки. Есть у меня один план, выполнить его будет нелегко, но овчинка стоит выделки. – Он тяжело поднялся, подошел к резному комоду, порылся в одном из выдвинутых ящиков и вернулся к столу, держа в руке грязный холщовый лоскуток. – Вот план здесь нарисован золотого месторождения. Я тут у знающих людей ненароком поспрашивал, обмана быть не может. В тех местах, действительно, много приисков, но до этого места еще не добрались, уж больно глухое оно. До сих пор не добрались, – с ударением добавил он.

– Откуда у вас этот план? – с недоверием спросил Петр.

– Да по случаю достался. Давненько это было, я еще в кабаки в ту пору заглядывал. Вот там – то однажды и подошел ко мне крепко выпивший мужик. Так, мол, и так, прогулял я все, а душа горит, праздника просит. Купи, купец, богатство не за дорого. И сует мне этот лоскут. Для тебя, дескать, заплатить за четверть водки раз плюнуть, а этот план миллионы стоит. Я как-то сразу ему поверил, давай, говорю, за столом поговорим. Ну, сели, я его угостил, а он мне свою историю рассказал. Признался, что каторжником он был, с товарищем они ушли от погони и скрылись в тайге в глухомани. Продержались там, сколько было сил, без харчей и всякого снаряжения, пока, по их мнению, шум не улегся, и двинулись к ближайшему селу. Там разжились, силой, конечно, всем необходимым и ушли снова в тайгу. Понаслышке знали, что в той стороне старатели работают, задумали их грабить, но, не зная толком тайги, заблудились и вышли к реке. Решили рыбкой побаловать себя, сунулись в воду, а в песке донном желтые блестки. Товарищ этого каторжника кое-что знал о золотодобыче, по золоту ходим, говорит. Ну и принялись они, как Бог на душу положил, мыть золотишко. Прилично намыли, но в тайге оно ничего не стоит, цена ему среди людей. Вот и отправились назад. Тут-то и попались. Товарищ в перестрелке погиб, а этого снова в кандалы. Отсидел срок, освободился. Видно, не такой уж он был злодей, если даже после побега пожизненного не дали. Пытался скопить денег, чтобы вернуться назад к золоту, но жизнь его здорово поломала, не смог он вернуться к нормальной жизни, запил и смирился со своей юдолью, потому и продает свое месторождение. Да, так и сказал, свое месторождение. Вот, смотри, – положил он перед Петром лоскут с нечетко, очевидно, соком ягоды нарисованным рисунком. Петр внимательно рассмотрел, но ему он ни о чем не говорил, и он отодвинул его от себя.

– Что-то не видно здесь вашего золота, бессмыслица какая-то.

– Где ты ее увидал? – сердито огрызнулся тесть. – Мозги иметь надо. Вот это наша Уда, а это притоки с правого берега. Нужно доплыть вот до этого притока, вот стрелкой обозначенного, и по нему подняться вверх на двадцать верст, но можно и пониже попытать счастья. Как знать, может и там оно есть. Ведь против течения не выгребешь – лодку тянуть придется, – говорил он так, словно вопрос был уже решен, и теперь они обговаривали детали. Петр пока не понимал, куда клонит тесть, и молчал, а тот вдохновенно продолжал:

– Отправляться надо ближе к июню, по теплу, в холодной-то воде много не наработаешь. Приобретем лодку плоскодонку, она устойчивее, соберем снаряжение, запас провизии на месяц – два, и – с Богом. Отправляться надо скрытно от людских глаз, не дай Бог, кто прознает. Золото, оно бедного делает богатым, доброго жадным, тихоню – убийцей. Но если человек крепок умом и духом, то сам будет управлять им. Для такого золото – это путь к богатству, меценатству, добродетели. Надеюсь, тебе оно не вскружит голову, у тебя ведь нет тяги к богатству. Не так ли?

– А я-то тут причем? – растерялся Петр.

– Так я тебе что, сказки тут рассказываю! – рассердился хозяин. – Не в мои годы по тайге шастать, стар я для этого. Да и нужды большой нет, и раньше не было, того и не воспользовался сам, а вот у тебя она есть.

– Так, значит, вы решили меня отправить без моего согласия?

– А мне его и не надо. Я же сказал: взял мою дочь в жены – бери и обязанность ее достойно содержать. Может, у тебя есть свои планы разбогатеть? – с ехидцей спросил он.

– Нет у меня других планов, кроме одного. Скоплю денег и заведу свое хозяйство. Буду жить, как мои родители и деды жили.

– Слышал я уже эту песню. С такими планами с голода не помрешь, но и в люди не выйдешь. Так что у тебя один выход – прииск.

– С Леной надо бы обговорить это, – после долгого молчания мрачно произнес Петр. – Как она решит, так тому и быть.

– Она свое слово уже сказала. Мы с матерью с ней говорили, она согласна. Даже больше, она настаивает на этом. Не нравится ей теперешнее положение. Любовь любовью, а жить в такой нищете ей не пристало. Такая жизнь не только любовь убьет, и желание жить убьет. Леночка! – без всякого перехода крикнул он.

Елена, очевидно, все это время стояла за дверью и слушала разговор мужчин, поскольку вошла раньше, прежде чем отец успел произнести ее имя до конца.

– Звал, папенька?

– Вот твой Петр упрямится. Не хочет, чтобы ты жила в достатке. Ему, видишь ли, приятнее коровам хвосты крутить.

– Ты что, и впрямь не хочешь жизнь налаживать? Так знай, не будет в таком случае моей любви к тебе, – в голосе Елены звенели стальные нотки. – Мужик ты в конце-то концов или одно название? Вот заберу Лешку и уйду к родителям.

– Такого ты не сделаешь, – без всякой уверенности в голосе произнес Петр. – Вот вы решили за меня, что мне делать, а я ведь в тайгу один ни разу не ходил, а как золото мыть даже и не слышал.

– Насчет тайги нечего беспокоиться. Путь тебе предстоит несложный. В ту сторону на лодке почти до места, назад – по той же реке, но уже пешком. Возвращаться будешь налегке. Снаряжение там оставишь. А мыть золото ума много не надо. Этому я тебя быстро научу. Я ж в молодости столько породы перемыл! Тысячи пудов, наверное.

– Ну что ж, видно, нет у меня другого выхода, – обречено вздохнул Петр. – Попытаю счастья, может, что и получится.

– Вот это по-нашему, по-мужски, – одобрил Греков, наливая в рюмки водку. – Леночка, скажи Клавдии, чтобы горячее подавала.

За обедом обсуждали детали предстоящего дела, изрядно выпили и теперь за столом царили мир и взаимопонимание. Тесть обязался подготовить все необходимое, Лена была приветлива и ласкова, теща подкладывала зятю в тарелку куски пожирнее. Внезапно Петра словно осенило.

– А этот каторжанин, может, еще кому продал свое месторождение? Тогда как? Время-то немалое прошло.

– На этот счет можешь быть спокоен. Он после моей четверти так напился, что упал на улице и замерз. Время зимнее тогда стояло, морозное. Так что с этой стороны никаких проблем не будет, потому и отправляю тебя с полной уверенностью в положительном исходе. Главное, все в тайне сохранить. Я только за это переживаю. Но это уже только от нас самих зависит: не будем много болтать – все закончится благополучно. Ты, Петя, к реке ближе живешь, так у тебя все будем собирать.

– А я думаю лучше у вас. Вы ж часто за товаром с утра пораньше выезжаете. Для людей это привычно, никто не обратит внимания, а лодку можно на берегу хранить, под замком.

На том и порешили, в последние числа мая на рассвете Петр отчалил от берега и уплыл в неведомое. Отец, узнав о планах сына, сначала воспринял это как дар небесный, но чем больше проходило времени, тем меньше в нем оставалось восторга, уступающему место тревоге. Мать по ночам голосила по сыну как по покойнику, не обращая внимания на угрозы и кулаки мужа.

Глава шестая

Наталья Авдецкая, в девичестве Романова, была младшей сестрой Елизаветы Грековой. Когда та так выгодно вышла замуж, Наталья, несмотря на ранний возраст, загорелась черной завистью к сестре, а вернее к ее положению. Слобода не деревня, а пригород и жизнь здесь почти городская. Она твердо решила вырваться в город, как только подрастет. Грамоте она была обучена, любила читать книги и потому слыла в селе девочкой умной и образованной. Отец несколько раз привозил их с матерью по зимнику в гости к сестре. Наталью в первый раз поразил уклад местной жизни. Двор был чисто выметен от снега, ни навоз, ни привычных клочков сена. В доме нет запаха заваренного пойла для коров и корма для свиней. Везде чистота и порядок. И служанка тебе, и кухарка. Живи – не хочу. Поэтому, достигнув семнадцатилетнего возраста, она покинула отчий дом, благо, что к этому времени отца уже не было, а старшему брату, к которому отошло хозяйство, не больно-то хотелось выкладываться на приданое сестре. Поначалу она жила у Лизы, привыкая к новым условиям и учась одновременно. Она следила за действиями и поведением прислуги, за распорядком дня, наблюдала за приготовлением непривычных для нее городских блюд. И еще она много читала, полностью игнорируя любовные романы, вводя в полную растерянность сестру и племянницу. Училась кроить и шить. Вскоре она ничем не отличалась от городской жительницы. Из ее речи исчез немногословный деревенский лексикон с множеством междометий и размашистых жестов. Теперь она ходила не большими мужицкими шагами, а мелкими и частыми. Сестра с племянницей подтрунивали над ней, спрашивая, не для высшего ли света она себя готовит? На что Наталья отвечала с загадочной улыбкой: «Кто знает. А вдруг». Она завела знакомства в самом городке и теперь по выходным, а то среди недели, уходила из дома. Мать одной из новых знакомых как-то предложила ей познакомиться с ее подругой, вдовой, женщиной замечательно доброй и умной, но очень одинокой. Ее единственный сын служит поручиком в армии, но о матери совершенно не печется и даже письма присылает, когда у него большая нужда в деньгах случается. Она довольно состоятельна и может себе позволить нанять гувернантку. Вот и просила ее подыскать девушку миловидную и грамотную. Глазами она слаба, а читать очень любит, и поскольку Наталья из крестьян, так ей эта должность незазорна. Наталья себя теперь причисляла к купеческому сословию, ее обидело такое неуважение к своей особе, но она согласилась. С чего-то ведь надо было начинать. Смотрины прошли удачно. Она понравилась Евдокии Ивановне Авдецкой и вскоре перебралась к ней. Комната ей была выделена на втором, хозяйском этаже. Кухарка со своим мужем жили на первом, рядом с кухней. Так она стала служанкой, но со временем их отношения сделались более дружескими и доверительными. Теперь она ухаживала скорее за матерью, а не за барыней. В их отношениях это слово больше не присутствовало. Шло время, но ничего не менялось, личная жизнь не устраивалась. Да и как она сама собой могла устроиться. Ведь никто не пришлет к хозяйке сватов прислугу сватать. Наталья в минуты отчаяния уж подумывала вернуться домой. Там – то женихов было предостаточно, а брат не посмеет отказать ей в приданом, но отвращение к сельскому труду и запахам удерживали ее в городе. Она жила у Евдокии Ивановны вторую зиму, когда однажды в тесовые ворота громко постучали, дворник Миша поспешно распахнул их, и во двор въехали сани. Из них проворно выскочили два офицера, высвободили из тулупа третьего с обмотанными пледом ногами, подняли на руки и внесли в дом.

– Куда его положить? – спросил тот, что постарше у встретившей их Натальи. Та, ничего не понимая, указала рукой на дверь в гостиную и молча распахнула ее перед ними. Пройдя к дивану, убрала лишние подушки, освобождая место, и отошла в сторону.

Офицеры пронесли заросшего щетиной, с болезненной гримасой на лице мужчину на диван и принялись снимать с него шинель. В это время в комнату вошла встревоженная Евдокия Ивановна. Она замерла на некоторое время на пороге, прижав к груди сжатые в кулачки ладони, потом с глухим стоном бросилась к дивану, упала перед ним на колени.

– Степушка, сыночек, – запричитала она, целуя заросшее щетиной лицо. – Что же случилось с тобой, почему я ничего не знаю? Ты ранен. Но сейчас же нет никаких военных действий. Что, скажи мне, что с тобой? Или ты просто болен? – продолжала она быстро задавать вопросы, не давая времени на ответ. По ее щекам беспрерывными ручейками скатывались слезы.

Мужчина на диване сжал зубы, из-под прикрытых ресниц к вискам скатились слезинки. Офицеры стояли молча, держа снятые фуражки на согнутых в локте руках. Наконец мать пришла в себя, встала с колен, и офицеры закончили раздевать своего товарища. Евдокия Ивановна повернулась к замершей в сторонке Наталье:

– Это сынок мой, Степушка, – сообщила она и добавила с затаенной гордостью, – офицер, поручик.

Страсти на время улеглись. Хозяйка предложила гостям раздеться, те охотно приняли предложение. Кухарка на скорую руку накрыла стол, выставив холодные закуски и запотевший графин с водкой. Безучастно лежавший до этого, Степан попросил освободить его ноги от пледа. Наталья нерешительно подошла и размотала плед. Взорам присутствующих открылись замотанные бинтами удивительно короткие ступни. Побледневшая мать тихим испуганным шепотом спросила:

– Господи, что это?

– Пальцы ампутировали, – глухо ответил Степан, опуская осторожно ноги на пол и садясь на диване. – Инвалид я теперь.

– А служба как, карьера? – не осознавала случившегося мать.

– Что тут непонятного. Закончилась моя служба, и карьера закончилась. Уволен по состоянию здоровья, с пенсионным содержанием.

– Да как же так, – тихо заплакала мать. – Мы с покойным отцом мечтали тебя хотя бы майором увидеть. Горе-то какое.

– Ничего теперь не изменишь, – впервые подал голос старший из офицеров. – Можно сказать, пострадал за царя и отечество. На таких наша армия держится.

– Ой ли? – одновременно с недоверием и надеждой произнесла мать.

– На полковых учениях обморозил ноги, но свою задачу выполнил.

Больше мать вопросов не задавала. Она печально и нежно смотрела на своего вновь обретенного сына, думала, что, может, и к лучшему все это. Живой ведь и на глазах теперь все время будет. Невесту найду ему, внуки пойдут. Старость станет в радость, не то, что теперь. А между тем она не забывала потчевать гостей водкой. Вскоре они разогрелись, стали спорить о чем-то своем, непонятном. Евдокия Ивановна сначала пыталась вникнуть в суть их спора, но вскоре поняла, что от нее этого не ждут, и успокоилась, замолчав. Наталья, хоть и сидела за общим столом, оставалась чужой. Евдокия Ивановна даже не представила ее. То ли забыла под впечатлением происходящего, то ли не сочла нужным. Офицеры то и дело бросали на нее изучающие откровенные взгляды, но она упорно никого не замечала. Она была всего лишь прислугой, ее делом было следить за порядком на столе. Через пару часов Степан медленно повалился на диван. Оба офицера сразу поднялись из-за стола, уложили осторожно ноги инвалида на диван, поблагодарили хозяйку за гостеприимство, поклонились кивком головы на сей раз обеим дамам и быстро ушли. У Натальи от этого сдержанного знака уважения, а может просто внимания, потеплело на душе, а Евдокия Ивановна с нежной грустью смотрела на спящего пьяного сына. В героизм сына ей что-то не верилось.

Степан проспал до утра. Проснувшись, он увидел сидящую рядом с диваном мать.

– Ну что, горюшко мое, выспался? Мыться, бриться будешь?

– Кому это теперь нужно, для кого стараться. И так сойдет, – равнодушно ответил сын.

– Как для кого? – растерялась мать. Ты ж совсем молодой, не надо опускаться. Отец уже совсем плохим был, а продолжал следить за собой. Цирюльник раз в неделю приходил до самой его смерти.

– С моей пенсией я не могу цирюльника на дом вызывать.

– А я тогда на что нужна. Все, что покойный оставил, и твоим является. Можем себе такое позволить.

– Ой, оставь это, мама. Тоже мне, княгиня.

– Княгиня, не княгиня, а все ж из дворянского рода, – с гордостью и обидой в голосе отпарировала Евдокия Ивановна. – Не бунтовали бы мои предки против царя, да и мужнины тоже, так жили бы теперь не в этом захолустье и пили, ели бы по-царски.

– Что-то меня в полку никто за дворянина не держал. Еще ваших предков лишили этого титула. От того я и по службе не мог продвинуться.

– Не поэтому ты не продвинулся. Гуляка ты у меня. Догадываюсь, как ты инвалидом стал, – горестно вздохнула мать. – И вчера стыдно за тебя перед людьми было, надо же напиться до бесчувствия. Твои-то дружки к этому, видно, привыкли, а вот перед Наташей очень неловко.

– А кто она такая? Родни у нас, вроде, никогда не водилось, для служанки манеры не те, да и внешность у нее…, – он не нашел подходящего слова и умолк.

– Она мне как товарка. И по хозяйству помогает, и компанию составляет, и на сон грядущий мне читает. Я сама-то совсем плохо стала видеть, а к очкам никак не смогла привыкнуть. Может, доктор что неправильно выписал, а может, оптик напортачил. Девушка она гордая, хотя и из простой семьи. Хозяйство у них в деревне большое, и еще она родная сестра жены слободского купца Грекова.

– Что ж ей в деревне-то не жилось?

– Выходит, для служанки слишком хороша, а для свиней и коров – в самый раз.

– Ладно, не придирайся к словам. Прикажи лучше водки мне принести. Она от боли меня спасает. Из местного лазарета скоро доктор придет, перевязку будет делать. Ты не представляешь, какая это боль.

Евдокия Ивановна была вынуждена выполнить просьбу сына. К приходу доктора он был уже изрядно пьян. После перевязки пообедал и вскоре заснул, а мать снова сидела рядышком и грустно смотрела на спящего, вспомнив вдруг, что еще накануне хотела приготовить сыну комнату, в которой он жил до учебы, да забыла. В корпус его определил покойный муж в надежде, что там воспитают в нем волю и мужской характер. Но, как видно, этого не произошло. Евдокия Ивановна теперь, понимала, что сама внесла в формирование характера сына ростки безволия. Она кичилась тем, что ее предки были дворяне, и пыталась защитить сына от дурного влияния среды, в которой обитала сама и которую считала недостойной и враждебной. Хотя ее покойный муж и служил в земской управе на приличной должности, они не были приняты в свете, и это ее глубоко оскорбляло. Всеми силами она старалась воспитать в сыне аристократа, постоянно его опекала, не позволяя самостоятельно сделать и шага. Очевидно, она была плохим педагогом. Ее чрезмерная опека привела к тому, что сын без спроса не смел взять в руки даже собственную игрушку, он не был личностью, он стал хорошо воспитанной дрессированной собачкой. Мать такое поведение сына радовало. Она гордилась своим сыном и хвастала перед знакомыми и подругами его послушанием и манерами. Последствия ее воспитания начали сказываться сразу после поступления в гимназию. Он возвращался оттуда зареванный, со страхом в широко раскрытых глазах, с которым покорно уходил в гимназию утрам. Мать ничего не понимала и не представляла, в какой ад каждый день отправляет привыкшего повиноваться и исполнять все требования сына. Не лучше, а может быть даже и хуже, обстояло дело в кадетском корпусе. Он выдержал учебу в нем лишь благодаря закалке, полученной в гимназии. Мать пагубность своего воспитания поняла, когда сын был уже взрослым. Подруга, чей сын был однокашником Степана, поделилась с ней его воспоминаниями о годах учебы в гимназии. Вот тогда она только и узнала, какая роль была отведена ее сыну в гимназии. С тех пор в ней жило острое чувство вины и жалости. Сын никогда не упрекал ее ни в чем, но она остро чувствовала его отчужденность.

Глава седьмая

Для Натальи началась новая полоса жизни. Забот у нее прибавилось. Теперь на ее попечении был еще и Степан. Первые дни не принесли ничего нового. Больной по-прежнему отказывался по утрам умываться и бриться, к приходу доктора напивался и потом спал, иногда не просыпаясь до следующего дня. Евдокия Ивановна вздыхала, но, жалея сына, каждый день отправляла в его комнату графин водки. Наталья, было, сделала ей замечание, но та лишь горестно отмахнулась от нее. Дескать, куда тут денешься, больно ведь человеку, сострадание иметь надо. По прошествии недели доктор принес костыли и, сняв повязки, сказал, что уже сегодня можно начинать учиться ходить. Присутствовавшая при этом мать увидала зарубцевавшиеся швы и поняла, что снова допустила ошибку. Перевязки не могли в последнее время причинять боль, а она по-прежнему позволяла сыну пить. Этот день прошел как обычно. Костыли так и остались стоять там, где прислонил их к стене доктор, но на следующий день утром вместо кухарки с графином водки в комнату без стука вошла Наталья с бритвенными принадлежностями на круглом подносе, поставила его на туалетный столик и придвинула его к середине кровати.

– Пожалуйте бриться, – с легкой иронией в голосе произнесла она.

– Господи, зачем мне все это? Принесите мне лучше водки.

– Водки по утрам больше не будет, – строго и властно изрекла Наталья. – Хватит издеваться над своим здоровьем. При такой жизни вас надолго не хватит.

– А кто здесь решил, что я собираюсь долго жить? – с вызовом и откровенным раздражением спросил Степан. – Это моя жизнь, и только мне решать, как я ею распоряжусь.

– Нет, вы не правы, – с некоторым пафосом в голосе заявила Наталья. – Человек вообще не властен над собой, он не может просто быть совершенно свободным. Ведь мы все ходим под Богом, над каждым кто-то или что-то властвует, если не личность, то закон или устав. Даже привычки и пороки часто оказываются сильнее нас. Мы становимся зависимыми и от них, они властвуют над нами. Мы лишь в своих мыслях свободны, да и то относительно. Ведь заповеди Божьи нельзя нарушать даже в них. Получается, что мы свободны только в выборе богоугодного дела, а все остальное предопределено. Так что извольте бриться. Ваше поведение очень напоминает самоубийство, а это большой грех.

– Вы бы вышли, – пробормотал оторопевший Степан. – Я же не одет.

– Вам одному не справиться. Вы же в рубахе, прикройте исподнее одеялом и садитесь. Да и стесняться меня нет причин, я всего лишь прислуга.

– Маменька вас иначе представила.

– И как же? – с притворным равнодушием спросила Наталья.

– Товаркой, или компаньоном, если на французский манер. Вы французскому обучены?

– Где уж нам с суконным-то рылом, – небрежно отмахнулась Наталья. – Так, немного, лишь бы объясниться.

– Что-то вы себя совсем не цените, – с укоризной сказал Степан, спуская на пол прикрытые одеялом ноги.

– Ну и что же я должна делать? Я совсем не разбираюсь в мужском туалете. Мои братья и батюшка не брили бород, портняжными ножницами подравнивали, а других мужчин я не знаю. Что из книг узнала, то и принесла.

– Вы ведь из деревни. Там, действительно, бритье не в моде. Хозяйство у вашего батюшки большое?

– Так это, смотря какими мерками мерить. Если с соседями сравнивать, так большое, а если с помещиком – то вроде и нет. Хотя в недороды барин к батюшке моему за помощью обращался. Правда, батюшка уж три года как скончался. Иначе бы я в город не попала. Теперь братья мои хозяйством заправляют. Ну, хватит всякую ерунду молоть, давайте начнем. Что я должна делать?

– Да вода горячая нужна и полотенце.

– А воды много надо, – растерянно спросила Наталья, словно стыдясь своего незнания.

– Тазик. Вы распорядитесь, пусть кто-то из прислуги принесет, – смущенно посоветовал Степан. – Не самой же вам тяжести таскать.

– Что-то вы совсем уж меня в барыни зачислили. Не переломлюсь, – засмеялась она и быстро вышла из комнаты. Когда вернулась с водой и полотенцем, Степан в глубокой задумчивости скреб ногтями заросший подбородок.

– Я пришла, – с укором напомнила о себе она.

– Извините, вы совершенно выбили меня из колеи, я не встречал таких женщин.

– Каких таких? – пряча в глазах лукавую улыбку, спросила Наталья.

– Да необычная вы. Умная и… Давайте лучше к делу приступим, намочите полотенце и подайте мне.

Процесс бритья оказался долгим и трудным. Приложив горячее полотенце к лицу, Степан распарил щетину, затем густо покрыл мыльной пеной и взял в руку бритву. В комнате не оказалось настольного зеркала, и Наталье пришлось снять зеркало со стены, установить его на столик и придерживать в течение всего процесса. Когда не менее чем через час Степан отложил бритву и протер влажным полотенцем лицо, Наталья увидала совсем еще молодое и довольно симпатичное лицо, которое портил лишь безвольный скошенный подбородок.

– Ну, как я вам? – Спросил Степан, и в его голосе прозвучала плохо скрытая надежда.

– Совсем неплохо, – ответила Наталья, игнорируя ее. – Вам, я думаю, следует носить небольшую бородку. У вас будет тогда более интеллигентный вид.

– Я знаю недостаток своего лица, – сразу погрустнел Степан.

– А у кого их нет, – риторически парировала Наталья, повесила на место зеркало, сложила в тазик все принадлежности и вышла из комнаты, оставив хозяина комнаты со смешанным чувством восторга, грусти и обиды. Его опыт общения с женщинами ограничивался общением с проститутками. Не имея никакой протекции, он служил в самых глухих местах, где порой и проституток-то не было, и весь досуг сводился к водке и картам. В кадетском корпусе проводились балы, на которые приглашались девицы из пансиона. Он очень неплохо танцевал, и ему никогда не отказывали в ангажементе, но ни во время танца, ни после него не откликались на его душевный зов, словно знали или чувствовали его унизительное положение в корпусе. А может, виной тому был он сам? Ведь на званых ужинах, которые изредка устраивались кем-нибудь из местной знати и на которые приглашались офицеры расквартированного полка, дамы не задерживали на нем своего внимания, а он уже не был забитым кадетом. После назначения в полк его жизнь круто изменилась. Здесь не было атмосферы кадетского корпуса, здесь были доброжелательные товарищеские отношения. Конечно, были и самодуры среди старших офицеров, но подчинения требовала субординация, и потому оно не было унизительным. И еще были офицерская честь и офицерское братство. Не будь их, остался бы он без выходного пособия. После запойной гулянки они возвращались на свои квартиры и были настолько пьяны, что растеряли в дороге друг друга. Степан, очевидно, поскользнулся и упал, а встать самостоятельно не смог. Что было на самом деле, он не помнил, но ноги его никогда не подводили, он самостоятельно добирался до дома в любом состоянии. От верной смерти его спас встревоженный долгим отсутствием барина денщик. В лазарете сумели спасти ему руки, а ноги не смогли. Командир полка составил рапорт вышестоящему начальству о том, что следствием инвалидности стали полковые учения, проведенные в условиях жесточайшего мороза, а в качестве доказательства приложил рапорт полкового лекаря о количестве обмороженных солдат, находящихся на лечении. В отличие от Степана, они действительно пострадали за царя и отечество.

Прошло достаточно много времени после ухода Натальи, а Степан все еще находился под впечатлением общения с ней. Все чувства в нем обострились, ужаснее казалась инвалидность, всплыли в памяти все унижения, которые ему пришлось перенести, и стало жгуче стыдно за свою трусость и слабость. Но ведь в армии его не считали трусом. Случались же коллизии, и он с честью из них выходил. Нет, это не трусость, это внушенная извне привычка безоговорочно выполнять любое требование. Это заключение несколько ободрило его, он давно приходил к нему, но только теперь окончательно в нем укрепился, не вникая в суть того, что в полку были другие правила. Здесь не нужно было самоутверждаться, здесь все решала субординация.

Отвлекла от противоречивых мыслей его вернувшаяся Наталья.

– Вы все еще в постели, не пора ли вставать?

– А для чего? Какая разница, положение тела сути не меняет.

– Да жить надо. Понимаете? Жить!

– Так я, как видите, еще не покойник. Живу.

– Степан Титович, – впервые назвала она его по имени. – Не надо из проблем делать трагедию. Нельзя плыть по течению, надо самому лодкой править.

– Не вы ли, милая Наталья, – тоже впервые произнес он ее имя, – не более двух часов назад говорили обратное. Вы утверждали, что все мы ходим под Богом и что все предопределено?

– Нельзя все понимать так дословно. Я сказала, что мы вольны в выборе только богоугодного дела, а править лодкой таковым и является. Плыть по течению – значит не служить никому: ни Богу, ни черту, ни людям.

– Что ж, в логике вам не откажешь, – после долгого осмысления услышанного произнес Степан. – Так с чего я должен продолжить жить?

– С костылей, конечно. Я вернусь через десять минут. Одевайтесь.

Она вышла, а Степан по-военному быстро стал одеваться, даже не обратив внимания, что властная интонация в слове «одевайтесь» не принадлежала человеку выше него по званию.

В обучении ходьбе самой большой помехой оказались сапоги. Слишком большие для укороченной ступни, они перегибались там, где она заканчивалась, причиняя сильную боль. Пришлось их снять и ходить в носках. В общем-то на ногах он стоять стал сразу, а вот ходить у него пару дней получалось плохо. На дом вызвали сапожника, он снял мерки и вскоре Степан ковылял по двору и дому в новых сапогах с коротеньким следом, переступая мелкими трудными шагами. Эта походка осталась неизменной до самой его смерти.

Жизнь для Степана стала приобретать краски. Теперь он раз в два дня брился, оставляя небольшую бородку клинышком и усы. Вновь стал пользоваться пудрой и кельнской водой. От водки, боясь уйти в запой, отказался совсем. Он и самому себе не признавался, что все это он делает ради Натальи. Перед обедом ежедневно в ее сопровождении выходили на прогулку. Проходили не мощеной улицей до ближайшего переулка, а пересекали несколько улочек и выходили к березовой рощице. Побродив немного по осевшему твердому мартовскому снегу, возвращались домой. Степан обычно просил Наталью погулять еще, но та неизменно отвечала одно и то же.

– Я невольна в своих действиях. Я не хозяйка, а прислуга. Мне пора накрывать на стол.

– Кухарка накроет, – с тоской в голосе говорил Степан.

– В этом мире у каждого свое место и свои обязанности.

Обычно на этом просьбы и отказы заканчивались, но этот раз Степан с горечью воскликнул.

– Так что, все это будет продолжаться неизменным? Ведь что-то должно меняться.

– Время течет беспрерывно, но остается неизменным. Потому, что оно течет по течению. Лодкой нужно править самому.

Обычно находилось множество тем для разговоров, но этот раз они возвращались молча. Наталья, прямая и стройная, шла немного впереди. Длинная юбка скрывала ноги полностью, и создавалось впечатление, что она плывет. Степан, хмурый и задумчивый, ковылял сзади. Намек был слишком прозрачным, чтобы не понять его. От него требовали действий, но не давали никакой надежды. Наталья не могла не понимать, что нравится ему, но ни взглядом, ни жестом ни разу не выказала своего расположения. Как тут быть? Может, поговорить с маменькой. Нет, она больна своим дворянским происхождением и вряд ли согласится принять в дом крестьянку. Да и сначала надо с Натальей поговорить. Может, ему этот намек просто померещился. Но поговорить с Натальей он так и не решился.

Шло время. Минула будоражащая кровь и сулящая призрачные, но радужные надежды весна, докатилось до середины знойное лето, но ничего в отношениях Степана и Натальи не менялось. Как и прежде, они перед обедом гуляли, а теперь, когда теплые светлые вечера тянулись чуть ли не до полночи, выходили погулять и вечером. С наступлением тепла молодежь городка собиралась в той самой рощице, куда они ходили еще в начале своих прогулок. Степан с Натальей тоже пошли туда, но не были участниками шумного веселья. Они как чужие наблюдали за плясками и играми, слушали после задорных и забористых частушек лирические страдания, а после грустную песню о несчастной женской доле с ее беспросветной нуждой, пьяным мужем и голодными детьми. Дослушав эту песню, Наталья молча развернулась и пошла домой. Степан с трудом нагнал ее.

– Наташа, что случилось? – взволнованно спросил он, едва переведя дух.

Она продолжала идти непривычно быстрым шагом, ничего не отвечая.

– Наташа, – взмолился он, – я не могу за вами угнаться.

– Я же не на поводке вас веду, да и дорогу назад вы знаете, – непривычно резко ответила Наталья, не сбавляя шага.

Степан прекратил бесполезные попытки догнать ее и медленно поковылял в одиночестве, теряясь в догадках. Что могло послужить столь резкой перемене ее настроения? Ведь наверняка не эта грустная песня, Наталья никогда не была сентиментальной.

В столовой Натальи не было. Мать в одиночестве сидела за сервированным столом.

– А Наталья где? – с порога спросил Степан.

– Да вот накрыла стол, сослалась на головную боль и ушла к себе. У вас с ней ничего не произошло? – она пристально посмотрела в глаза сына.

– Что может между нами произойти, – грустно отозвался тот. – Гуляли как обычно, слушали, как девки поют, а потом она вдруг сорвалась и ушла. Меня бросила, – с обидой добавил он. – Не пойму, что с ней случилось.

– Ну, если не обидел, так причина в другом.

– В чем другом?

– Да созрела она, замуж пора, – заключила мать, разливая по тарелкам суп из фарфоровой супницы, словно речь шла не о девушке, а о телке.

– Красивая она и умная, – задумчиво произнес Степан. – Если бы меня полюбила такая девушка…

– Ишь, губы раскатал, – прервала его мать. – Ну и полюбит, а дальше что? Где тебя с ней примут. Ни в одном приличном доме не примут. Вижу я, как ты на нее смотришь. Давно хотела отказать в месте, да привыкла к ней, и ведет она себя прилично, не вешается никому на шею, – закончила она в несвойственной для нее резкой форме, и Степан понял, что теперь у него окончательно отняли мечту.

Обед прошел тихо и как никогда скучно. Некому было ни начать беседу, ни поддержать. За этим обедом Степан решил объясниться с Натальей и передать ей мнение матери насчет его чувств. Ответственность была снята с него, и это придавало смелости.

На следующий день Наталья была прежней. Спокойной, уравновешенной и холодной. Перед обедом они, как обычно, отправились на прогулку.

– Что с вами вчера произошло? – Спросил участливо Степан, как только за ними закрылась калитка.

– Да так, мелочи. Голова вдруг разболелась, мигрень, наверное.

– А нынче как вы себя чувствуете, ведь болезни быстро не проходят.

– Это у господ, а у слуг быстро.

– Зачем вы все время стараетесь себя унизить? – с горечью произнес Степан. – Ведь в доме к вам никто не относится как к служанке. И маменька вас уважает.

– С чего это вы вдруг решили?

– Мы вчера с ней объяснились, и она сказала о вас много лестного.

– Что привело вас к объяснению?

– Я дал ей понять, что вы мне очень нравитесь, а она ответила, вы мне не пара, но она ценит в вас ваш характер и гордость.

– Это скорее оскорбление, чем комплимент, – тихо, словно для себя, произнесла Наталья. – Значит, я словно прокаженная, меня с вами ни в одном приличном доме не примут.

– Откуда вы это знаете? – испуганным шепотом спросил Степан.

– В подобных случаях всегда приводят одни и те же аргументы. Да и вы не таились. Объяснялись довольно громко.

Степан как-то упустил из виду, что столовая находится на первом этаже, а комната Натальи на втором, и испытывал жгучий стыд, ведь он в этом разговоре даже не вступился за Наталью. Он просто молчал, он остался тем же, кем был и в гимназии, и в кадетском корпусе. Дальше они долго молчали, и лишь тогда Наталья робко спросила.

– А я вам действительно нравлюсь?

– Да, – чуть слышно выдохнул Степан. – Я вас люблю, очень, с первой встречи, – уже громче и увереннее произнес он.

– Отчего тогда молчали, не открылись раньше?

– Так вы ж совсем меня всерьез не воспринимали. Да и инвалид я, – грустно добавил он.

– О, дождь начинается, – весело сообщила Наталья, поднимая лицо навстречу каплям, и громко рассмеялась. – Дождь-то грибной, – со значением сообщила она.

Степан находился в полном недоумении. С одной стороны, было слово матери, исключающее всякую надежду, с другой стороны, счастливый смех девушки, услышавшей признание. По возвращении домой промокших, но веселых и отчего-то радостных, их, а вернее Степана, ждало хорошее известие. Хлопоты матери привели к положительному результату, он был принят на службу в земскую управу, в которой всю свою жизнь прослужил его отец. Должность, правда, была значительно ниже отцовской, но лиха беда начало. Дообеденные прогулки прекратились, уклад жизни несколько изменился. Завтраком Степана кормила по утрам кухарка, а в обед и в ужин все было по-прежнему. По вечерам они так же выходили на прогулку. В один из дней, придя со службы на обед, он застал мать дома одну. На его вопрос, где Наталья, она ответила, что с Машей с утра ушли по грибы и что – то задерживаются. Не успела она договорить, как в столовую вошла раскрасневшаяся, с сияющими глазами Наталья.

– Господи, как хорошо-то. Просто сказка, – прямо с порога начала она. – И чего мне в деревне не сиделось! Я уж успела забыть, как по грибы ходят. Правда, далеко пришлось идти. Ближние рощи ребятня успела пройти, ни грибочка не нашли.

– Так хоть на жаркое набрали? – перебила ее Евдокия Ивановна.

– Набрали, конечно, да еще на какое. Два полных лукошка. Еле донесли. Есть хочется-я-я, – добавила она после недолгой паузы.

– Умаялись, поди? – с сочувствием спросил Степан, откровенно любуясь прекрасным оживленным лицом, с которого впервые сошли напускная холодность и строгость.

– Конечно, устали, да еще как. К тому же на открытом месте жара ужасная, а в тени сыро и очень душно. Мы завтра с Машей хотим снова пойти. Евдокия Ивановна, отпустите?

– Идите, – ответила та, подозрительно поглядывая на сына. – А ты на службе-то сегодня был или тоже по грибы ходил? Что-то вы сияете больно оба. Да я это так, с дуру ляпнула, – смутилась она, заметив недоумевающие взгляды сына и служанки. – Я грибы в любом виде люблю. Только чтоб Степан Титович был утром накормлен, и чтобы на обед было что разогреть. Стряпать сама я не стану.

– На этот счет можете не беспокоиться. Мы с Машей вечером все приготовим.

И грибы переберем и промоем. Завтра на ужин Маша их в сметане приготовит.

На следующий вечер, как обычно, Наталья сопровождала Степана на прогулке. На этот раз она была задумчивой и немногословной. Когда в положенное время заскучавший Степан повернул к дому, Наталья удержала его.

– Вы прислушайтесь, тишина-то какая. И ведь это происходит чаще всего летом и именно в момент, когда день еще не закончился, а ночь не началась. Получается ничейный отрезок времени. Если бы научиться управлять временем и завладеть этим промежутком, можно было бы стать властелином мира хотя бы на время.

– Зачем вам это? – искренне удивился Степан. – Придет же такое в голову. Это мальчишкам пристало фантазировать. Да и как можно стать властелином, имея отрезок времени.

– Это не фантазии, и я не мальчик. Это мечта. Хотя время только отмеряет пройденные моменты, оно наделено самой мощной силой. Все, что на земле создается и разрушается, подчинено времени. И еще время – самая умная субстанция. Ведь именно оно дает ответ на правильность или неправильность принятого когда-то решения.

– И творят, и разрушают и человек, и природа в равной мере. Время тут не причем, – возразил Степан. – А вот насчет мудрости времени, мысль интересная, но хоть и говорят: «Время покажет, кто был прав», не время выявляет правого, а конечный результат. Так что ваша мечта – самая настоящая химера.

– Нет, я не согласна, над всем властвует только время. Время способно убить даже неживое. Память, например. Ой, смотрите, какая огромная и лохматая гусеница, – переключилась она на реальность, наступая на гусеницу.

– Господи, – поморщился Степан. – Вам не омерзительно давить живность?

– Нет, не омерзительно, – с вызовом ответила Наталья. – Я потомственная крестьянка, во мне сработал заложенный в меня рефлекс, и я уничтожила вредоносное насекомое.

– А если вредным для вас окажется кто-то крупнее и серьезнее?

– Это сути не меняет, – равнодушным тоном ответила Наталья, подняв к темнеющему небу глаза. – Все, что стоит на пути и мешает продвигаться к цели, подлежит уничтожению. Цель крестьянина – урожай, и он вправе уничтожать все, что ему мешает вырастить его и собрать. Идемте домой. Вон звезды уже высыпали. Загулялись мы нынче.

Возвращались молча. Наталья молчала от того, очевидно, что высказалась, а Степан прокручивал в голове услышанное. И хоть был человеком образованным, никак до конца не мог вникнуть в суть убеждений Натальи. Да и вообще не понимал: убеждения это, жизненный опыт или просто бред девчонки, нахватавшейся верхушек самых разных наук и начитавшейся непонятных для нее умных книг.

Они подошли к дому. Ночь уже вошла в свои права, стало темно, но фасад дома не светился ни одним окном. Не было света и в окне Евдокии Ивановны.

– Что-то у маменьки свет загашен, – с тревогой в голосе сказал Степан, открывая калитку в створе тесовых ворот.

– Да спит, наверное, – беспечно ответила Наталья. – Время-то позднее.

На крыльце сидели Маша и Миша. Она лузгала семечки, а он густо дымил самосадом.

– Маменька где? – сходу спросил Степан.

– У себя, наверное. Они после ужина к себе пошли и не выходили больше. Я все прибрала. У меня везде чистота и порядок, – на всякий случай защитилась Маша.

Испытывая неведомое ему ранее предчувствие, Степан поднялся на второй этаж и вошел в комнату матери. Тотчас раздался его крик с нотками истерии.

– Наташа, Наташа, скорее сюда!

Прошедшая в свою комнату Наталья быстро вернулась и вошла в комнату хозяйки. То, что она увидела, вызвало в ней приступ тошноты. Бледная, с густой синевой вокруг запавших глаз, залитая зловонными испражнениями и рвотой, поперек кровати лежала Евдокия Ивановна. Пальцы рук с синюшными ногтями слегка подрагивали, и только это указывало на то, что она еще жива.

– Наташа, Наташа, – раз за разом повторял Степан, уставившись на нее невидящими расширенными от ужаса глазами.

– За доктором надо послать, – быстро отреагировала Наталья, выходя из комнаты и спускаясь вниз. Отправив Михаила, она назад подниматься не стала, уж слишком мерзким был запах в той комнате.

Доктор, живущий на этой же улице, пришел через четверть часа и лишь констатировал смерть, вызванную отравлением. Он виновато улыбнулся, вот, дескать, пораньше бы, тогда можно было промыть желудок, и, если на то была Господня воля, могли бы спасти. А так, – он безвольно развел руками и написал заключение о смерти, предупредив, что обязан сообщить о смерти из-за отравления в участок.

На службу Степан эти дни не ходил. Был занят подготовкой к похоронам, а потом их проведением. Приходил пристав, допросил всех обитателей дома, особенно пристрастно Машу, поскольку она и собирала, и готовила грибы, но та так искренне была огорчена и напугана, что он оставил ее в покое. В той же манере он попытался допросить и Наталью, поскольку и она была причастна, но был вынужден отступить под напором ее аргументов, эрудиции и интеллекта. То, что ядовитый гриб достался именно Евдокии Ивановне, чистая случайность. Ели их все, в том числе и прислуга. Допрос перешел в приватную беседу, и пристав не нашел причин, из-за которых Наталья могла отравить свою хозяйку. Состава преступления не было выявлено, смерть наступила вследствие непреднамеренного употребления в пищу ядовитых грибов, и дело, так и не начавшись, было закрыто. В положенное время рабу Божью Евдокию отпели в местной церквушке и похоронили рядом с мужем. На поминальном обеде народу было мало, в основном старушки, соседки по улице. Родни у них не было, подруг уже растеряла, осталась одна-единственная. На девять дней пришлось для людности пригласить монашек, но потом и сами были не рады. Их застолье было сродни пьяному. Только страсти разжигал не алкоголь, а пение. После каждой пропетой христианской песни или молитвы они входили все в больший раж, а аппетит их с каждым съеденным куском все увеличивался. Наталья с Марией едва поспевали наполнять моментально пустеющие тарелки. Наконец Наталье это надоело.

– Все, Маша, хватит. Мы все равно не набьем их ненасытные утробы. Убирай все со стола, ставим на стол булочки и кисель. Пора и честь знать.

– Так ведь обидятся. Неловко как-то, люди-то Божьи.

– Ничего, и Божьи должны меру знать. Мы с тобой, не Божьи что ли?

– Так они по-другому…

– Делай, что говорю, – рассердилась Наталья, и Мария покорно принялась забирать тарелки с остатками еды прямо из-под рук монашек. Вопреки опасениям Марии, они восприняли это как должное. Может, они и ели так много потому, что тарелки не пустели, а обижать отказом хозяев они не хотели. Во всяком случае, они с не меньшим аппетитом съели булочки, выпили кисель, дружно поднялись, словно по команде, коротко помолились и удалились, не благодаря за угощение и не прощаясь. На сорок дней Наталья попросила Степана не приглашать их. Помянут сами, и будет. Со смертью хозяйки ничего в раскладе жизни не изменилось. Только время могло внести свои коррективы, оставалось отдаться его течению и ждать.

Глава восьмая

Время отсчитало три года со дня смерти Евдокии Ивановны. Наталья продолжала жить в когда-то принадлежавшем покойной доме, но уже в качестве хозяйки. Процесс перехода из одного качества в другое, более значимое, прошел легко и безболезненно. Через три месяца после смерти хозяйки она поздним вечером вошла в комнату Степана, разделась и легла к нему в постель. Ее девственность не позволила тому судить о ней худо. Он искренне воспринял это как проявление чувств и подарок судьбы. Их нечастые тайные встречи продолжались в течение года, а потом они обвенчались. Свадьбы как таковой не было. Из деревни она никого приглашать не стала, стыдясь лапотников, в городе у нее из родных была только сестра. Ее она и пригласила с мужем. Были еще две ее подруги да несколько офицеров, товарищей Степана. Наталье, как всякой женщине, хотелось шумной и людной свадьбы, чтобы блистать на ней нарядами и красотой, ловить на себе восхищенные взгляды мужчин и завистливые – женщин. Но ничего этого не было, и причин тому было масса. Во-первых, жених – инвалид. С ним много не покрасуешься. Во-вторых, он офицер, а она крестьянка. И в-третьих, и этот пункт перекрыл оба первых, кроме дома, покойная оставила в наследство сумму, которой едва хватило на похороны. Мечты о богатой жизни с балами и зваными ужинами так и остались мечтами. Теперь она тщетно искала выход из создавшегося положения, которое и создала сама. Она в мыслях перебирала десятки способов разбогатеть: от торговли в собственной лавке, что претило ее самолюбию, до разбоя на большой дороге, что его тешило. Будь она мужиком, без всяких сомнений отправилась бы мыть золото. Так и прошли три года в тщетных потугах найти способ разбогатеть. Со Степаном она своим недовольством и мечтами не делилась. Он был существом приземленным, его не манили никакие перспективы. Его устраивало его положение, позволяющее держать прислугу из двух человек и вполне прилично питаться. Дальше этого его запросы не уходили. Он все еще носил свои армейские мундиры, сняв с них погоны. Носил бы и сапоги, подбивая их в сотый раз, если бы ноги были здоровы.

В один из теплых летних дней, в самом его конце, Наталья прогуливалась по городскому базару, заглядывая в лавки и проходя ряды торговцев. Ей особо ничего не было здесь нужно. Она часто приходила сюда просто окунуться в мир контрастов. Здесь можно было увидеть рядом с роскошью нищету, с дорогими французскими туалетами – работы местных портних, рядом с седлами и хомутами – изящные фарфоровые фигурки. Так она переходила из ряда в ряд, из лавки в лавку, отмахиваясь от назойливых приказчиков, пока ее внимание не привлекли три мужика. В маленьком городе привыкаешь к его жителям, и если не знаешь всех, то, по крайней мере, среди прочих сразу узнаешь чужака. Эти были чужаками. Одеты они были, как одеваются фабричные по выходным: в косоворотки, темные костюмы с заправленными в хромовые сапоги брюками, на головах – картузы. Они шли ей навстречу от лавки старьевщика. Идущий в середине пересчитывал деньги. Когда они стали подходить ближе, Наталья услышала раздраженный голос считавшего деньги: «Вот старый скупердяй, мало того, что за гроши все скупил, так ведь еще и опять обсчитал». Уже минуя их замедленным шагом, она слышала, как кто-то предложил вернуться. Больше она ничего не услышала, но, когда оглянулась, мужчины продолжали идти своим путем. Эта встреча отчего-то взволновала Наталью, она стала чаще ходить на рынок, заглянула в лавку старьевщика, куда раньше из-за врожденной брезгливости ни разу не заходила, и была поражена грязью и убожеством этого заведения. Старая одежда была свалена в кучу, отдельными экземплярами висело только то, что еще можно было носить, но что едва ли станут покупать. Отдельно свалены металлические отходы. Наталья брезгливо оглядела все это и вышла. Хозяин лавки то ли грек, то ли армянин, выглянул было из своей коморки, заслышав посетителя, но сразу скрылся, поняв, что посетитель человек случайный. Наталья не разбиралась в различных производствах, знала лишь, что весь этот хлам идет на переработку, а что из него получится потом, для нее было тайной. Но она твердо знала, что больших денег на этом не заработаешь. Что же тогда влечет ее сюда? Она продолжала наблюдать за лавкой и еще раз видела тех троих. На этот раз они шли в сторону лавки, неся на плечах довольно большие мешки, скрылись в ней и довольно долго не выходили, а когда вышли, руки их были свободны, и они чему-то смеялись. Один из них злорадно произнес, проходя мимо Натальи: «Давно надо было прижать его. Теперь будет как миленький». Для Натальи эта фраза не осталась пустой репликой из короткого отрывка чужого разговора. Она поняла, что старику дали понять, с кем он имеет дело. Теперь он не будет больше обманывать. Интересно, есть в этом хоть что-то, что может ей прояснить ход событий. Ведь что-то происходит. Недаром же ее притягивает эта лавка. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула вовнутрь. Никаких мешков она не увидела. Продолжая наблюдать, она сделала еще одно открытие. В лавку периодически наведывался околоточный и выходил оттуда с самодовольной усмешкой на лице.

Все сопоставив, Наталья наконец поняла, что ее так магически притягивает к этой лавке. Деньги, там крутились немалые деньги. Старье было лишь прикрытием. Старик скупал и перепродавал краденое, а околоточный опекал его. Как-то надо сделать, чтобы и она имела право на деньги старьевщика. Чем она хуже других, загребающих деньги чужими руками. Надо как-то познакомиться с этой тройкой. Как говорят люди, старьевщик владеет этой лавкой с незапамятных времен, и наверняка за все это время ее предназначение не менялось. А если это действительно так, то он мог скопить очень большие деньги. Живет он по-нищенски. Одевается в старье, которое скупает, питается хлебом да овощами. Очевидно, он болен скопидомством. Такие могут спать на золоте и помереть с голода. Надо было как-то начинать действовать, но как? Для начала надо было познакомиться с той троицей, но как это сделать, она даже не представляла. Продолжая ходить на базар, она однажды вновь увидела их с большим кожаным саквояжем. Процедура повторилась, только на этот раз они задержались у старьевщика надолго. Очевидно, не сходятся в цене, подумала Наталья, лихорадочно ища предлога для знакомства. Они уже шли ей навстречу, она замедлила шаг, не зная, что предпринять, и в это время услышала насмешливый голос.

– Что, барышня, не мужичка ли ты тут себе подыскиваешь? Больно часто ты нам на глаза попадаешься. Может, я сгожусь, мужик я в этом теле хоть куда, если тебе, конечно, приспичило до не могу. Если я не мил, так вот еще двое, я в обиде не буду, мы, как братья, все делим поровну. Хочешь, мы и тебя по-братски поделим на троих, – громко рассмеялся мужик. Его напарники дружно поддержали.

– Нет, не хочу, – ответила Наталья, сверля говорившего холодным презрительным взглядом. – Я не сука, и мне не нужна стая кобелей.

– Ты, барышня, извини, смутился под ее взглядом мужик. И так видно, что ты не сука. Пошутил я, понимаешь. Ладно, мужики, пошли.

– Постойте, – решительным голосом остановила их Наталья. – У меня к вам дело есть. Стоящее дело.

– А ты кто такая? – пристально посмотрел на нее самый старший из троих.

– Я заказчик, заинтересованное лицо. Хочу предложить вам работу.

– Мы не поденщики.

– А эта работа и не поденная, а почасовая. А оплата годичная.

– Как это? – удивился третий мужик, высокий и стройный.

– Та вот так вот. Поработал часок, а потом год в молоке купаешься.

– Чего ты нам тут сказки рассказываешь, – рассердился Старший. – Иди своей дорогой, а мы своей пойдем.

– Никуда я не пойду, – решительно заявила Наталья. – Я за вами уже два месяца хожу, все не решалась подойти. Вы хоть выслушайте. Дело стоящее. Ей-богу.

– А мы тут при чем? – опять вступил в разговор Старший. – Попроси кого другого. Мы по найму, говорю тебе, не работаем.

– Знаю, как вы работаете, потому к вам и обращаюсь.

– Ну-ну, девонька, с огнем играешь, – с угрозой произнес Старший. – С нами опасно иметь дело, мы ведь и укусить можем.

– Знаю, что с вами опасно, зато со мной выгодно. А кусаться я сама умею, – посмотрела она на старшего недобрым взглядом, и тот не выдержал его, отвел глаза.

– Ладно, послушаем тебя, – согласился он. – Только смотри, – Он угрожающе посмотрел на Наталью, но вновь встретил ее недобрый взгляд и снова отвел глаза.

– Идемте в кабак, сейчас там нет никого, можно спокойно поговорить.

– Ну да, барыня с мужиками в кабаке гуляет. Неплохо придумано, – с иронией произнес Старший.

– Мужики барыне оказали услугу, и она их решила отблагодарить. Не домой же вести мужичье.

– Ну, хорошо, пошли, – после недолгого раздумья согласился Старший. – Только не в кабак, а вон за те склады. Вообще не дело барыне с мужичьем якшаться, тем более на глазах у людей. Ты ступай одна, а мы чуть погодя подойдем. Жди у третьего амбара. Мы скоро.

Оставшись одни, мужики коротко посовещались и пришли к выводу, что ничем не рискуют, что эта дама, или барышня, Бог ее знает, кто она, рискует больше. А на такой риск ни с чем не идут. Выходило, что ей есть что сказать, если, конечно, это не просто взбалмошная дура. Когда они подошли, Наталья медленно прогуливалась вдоль бревенчатой стены амбара. На ее лице не было ни тени страха или сомнения. Выражение было неизменным – холодно-надменным.

– Ну, девонька, выкладывай свой расклад, а мы послушаем, – предложил Старший, постучав в ворота амбара.

– Кого там аллах принес? – донесся изнутри голос.

– Не аллах, а черт принес, – весело отозвался мужик. Послышался шум отодвигаемого засова, в воротах открылась калитка, и из нее выглянул сторож, татарин средних лет с реденькими вислыми усами.

– Нам тут погуторить надо, – сказал Старший.

– Просим в гости, – радушно пригласил хозяин. – Что-то редко заходите к бедному Хабибулле, совсем забыли. Сейчас печурку растоплю, чай пить будем.

– Да постой ты со своим чаем. Нам просто переговорить с человеком надо подальше от людских глаз.

– Заходите, – отступил в сторону погрустневший Хабибулла, пропуская гостей. – О, великий аллах, – воскликнул он, когда после старшего в калитке появилась Наталья, – гурия посетила бедного Хабибуллу при земной жизни.

– Послушай, бедный, – прервал его излияния Старший. – Оставь нас ненадолго, посиди снаружи.

– Хорошо, – покорно согласился тот, закрывая за собой калитку.

– Ну, – посмотрел Старший вопросительно на Наталью.

– В общем, я долго наблюдала за лавкой старьевщика…

– Вот почему она нам каждый раз попадала на глаза, – воскликнул высокий мужик.

– Не перебивай, – резко осадил его Старший. – Давай, – подтолкнул он Наталью.

– Так вот, – продолжала та. – После всего увиденного я поняла, что в этой лавке старье всего лишь прикрытие. Старьевщик перепродает ворованное. Дело поставлено на широкую ногу, а прикрывает его околоточный.

– Ой ли? – засомневался Старший. – Что-то не верится.

– Чему тут можно не верить? – искренне удивилась Наталья. – Тогда объясни мне, каким образом ему удается десятилетиями заниматься этим делом? Объясни.

– Да, – почесал растерянно в затылке Старший. – Тут есть над чем подумать. Мы в здешних местах люди новые и многого не знаем. А прямые доказательства есть?

– После каждого вашего посещения лавки он приходит за мздой.

– И ты это видела своими глазами? Получается, что он знает, где искать краденое. Значит, мы у него под ногтем.

– Значит.

– Так он, может, просто по своим делам заходит. Околоток-то его. Ты скажи, видела, как он деньги брал? Ведь на глазах он этого делать не будет.

– Видела, как он бумажник при выходе прячет, – легко солгала Наталья, уверенная в своей правоте. – Да и вид у него, когда выходит из лавки, как у кота, обожравшегося сметаной.

– Ладно, давай ближе к делу, – улыбнулся Старший, вселив в Наталью надежду и уверенность.

– Старьевщик занимается своим делом всю жизнь. Может, он и не всегда занимался краденым, но в любом случае у него скопилась огромная сумма. Он ужасный скряга и аскет. Такие люди умирают на ложе из золота от голодной смерти. Вот это золото и надо взять. Я не думаю, что это будет сложно. Свои сокровища он хранит наверняка при себе. Такие люди не доверяют никаким банкам, им необходимо постоянно ощущать присутствие золота. Самым сложным в этом деле будет найти эти сокровища. Но если с ним вежливо поговорить, может статься, что он сам отдаст. Хотя это маловероятно. При такой жадности между кошельком и жизнью выбирают кошелек. Хибара его невелика, особо прятать негде. Где-нибудь под полом, скорее всего, зарыто.

– Заставить говорить правду для нас не проблема, – уверенно произнес Старший. – Да и найти что-то в небольшой хибарке – тоже. Ты мне вот что скажи, дорогуша, почему его раньше никто не трогал, если враз можно такой куш сорвать?

– В нашем маленьком городке у воров нет возможности самим сбыть украденное, а старьевщик – единственная такая возможность. Вот его и не трогают, а он, зная это, платит за товар гроши.

– Тут ты как в воду глядела, – согласился Старший. – А твоя-то выгода тут в чем?

– У меня муж – инвалид, а на его пенсию прилично жить не получается.

– Так за одну наводку много не платят. Когда в деле, то да, на равных, а если подельник без риска…

– Наводка – это что? – спросила Наталья.

– Я уж подумал, что ты подосланная, – улыбнулся Старший. – А ты простых вещей в нашей жизни не знаешь. Наводчик, попросту говоря, объект ищет денежный. Так какая твоя роль в этом деле и что ты хочешь иметь?

– Околоточный потеряет дополнительный заработок, а поскольку он в курсе всех дел, это может закончиться очень печально. Выходит, мы должны компенсировать ему потери. Вот этим я и займусь. Значит, делить прибыль придется на пять частей. Вот только сомнение меня тревожит. Вы ведь можете взять все и скрыться. Тогда я за все стану в ответе. Околоточный меня не пожалеет. Ведь его придется предупредить заранее, чтобы избежать следствия. Как я понимаю, старьевщика придется убить. Иначе нельзя, и обнаружить его должен околоточный. У меня есть хоть какая-то гарантия, что вы меня не обманете?

– Гарантий мы не даем, – хмуро ответил Старший. – Мы не шпана. У нас есть свои законы и воровская честь. За обман подельника у нас одно наказание – нож или заточка в бок. Раз ты идешь на риск, значит с нами. Да, баба ты непростая, – добавил он, покачивая головой. – Ты часом не ведьма? – натянуто улыбнулся он.

– Ведьма, не ведьма, а план мой осуществим, и если все сделать правильно, то все закончится благополучно, – подвела итог Наталья, внимательно разглядывая обретенных товарищей. И вдруг заметила, что все трое совсем еще молоды и что они всего лишь играют роли мужиков средних лет. Причем играют очень искусно. – Так как, принимаете вы его или нет?

– Дело непростое, – ответил Старший. – Нам надо все проверить и обдумать. Жди, мы тебя предупредим, если возьмемся за него, – закончил он, поднимаясь. – Пошли, ребята.

Снаружи было ослепительно светло, и Наталья невольно зажмурила глаза. Голова закружилась, ноги предательски обмякли, и она прислонилась к стене амбара. Хабибулла сидел на корточках под стеной. При их появлении он проворно поднялся.

– Уходите, – обреченно сказал он. – А чай когда пить будем? Обижаете бедного Хабибуллу. Ой, что вы сделали с моей гурией? Совсем белая, – с искренним участием произнес он. – Что с вами, сударыня?

– Голова от свежего воздуха закружилась, – ответила Наталья, освобождаясь от нервного перенапряжения. – Уже прошло. До свидания. Всего хорошего, – попрощалась она и пошла в сторону дома.

– Вот это баба, – восхищенно произнес Высокий. – Ей бы на малине банковать, а не за инвалидом ухаживать.

– Надо еще проверить, есть ли этот инвалид. Да и вообще надо за ней присмотреть. Хоть и гладко она все говорила, но береженого Бог бережет, – сказал Старший. – А баба она действительно кремень. Страшно ведь было, а она ни слухом, ни духом не выказала. Ладно, присмотримся, проверим все, тогда и решим.

Наталья была уверена, что сделка состоялась, но предпринимать что-то пока не решалась. Ей предстояла трудная задача. Нужно было как-то выйти на околоточного. Хоть она и говорила вполне уверенно, что решит эту проблему, на деле еще не знала, как это сделать. Если послать анонимное письмо и припугнуть разоблачением, он едва ли отреагирует. Свои дела он обделывает без свидетелей. Предложить сделку напрямую – не дурак, не примет. Можно и на самотек все пустить, сказать, что договорилась. Откуда они узнают, что это враки? В таком случае ей достанется две доли. Соблазн был велик, но тогда и риск увеличивался вдвое. В случае разоблачения ей грозил нож в бок, как этого требует их закон. Она и мысли не допускала, что теперь он и ее. Так и не придя ни к какому решению, она решила ждать известия. Может, еще и не согласятся, чего голову заранее морочить. Однако провидение шло ей навстречу. Днем на базаре к ней подошел тот высокий и сказал, что они согласны. Дело теперь за ней. Она пообещала решить все проблемы в ближайшее время и сообщить им. Домой возвращалась в полном неведении, что предпринять. Перебирала десятки самых невероятных вариантов. Даже представила себя в постели с этим полицейским, и, хотя он был еще молод и даже симпатичен, ее передернуло от этой картины. Эта сторона жизни ее совсем не волновала. Свои обязанности она справляла неохотно и крайне редко. Степан поначалу обижался, потом стал искать причину в себе, но, имея определенный опыт, пришел к выводу, что причина в ней одной и смирился. Додумавшись до того, что разболелась голова, она прилегла на кровать и незаметно заснула. Разбудил ее вернувшийся со службы Степан.

– Наташа, у нас гость. Приведи себя в порядок. Представляешь, сегодня в земской управе встретил однокашника по кадетскому корпусу. И знаешь, кем он служит? Околоточным в соседнем околотке. Он тогда не закончил корпус. Что-то у него со здоровьем не в порядке было. Ты спускайся к нам. Я пока распоряжусь стол накрыть.

До Натальи дошло только одно слово – околоточный. Сначала она обрадовалась, но после подумала, что в городе несколько околотков. И необязательно, что это именно тот, кто ей нужен. Но стоило ей спуститься в гостиную, как все ее сомнения развеялись. На диване, закинув ногу на ногу, сидел вальяжный господин, именно тот, что заходил в лавку старьевщика.

– Вот, Наташенька, знакомьтесь, Тюнин Игорь Никитович, – представил гостя Степан.

– Очень, очень приятно, – резво поднявшись с дивана и целуя протянутую руку, произнес Игорь Никитович. – В нашем забытом Богом захолустье нечасто увидишь такую красоту. Повезло тебе, Степан Титович. Обладать такой женщиной – редкое счастье. Как это мы раньше не встретились. Городок-то маленький. Казалось бы, все на виду, да вот, поди ты, не пересекались наши дорожки до сего дня. Оказывается, и у нас могут случаться приятные неожиданности. А я все никак не женюсь. Не встретил еще женщины, из-за которой не жалко было бы лишать себя свободы. Вот переберусь в губернский город, тогда всерьез займусь женитьбой. Без этого карьеры не сделаешь.

– А что, есть такая возможность? – без особого интереса спросил Степан.

– Рапорт давно подал, да дело идет ни шатко ни валко. Мзда хорошая требуется, а с моим окладом много не дашь.

– Разве у околоточного нет других возможностей заработать? – спросила Наталья.

– Что вы имеете в виду? – подозрительно прищурился гость.

– Я полагаю, кто мзду платит, тот и сам берет. Это же закономерно.

– В логике вам не откажешь, – засмеялся Игорь. – Вот только дают меньше, чем отдавать приходится. Субординация, понимаете ли.

– Прошу к столу, – пригласила Наталья, видя, что кухарка закончила накрывать стол. – Вы, Игорь Никитович, что предпочитаете, водочку или коньяк?

– Мы люди русские, патриоты, а потому употребляем исконно русское. Зовите меня просто Игорем. Ни к чему эти условности.

– Хорошо, – легко согласилась Наталья, разливая по рюмкам водку. – Вы, Игорь, отведайте холодца. Маша отлично его готовит из курицы и свиных ножек.

На некоторое время за столом воцарилась тишина, нарушаемая стуком вилок и ножей. После третьей рюмки, когда первый голод был утолен, разговор возобновился.

– Вот вы, Наталья, про мздоимство начали говорить. А ведь это настоящее бедствие. Вы и представить себе не можете, каких размеров оно достигло. У людей это стало привычкой. Без подачки ни один не приходит на приемы к начальству. Вот и получается, что раз нижестоящие по чину берут у ходатаев, они обязаны делиться со своим начальством, иначе делу не будет дан ход. А поскольку дают все, то и преимущества никто не имеет. Так что все погрязли в этом деле и варятся в собственном соку. А ты, Степан, тоже берешь?

– Должность моя ничего не решает. С посетителями я не работаю. Мое дело – бумаги, делопроизводство. Так что довольствуюсь только положенным мне окладом. А вот у тебя, я думаю, возможностей непочатый край.

– Да какие у полицейского возможности? Так, мелочи одни. Народишко-то в нашем городке небогатый. Если даже и поможешь кому, отблагодарить должным образом не в состоянии. Вот в губернском городе есть простор. Там можно развернуться, а тут и карьеру не сделать. Жди, когда твой начальник в отставку уйдет или помрет на работе. Тогда, может быть, и займешь его место. Только протекции у меня никакой нет. Так что быть мне околоточным пожизненно.

– Да и в большом городе система та же. Там тоже рука руку моет. Не пойму, почему ты решил, что там ты продвинешься по службе быстрее, – откровенно удивился Степан.

– Есть у меня там добрый знакомый. У него большие связи, но за хорошую должность платить надо соответственно, а у меня таких больших денег пока нет.

– Ну, деньги достать не проблема, даже большие, – вступила в разговор Наталья, внутренне ликуя. Разговор шел в нужном ей русле. Оставалось только подтолкнуть Игоря к откровению. – Ведь все сводится к морали. Есть люди, не способные взять чужого, а другие и глазом не моргнут. Таким все дается легко, и совесть их не мучит, спят спокойно. Что-то вы не пьете, давайте-ка за удачу выпьем, – предложила она, поднимая свою рюмку. – Сейчас Маша горячее подаст. Жаркое из гуся.

Игорь задумчиво повертел в руке рюмку, потом опорожнил одним глотком.

– Боюсь, что я вас не понял, Натали, – на французский манер назвал он ее и поставил на стол свою рюмку. – Деньги, как известно, на дорогах не валяются. Что вы имели в виду?

– Только то, что сказала. Что тут неясного. Есть люди, способные на поступок, а есть – нет. Если вы способны на поступок, остается найти объект и действовать.

– Что-то уж очень все у вас просто. Вы предлагаете совершить преступление, верно я понял?

– Ну, если говорить языком полицейского, то да. Но вы ведь не считаете преступлением покровительство ворам.

– Каким таким ворам? – прищурил глаза Игорь. – Что-то вы не договариваете.

– Буду с вами откровенной. Вам нужны деньги, мне тоже. Есть способ их раздобыть.

– Преступным путем, конечно, – с сарказмом произнес Игорь. – Что-то у нас разговор пошел не в ту сторону.

– Да нет, как раз в ту. Вы сами завели его и откровенно признались, что нуждаетесь в деньгах совсем не для благотворительных нужд. А ворам вы покровительствуете. Это аксиома, и вы прекрасно это знаете. Если хотите, я даже назову, с кого вы мзду берете и кого при этом покрываете.

– Что вы хотите от меня? – резко произнес Игорь. Вся его вальяжность и лоск словно испарились, он вдруг стал самим собой: обыкновенным полицейским грубым и неотесанным, привыкшим унижать людей подвластных, бесправных. Наталья почувствовала это так остро, что стала обращаться с ним адекватно.

– Я хочу всего лишь заручиться вашей поддержкой в одном пикантном деле. Многого от вас не потребуется.

– За кого вы меня принимаете! – истерично произнес Игорь. В его глаза горели откровенной злобой.

Наталья посмотрела в его глаза долгим презрительным взглядом. Игорь не выдержал его и сник, поблек. Теперь он уже не был ни вальяжным господином, ни грубым полицейским. Он стал никем.

– Так что вы, в конце концов, хотите от меня? – устало спросил он уже без всякого апломба и посмотрел на Степана. Тот растерянно пожал плечами.

– Степушка у нас святая невинность, – пояснила Наталья. – Он не при деле. Его устраивает то, что он имеет, это меня не устраивает, и я сама решила действовать на свой страх и риск. Старьевщик, с которого вы имеете некоторый доход, в ближайшее время умрет, без явных признаков насилия. Вы должны сделать так, чтобы никакого следствия по этому делу не начиналось. Думаю, это будет нетрудно, он уже стар. А вы получите то, что поможет вам устроиться на новом месте.

– А если я откажусь?

– Да куда ты денешься!? – С откровенным презрением и издевкой воскликнула Наталья. – Как миленький будешь делать то, что я тебе скажу.

Лицо Игоря пошло красными пятнами, в глазах снова вспыхнула откровенная злоба, но полный превосходства взгляд Натальи остудил его.

– Если вам трудно пойти на сделку в том виде, в каком она есть, считайте, что вы покарали преступника данной вам властью. Это облегчит вашу совесть, – с иронией сказала Наталья. Но Игорь не заметил иронии, он воспринял это как руководство к действию. – Я сообщу вам, когда дело будет сделано, – подвела черту Наталья.

Дальше ужин проходил молча. Игорь много пил, и, лишь опьянев, вернулся к прерванной беседе.

– А что, много я с этой акции буду иметь? – с пьяной непосредственностью спросил он.

– Я еще и сама не знаю, но думаю, что достаточно. Иначе я не стала бы рисковать.

– Наташа, это действительно опасно? – встревоженно спросил Степан. – Зачем тебе все это? Ведь живем, не бедствуем.

– Тебя это не касается, а за меня не беспокойся. Надоела мне эта жизнь без бедствий.

Проводив поздним вечером совсем отяжелевшего гостя, Наталья помогла Маше убрать со стола и ушла в спальню. Степан попытался, было, вернуться к разговору, но Наталья оставила его без внимания, посоветовав не забивать голову ненужными ему проблемами, и он обиженно замолчал, укладываясь к ней спиной. Наталья нехотя погладила его по голове. В ее начинании нужны были союзники, хотя бы умеющие просто молчать. Степан на короткую ласку отозвался моментально. Его жадные руки и губы ласкали ее тело нежно и настойчиво. Потом была короткая страстная атака, принесшая удовлетворение и чувство нежной благодарности. Уже лежа рядом, он поцеловал ее в плечо, погладил по руке и, осчастливленный, моментально заснул. А Наталья еще какое-то время перебирала в памяти детали разговора и пришла к выводу, что выиграла по всем статьям. Игорь был теперь в ее руках. Заснула она с самыми радужными надеждами.

Глава девятая

После наступления ранних осенних сумерек, когда улицы опустели, в лавку старьевщика негромко постучали условным стуком. Семидесятидвухлетний старик, неопрятный, одетый в старье, отпер дверь. На пороге стояли трое подельников, в последнее время основных его поставщиков краденого. Появились они в здешних местах сравнительно недавно. Никто ничего о них не знал, но старику удалось кое-что выяснить через блатных. Ему рассказали, что из Читинского острога бежали минувшей зимой четверо заключенных. Трое закоренелых преступников и деревенский увалень, попавший в острог за чужие грехи. Бежали они вчетвером, но объявились за тысячи верст от места побега уже втроем. Куда подевался четвертый, голову ломать не приходилось. Без харчей далеко не убежишь. Успех побега был обеспечен тем, что они бежали в метель. Шансов выжить в таком случае было минимум, но возможность успеха возрастала многократно. Они выжили. В то время прошел слух о налете на обоз из Китая. Скорее всего, это была их работа. Во всяком случае, в городке они появились при деньгах и с документами. Здесь отпустили себе длинные бороды, взяли за привычку сутулиться и ходить тяжелым шагом, имитируя солидный возраст, хотя старшему из них было не более сорока.

Гости отстранили старика и прошли через лавку в жилую комнату. Старик, привыкший к такому обращению, запер дверь и последовал за ними. Всю обстановку комнатки составляли железная жесткая кровать, застланная неопределенного цвета выгоревшим одеялом, небольшой покрытый запятнанной скатертью стол, пара табуреток, навесной шкафчик для посуды и маленький одностворчатый гардероб. Завершала обстановку голландская печь, сложенная обогревателем в лавку. Она весело гудела, в чугунке что-то варилось.

– С чем, соколики, пожаловали? – осведомился хозяин, поглядывая на саквояж в руках высокого. Тот раскрыл его и выставил на стол бутылку водки и каравай хлеба.

– Это еще к чему? – недовольным, строгим голосом спросил старик. – Я разве разрешал без дела ко мне заходить. Нечего светиться. Не шпана какая-нибудь, понимать должны.

– Да брось ты свои опаски. На дворе темень, ни одной живой души не встретили, – успокоил его Старший. – Прощаться мы с тобой пришли. Решили перебираться на новое место. Достаточно здесь наследили.

– Жаль, – откровенно огорчился старик. – Ребята вы фартовые, иметь с вами дело – одно удовольствие. Уйдете, завянет мое дело. Не найду я вам замену. Местное-то жулье по мелочам промышляет. Иногда такое приносят, что только на вторичное сырье и годится. Жаль, очень жаль.

– Да, ты на нас неплохо нажился, – без всякой интонации произнес Высокий. – Меру надо знать. У тебя стаканы-то хоть найдутся?

– Найдутся, – хмуро ответил старик. – А вот денег я чужих никогда не считал и вам не советую, – добавил он, доставая из шкафчика кружку, две чайные чашки со сколотыми краями и граненый стакан.

– А чего тебе чужие считать, когда свои куры не клюют, – продолжал гнуть свое Высокий. – Нам-то ты гроши за товар платишь.

– Сколько могу, столько и плачу. В этом деле люди мы самые маленькие. Вот если я гроши заплачу участковому приставу, тогда будет катастрофа. Перекупщики тоже цену сбивают, как могут. Ворованное, мол, жаловаться не пойдешь, радуйся тому, что дают. Так что, как не ряди, а больших денег на этом деле не заработаешь. Сами видите, как я живу. Мог бы, конечно, немного приличнее, но стезя обязывает.

– Вот мы и пришли узнать, насколько приличнее ты мог бы жить, – сказал Высокий, разливая водку. – Давайте выпьем, а потом о деле поговорим.

Гости дружно выпили и закусили, руками ломая хлеб. Старик пить не стал, глядя на гостей встревоженными глазами.

– Так вы, часом, не грабить ли меня пришли? – вкрадчиво спросил он. – Если так, то не дело вы, ребятки, надумали. Бог вам судья, но я на своем веку вашего брата перевидал столько, сколько вам и не снилось, и ни у одного даже мысли не появилось меня ограбить, потому, как видели они дальше вас. Не одни вы от меня кормитесь. Не понравится это многим. В нашем мире ведь тоже законы существуют, приговорят вас блатные. Сам – то я против вас бессилен.

– Деньги нам нужны, а на блатных нам наплевать, мы сами по себе. Отдай добром, и разойдемся миром. Ты же на ладан дышишь, а на тот свет деньги не заберешь, – миролюбиво произнес Старший.

– Что отдам, что не отдам – все едино. В живых не оставите, кары побоитесь. Ищите, – обреченно произнес он, понимая безвыходность своего положения.

Хоть в ворах он ходил недолго, промышляя карманными кражами, но законы блатного мира знал и почитал. После одной удачной кражи купил на базаре лавку и под видом старьевщика стал скупать и перепродавать краденое. Дела быстро пошли в гору. Теперь с одной партии ворованных вещей он порой зарабатывал больше, чем карманными кражами за месяц. Он пристроил к лавке жилую комнату и стал постоянно жить на базаре. Имея приличный доход, он боялся жить на широкую ногу. Ведь каждому было ясно, что старьевщику это не по карману. Так его любовью и страстью стали деньги. Он любил их больше всего на свете, их наличие позволяло с презрением относиться к тем, кто из кожи лез, выставляя себя состоятельным. Ему было достаточно знать, что он богаче многих в городке, чтобы жить и ощущать себя выше других. Его богатство тешило его самолюбие сильнее всякой славы. И вот теперь его хотят лишить смысла жизни, уверенности в себе, радости. В нем еще оставалась крупица надежды, ведь он был нужен в этом мире, да и как можно идти против заведенного порядка. В этом забытом Богом уголке он был единственным посредником между покупателем и вором. С его смертью сломается годами отработанная система.

– Я только одного не пойму, – со слабой надеждой продолжал он. – Я ничего не нарушил. Плачу по обоюдному согласию после торга, дорогу никому не переходил, не стучал и не крысятничал. Так за что меня приговаривать? Ведь это не понравится кое-кому из власть имущих людей, – пустил он в ход последний аргумент.

– Что-то ты слишком высоко себя вознес, – сказал Старший. – Кто ты такой, чтобы тебя приговаривать. Нам нужны деньги, и мы их возьмем в любом случае. Тебе лучше без всякой мороки для себя отдать их. Пожил, дай и другим пожить.

– Это я-то пожил, – с горькой обидой произнес старик, в раз вдруг осознав, что его богатство затмило ему настоящий свет в окне. Вот он уже стоит на пороге вечности, а в его жизни, оказывается, ничего не произошло. Он просто родился, а теперь просто умрет. Это же равносильно умереть во время родов. От безысходной предсмертной тоски и разочарования в силе своего богатства старик молча заплакал. Он стоял посреди своего крохотного грязного жилья, печально смотрел на непрошеных гостей, и по его щекам медленно скатывались мутные слезы.

– Что это тебя так разобрало? – спросил Старший. – Я же говорю: с собой в могилу не заберешь. Чего так убиваться. Ты лучше скажи, где деньги хранишь. По-хорошему скажи, а не то пожалеешь, – с откровенной угрозой предупредил Старший.

– А ты меня не пугай. Нужны деньги – ищи, – вдруг решился на крайность старик. – Ведь ничто итога не решает.

– Итог решает многое, – мягко сообщил Высокий. – Дело идет теперь не только о жизни или смерти. Дело теперь идет о том, как ты умрешь. Мы не заканчивали пансионов благородных девиц, и нам вообще претит благородство. Мы на все способны, на любые меры.

– Пытать будете, – равнодушно констатировал старик. – Дело ваше. Мне уже, кроме смерти, ничего не страшно. Да и она неизбежна.

– Это точно, – согласился Крепыш, ломая указательный палец правой руки старика в суставе. – Только умереть-то можно по-разному. – Старик сдавленно охнул. На побледневшем лице выступили капельки пота. – Говори, пальцев-то десять. Все равно не выдержишь, скажешь.

– Ты аккуратнее, – напомнил Старший. – Никаких следов чтобы не было. Предупредили же.

– А их и не будет, – пообещал Крепыш, ставя на место вывернутый наружу палец и ломая другой.

Старик словно окаменел. На этот раз он даже не охнул, и Крепыш, безрезультатно сломав еще один палец, решил поменять метод. Он открыл топку прогорающей печи, подбросил дров и положил на огонь кованую кочергу. Когда она накалилась докрасна, приказал Высокому:

– Клади старика поперек кровати да зад ему заголи. Раз не должно быть никаких следов, придется так действовать.

Старик не сопротивлялся. Когда раскаленный металл вошел в его тело, он не выдержал боли, забился всем телом и пронзительно закричал. Крепыш вогнал кочергу до самого загиба, и крик резко оборвался. Старик обмяк и стал сползать на пол.

– Да ты его прикончил, – воскликнул Старший. – Теперь искать замучаемся.

– Вот и хорошо, что сам помер, убивать не придется, – успокоил его Крепыш. – Сердце, видать, слабое было. Ладно, все равно ничего не сказал бы. Он ради денег жил, где уж тут добровольно отдавать.

Натянув на старика штаны, Крепыш уложил его на кровать, кочергу снова сунул в огонь. Когда на ней сгорели следы человеческой плоти, поставил на металлический лист, прислонив к печи.

– Начнем искать или сначала водку допьем? Тут какое-то варево в чугунке сварилось. Чего добру зря пропадать. Время у нас много, вся ночь впереди.

Застолье длилось недолго. Дух смерти витал в комнатке, угнетая даже таких видавших виды людей. Да и запах паленой плоти не способствовал аппетиту. Выпив и похлебав похлебку прямо из чугунка, принялись за поиски. Сначала перерыли постель старика, на время опустив его на пол, потом простучали пол, обыскали посудный шкафчик и гардероб. Всю их добычу пока составлял лишь старенький кошелек хозяина с полусотней рублей в банкнотах и медных деньгах. Но его решили не трогать, раз уж приказано не оставлять следов, хотя для полунищего старьевщика эта сумма была довольно значительной. После беспочвенных поисков вернулись к недопитой водке. Поскольку в комнатке было всего два табурета, а на кровати лежал труп хозяина, Крепышу приходилось пить и закусывать стоя. На этот раз, взяв кружку с водкой, он отошел к единственному окну и присел на низкий подоконник. Широкая доска под ним слегка выдвинулась под тяжестью его тела. Выпив водку, он победно заявил:

– А тайничок-то под моим задом.

Доска подоконника легко выдвинулась, открыв довольно просторный тайник. Деньги лежали пачками, рассортированные по достоинству.

– Да здесь тысячи, – восхищенно воскликнул Крепыш, выкладывая деньги на стол. – Ну что, будем сматываться?

– Я не думаю, что это все, – уверенным тоном заявил Старший. – Этим тайником он пользовался постоянно. Так сказать, текущие счета. Основной капитал такие люди хранят в золоте и драгоценностях. Еще надо искать, – взяв со стола керосиновую лампу, он принялся методично осматривать углы и стены. Покончив с этим, перешел к печке, но и здесь ничего не обнаружил.

– Надо и в лавке поискать, – предложил он.

– Не станет он прятать в ней. Там посетители бывают, такие куркули всякую малейшую опасность исключают, – возразил Высокий. – Здесь искать надо. Подпол все же должен в доме быть. Хранит же он где-то овощи зимой.

– На кой они ему сдались, – отозвался Старший. – У него ни кола, ни двора. Да и много ли одному надо. С его-то деньгами еще и запасы делать. Вот тайник под полом может быть, но мы же все доски простучали. Все намертво прибиты. Это весь пол поднимать надо, а на это у нас нет времени. Что делать будем? Ведь точно еще тайник есть. Давайте-ка еще раз пол прощупаем. А ну, помогите стол переставить, под ним надо еще раз проверить, – попросил он, берясь за столешницу. Та оказалась неожиданно толстой, что скрывала свисающая скатерка, а стол слишком тяжелым для своих небольших размеров. Старший сдернул со стола скатерть и внимательно осмотрел столешницу. Она оказалась двойной. После долгих манипуляций ему удалось сдвинуть верхнюю доску. То, что открылось их взорам, поразило их до немоты. Почти по всей открывшейся поверхности тонким слоем были выложены золотые червонцы.

– Вот это да! – воскликнул Крепыш, обретая дар речи. – Может, пошлем подальше эту бабу вместе с приставом? – вопросительно посмотрел он на Старшего.

– Да нет уж. С фараонами шутки плохи. Опять в бега ударяться придется. Надоело, я уж и не помню, как при рождении меня назвали. Сколько раз документы приходилось менять. Лучше уж поделиться честно. Естественно, кто сделал дело, тому и карты в руки. Никто ведь не знает, сколько здесь оказалось денег. Все, наводим порядок и уходим, – закончил он, бросая в раскрытый саквояж вслед за червонцами опустошенную бутылку.

Глава десятая

Наталья томилась в неизвестности. Она не очень-то верила в воровскую честь, хотя ее и заверили в незыблемости воровских законов. Законов никаких она не знала, а воров и бандитов отчаянно боялась. Но желание стать богатой было сильнее этого страха. К счастью, все ее опасения оказались напрасными. Вскоре после дела она получила свои четвертую и пятую части, как она предполагала. Принес их парнишка в корзинке со сладостями и орехами, сказав, что это в подарок от кавалера. Сначала Наталья не поняла, поскольку кавалеры не были целью ее жизни, но когда проверила содержимое, то под гостинцами обнаружила толстую пачку денег в купюрах. Таких денег она еще не держала в руках. Для нее это было целое состояние. Она спрятала деньги и стала выжидать. Прошли дни, недели, миновал месяц. Ничто не нарушило застойной жизни захолустья, живущего слухами и сплетнями. Пристав не напоминал о себе. Смерть старьевщика осталась незамеченной. Лишь торговки на базаре обсуждали неслыханно большую сумму денег, обнаруженную в кошельке покойного околоточным приставом и не утаившим ее. При этом каждого окрестили тем, чего он заслуживал. Если первого, несмотря на то что об умерших плохо не говорят, назвали скупердяем, прожившим жизнь в нищете при таких деньгах, то второй – для одних был героем, а для других круглым дураком, не сумевшим воспользоваться случаем. Денег хватило и отпеть, и похоронить старьевщика, и организовать поминальный обед. При этом большая часть их отошла еще и земской казне. Встречаться с околоточным Тюниным у Натальи не было ни малейшего желания. Людей подобного рода она откровенно презирала. Отсчитав от полученной суммы четвертую часть, она, набравшись опыта своих подельников, отправила околоточному. Для покупки приличного поста денег теперь у него хватало.

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем Наталья решилась тратить деньги. Первым делом она сменила свой гардероб и гардероб Степана. Теперь он ходил по выходным не в затертых от времени военных френчах, а в превосходном костюме-тройке и лаковых ботинках. В доме был сделан ремонт, завезена новая мебель и пианино. Не меньше одного раза в месяц Наталья стала устраивать приемы наподобие светских. На этих вечерах она усаживала Степана за пианино, и он был вынужден развлекать гостей, хотя играл не очень хорошо. К счастью, среди гостей не было больших мастеров и ценителей музыки, поэтому слушали его с удовольствием. Наталья тоже, было, решила научиться игре, но оказалось, что у нее совершенно нет музыкального слуха. В довершение всему она наняла себе горничную. Раньше ей самой приходилось помогать в уборке Маше, которой и на кухне хватало работы. Теперь она стала настоящей барыней. Эту горничную рекомендовал один из сослуживцев Степана. Даже не рекомендовал, а передал коллегам просьбу своего хорошего знакомого пристроить его дочь, засидевшуюся в невестах до тридцати лет. В последнее время Наталья часто возвращалась к этой теме, поэтому, когда Степан за ужином рассказал об этой просьбе, Наталья попросила пригласить ее для знакомства. Она ожидала увидеть очень некрасивую молодую женщину, которую никто не захотел иметь женой, но вместо этого увидела довольно симпатичную, немного скованную девушку. Беседа выявила, что она ограничена умственно, но не на столько, чтобы не взяли замуж, а то, что она засиделась в девках, вовсе не было ее заслугой. В двенадцать лет она потеряла мать, которая умерла во время очередных пятых родах. Как старшая, она и заменила младшим мать. Отец, правда, через год после смерти матери женился, но мачеха вскоре после свадьбы родила, раскрыв этим досвадебную связь, и занялась своим ребенком, не обращая внимания на пасынков. Вот и легли на ее плечи все домашние заботы. Периодически к ней засылали сватов. Но отец каждый раз отказывал им. Позже, когда младшая подросла, ее уже никто не сватал больше. А теперь, когда младшую выдали замуж, она стала не нужна. Мачеха так и сказала отцу: «Нечего ей задарма хлеб есть, по хозяйству теперь и сама справлюсь, а детей поднимать надо». После первенца она еще троих родила. Вот отец и хочет определить ее в прислуги, от лишнего рта избавиться. Должность у него самая низкая, оклад соответственный. Рассказывала она все это спокойным ровным голосом, воспринимая, очевидно, подобное отношение к себе как должное, и Наталья невольно подумала, что бы сталось с ней, останься она в деревне, где правила еще жестче. Девушка подходила по всем статьям, если судить с ее слов, но лгать ей не было резона. Если она лентяйка или ничего не умеет делать, выставить ее можно в два счета. Так Анфиса обосновалась в их доме, о чем Наталья не жалела.

Прошло около месяца с того дня, как в доме появилась горничная, когда кухарка Маша, вернувшись с базара, принесла интригующую новость.

– Ох, Наталья Николаевна, что на базаре творится, – восторженно начала она, лишь Наталья зашла на кухню. – Помните, с год назад старьевщик умер, еще люди говорили, что при покойнике уйму денег нашли. Так вот его лавку до сих пор никто не купил. Да и кто позарится на этот сарайчик. В земстве решили ее сломать, прислали рабочих, те и принялись за работу. Окно стали выставлять, а там в подоконнике тайник. Тайник, правда, пустой, но полиция говорит, что в нем деньги хранились, и причем очень долго. Как они это узнали, не знаю, но вроде как обнаружили пыль денежную. Какая пыль может быть от денег, болтают люди всякую чушь.

– А полиция-то тут при чем, они, что, тоже ломали лавку? – с искренним удивлением спросила Наталья.

– Так я же говорю, тайник нашли, пустой, значит, старика ограбили и, может, даже убили. После того, как рабочие сообщили о тайнике, полиция стала наблюдать за разборкой лавки. И что вы думаете, нашли еще один тайник пустой, а еще один со сгнившими деньгами. В труху превратились. Но самое главное, когда сняли пол, полицейские заставили рабочих землю под ним копать и те нашли настоящий клад. Шкатулка деревянная, покрытая воском, полная всяких драгоценностей. Вот рабочие убивались, что в полицию сообщили. Но их сам городской пристав обещал наградить. Каждому по пять рублей дадут. Повезло же мужикам, такие деньги за плевую работу!

– Почему решили, что старика убили? – пряча охватившую ее тревогу, спросила Наталья. – Он же старым был, сам умер.

– Это так тогдашний околоточный решил, он первым старика обнаружил. А теперь бабы говорят, что не зря он вскоре после этого исчез. Его это рук дело, он старика ограбил. Убивать-то, может, и не убивал, дед и взаправду сам умер, а вот ограбить мог. Кто ему помешает. Еще бабы говорят, что он нарочно деньги, что при старике были, не взял. Это чтобы людям глаза отвести.

– Да, что только на свете не творится, – задумчиво произнесла Наталья, – а мы живем и ничего не знаем. Ведь этот околоточный пристав у нас обедал незадолго до этих событий. Если за него возьмутся, могут и нас замарать. Ты помнишь его, Маша?

– Это тот господинчик, который сначала барином был, а потом как мужик напился? Надо же, а я и не знала, кто он. Бабам на базаре расскажу, так не поверят.

– Зачем тебе это надо, – возмутилась Наталья. – Я же говорю, общение с такими людьми на пользу не идет. Выходит, и мы такие же.

– Да полно вам, Наталья Николаевна, я что, дура какая, не понимаю. Да и напрасно вы волнуетесь, рука руку моет. Ведь не зря же начальник полиции рабочим такие бешеные деньги пообещал. Шкатулочку по начальству поделят, и все будет шито-крыто. Никто того господинчика тревожить не станет, он свою долю взял, они – свою.

– Да, Машенька, ты не дура, ты умница, – успокоила Наталья. – Ты позже зайди ко мне, платье примеришь то, что по весне сшили. Тебе оно тогда понравилось, а я его больше не надену, надоело.

– Ой, спасибочки, Наталья Николаевна, – восторженно воскликнула Маша. – Век за вас молиться буду.

Хотя рассуждения Маши были вполне логичны, тревога поселилась в душе Натальи, но что предпринять, она не знала. Оставалось только ждать. За подельников она не опасалась. Если даже Тюнин их знал лично, это ничего не меняло, а вот с Натальей он имел прямой контакт. Но ведь разговор шел без свидетелей, успокаивала она себя, Степан против и слова не скажет. Хотя он привык подчиняться, ему прикажут правду говорить, он и скажет, и не потому, что трус, а потому, что так воспитан. Это заключение поселило еще большую тревогу, она впервые пожалела об этом качестве мужа, которое автоматически становилось недостатком. Говорить с ним об этом было бессмысленно, но ей нужна была хоть какая-то отдушина, и вечером за ужином она поделилась с ним своими тревогами.

– Ты слышал, что на базаре творится? – спросила она, и он почувствовал в ее голосе напускную твердость.

– А что, собственно, я мог слышать, – настороженно отозвался он. – Я же весь день на службе, весь день корплю над бумагами.

– А то, что полиция занялась делом старьевщика. Тебе, конечно, и дела до этого нет. Ты тут ни при чем. Ты у нас святой, – чуть ли не на крик сорвалась Наталья.

– Действительно. При чем здесь я? – удивился Степан.

– Да при том, что твоего Тюнина подозревают в ограблении старика.

– Он не мой, какое нам до него дело. Подозревают, и Бог с ними. Пускай подозревают. Что ты так всполошилась?

– Тебе, конечно, ничего не будет, а мне каторга, – уже совсем перестала себя контролировать Наталья. – Всем пользуемся вместе, а отвечать мне одной.

– Прекрати каркать, – неожиданно жестко сказал Степан, – а то накаркаешь. Прислуга-то, наверное, все слышит.

– Маша – свой человек, а Анфиса наверху, не услышит, – уже нормальным голосом сказала Наталья. – Да и какая теперь разница, слышат или нет.

– Большая, нынче сам начальник уездной полиции был на приеме у земского начальника, а в нашем земстве даже стены имеют уши. Так визит этот был с приношением именно части тех самых сокровищ. Так что, если что и случится, виновна будешь сама.

Наталья сидела словно оглушенная. Таким Степан предстал перед ней впервые. Ей стало стыдно, что, живя столько лет бок о бок, она и понятия не имела, каков он Степан на самом деле, а ведь покойная мать, а затем она сама принижали его и помыкали им. Впервые она думала о нем не как о предмете.

Предостережение Степана оказалось небеспочвенным. Уже на следующее утро после ухода Степана на службу без стука в спальню вошла Анфиса.

– Доброе утро, – натянуто с ухмылкой поздоровалась она. – Как почивали? Ангелы небесные не снились?

– Что это с тобой, умом тронулась? – растерялась сначала Наталья. – И что это ты без стука входишь, – уже сердито добавила она.

– Так не к барыне же захожу.

– А к кому, позволь узнать? – уже смутно догадываясь о причине такой наглости и холодея внутри, спросила Наталья.

– Папенька сразу догадался, что старьевщика убили и ограбили. Только околоточный не поделился с ним. Взял да уехал.

– А кто твой папенька? – растерянно спросила Наталья, вдруг вспомнив, что даже не поинтересовалась этим раньше.

– Городовой в том же околотке. Он вместе с околоточным у старьевщика был. Сказал ему, что это преступление, что старика осмотреть врачу надо, потому что смрад стоял в комнате, и вовсе не был он похож на угарного.

– Причем здесь угар, он что, угорел? – растерянно спросила Наталья.

– А вы что, там не были? – тоже растерялась Анфиса.

– А что мне там делать, я что, бандитка или воровка, – возмутилась Наталья.

– Так вы намедни с барином ссорились из-за этого старьевщика, – уже скорее растерянно, чем нагло напомнила Анфиса. – И потом папенька сказал, что околоточный у вас бывал, с вами связан. Значит не иначе, как вы ему помогали старика убивать и грабить.

– Ну да, я ночью взяла в руки топор, пришла к старику, стукнула его по голове, обчистила карманы и ушла. Так что ли?

– Нет, не топором. Там печная заслонка была закрыта, но он не угорел, я же говорила. Его по – другому убили, папенька говорит, а как, околоточный не дал выяснить.

– Ну, я тогда не знаю, чем я его убила и как убила, – уже с откровенной издевкой сказала Наталья.

– Вы надо мной издеваетесь, дура, да? – обиделась Анфиса. – Это вы с мужем помогали околоточному.

– Чего ты мелешь, дура? Мой муж инвалид, ты что, не заметила?

– Заметила, – со слезами на глазах ответила вконец растерявшаяся горничная. – Только и инвалиду под силу справиться со стариком.

– Да ты хоть в своем уме. На его культях до базара полдня идти.

– Так вы, может, на извозчике, – продолжала свое Анфиса уже без всякого выражения.

– Ну, теперь я поняла, как ты у нас очутилась. Тебя, значит, отец ухитрился ко мне пристроить, чтобы ты вынюхала здесь все. А нюхать-то и нечего. Тюнин – однокашник Степана Титовича. В земской управе встретились через много лет, вот и пригласил на ужин. Он и был-то у нас всего однажды, больше мы его не видели.

– Папенька говорит, что живете вы не по средствам. То скромно жили, а теперь барствуете, – продолжала слабо сопротивляться Анфиса.

– Ну, это уже совсем не твоего ума дело, – всерьез рассердилась Наталья. – Иди, занимайся своими делами, а не то вылетишь на улицу как миленькая.

– Так вы же с мужем ссорились из-за околоточного, – затравленно, словно заведенная промямлила Анфиса. Пружина завода слабела, заученный запас аргументов иссяк, она с отчаянной тоской смотрела на хозяйку. – Вы, что, даже жалования мне не поднимете?

– Это еще за что? – строго спросила Наталья.

– Вы же ссорились из-за околоточного и сказали, что вас каторга ожидает.

– Это тебя каторга ожидает за навет на честных людей. Вот сейчас сдам тебя в участок дознавателю, тогда узнаешь, почем фунт лиха. Иди, работай, – приказным тоном произнесла она и уже спокойным добавила, чтобы немного успокоить служанку, – оттого и ссорились из-за Тюнина, что дружба с ним честных людей порочит и до каторги может довести. Все, иди. Надоела ты мне. Если не нравится, не держу, хоть сейчас уходи.

– Ой, что вы! Мне очень нравится. Я останусь, ладно? – она умоляюще посмотрела на Наталью. Та только устало кивнула и выпроводила ее движением руки, но, когда служанка уже выходила, окликнула.

– Постой-ка, а про семью ты все выдумала?

– А зачем мне врать-то, – простодушно ответила Анфиса.

Оставшись одна, Наталья упала на еще не убранную постель и пролежала, обдумывая ситуацию до тех пор, пока взволнованная Маша ни постучала к ней в дверь.

– Наталья Николаевна, что с вами стряслось? Все не спускаетесь и не спускаетесь к завтраку. Я уж забеспокоилась, не заболели ли.

– Да разленилась вконец так, что и вставать не хочется. Ступай, сейчас спущусь. Все хорошо.

Но хорошо все не было. В разговоре она победила, но это только временно. В воскресенье она пойдет домой и передаст весь разговор и все услышанное. Этого будет достаточно, чтобы городовой убедился в своей правоте. Убивать не убивала, но в дерьме по самые уши. С такими невеселыми мыслями она спустилась в столовую и, делая вид, что ничего не произошло, позавтракала и вернулась к себе в спальню дожидаться прихода Степана со службы на обед. Впервые она боялась встречи с ним, как набедокурившая девчонка боится встречи с отцом. Ведь он предупреждал ее не откровенничать так громко, а она вела себя как базарная баба.

На этот раз Наталья не стала откровенничать за обедом, а начала разговор в спальне, плотно притворив дверь, негромким голосом.

– Ты уж прости меня, Степушка, бабу неразумную. Анфиска-то, оказывается, дочка городового, который с Тюниным старика старьевщика обнаружил. Это он ее нам подсунул вынюхать все. Вчера она наш разговор подслушала. Хорошо, что совсем глупая, удалось убедить ее, что мы ни при чем, но в воскресенье она домой пойдет и все расскажет отцу, а тот сделает выводы. Надо что-то делать.

– Да, ситуация не из приятных да и не из легких, – после долгих размышлений произнес Степан, вместо упреков, которые ожидала Наталья. – Тут могут спасти только радикальные меры, иначе придется отдать все или сесть в каталажку. Третьего не дано.

– Что, так плохо? – не смогла скрыть тревоги Наталья.

– Хуже не бывает, – хмуро ответил Степан. – Сама понимаешь, если заплатить городовому, он не остановится на этом и начнет требовать снова и снова. Аппетит приходит во время еды. У этого типа людей такие понятия, как честь и совесть, отсутствуют полностью. Если отказаться платить, конец будет, скорее всего, летальный. Если высшие чины поделили найденное меж собой, никакого следствия и суда не будет. В лучшем случае упрячут куда-нибудь на каторгу, а в худшем – дело и до этого не дойдет. Закончится гораздо раньше.

– Убьют? – выдохнула Наталья.

– Как я знаю, драгоценностей нашли на очень большую сумму. К старьевщику привозили ворованное со всей волости. Воры часто не знали ценности украденного, вот скупщик и пользовался этим десятилетия. За такие деньги убьют не задумываясь. Да и начальнику полиции придется отвечать, как это у него под носом столько лет скупалось и перепродавалось ворованное.

– Откуда тебе все это известно?

– Я ж среди людей общаюсь, а каждый из них обладает тем или иным знанием по долгу службы, от должностных людей или из документов. Практически тайны не бывает там, где ею владеет более одного человека.

– Ты никогда не был таким. Что тебя заставило измениться? – спросила Наталья почти шепотом.

– Я всегда был таким, а сейчас тебе угрожает опасность, – просто ответил Степан.

Наталья была потрясена этим признанием. Ей стало мучительно стыдно за то, что она использовала Степана, выйдя за него замуж, за то, что не замечала его, не видела в нем человека и отказывала ему в любви даже без взаимности.

– Значит, у меня выхода нет, – обреченно произнесла она. – Но я боюсь идти в тюрьму или на каторгу. Что мне делать?

– Надо избавиться от Анфисы, это единственный способ защититься.

– Да, ее нужно убить. Я уже думала об этом, но как это сделать, чтобы никто не догадался, и кто это сделает?

– Над этим надо подумать. Сегодня вторник, домой она пойдет в субботу вечером. За это время что-нибудь придумаем. Ну, мне пора на службу.

На субботу Наталья назначила большую стирку и генеральную уборку, что делалось ежемесячно, предупредив Анфису, что той придется задержаться допоздна, а за это она может не приходить до вторника. Перспектива находиться дома два дня подряд девушку не обрадовала, и она отказалась от дополнительного выходного, заявив, что она и без этого рада помочь хозяйке. Наталье было все равно. В заботах и труде день прошел быстро. После позднего ужина Анфиса засобиралась домой, но на пороге замешкалась.

– Ты что не идешь, время уже позднее, – напомнила Наталья.

– Так страшно ведь одной-то в темень такую, может, я заночую, а утром пойду, – просительно произнесла она.

– Да нет уж, – категорично произнесла Наталья. – Договор есть договор. Потом обвинишь меня, что я его нарушила. Раз должна уходить домой с субботнего вечера, значит, так тому и быть. Ну, а если боишься идти одна, – смилостивилась она, – Степан Титович тебя проводит до извозчика.

– Так денег-то жалко, мы непривычные на извозчиках ездить.

– Не волнуйся, Степан Титович заплатит, коль уж по нашей вине задержалась.

– Ладно, так я согласная, – счастливо заулыбалась девка.

– Степан, – позвала Наталья мужа. – Посади Анфису на извозчика да заплатить не забудь.

– С чего это такая милость к прислуге? – спросил удивленно Степан, спускаясь по лестнице.

– Боится по темени одна идти, да и притомилась, нынче дел-то сколько переделали.

– Ну что ж, идем, – добродушно согласился Степан, на ходу надевая пальто и шляпу.

Улица встретила их непроглядной тьмой. За калиткой Степан остановился и постоял некоторое время, привыкая к темноте, потом спросил.

– Ты в какой стороне живешь? – спросил он Анфису.

– Так за базаром пятая улица, – быстро ответила та.

– Это хорошо, – отозвался вслух Степан, поскольку извозчика можно было нанять только в той стороне, куда надо было идти Анфисе. – Ну, идем, только не спеши, ходок из меня никудышный да и темень кромешная.

– Так по осени в безлунье завсегда бывает, – пояснила Анфиса. – Да еще небо сплошь затянуто. Холодно, иначе бы дождь пошел.

– Так какая разница, – неохотно отозвался Степан. – Тепло – идет дождь, холодно – снег.

– Вот все так говорят, а мне не верится. Если бы дождь и снег из одной воды были, то зимой град бы шел, как летом. Ведь град с дождем идут из одной тучи. Получается, что снег из чего-то другого идет, из другой воды или из пара. Не училась я грамоте, все по хозяйству да по хозяйству, а учиться завсегда жуть как хотелось. Наталья Николаевна обещалась научить меня читать. Буквы-то я все знаю, а складывать не получается. Приду домой на воскресенье, сяду за стол, возьму Библию да как начну читать. Мачеха от удивления с печи на пол шлепнется, вот смеху-то будет, вот нахохочемся, вот насмеемся, – она шла и тихонько смеялась, заранее радуясь перспективе, Степан шел рядом и ее не слушал. Он оказался в такой чудовищной ситуации, что ему едва удавалось сдерживать нервную дрожь. В нем боролись самые противоречивые чувства. Самым сильным из них было желание отказаться от затеянного, но предшествовавший всем этим событиям разговор не позволял ему повернуть назад. Все, что происходило сегодня, было спланировано Натальей. Во вторник, когда он после обеда оставил Наталью в полном отчаянии и страхе, на службе ему с большим трудом удалось включиться в работу. Его голова была занята проблемой, так неожиданно свалившейся на него, но работа мешала сосредоточиться на ее решении. Вечером после ужина они вернулись к этой теме. Разговор начала Наталья, и в ее тоне уже не было ни паники, ни страха.

– Ты ушел после обеда, осталась я одна, и такая тоска меня разобрала, что жить не хотелось, а потом как-то все само по себе в голове сложилось. В общем, вот что я надумала. И она обрисовала план субботнего дня, учтя все, даже возможные реакции и поведение Анфисы. – Теперь нужен только исполнитель, и им будешь ты. Я все продумала и так решила. Это лучший вариант. Можно, конечно, и нанять кого-то, но где гарантия, что потом и ему придется платить и платить. Ты же сам сказал, что аппетит приходит во время еды и что эти люди без принципов.

– Я еще никого в жизни не убил, – произнес вконец растерявшийся Степан. Столь быстрый переход от отчаянья к прежней самоуверенности и спокойствию шокировал его сильнее, чем когда ему сообщили о необходимости ампутации почти трети ступней. – Я даже муху не могу убить голой рукой, для меня это омерзительно, а человека убить – это же вовсе невозможно, – убежденно произнес он.

– Возможно, для блага семьи все возможно, мой дорогой, – впервые в обращении к нему она использовала эти слова. – Ты же отлично знаешь, что за все надо платить и в семье все должно быть поровну. Ты пользовался плодами моего предприятия, а никакого права на это не имел. Так что это будет по справедливости. Разве я не права?

– Помнится, ты как-то говорила, что человек может заниматься только Богу угодными делами. По-твоему, убить ни в чем неповинного человека – это Богу угодное дело? В жизни ты не следуешь своим принципам.

– Принципам не следуют те, у кого их нет. Как у тебя, например. Мой принцип – не плыть по течению, а управлять лодкой. В том разговоре я, кажется, об этом говорила.

– По-твоему, обделывать дела чужими руками – это управлять лодкой?

– По-моему – это владеть ситуацией и добиваться своего. Чего ты боишься? Ведь ты инвалид, на тебя меньше всего падет подозрение, а от тебя зависит наше будущее и мое особенно. Ареста и неволи я не перенесу. Хотя ты же сказал, что до этого дела не дойдет, все закончится еще до следствия. Это даже к лучшему – мучиться не придется. Ну что ж, на нет и суда нет.

Следующие два дня она не возвращалась к этому вопросу и вела себя так, словно смирилась со своей участью и готова на все, разве что со Степаном была чуточку внимательнее, и именно это действовало на его психику больше всего. Вечером в пятницу он вопреки своему страху и отвращению к насилию согласился исполнить ее план. Взвесив все за и против, он был вынужден признать, что подчиниться необходимости легче, чем отказаться, и что случись с Натальей неладное, он наложит на себя руки. Получалось, что в случае неудачи он терял все в любом случае, а в случае удачи выигрывал трижды. Оставались в живых и Наталья, и он, и деньги сохранялись. Игра стоила свеч.

Анфиса шла легкими мелкими шагами, то и дело поглядывая на Степана. Если он начинал отставать, останавливалась и ждала. Они уже отошли от дома довольно далеко. Пора было действовать. За все время им не встретился ни один прохожий, хотя время было не таким уж поздним. Летом в это время молодежь только на улицу начинает выходить.

– Ты смотри, ни души на улице, – проговорил Степан, запыхавшись от ходьбы.

– Так суббота же. Люди в бане моются, а после бани кто на улицу пойдет? После бани водку или брагу пьют. У тяти нет денег на водку, так он браги как напьется, а потом всю ночь дрожжи отрыгивает. Вонища-а-а! А ветер-то какой, – быстро переключилась она, – так и норовит под юбку залезть. Вам передохнуть надо, вон как запыхались. Сказали бы Мишке, он и проводил бы, а то, как барыня, – засмеялась она вновь тихим смехом.

– Да, постоим немного, я передохну, – ответил Степан, останавливаясь рядом. Они находились на середине перекрестка двух улиц, образовавших большую поляну. Весной она почему-то первой очищалась от снега. Сначала появлялись островки земли, когда они подсыхали, мальчишки на них играли в чику и в котел на пуговицы, леденцы или орехи. На деньги играли крайне редко, и то немногие. Позже снег сходил со всей поляны, и тогда начинались самые интересные игры. Играли в лапту, в попа-гонялу, в казаков – разбойников. Степан никогда не был участником этих веселых забав, даже наблюдать удавалось редко. Вспомнились детские обиды. Он на мгновение забыл о цели своего похода, а очнувшись, вдруг понял, как они мелки перед тем, какую незаслуженную, смертельную обиду должен нанести он. Отчаянно отгоняя эту мысль, сопротивляясь ей из последних сил, он отступил на шаг, вынул из-за голенища большой столовый нож и, сделав выпад как на уроках фехтования, вонзил его под левую грудь девушки. Она даже не вскрикнула, лишь шумно и коротко выдохнула. Ее тело обвисло на прошедшем сквозь нее ноже. Чувствуя наваливавшуюся на него тяжесть, Степан в отчаянии отпрянул, нож вышел из тела, и он, потеряв равновесие, упал на спину. Страх помог ему быстро подняться. Нож оставался в его руке. Даже не видя толком самого лезвия, он отчетливо видел кровь на нем. В мозгу прозвучали напутственные слова Натальи.

– Ты уж, Степа, будь мужчиной, не теряй головы. Сделай все до конца. В такую пору и при такой темноте никто тебя не заметит. Не останавливайся на полпути, иначе все будет напрасно.

С трудом поборов страх и сдерживая дурноту, Степан снял с трупа пальто и платок, нашел под лифом недельную оплату, выданную Натальей, потом снял с нее ботинки и юбку. Все это вместе с ножом сложил на расстеленное пальто, свернул в узел и поковылял домой. На этот раз передвигался он гораздо быстрее, и одышка его не мучила.

Наталья встретила его у ворот. Молча забрала узел и пошла впереди него в дом. Там повернула на кухню, поманив Степана рукой за собой. На кухне жарко горела печь. Наталья открыла топку и стала засовывать в нее вещи Анфисы, делая все это молча и сосредоточенно. Нож, в раздумье подержав в руке, тоже бросила в огонь, отметив про себя, что должна до Маши успеть убрать из топки обгоревшее лезвие. Когда с вещами убитой было покончено, взяла со стола лампу-трехлинейку. Подошла к стоящему у порога Степану и стала методично осматривать на нем одежду. Следов крови, как ни странно, нигде не было. Очевидно, кровь ушла внутрь. Или ее задержала одежда. Как бы то ни было, она осталась довольна осмотром.

– Пойдем, – ласково позвала она Степана. Я в спальне столик накрыла.

Ночной столик был сдвинут с привычного места к середине кровати и сервирован одними сладостями. Украшением стола была бутылка дорогого грузинского коньяка. Наталья пододвинула к столику легкое удобное кресло и усадила в него молчащего до сих пор Степана. Сама села на кровать напротив. Налила коньяка полный фужер и подала Степану, потом налила себе, но поменьше. Молча стукнула своим бокалом о бокал мужа и выпила, закусив шоколадом. Степан все еще не мог отойти от шока, бокал в его руке дрожал. Наталья протянула руку и нежно потрепала его по щеке. От непривычной ласки Степан очнулся, в глазах появилась жизнь. Он осмысленно посмотрел на бокал в своей руке и залпом выпил. Прошло еще не менее получаса, прежде чем он ожил окончательно.

– Вот видишь, все у тебя получилось, все ты можешь, – одобрила Наталья, ни о чем не спрашивая.

– Получилось, – апатично согласился Степан. – Знаешь, что самое страшное?

– Смерть, наверное, – неуверенно ответила Наталья.

– Нет, умирают все. Самое страшное – слышать рукой звук входящего в тело ножа.

– Что-то ты странные вещи говоришь, – встревожилась Наталья.

– Мне это тоже странно, но я отчетливо слышал этот звук именно рукой.

Наталья посмотрела в его глаза, поняла, что с ним все в порядке, и только после этого осознала, какому чудовищному испытанию подвергла любящего ее мужчину.

– Прости меня, Степушка, я для нас старалась. Я все делала правильно, просто нервы мои сдали, а тебе пришлось за это отвечать. Прости, – она отодвинула столик, – иди ко мне, – позвала она, и в ее голосе впервые прозвучал призыв женщины. Еще не осознавая до конца услышанного, Степан разделся до белья и лег рядом с женой.

– Сними рубаху, – сдавленным шепотом попросила она. – Совсем разденься, – удивленный Степан послушно разделся. – А теперь меня раздень, – попросила она, подтягивая подол ночной рубахи до пояса и поднимая вверх руки. Степан выполнил и эту просьбу. И тотчас ее руки обвили его шею, тело плотно прижалось к нему, горячие губы, никогда не целовавшие мужчину, неумело прижимались к его губам. Он чувствовал нежность и тепло вдруг проснувшегося тела любимой женщины. Чувства и ощущения стали из реальности переходить в краски. Бледно-розовая нежность густела и темнела, переходя в малиновый цвет, потом в бордовый. Бордовый цвет раскалялся, переходя в красный, потом в оранжевый, и, дойдя до самой яркой точки, ослепительно взорвался снопом золотистых искр. А потом все цвета исчезли, оставив взамен изумрудную зелень, сулящую возвращение всех цветов. Они нежились на этой зелени в их ожидании.

Во вторник к Наталье пришли новый околоточный пристав и следователь. Извинившись за неожиданный визит, следователь задал несколько вопросов. Наталья отвечала спокойно и с достоинством. Вид у нее был праздничный и несколько восторженный, глаза светились внутренним блеском. Следователь сначала подумал, что она пьяна, но вследствие разговора пришел к выводу, что у нее какая-то радость. Или удача. В какой-то мере это предопределило ход следствия. Выяснив, что горничная покинула дом позже обычного, за что была отпущена на два дня и что она получила оплату за неделю, полицейские покинули дом. Потом в участок вызывали Машу с Мишей, но тем нечего было сказать следствию, поскольку они в тот вечер позже всех мылись в бане, а когда вернулись в дом, то Анфисы не было, а хозяева были наверху, в своей комнате. Потом следователь пришел еще раз и задавал уже более каверзные вопросы. Теперь он был подготовлен и о Наталье со Степаном знал все. Но и на этот раз Наталья прошла испытание достойно.

– Почему Степан Титович женился на вас? – в упор спросил он. – Ведь вы простая крестьянка, а он, хотя и не дворянин, но офицер, прапорщик.

– Крестьянин крестьянину рознь. Наше хозяйство от барского мало чем отличается. Разве что барин сам в поле не работает, а у нас все работают.

– Значит, вы из зажиточной семьи?

– Более чем, – коротко констатировала Наталья.

– И все-таки ответьте на мой первый вопрос.

– Ну, наверное, потому, что я не уродина, это, во-первых. Во-вторых, я не из бедных, ну а в-третьих, после отставки я за ним ухаживала, и он меня полюбил. С моей стороны никакой инициативы не было. Судить меня не за что.

– Судить вас никто пока не собирается, – уклончиво произнес следователь. – Вам знаком Тюнин Игорь Никитич?

– Да, это однокашник мужа по кадетскому корпусу. Он один раз у нас ужинал. Степан Титович его случайно в земской управе встретил и пригласил.

– Когда это было?

– Вы знаете, событие это было настолько бледным, что совершенно не запомнилось. Скорее всего, в конце лета. По-моему на столе еще свежие овощи были. А может, начало осени. Ей-богу, не запомнила.

– Выходит, он не очень вам понравился?

– Не очень, – призналась Наталья.

– И чем же?

– Манерами.

– Но он же закончил кадетский корпус.

– Не закончил, Степан Титович говорил, что его отчислили по состоянию здоровья.

– Странно, у меня другие сведения. Ладно, это к вам не относится. Скажите, о чем вы тогда говорили, или и это вам было не интересно, и вы не запомнили?

– Да вот как раз только разговор-то и запомнила. Сначала они со Степаном Титовичем корпус вспоминали, но Тюнин мало кого помнил, потом про мздоимство говорили. Жаловался, что без подачки нельзя ни одного вопроса решить. Спросил Степана Титовича, берет ли он.

– И что получил в ответ?

– Да Степушка как дитя малое, извините, ради Бога, – смутилась Наталья. – Степан Титович ответил, что его должность исключает это, он не работает с посетителями и на ход каких-то дел влиять не может.

– Но он может через коллег помочь, замолвить словечко, как у нас говорят.

– Вы знаете, он из той категории людей, которые не воруют сами, но, к сожалению, видя, что воруют другие, не схватят за руку.

– Характеристика нелестная, но исчерпывающая. А позиция удобная, исключает всякий компромисс, – подытожил следователь. – Так о чем еще говорили?

– Да, в общем-то, разговор ни о чем. Степан Титович после его вопроса о мздоимстве, кажется, вообще молчал. Он вообще не очень разговорчивый, а господин Тюнин весь ужин потом жаловался на невозможность продвинуться по службе, несколько раз говорил, что уедет в губернский город. Да, тогда Степан Титович сказал, что и там такие же порядки, и там так же трудно продвинуться, и что если на периферии должность околоточного уже власть, то в большом городе он будет никем с такой должностью.

– И что же на это ответил Игорь Никитич?

– Сказал, что у него там есть протекционист, и все упиралось в деньги, необходимые для переезда и на обустройство, и что этот вопрос почти решен, поскольку ему уже удалось скопить необходимую сумму. Вот, пожалуй, и все.

– А что было после?

– А после ничего не было, он напился, как извозчик, и стал обыкновенным фараоном, как их называют в народе, и мы проводили его.

– До куда проводили?

– До двери. Большего он не заслуживал.

– Мне интересно понять: дату его прихода вы не помните, а разговор, как я понимаю, передали дословно.

– Да просто разговор никак не был связан со временем или числом каким-то. Когда они со Степаном Титовичем вошли, я не пошла смотреть на календаре дату, а пошла на кухню помочь кухарке. А вот разговор остался в памяти, потому что он был произнесен вслух. Да и гость в нашем доме в ту пору был большой редкостью.

– Что изменилось с тех пор, что вы стали устраивать приемы? Ведь это стоит денег, и я думаю немалых. Первое время вы жили скромнее.

– Дело было не в деньгах, а во мне. Вы же сами задали вопрос, как это доблестный офицер, ставший инвалидом за царя и отечество, женился на простой крестьянке? Просто мы выжидали время. Сначала над нами довлела память об усопшей. Потом ждали, когда соседи и знакомые Степана Титовича привыкнут к положению вещей и поймут, что не я его хомутала и что я вовсе не смазливая деревенская дурочка, а вполне грамотная и состоятельная женщина. А мои приемы всего лишь посиделки, и денег больших они не стоят. Еще какие вопросы?

– Пожалуй, я выяснил все, что хотел. Как здоровье Степана Титовича?

– Грех жаловаться. Первый год его сильно мучили фантомные боли, он места себе не находил порой, а теперь только на непогоду беспокоят. Да и, когда много ходит, болят. А сам, слава Богу, здоров. Тьфу-тьфу-тьфу, – трижды плюнула она через плечо. – Чтобы не сглазить.

– Вы такая прогрессивная, эмансипированная женщина, а верите во всякие сглазы, – засмеялся следователь.

– Когда дело касается дорогих нам людей, мы готовы верить во что угодно.

– Пожалуй, вы правы, – согласился следователь, становясь серьезным. – Вопросов к вам у меня больше нет, позвольте откланяться. Передайте Степану Титовичу мой поклон и передайте, что в выборе жены он не ошибся. До свидания, – он с чувством поцеловал протянутую ему руку.

Последним визитером был городовой. Когда Маша доложила ей, что внизу ее дожидается полицейский, она не на шутку испугалась, но взяла себя в руки и спустилась вниз. На предложенном Машей стуле сидел толстый дядька с крупным рыхлым носом и пышными усами. При ее появлении он резво вскочил и по-военному представился.

– Горохов Сидор Егорович, городовой второго околотка, – потом, немного помявшись, уже тихо добавил, – отец Анфисы.

– Да вы сидите, сидите, – всполошилась Наталья. – Были у меня уже ваши коллеги. Горе какое. Я вас отлично понимаю, у меня мама рано умерла. Что это я про себя, вы, наверное, по делу ко мне.

Мужчина молчал, по его щекам вдоль большого носа катились слезинки. Он не вытирал их. Когда наворачивалась очередная, он просто смаргивал ее, и она повторяла путь предыдущей. Наталья прошла в столовую и вернулась с полным стаканом водки.

– Вот, выпейте, – протянула она стакан городовому. Тот молча взял левой рукой, правой вяло перекрестился и опрокинул в рот водку одним махом.

– Благодарствую, – вытирая ладонью рот и протягивая хозяйке пустой стакан, произнес он. – Я к вам без приглашения, вы уж простите великодушно, – заговорил он после продолжительного молчания. – Мне бы хоть что-то о дочке услышать, – вопросительно поднял он глаза на Наталью и умолк.

– А что, собственно, вы хотели услышать? – растерянно спросила Наталья, предполагая самое худшее.

– Хорошее хочу услышать. Она хоть и глупенькая была, но добрая, никого за свой короткий век не обидела, никому лиха не пожелала. Святая, одним словом.

– Да, девушка очень работящая и уважительная. Она у нас недолго прожила, но мы к ней успели привязаться. По выходным нам ее не хватало, она общительной была, разговорчивой, никогда не умолкала. Я ведь ее читать обещала научить. Буквы она уже знала. Да, бренные мы все, и не знаешь, молодым помрешь или старым. Царство ей Небесное, – совершенно искренне пожелала она, смахивая слезинку. – Наверное, тут и моя вина есть. В тот день я ее задержала, стирку затеяли и генеральную уборку. У нас заведено так, каждый месяц этим занимаемся. Закончили поздно, я предлагала ей остаться и утром пойти домой, да она отказалась, соскучилась, говорит, и ушла. Я ей жалование выплатила и сказала, что в понедельник может не приходить, раз уж задержала ее.

– Она такая торопыга, – с нежностью в голосе произнес гость. – Ей все надо было быстро сделать, все сразу. Вот и доторопилась. Может, она чувствовала, что ей короткий век отмерен, потому и спешила, – задумчиво закончил он. – Пойду я, – просительным тоном произнес он, поднимаясь. – Спасибо вам. Прощайте.

– Прощайте, – растерянно ответила Наталья, провожая гостя до двери.

Глава одиннадцатая

Минуло, пролетело еще почти три года счастливой, беззаботной жизни.

Минуло незаметно, мимолетно. При хорошей жизни всегда так происходит, ведь хорошее даже в памяти долго не сохраняется, а если и вспоминается, то уже без радости, с грустью или ностальгией. Это плохое порой всю жизнь помнится, свербит, отравляет настоящее, и никуда от него не денешься. Одним пригожим весенним утром, когда зелень еще свежа, а земля не изныла от зноя, Наталья лежала в постели и упорно сверлила взглядом потолок, словно ища на нем решение вновь навалившихся на нее проблем. Деньги старьевщика катастрофически быстро заканчивались. Уже нынешним вечером она не могла достойно принять гостей и отменила прием. Как и в прошлый раз, она перебирала различные варианты разбогатеть, но, кроме запоздалых сожалений, в голову ничего не приходило. Ведь необязательно было устраивать приемы и покупать дорогую мебель. Надо было вложить деньги в какое-нибудь дело, положить под проценты. В конце концов, можно было просто купить какую-нибудь лавку или магазинчик и посадить в нем приказчика. Ведь совсем необязательно самой в нем сидеть. Эти запоздалые идеи и раскаяния сути дела не решали. Рядом тихо лежал Степан, но она чувствовала, что он тоже не спит. Она никогда не думала о нем плохо, но в подобных ситуациях он ее раздражал. От него, как и от запоздалых сожалений, тоже толка не было. Он помог ей приподняться над ее положением и теперь жил, принимая и воспринимая все как должное. Для него, наверное, так было проще. Он вызволил ее из страшной беды и снова ушел в тень. Он был ни при чем. Наталью такое положение тоже, в какой-то мере, устраивало. Ей нравилось быть сильнее его и самостоятельнее. Ей нравилось покровительствовать и нравилось, что он никогда ее не ослушивается и что все она делала по-своему. Обостряло это чувство то обстоятельство, что Бог так и не дал им детей, хотя они жили вместе уже почти девять лет. Неудовлетворенные материнские инстинкты искали выхода и находили в этой властной опеке над мужем. Федор острее переживал отсутствие детей. Хоть Наталья и успокаивала его, говоря, что в их роду все женщины начинали рожать поздно, приводя в пример Елену, Степана это мало успокаивало. Его страшила мысль, что виной всему он сам. Быть «болтуном» – мало чести.

Отвлекла Наталью от бесплодных раздумий рука Степана, пытавшаяся ее приласкать. Скользнув по ноге, она поднялась под ночной рубашкой до груди и нежно погладила ее. Наталья замерла на миг, но в следующее мгновение убрала руку мужа со своей груди.

– Не время, Степа, лучше вечерком.

– Так выходной ведь, а вечерком еще нескоро, – обиженно пробурчал Степан, неохотно убирая руку.

– Тебе одни игры на уме, а я должна думать, как и на что нам жить. Я одна хозяйство веду. Ты даже не знаешь, что чего стоит и как мне приходится крутиться. Закончились наши деньги. Что-то надо предпринять.

– Так ведь я жалование получаю, – немного обиженно напомнил Степан. – И пенсию еще.

– Этого твоего жалования с пенсией вместе прислуге заплатить едва хватает.

– Уволь горничную. Жили же без нее раньше. Ты сегодня вечером опять гостей принимаешь? – сменил он тему неприятного разговора.

– Да какие теперь приемы, – раздраженно ответила Наталья, – самим бы прокормиться. Стыдно людям от дома отказывать, да никуда не денешься. Надо что-то придумать. На первое время придется больной сказаться.

– Может, к сестре твоей сходим. Давно не были, Лешка-то уж ходить, наверное, научился. На руках хоть понянчить. Забавный бутуз. Странное это ощущение, когда его на руках держишь. Это как цыпленка суточного в руки взять, такой же мягкий и нежный.

– Да надо сходить, – согласилась легко Наталья, садясь в постели и опуская на пол ноги. – У нас-то сегодня не встретимся. Интересно посмотреть, как они там с зятем своим уживаются.

– А что им уживаться, живут-то раздельно.

– Раздельно, нераздельно, а привечать приходится. Видятся же они, как это внук без бабушки жить будет. Вот к обеду и сходим. Скажу Маше, чтобы не готовила обеда. Вот так и будем на обедах экономить, – невесело пошутила она. – Пойду вниз, завтраком займусь сама. Раз решили на обед в гости идти, отпущу всех на выходной. Давненько они у меня не отдыхали.

– Куда им идти-то от всего готового, – с сарказмом произнес Степан. – Здесь у них и стол, и дом.

– И они люди, и у них есть родственники и родители. Вот и навестят, – неожиданно вступилась Наталья, вспомнив, очевидно, что и сама была служанкой.

Грековы обрадовались незваным гостям искренне и бурно. Перецеловавшись, уселись за уже накрытый по-домашнему стол. Ни Елизавета, ни Алексей не любили застольного этикета в силу своего происхождения, поэтому, когда обедали одни, приборы на стол не выставлялись. Горячее ели ложками, а все прочее брали с общей тарелки руками. При этом на столе не было кулинарных изысков, все было приготовлено просто и нарезано крупными кусками. Наталью такая постановка вещей не шокировала, а для Степана, за долгие годы учебы приученного к строгим правилам поведения за столом, это просто было нонсенсом. Когда с Натальей он впервые попал на подобный обед и после выпитой рюмки не обнаружил на столе ни вилки, ни ножа, он сначала обиделся, восприняв такое невнимание за откровенное оскорбление. Когда же понял, что тут на это не обращают внимания и попросту едят руками, было такое ощущение, словно в него плюнули. Он просто сидел и с удивлением смотрел на всех. И как ни потчевала его хозяйка, он удовлетворился отломленным от большого куска кусочком хлеба. И хозяин, и все женщины, включая и Наталью, ели до безобразия небрежно и громко, раздирая зубами куски мяса, отправляя в рот большие куски закусок, и при этом не вытирали губ и вообще не пользовались салфетками. Хозяин жирные руки вытирал о седеющие густые волосы, женщины о полотенце, одно на всех.

– Степан Титович, – вконец обиделась хозяйка, – ну что ты совсем ничего не ешь. Вкусно ведь. Иль ты его дома накормила? – обратилась она к Наталье.

– Да нет, не кормила, – растерянно ответила Наталья, не обращавшая до этого времени внимания на мужа. – Ты что не ешь?

– Я не умею есть руками, – смущенно ответил Степан. – Не учили нас этому, – добавил он, словно оправдываясь.

– Ой, я и забыла, что мы из господ, – с иронией воскликнула Наталья. – Не привыкла еще. Попроси, сестрица, подать прибор моему благоверному.

С тех пор всякий раз для Степана накрывали отдельно. Позже, после описания обеда у Грековых, как видел его Степан, Наталья тоже стала в гостях пользоваться прибором. Вот и на этот раз перед ними поставили тарелки и положили ножи и вилки. Елена была здесь же с Алешкой на руках. Степан поманил его руками, тот настороженно смотрел на манящие пальцы, но идти к забытому дяде не спешил. Степан остро переживал своего непризнания у детей, поэтому не оставлял попыток подержать ребенка на руках.

– Ты что, совсем забыл дядьку? – улыбаясь ласково, спросил он и затряс головой, изображая индюка. В крохотной головке, очевидно, уже складывались задатки ума и памяти. В голубых глазах Алешки появился блеск, они ожили, засияли. – Ну, вспомнил? – повторил Степан свой вопрос и снова изобразил индюка. На это раз Лешка радостно заулыбался, обнажив по два белоснежных зубика на верхней и нижней деснах. Он протянул к Степану руки, вырываясь из рук матери, тот подошел к Елене и взял его на руки. Крохотные ручонки моментально вцепились в его усы. Неожиданно сильные пальчики с такой силой стали за них теребить и дергать, что на глаза Степана невольно навернулись слезы. – Ты что делаешь, разбойник, больно ведь. Сейчас по попе отшлепаю, – он, шутя, слегка шлепнул племянника по упругой попке и поцеловал в щечку. Алешке это не понравилось, и он громко заплакал, потянувшись руками к бабушке.

– Обидели моего крошку, – ласково заговорила Елизавета, принимая внука на руки. – Ух, колючий какой. Вот подрастем, так повыдергиваем все колючки, чтобы солнышко мое не обижал. – успокаивала она внука, прижимая к пышной, мягкой груди.

– Красивый внучек получился, – задумчиво произнесла Наталья. – Одним словом – плод настоящей любви. И надо же быть такому редкому сочетанию, сам смуглый, волосики черные, а глазки голубые. Не ходит еще?

– Пытается. Ну а цвет еще много раз поменяется. Сейчас рано судить, каким он вырастет. По нам, так лучше бы блондином был. И я светлая, и Леночка.

– Не забывай, что еще дед есть, – с полуслова поняла опасения сестры Наталья, – он – то у вас никак не светлый. Вот седой – да. Да и что к этому вопросу возвращаться. Все же прошло, все утряслось. Главное, у ребенка отец есть.

– Есть – то есть, да далеко лезть, – с обидой в голосе отозвалась Елена. – Как узнал, что я понесла, так и глаз перестал показывать, а потом и вовсе отец его в другой полк перевел. Где-то в России.

– Да я о существующем отце говорю, а не о беглом. Кстати, а где он? Или вовсе ему в приеме отказали, или каким делом занят? – с неподдельным интересом спросила Наталья.

– Делом, делом, – отмахнулся от ее вопроса хозяин. – И нам пора делом заняться. На столе все остывает, водка греется, а у нас ни в одном глазу, – посетовал он, наливая жене и дочке вина, а остальным водки, Наталья в их доме не стеснялась и всегда пила водку, пила наравне с мужчинами, при этом не пьянея. Не пьянела она для посторонних, сама же хмель чувствовала, но умела себя контролировать.

Как всегда, обед затянулся до самого ужина. Гости заметно отяжелели от выпитого и съеденного. Греков оседлал своего любимого конька и завел разговор о любви к делу и к женщине.

– Вот вы тут о деле начинали разговор. А ведь дело, как женщина, если любимое – в радость, а нелюбимое – так в тягость. Я пока в ледяной воде не искупался, не почувствовал на своей шкуре нашу бренность и шаткое положение на этом свете, не понимал этого. Временные мы все на земле, временные.

– Так что с того, что временные, – перебила его Наталья, знающая наизусть теорию своего деверя. – Сложить руки и ждать конца света? Жизнь – то дается один раз со всеми ее радостями и печалями. Темных полос в жизни, конечно, больше, вот и надо поставить целью жизни сделать их меньше. Для этого нужны деньги, а чтобы они были, надо действовать, искать способ их раздобыть, работать, действовать.

– Не в богатстве счастье, – с пьяным упрямством заявил хозяин. – Счастье в женщине. В любимой женщине. А если еще и она тебя любит, то это счастье вдвойне.

– Так что же ты тогда не живешь этой любовью? Тебе ведь еще и поесть надо сладко, и выпить крепко, а уж потом любовью заниматься. Если у тебя отнять два первых, третье тебе уже не нужно будет, у голодного одно на уме: чем бы брюхо набить.

– Я не про нищету говорю, а про людей, которые имеют определенный достаток и этим довольствуются. Они свободны от мещанских замашек и предрассудков, их помыслы и души открыты для более возвышенных чувств.

– Кого ты накормишь своими возвышенными чувствами!? – уже с откровенным негодованием воскликнула Наталья. – Придумал оправдательную своей лени теорию и сделал ее принципом жизни. В наследство своей дочери и внуку оставь ее. Вот они тебя помянут после твоей смерти добрым словом за такое наследство.

Греков обиженно засопел. До такого откровения их беседы никогда не доходили. Сам собою вспомнился недавний разговор с зятем и его проводы. От этого на душе стал тошно.

– Лизонька, – попросил он слезно, – принеси еще водочки.

– Хватит лакать, полный графин опорожнили, – сердито ответила та.

– Чего жалеть, живем однажды, на том свете не нальют, – заканючил хозяин.

– Да принеси ты, Лиза, – неожиданно вступилась Наталья, чувствуя некоторую неловкость за свою резкость. – Я тоже еще выпью немного. Что-то вы про зятя своего так ничего и не сказали. Чем это в Божий день он может быть занят? Уж не к своему ли делу его подключил? – обратилась она к Грекову.

– Подключил, – пьяно согласился тот. – Не мне же самому на старости с обозом мотаться.

– И не боишься обмана? Ты его хоть хорошо изучил? Есть такие тихони, что любого вокруг пальца обведут и глазом не моргнут. Торговля – дело хитрое, насколько я понимаю.

– Правильно понимаешь, – согласился хозяин. – Только в дело можно взять так, что и копейки тайком не утаишь. А Петру я верю. Умом недалек, но отменно честен. Про таких говорят, что со своей женой можно уложить в одну постель и не бояться за ее честь.

– Это не говорит ни о чем, – запальчиво вступил в разговор Степан. – Это от неуверенности в себе. Неуверенность порождает страх перед женщиной.

– Степа, помолчи, ради Бога, – поморщилась Наталья. – Тебе пример порядочности привели, так сказать иносказательно, а ты сразу все понимаешь дословно.

– Ты не права, – позволил не согласиться с женой хмельной муж. – Лена, ты со мной согласна? Ведь Петр слаб в мужском плане, в постели то есть.

– Степан Титович, тетушка уже объяснила вам характер примера. Чего же тут еще непонятного? – с легким раздражением ответила Елена. – Муж мой в этом плане, – с ударением произнесла она, – человек застенчивый, но быть неуверенным в себе причин у него нет, – добавила уже тише.

– Лена, как тебе несовестно обсуждать подобные вопросы публично? Ты же не девка какая-то уличная. Мы с отцом даже наедине никогда не говорим на подобные темы. Стыдно ведь, – возмутилась мать.

– Стыдно рожать от первого встречного, – повысил голос отец. – Ничего постыдного…

– Хватит, – жестко прервала его Елена. – Сколько можно одно и по тому же. Надоело! – поднялась она из-за стола, забрала спящего на руках бабушки сына и вышла из столовой.

– Пойдем, Степушка, Казанова ты мой многоопытный, – поднялась и Наталья. – Пора и честь знать. Набрался-то как, а завтра на службу, – сокрушенно покачала она головой, видя, что Степан с трудом удерживается на покалеченных ногах. – Как с тобой теперь до дома добираться.

– Сейчас все сделаем, – засуетился не менее пьяный, но крепко стоящий на ногах хозяин. – Корней мигом лошадку запряжет и до койки доставит в лучшем виде. Вот только на посошок выпьем, и я пойду на двор.

Он взялся, было, за графин, но бдительная хозяйка оказалась быстрее.

– Ступай, хватит на сегодня. Немолодой ведь уже, зачем так пить, ведь и кондратий хватить может. Ох, горюшко ты мое, – грустно произнесла она вслед мужу.

Дома Наталья мысленно несколько раз возвращалась к заданному в доме сестры вопросу о Петре. Этот вопрос всех насторожил, и она это остро почувствовала. Настороженный взгляд Алексея, растерянный – сестры и строгий взгляд племянницы, брошенный на отца. От нее что-то скрывали, но что именно? С сестрой у них были отличные отношения, хотя и несердечные. Сказывалась большая разница в возрасте. Под отцовской крышей вместе они прожили недолго, Лизу рано выдали замуж. Наталья в ту пору была еще маленьким ребенком. Долгие раздумья не привели ни к какому заключению. Она просто терялась в догадках, понимая, что в тайне хотят сохранить нечто важное. Чтобы проверить свои предположения, она решила навестить племянницу в ее доме. Здраво рассудив, что спешить не стоит, она выждала неделю и отправилась в гости, прикупив внучатому племяннику гостинец. Подойдя к дому Елены, сразу поняла, что он пуст. На тропинке, идущей через калитку, успела проклюнуться травка. Значит, по ней никто не ходил, по крайней мере, недели две. Постучав на всякий случай в калитку, поскольку во двор можно было попасть и через огород, направилась домой, не зная, что предпринять в дальнейшем, но с полдороги вернулась и постучала в ворота соседей. Во дворе зашлась лаем собака, и следом послышался женский голос, успокаивающий ее.

– Ну, чего разлаялся? Тихо, уймись! Кого это Бог послал?

– Я к вашим соседям пришла, а их дома нет, – отозвалась через запертые ворота Наталья. – Может, подскажете, где они.

– Я и знать-то их не знаю. Бог знает, где их носит, может, у родителей. Раньше-то хоть мужика изредка видела, а вот теперь с самого начала лета никого не вижу. Она-то, ясное дело, у матери с ребенком, а вот он должен бы огородом заниматься, а земля даже не пахана осталась. Не знаю.

Домой Наталья вернулась совсем заинтригованная. В жизни что-то происходило без ее участия, а она словно лошадь в шорах ничего не видела по сторонам, шла привычной дорогой, а рядом шла другая, невидимая для нее, и именно на ней было решение ее проблем. Но чтобы увидеть эту дорогу, кто-то должен был снять с нее шоры. ОНА ПЛЫЛА ПО ТЕЧЕНИЮ! И это было невыносимо. Идти к сестре и напрямую спрашивать, было и рискованно, и бесперспективно, если уж за столом хмельные не проговорились. Поразмыслив, она решила в воскресенье вновь провести прием. Средства ограничивали ее в действии, но за все надо платить, это она знала твердо. И еще знала: все, что отдаешь, может вернуться сторицей.

В воскресенье к обеду стали подходить приглашенные, в числе которых были и Грековы. Собирались у Натальи люди небольшого достатка. Два коллеги Степана с женами, булочник с женой, три подруги Натальи со времен девичества. Порой на приглашение откликалась соседка, вдова начальника железнодорожной станции, но до конца оставалась редко, тяготясь обществом людей малоинтересных, поддерживала разговор только с хозяйкой, чем вызывала недовольство остальных. После приветствий с поцелуями в щечку и риторических вопросов о здоровье и о делах чинно рассаживались в гостиной и заводили обычные разговоры, начинающиеся жалобами на погоду. Потом дамы обсуждали веяния моды и новые рецепты приготовления блюд, а мужчины сначала происходящие в мире события, потом перспективы на урожай у сельчан и в огородах слобожан, что скажется на ценах овощей, да и на хлебе и мясе зимой, о житейских трудностях и отсутствии вообще каких бы то ни было перспектив жизни в захолустье. В это время Наталья с Машей и вновь нанятой горничной Полиной заканчивали накрывать стол. Приглашение к столу всякий раз воспринималось с шумным восторгом. Если по количеству и качеству приглашенных это мероприятие можно было назвать посиделками, как это сказала Наталья следователю, то по качеству и количеству закусок и блюд – это поистине был прием. Гости пили и ели с откровенной жадностью. Именно эта картина доставляла Наталье удовольствие, возвышала ее над этой голодной оравой. Разговоры, которые велись за столом, ее совершенно не интересовали. Ей не было никакого дела до того, что портниха испортила отличный отрез ситца на летнее платье булочнице, и ей пришлось прийти в старом. Что с коллегой мужа сам земский начальник поздоровался за руку, что другому пообещал премию за усердие, что одну из ее подруг кавалер пригласил в дворянское собрание, но она отказала, чтобы не ставить его в неловкое положение, он даже вставал перед ней на колени, но та настояла на своем. Гости ели и пили настоящие продукты и рассказывали небылицы, а хозяйка потчевала их этими настоящими продуктами, и ей не было нужды что-то сочинять.

– Леночка что не пришла? – спросила Наталья у сидящей рядом сестры.

– Да Лешенька приболел, – охотно вступила в разговор Елизавета, как и сестра не любительница сплетен и лжи. – Лобик горячий, температурит, видно, и сходил в пеленки трижды жидко. Даже не знаю, что с ним. Может, на зубки. Десенки опухли, и палец изо рта не вынимает. Когда первые лезли, он тоже хворал, но не так сильно. Леночка не захотела с прислугой оставлять. Мы тоже долго засиживаться не будем, посидим немного да пойдем. За нами Корней приедет часика через два. Лешка-то с рук не слазит, а тяжелый уже. Сменю ее хоть на время, ей потом еще ночь с ним мучиться.

– А отца-то что так жалеете, и он должен с ребенком нянчиться. Или они не живут уже вместе? Я его уж и не помню, когда в последний раз видела.

– Делом он занят, – после паузы неохотно ответила Лиза. – Его Алексей по делам своим отправил до самой осени.

– Уж, не в Китай ли с обозом, – иронически спросила Наталья. – Только туда так долго добираться. Ой, сестрица, скрываете вы что-то. Слушай, – воскликнула она, словно ее осенило, – а вы часом его не убили?

– Да типун тебе на язык, как ты можешь такое говорить, – громким шепотом возмутилась Елизавета и, понизив голос, чтобы другим не было слышно, добавила, – у Алексея карта какого-то золотого месторождения была, вот он и отправил его туда по реке. Только ради Бога никому ни слова. Ради Бога. Если Алексей узнает, не жить мне. Я ничего не говорила, ты ничего не слышала. Господи, прости мне мою болтливость, – чуть ли не со слезами произнесла она.

Наталья ликовала: секрет раскрыть оказалось просто, но на душе остался осадок. Родная сестра ей не доверяла.

Глава двенадцатая

Трое подельщиков Натальи после убийства старьевщика из Удинска исчезли, но узнав, что в городке все спокойно, через несколько месяцев вернулись. Скитаться с поддельными документами было небезопасно, а здесь они уже обжились, здесь у них завелись знакомые. Вернувшись, поселились в доме молодой вдовы Дарьи Лесновой. Когда-то она жила в пяти-стенном доме на две семьи. В одной половине жили родители мужа, во второй – она с мужем и дочкой. Но муж сгинул в тайге, не вернувшись однажды с зимней охоты, а его родители после этого через два года один за другим отправились след за сыном. Теперь она жила с десятилетней дочкой Аннушкой, перебиваясь случайными заработками. Нищета не красит человека, и она в свои двадцать восемь лет утратила свежесть лица и сияние глаз. Лишь стройная длинноногая фигура еще сохраняла грацию и горделивую осанку. К сожалению, это качество не было ее достоинством, оно, наоборот, отвращало людей от нее. Слишком резкий контраст составляли усталое осунувшееся лицо, старенькое платье и горделивая барская осанка. Для нее держать постояльцев было чуть ли не манной небесной. Когда они проявили желание столоваться у нее, она с поспешной горячностью согласилась. Ведь где готовишь на троих, и четвертому кусок перепадет. Хоть дочь будет сыта. Желающий получить много, чаще всего не получает вообще ничего, она же мечтала о малом, потому, наверное, и получила гораздо больше. Постояльцы оказались людьми не только доброжелательными, но и на редкость щедрыми. Без хозяйки с дочкой за стол не садились. Свою щедрость они объясняли фартом, сопутствовавшим им на приисках. Когда они явились к ней в дом на постой, она, боясь общества трех незнакомых ей мужчин, попросила показать документы, вдруг, мол, они варнаки какие. Те охотно показали. Так она узнала, что самого старшего из них зовут Черных Иван Степанович, высокого – Белкин Александр Гаврилович, а коренастого – Кашин Зиновий Аристархович. Жизнь Дарьи круто изменилась. Теперь она не думала, чем накормить дочь завтра. Поднимаясь ранним утром, она готовила мужчинам завтрак и шла будить их, после завтрака они уходили на службу, как говорили они, затем занималась уборкой на обеих половинах. А там поспевало время готовить обед, на который все трое обязательно приходили. А потом надо было готовить ужин. Подобная рутина быстро надоедает и начинает угнетать, но для Дарьи, соскучившейся по нормальной семейной жизни и настрадавшейся от нищеты, это был праздник. А трое друзей вовсе не на службу уходили, ее у них попросту не было. С каждым днем им все труднее было найти занятие, чтобы убить время. В конце концов, они решились открыть свое дело. Ведь старьевщик не Божьими делами промышлял, а они хотели заняться вполне законным делом, извозом, торговлей или заготовками. Для этого они первым делом вышли на чиновника департамента торговли и за определенную мзду получили разрешение на торговлю. Посредником в этом деле был Степан Титович. Наталья не могла отказать в такой услуге своим бывшим коллегам и уговорила Степана помочь им. Хотя тот и не любил подобных дел, но согласился. Тем более, что эта просьба не делала его кому-то обязанным. Он даже выигрывал, давая стоящему выше него чиновнику заработать.

Для друзей наступили хлопотные дни. Хоть они и получили разрешение на торговлю, но еще не знали, чем именно заняться. Для этого надо было знать рынок и спрос, а для них эти понятия даже не существовали, им просто надо было быть при деле. На дело, в их понимании, им уже не надо было идти, денег, взятых у старьевщика, было больше, чем достаточно. Им нужно было осесть, пустить корни и доживать век в покое и достатке. После долгих колебаний решили открыть магазин готового платья, для этого пришлось купить жилой одноэтажный дом в центре и перепланировать его, убрав перегородки. Получился торговый зал и подсобное помещение. Когда остались только отделочные работы, Иван Черных уехал в губернский город за товаром. Вопреки его опасениям, трудностей с закупками не было, товар ему просто навязывали. Он закупил горы мужских сорочек, костюмов, женского белья, дорогих платьев, верхнюю одежду для обоих полов и обувь. Все это, упакованное в тюки, перевезли на вокзал и погрузили в товарный вагон. Иван поехал вместе с товаром, не озаботясь ни питьем, ни продуктами. В итоге домой он вернулся изможденным и сильно похудевшим. Товар перевезли в магазин, распаковали и, как могли, развешали по стенам, запоздало сообразив, что надо было купить еще и манекены для лучшего показа товара. В первые дни после начала торговли заходило много народу, разглядывали товар, интересовались ценами, но никто ничего не покупал. Дамы алчно смотрели на шелковое женское белье с множеством кружев, рюши и бантиков, но даже не просили посмотреть поближе. Постепенно в магазин и вовсе перестали заходить посетители. Новоиспеченные торговцы терялись в догадках, но так и не могли понять причины своей торговой неудачи. Решили заглянуть в другие магазины разузнать, как там идут дела. В итоге выяснилось, что они завезли самый дорогой товар, который другие продавцы привозят по заявке покупателя, а таковых в городе было раз, два и обчелся. И еще они выяснили, что все женское продают в магазинах для дам и что ни одна из них не станет даже прицениваться к товару при виде мужского исподнего рядом с дамским… В дело были вложены большие деньги, большая часть их общего капитала. Надо было как-то спасать положение.

Вечером за ужином все трое были хмуры и молчаливы. Дарья, привыкшая видеть своих постояльцев веселыми и разговорчивыми, поинтересовалась причиной их невеселости.

– Что это вы сегодня как в воду опущенные, стряслось что? Вы не таитесь, может, и глупая баба чем помочь может.

– Да утаивать-то нечего, и помочь ты нам ничем не можешь, – неохотно отозвался Иван. – Взялись за дело, а сами в нем ни бум-бум. Столько денег ухлопали, надеялись прибыль иметь, а теперь не то что затрат не покроем, вообще все теряем. Я же с дуру брал все, что мне подсовывали. Хоть бы кто сказал, что товар слишком дорогой и его не будут брать. Знай, нахваливают каждый свое. Да еще цену скидывают, говорят, что себе в убыток отдают. Откуда мне знать, какие цены в магазинах, я что, хожу по ним! Надо было Сашку посылать вместо меня, он-то в этих делах грамотнее.

– Да где же я грамотнее. Я уж забыл ту жизнь, когда костюмы по заказу покупал, – отозвался Александр. – Выход теперь у нас один, надо женское белье сдать в магазин дамской одежды. Цену, конечно, придется снизить вдвое, иначе не возьмут, ну а все остальное придется распродать по дешевке. Так мы хоть что-то вернем.

– Почто вы так необдуманно? В торговом деле надо глаз держать востро. Покойный-то мой пушнину после охоты сбывал, так каждый раз сказывал, как купцы цену сбивают, все у них не так. То окрас не тот, то мех короткий или подпорчен. Но с ним у них это не проходило. Он товар оценивал настолько, насколько он стоил. Потом-то уж с ним не торговались, что требовал, то и давали. Спорить с ним себе в убыток. Удачливым он был охотником. Мы с Анечкой первые пять лет после его смерти не бедствовали, а уж потом… – она болезненно сморщилась и отвернулась, пряча слезы. Глаза дочери тоже наполнились слезами, она смотрела на мать, словно ждала сигнала, чтобы зареветь в голос, но мать справилась со своей слабостью. – Дай вам Бог всех благ, теперь мы с Аней и сыты, и завтрашнего дня не боимся. А там, что Бог пошлет, – она вновь отвернулась.

– Аня, а ты читать умеешь? – спросил девочку Александр.

– Нет, – застенчиво ответила та. – В школу ходить не в чем, а мама сама неграмотная.

– Как не в чем, – растерялся Александр. – У тебя же есть одежда.

– Да какая это одежда, – небрежно отмахнулась Аня. – Это только летом ходить, а зимой теплая нужна, зимой босиком не ходят, – назидательно напомнила она, глядя на Александра большими синими глазами, обрамленными густыми ресницами.

– Так у тебя нет теплой одежды? – удивился Александр, утопая в чистой синеве детских глаз. – Как же так?

– Так тятя помер, некому о нас заботиться, – с легким недоумением ответила девочка.

На некоторое время за столом воцарилась тишина. Три закоренелых преступника впервые увидели мир глазами полунищего ребенка. Они дружно перестали есть и смотрели на Анну со смешанным чувством жалости и вины.

– Если хочешь, я тебя научу грамоте, – смущенно предложил Александр.

– Ой, дядя Саша, – восторженно воскликнула Аня, – еще как хочу. А вы что, учились?

– Учился, в московском университете, но не закончил, – начал откровенничать Александр, но вовремя опомнился и замолчал.

– У вас тоже тятя рано помер? – сочувственно спросила Аня.

– Да, – быстро согласился, Александр, – пришлось бросить учебу и пойти работать, – на самом деле все обстояло иначе. В университете он вступил в РСДРП и был зачислен в группу боевиков, занимавшейся экспроприацией в пользу партии. Так он стал разбойником, вором и каторжником, а потом жизнь покатилась по проторенной дорожке, идейные убеждения уже ничего не значили, значило лишь то, кем он стал. – Так когда учиться начнем? – отвлекся он от своих невеселых воспоминаний.

– Я прямо сейчас хочу, – заявила Аня с непосредственностью ребенка, поднимаясь из-за стола.

– Сейчас у нас не получится. Сейчас мы с тобой пойдем в магазин и купим азбуку, тетради, чернила и перо.

– Так ведь денег надо, – растерялась девочка.

– Это недорого стоит, – успокоил ее Александр, – у меня на это хватит.

Они вскоре ушли. Зиновий отправился на свою половину и завалился спать, Иван вышел на крыльцо, уселся на чисто вымытой ступеньке и закурил. В магазин они сегодня после обеда решили не ходить. Все равно никто в него не заглядывает. Шло время, а Александр с Аней все не возвращались. Из дома вышла обеспокоенная Дарья и принялась нервно ходить по двору, то и дело выглядывая за калитку. Заметив ее волнение, Иван успокоил.

– Зря ты волнуешься, Дарья, ничего с твоей дочкой не случится. Сашка за ребенка кому угодно голову оторвет. Любит он детей.

– Да за это время весь город дважды можно обойти, – со слезами на глазах ответила мать. – Ведь что угодно может случиться, и лихие люди могут напасть, и под пролетку можно угодить, или цыгане украдут.

– Да какие еще цыгане, – возмутился Иван. – Сколько в городе живу, ни одного не видел.

– Да каждое лето они у реки свой табор разбивают. Правда, нынче их что-то не видно. А может, он в кабак зашел да загулял?

– Нет, один он не пьет, только за компанию. Да уймись ты наконец придут, никуда не денутся.

В это время во двор вбежала нарядно одетая девочка и бросилась Дарье на шею. Та в первый момент отпрянула от нее, но тотчас распознала свою дочь и воскликнула растерянно и восхищенно одновременно:

– Господи, я тебя и не признала в первый момент. Красавица-то ты какая у меня. Что это Александр Гаврилович с тобой учудил, – вдруг погрустнев, произнесла она. – Денег-то, поди, немеряно потратил. Не для нас такие подарки. Зачем вы это сделали? – с упреком спросила она вошедшего в это время во двор Александра.

– Я хотел ей приятное сделать, – растерялся от такого приема Александр. – Да и вообще, не пристало ребенку раздетым ходить. Вот, тут теплые вещи, – протянул он Дарье узел, – на зиму.

– Да как же я за все это расплачусь? – растерянно спросила Дарья и заплакала.

– Никакой платы с тебя и не требуют. Это мой подарок твоей дочери. Там в узле и для тебя кое-что есть.

С этого дня Аня не отходила от дяди Саши ни на шаг. Да и он норовил оставаться дома, когда его товарищи шли в магазин. Он написал красками большое объявление о снижении цен на пятьдесят процентов, и дела потихоньку пошли, радуя терпящих огромные убытки владельцев. Женское белье по заниженной цене охотно взяли в магазине дамской одежды. Небольшую часть денег удалось вернуть. Не искушенные в делах, кроме разбоя, они уже не пытались предпринимать что-то еще, пустив свою жизнь на самотек. Переживал неудачу с магазином больше всех Александр. Чем больше он привязывался к Ане, тем страшней было остаться без средств. Это означало бы возвращение к старой жизни, к его основному ремеслу. Больше он ничего не умел, а идти в работники не позволяло происхождение. На Смоленщине находилось его родовое поместье, на которое он утратил всякое право. Может, родители еще живы, а если нет, то кто-то из братьев теперь живет в нем. Сестры, конечно, давно уже замужем. У него, наверное, куча племянников, которые, может быть, и не слышали о нем. Тогда на суде отец проклял его, отрекся, так что едва ли его вспоминали за столом или в молитвах. Мать-то, конечно, не отказалась, но в семье она не имела права решающего голоса. Может, поэтому встреча и жизнь рядом с белокурой, синеглазой, наивной девочкой стала для него настоящим событием. Жизнь сложилась так, что у него не было никогда своей женщины. Были лишь юношеские влюбленности. По-настоящему он никого не любил. И вот эта девочка заставила его смотреть на мир ее глазами. Он впервые был кому-то нужен, впервые любим. Аня не скрывала своей любви к нему. На уроках она смотрела ему в рот, стараясь предвосхитить любой его вопрос. Недостаток ума она компенсировала усердием. Вскоре она продемонстрировала свои успехи матери, прочитав по слогам несколько строк азбуки, а потом решив несколько примеров на сложение и вычитание. Мать успехи дочери не очень радовали. Ее пугала такая любовь и привязанность к чужому мужчине. Она предполагала самое худшее, считая, что дочь влюбилась в Александра как в мужчину. Она несколько раз заводила разговор с дочкой, но та не понимала опасений матери и отвечала всегда одно и то же: «Дядя Саша хороший и добрый, я его люблю». Мать решилась поговорить с Александром. Когда Иван с Зиновием после завтрака ушли в свой магазин, а Аня пошла на половину постояльцев, она пошла вслед за ней. Когда она вошла, Аня сидела у Александра на коленях и о чем-то оживленно говорила. Александр встретил приход хозяйки без всякого смущения, погладив девочку по голове, он опустил ее на пол и встал.

– Мы тут кое-какие вопросы обсуждаем, – пояснил он. – Аня с каждым днем становится умнее и начинает задавать довольно сложные вопросы.

– Мне она давно задала вопрос, – неприветливо отозвалась Дарья, – который мучает меня. Что у вас с ней происходит? Вы для нее стали дороже матери. Это же ненормально, она еще ребенок и не ведает, что делает.

– Что-то я плохо тебя понимаю, – растерялся Александр. – Девочке нужен отец, и я очень хотел бы им стать.

– Это как, – опешила Дарья. – Как можно стать отцом? Да и при чем здесь отец?

– Мама, – вмешалась в разговор Аня, – мы с дядей Сашей хотим, чтобы ты вышла за него замуж. Тогда он станет мне папой.

Груз непристойных подозрений вдруг спал с ее плеч, и она заплакала легкими, избавляющими от всякой скверны слезами.

– Господи, прости меня за мои грязные мысли, прости, что осквернила в мыслях чистые помыслы чистых людей, – быстро говорила она, молясь на образок в переднем углу комнаты. Потом повернула заплаканное лицо к Александру. – Я не думала, что кто-то еще, кроме покойного, станет свататься ко мне. Я себя как женщину давно похоронила. Не взыщите с меня, мне надо привыкнуть к моему новому положению.

Через месяц Александр и Дарья обвенчались. Из церкви шла уже не изможденная нищетой погасшая женщина, а статная, с сияющими глазами и румянцем во всю щеку красавица. Не скрывала радости и бежавшая впереди вприпрыжку Аня, но самым счастливым человеком все же оказался Александр. Он обрел больше всех. В ночь перед венчанием он последний раз видел преследующий его со времени побега с каторги сон. Стоило заснуть, и тотчас он оказывался в зимней тайге. Ледяной воздух обжигает легкие, потрескивают промерзшие стволы сосен. Они идут уже вторые сутки без остановок, уходя от погони. Погони, может быть, уже никакой нет. Ведь и дураку ясно, что в такой мороз в ветхой одежде, без еды и оружия выжить невозможно. Но страх гонит их дальше и дальше. Руки и ноги окоченели и стали словно чужими, утратив координацию движения. От этого да еще от чрезмерной усталости идет он неровным, сбивчивым шагом. Голова идет кругом, к горлу подступает тошнота. Наконец, и неутомимые Иван и Зиновий не выдерживают и останавливаются у бурелома. Иван объявляет привал. Александр вместе с ним принимается негнущимися пальцами вытаскивать из завала сухие ветки и складывать их в кучку. Наконец, Иван останавливается и засовывает руки в штаны. Он стоит, содрогаясь всем телом от ледяного холода собственных рук. Тем не менее ему удается немного их отогреть и высечь огонь. Зиновий все это время возится с четвертым их товарищем. Как только прекратилось движение, тот замертво свалился с ног, и никакие пинки и брань не приводят его в чувство. Когда костер разгорается, Зиновий подтаскивает его к костру, бормоча себе под нос, что рано тому умирать. Александр не знает этого четвертого и не понимает, почему он с ними. Немного отогревшись, вновь принимаются за работу. На этот раз уже вчетвером. Немного отогретый и растертый сильными руками Зиновия ожил их четвертый товарищ. Заготавливают дрова и сооружают нечто наподобие шалаша с отверстием в куполе. В этом импровизированном жилище им удается окончательно отогреться. Кровь вновь начинает циркулировать, вызывая едва стерпимую боль в пальцах рук и ног. Иван вынимает из – за пазухи четыре черных сухаря и раздает. Изголодавшиеся люди жадно вгрызаются в них, раздирая в кровь десна. Потом идет череда таких же холодных и голодных дней, сопровождаемая слепящей белизной снега и холодящим душу заунывным воем волков. Они не решаются напасть на группу людей и сопровождают в надежде на более легкую добычу. Первым не выносит тягот их четвертый товарищ. Он падает в снег на спину. Из его рта вырываются частые струйки пара. Зиновий пинает его в бок еще и еще раз. Никак не реагирует. Зиновий бросает вопросительный взгляд на Ивана. Тот хмуро кивает и зовет Александра за хворостом для костра. Место неудобное, поблизости нет сухостоя. Но Александр понимает, что легче принести хворост, чем тащить к нему товарища. Они уходят, а когда возвращаются, Александр видит жуткую картину. Зиновий, стоя на коленях, разделывал то, что недавно было их товарищем. Рядом кровавой горкой дымились не успевшие остыть внутренности. К горлу подступила тошнота, спазмы судорожно сжимали раз за разом желудок, но он давно был пуст. Иван опустил на его плечо руку: «Свобода дорого стоит, дороже жизни». На этом месте сна Александр всегда просыпался и потом долго не мог заснуть, пытаясь хоть чем-то оправдать свое существование, не приносящее никому ни пользы, ни радости. Единственное оправдание он находил в том, что лучше съесть товарища, чем всю жизнь провести на каторге, но оно не очень-то его убеждало. И лишь женившись, нашел это самое оправдание: теперь он был любим и необходим двум самым прекрасным женщинам на свете. Одна с тоненькой сеточкой уже наметившихся морщинок вокруг смотрящих с тихой нежностью и затаенной грустью глаз, и вторая – нежное маленькое создание с большими голубыми глазами, рожденная первой.

Глава тринадцатая

После недолгих раздумий Наталья решилась навестить своих старых знакомых. Она кое-что слышала об их неудачах в торговом деле и очень надеялась, что это именно так и что и на этот раз они не откажутся от ее предложения. Первый визит в их магазин оказался неудачным. На двери висел амбарный замок величиной в пудовую гирю, и ничто не говорило о том, что он нынче будет снят. Как ни странно, но эта неудача не обескуражила ее, а, напротив, усилила уверенность в положительном исходе предприятия. Если магазин закрыт в будний день, значит, дела его владельца действительно желают лучшего. Время было послеполуденное, и она решила очередной визит нанести в первой половине дня, не без основания полагая, что хоть на полдня хозяева должны открывать свое заведение. И, действительно, на следующий день она застала в магазине Ивана с Зиновием. Они играли в карты, играли вяло, без всякого азарта. Тут же на столике стоял изрядно початый штоф водки, не очень чистые стаканы и несколько зубчиков чеснока.

– Бог в помощь, – с порога с иронией приветствовала Наталья. – Где же это видано, чтобы хозяева вот так вот открыто играли в карты. Эдак вы, видно, и распугали клиентуру.

– Тут и распугивать-то некого было, даже когда товар был, – пробурчал Иван, не ответив на приветствие. – А теперь сюда разве что пьяный по ошибке забредет.

– Безбожники в церковь чаще заглядывают, чем к нам покупатель, – в тон Ивану изрек Зиновий.

– Как это понимать? – искренне удивилась Наталья. – Если не было покупателей, то товар куда подевался?

– По дешевке столкнули, себе в убыток, – хмуро ответил Иван. – Коль не мастер – нечего за дело браться. Из-за моего незнания оказались мы на мели. Ведь все было отлажено, все шло как по маслу, а теперь как воры в незнакомом доме. Теперь и на дело идти, так сначала скупщика найти надо. Если самим товар сбывать, быстро засыплешься. Одним словом, получается, своими руками все порушили с твоей подачи, – недобро посмотрел он на непрошеную гостью. – Верно говорят: бабий ум – бабье коромысло – и криво, и зарубисто, и на оба конца.

– Вот именно, что о двух концах, – сердито отозвалась уязвленная таким неприветливым приемом Наталья. – Бабий ум лучше всяких дум. Не слышал такого? Были бы головы у вас на плечах, так до смерти нужды не знали, а так, самое простое – переложить с больной головы на здоровую.

– Ладно, хватит языком чесать, – одернул ее хмуро Иван. – Знаю, спроста ты не придешь. Говори, с чем пожаловала?

– Да я, пожалуй, пойду. Дела у вас идут прекрасно, в моих советах вы не нуждаетесь, – произнесла с откровенным сарказмом Наталья, направляясь к двери.

– Да ладно тебе обижаться, – сменил тон Иван. – Видать, и у тебя все распрекрасно, коль через столько времени нас вспомнила. Не тяни, выкладывай.

– У меня действительно все прекрасно, – отозвалась Наталья, возвращаясь от двери назад. – Только всегда хочется большего.

– Если барыш чистоганом, то можно поговорить, – согласился Иван, сразу догадавшись, о чем пойдет речь.

– Барахло меня не интересует, – ответила Наталья, оглядываясь в поисках чего-либо, на что можно было бы сесть, но ничего не обнаружила. Зиновий, заметив это движение, поднялся и пододвинул ей свой стул. Наталья присела на краешек и продолжила:

– Дело не стопроцентное, но, если не выгорит, никто ничем не рискует. Это как зашел в лавку за солью, а ее там нет.

– Ты давай меньше языком чеши, говори короче и яснее. Как я понял, точной наводки у тебя нет.

– Да как раз, наоборот, наводка точная, а вот окажется там то, что нам нужно, – это еще вопрос. Как мне удалось узнать, одному горожанину погибший старатель рассказал про очень богатое месторождение золота, вот он и оправил туда на все лето своего сына. Надо просто встретить его. Конечно, встретить надо в тайге, подальше от города.

– Тайга большая, пойди, отыщи там человека, – подал голос Зиновий.

– Если знаешь с какой стороны ждать, так отыщешь. Он по реке в лодке отправился. Против течения далеко не уплывешь, значит, спустился вниз, и возвращаться будет пешком вдоль реки. Насколько я знаю, в тайгу этот парень не хаживал, знает плохо. Река будет ему ориентиром, чтобы не блудить.

– А ждать-то когда? – явно заинтересовался Иван.

– Вот этого точно выяснить не удалось. Скорее всего, до первых заморозков, но, чтобы не пропустить, надо будет заранее выйти навстречу.

– Нам что, в тайге сидеть неизвестно сколько, – недовольно пробурчал Зиновий. – Люди мы деловые, торговлей заняты, и вдруг в тайгу, невесть зачем поперлись.

– Ну, это дело простое, – вмешался Иван. – Магазин мы на Сашку с Дарьей оставим. Тут управляться – плевое дело, а сами поездом вроде как по торговым делам из города выедем. На небольшую партию дешевого товара денег наскребем. Так что в этом плане у нас все на мази, а вот удастся ли встретить – тут шанс небольшой. За такое время с одиноким человеком в тайге может случиться все, что угодно. Тем более сама говоришь, что опыта у него нет, да и варнаков в тайге меньше не стало. Однако попробовать стоит: дело простое. Ты-то что надеешься с этого иметь? – строго посмотрел он на Наталью.

– Свою часть, – просто ответила та. – Как в прошлый раз. Моя идея, ваше исполнение.

– Ладно, рано барыши считать. Удачу сглазим. Когда дело выгорит, тогда и рассчитаемся. Не обидим. Ты нас знаешь. Ты ступай, сюда больше не приходи, сами найдем, если нужда появится.

Наталья с явным нежеланием поднялась, тихо попрощалась и вышла, заглушив дверью звон входного колокольчика. На душе остался неприятный осадок и от откровенно холодного приема, и от убогого магазина с неходовым товаром, грязного и запустелого. Ей остро захотелось вымыть руки немедленно, сиюминутно, и она поспешила домой. В душу закрался червь сомнения, в положительный исход дела ей уже не верилось, а это означало лишь одно: рушились мечты и планы на счастливую и богатую жизнь. Дома она немного успокоилась, решив, что ее предчувствие основано не на недоверии к подельщикам. Скорее всего, дело просто не выгорит по не зависящим от них причин.

Другое настроение царило в доме Дарьи. После ужина мужчины вышли на крыльцо покурить. Хозяйка с дочкой остались в доме убирать со стола. Никто не хотел посвящать ее в дела, поэтому разговор проходил в полголоса. Александр едва сдержал радость, когда узнал об отведенном ему месте в очередном деле. После женитьбы его стала тяготить дружба с Иваном и Зиновием, но порвать с ними он не мог. Слишком многое их связывало. Для повязанных кровью подельников только личная смерть могла снять все обязательства. Разговор был недолгим, осенние сумерки были довольно прохладными, и друзья разошлись, Александр вернулся к жене и дочери, а Иван с Зиновием ушли на свою половину. Время поджимало, приходилось спешить, и через день они поездом выехали из города. На первой же станции сошли и пешком отправились к предполагаемому месту встречи. К исходу дня они вышли к реке, в двух десятках верст от города нашли хорошо просматриваемое место и в густом ельнике устроили себе жилище. Первую ночь, утомленные долгим переходом и тяжелой ношей, они проспали как убитые, а на утро устроили поочередное дежурство. Шли дни, провизия заканчивалась, а ожидаемый старатель все не появлялся. Надежды с каждым днем улетучивались все больше и больше. Зиновий, было, предложил откупорить принесенную с собой четверть водки, но Иван настрого запретил, дескать, нечего расслабляться, еще не время. И он был прав, жертву от охотников отделяло меньше дня. Это была последняя ночь ожидания. Петр грел у огня ноги, думал свои тягучие думы и наблюдал, как ночь медленно начала отступать на запад. Сначала посветлели верхушки самых высоких сосен, потом по ним пробежала легкая рука утреннего ветерка, и подали голос первые ранние пичуги. Вскоре и кусты из неясных, причудливых и пугающих чудовищ превратились в обычные растения. День медленно вступал в свои права. Что он сулил, что нес с собой: радость встречи или разочарование от прежней отчужденности в любимом взгляде? Уже сегодня к концу дня он должен выйти к городу. Тогда и выяснится, что его ожидает дома. Жгучая тоска вдруг обожгла сердце. Ведь если Лена встретит его, как прежде, равнодушным взглядом, он не сможет смягчить горечь обиды встречей с сыном. Такое крохотное создание давно забыло его и попросту не пойдет к нему на руки. С этими невеселыми думами Петр поднялся, затоптал остатки костра, нацепил на себя тяжелый пояс, закинул за плечи бесполезное ружье, полупустую котомку и спустился к реке. Здесь он напился, черпая воду пригоршней. Рука от студеной воды быстро замерзла, а по спине пробежал озноб. Выбравшись назад, он зашагал скорым шагом и вскоре согрелся. В тайге стояла звонкая тишина. Слева сквозь деревья проглядывала светлая полоса неба. Скоро выглянет солнце. День обещал быть ясным и теплым. Тоска помаленьку ушла, надежда вновь рисовала радужные картины любви и нежности. Когда в середине дня на его пути вдруг оказались два кряжистых и мощных мужика, он настолько растерялся, что потерял дар речи. Хроническая усталость и изможденность словно убили в нем инстинкт самосохранения. Он понимал, что происходит то страшное и непоправимое, чего он так боялся все это время, но не мог даже пошевелить рукой. Его пояс, сулящий призрачную любовь женщины, оказался сначала в руках одного из мужиков, а потом на траве. Сильные руки подтащили его к березке, тот, что пониже ростом, легко согнул ее, и на его шее захлестнулась петля. Березку отпустили, и его руки запоздало пришли в движение, ухватившись за веревку, но тотчас опустились вдоль вытянувшегося тела. Все его земные проблемы, мечты и надежды в один миг утратили всякий смысл. А Иван с Зиновием, оставив еще подрагивающий ногами труп медленно покачиваться на березке, уже быстро шли к своему убежищу. Выполненная работа требовала разрядки. Именно для этой цели и ожидала своего часа целая четверть водки. Быстро накрыв импровизированный стол остатками продуктов, они выпили молча по полной кружке, закусили и сидели в ожидании, когда водка начнет действовать и пройдет нервный озноб. Иван заговорил первым.

– Жалко парня. Сколько раз приходилось убивать, а так и не привык. Тем более, когда вот так вот: безропотно, без всякого сопротивления. Словно скотина какая.

– Да уж, мало приятного. А, с другой стороны, раз не сопротивляется, значит, случайный он человек в этом мире. Без зубов и когтей могут выживать только детки богатеньких родителей, – убежденно произнес Зиновий.

– Вот мы и лишили его настоящих или будущих детей этой возможности. С таким кушем ой как красиво можно жизнь прожить, – восхищенно произнес Иван, прикидывая на вытянутой руке вес пояса. – Изрядно ему пришлось попотеть. Ладно, дело сделано. Нечего назад оглядываться. Сегодня день гуляем, а завтра с утречка опохмелимся и решим, что дальше будем делать.

– Так еще дома все решили, – напомнил Зиновий. – Сделаем дело, и за товаром.

– Решить-то решили, да надо, чтобы все гладко прошло. Если труп быстро обнаружат, нас могут заподозрить. Мы даже не знаем, кто он и кто за ним стоит, – назидательно произнес Иван, становящийся вдруг осторожным и подозрительным уже после первой же чарки водки.

– Да кто может за ним стоять!? – искренне удивился Зиновий. – В таких случаях в одиночку не действуют. Больно рискованно.

– Может, ты и прав, и дай Бог, чтобы так оно и было, – согласился Иван, наливая по второй. Так они сидели и мирно беседовали, о настоящем больше не было сказано ни слова, больше говорили о прошлом. Когда в бутыли осталось не больше одной кружки, они закупорили ее и моментально забылись пьяным сном, проспав беспробудно остаток дня и ночь до восхода солнца. Ничего им не снилось, и громкое карканье стаи ворон за неширокой стеной ельника они услышали, лишь пробудившись, хотя осторожные птицы начали свой пир еще с вечера. По возвращении в город с небольшой партией товара, на этот раз самого ходового, они выяснили, что ни их отбытие, ни прибытие горожанами даже не было замечено. Никаких толков и пересудов тоже не было слышно. И лишь с наступлением холодов до них дошли слухи о сгинувшем в тайге зяте купца Грекова, а чуть позже узнали, что это муж родной племянницы Натальи. Такой цинизм поразил даже жестокого и флегматичного Зиновия, а Иван при этом известии пришел в ярость и категорически заявил, что от таких ведьм надо держаться подальше. Вследствие этого само собой получилось так, что Наталье, когда она, не выдержав долгого ожидания и нарушив запрет приходить в магазин, все же пришла узнать обстоятельство дела, Иван хмуро и недружелюбно ответил, что они зря прождали почти две недели и ушли лишь, когда закончились продукты. Наталье ничего не оставалось, как окончательно похоронить призрачную надежду на богатство и искать другую возможность, более реальную. Не меньшее разочарование пережили и Грековы, когда поняли, что на возвращение Петра нет никаких надежд, И лишь потерявшие сына родители оплакивали не рухнувшие мечты, а реальную смерть любимого человека.

Часть вторая

Глава первая

Порою малоснежная и от того особенно лютая зима Восточной Сибири сковывает землю и воду на долгие месяцы. Промерзшая земля звенит под заступом, как металл. Осенью быстрые сибирские реки противятся первым морозам, скалывают образовавшийся у берегов лед и уносят его вниз. Тогда усиливающийся мороз начинает замораживать реку со дна. Дно, а особенно большие валуны, начинает покрываться рыхлой коркой льда. Быстро утолщаясь, река, пористая и легкая, отрывается от дна и уносится вниз, образуя заторы. Быстрая вода выплескивается через них и, растекаясь тонким слоем, быстро застывает. Так, начиная с низовий, река за несколько дней покрывается ледяным панцирем, который с каждым днем становится все толще и толще, заполняя мелкие реки до дна и замораживая в них все живое. С приходом теплых дней весны начинается таяние снега. В долины рек устремляются бурные потоки талой воды. Она заливает русла еще скованных льдом рек и вольготно скатывается по ним вниз. Постепенно лед отрывается от берегов и всплывает. Тогда напористо и шумно проходит ледоход. Постепенно запасы вешних вод иссякают, и реки возвращаются в свое привычное состояние, вскипая и свирепея еще несколько раз, принимая в себя запоздалые таежные и открывшиеся грунтовые воды. Одна лишь Ангара неподвластна зимним морозам. Не могут они заковать и усмирить ее.

Ледяная вода обжигает обветренные с потрескавшейся кожей руки. Тяжелая и скользкая требуха норовит вырваться из маленьких рук и уплыть по течению. С огромным трудом, скользя ногами и боясь скатиться в воду, вытащив ее на заледеневшие мостки, Лешка сунул руки под расстегнутое пальто и запрыгал на обеих ногах, стараясь согреться, но он так устал, что надолго его не хватило. Почувствовал ожившие пальцы, встал на колени, приподнял требуху, успевшую покрыться ледяной корочкой, и подлез под нее, кряхтя, поднялся на ноги и пошел в разделочный цех. Каждый день в любое время года Лешка теперь зарабатывал деньги мытьем внутренностей на бойне. Свой заработок отдавал тетке Наталье, как он теперь называл ее про себя с тех пор, как узнал, что она ему не мать, а родная тетка по материнской линии, и что его родная мать умерла, а отца повесили какие-то бандиты, когда он с золотом возвращался с прииска.

Бойня располагалась на самом берегу реки, сдав требуху бригадиру колбасного цеха, Лешка получил свою поденную зарплату и побежал домой. Там его ждала еще работа по хозяйству и подготовка уроков. Намоченное у реки пальтецо заледенело, руки в карманах снова ничего не чувствовали. Короткий зимний день быстро скатывается к вечеру. Едва просвечивающийся через морозную дымку диск солнца висит у самого горизонта. Звонко и громко скрипит под промерзшими валенками снег. Прибежав домой, Лешка скинул у порога валенки и поставил сушиться у теплой печи. Потом взял старую шерстяную рукавицу тетки и принялся оттирать руки. Вскоре кожа на них порозовела, и лицо Лешки исказилось от боли, постепенно она сменилась тонкими и пронзительными покалываниями, словно в пальцы одновременно впивались сотни острых иголок. Чтобы прогнать из тела ледяной озноб, он прижался к теплому боку печи, но тут из расположенной за печью комнаты раздался недовольный голос тетки:

– Где тебя черти носят? Скотина с утра не кормлена, а тебе и дела нет. Лешка оторвался от теплого бока печи и вбежал в комнату родителей. Здесь еще плохо слушающимися пальцами выскреб заработанные гроши и выложил на стол. Наталья молча ссыпала их в шкатулку и записала в статью прихода в лежавшую рядом со шкатулкой тетрадь. – Сначала накорми скотину, а после сам поешь. Лешка покорно повернулся и вернулся на кухню. Заварив отруби в двух ведрах, приготовил пойло для коров. Пойло на вечер он приготовил еще с утра. Теперь оставалось намять картошки с отрубями для свиней. Покончив с этим, он поочередно отволок ведра с пойлом, потом так же в два приема – корм для свиней. С коровами проблем никогда не было, а вот свиней Лешка не любил и даже побаивался. Были они агрессивными и напористыми. Он слышал, что бывали случаи, когда свиньи загрызали детей. Вот и теперь, когда он в очередной раз принес для них корм в пахнущий теплом и навозом хлев, коровы, опустив в ведра головы, шумно пили пойло, а свиньи, располагавшиеся здесь же за перегородкой, яростно напирали на нее. Собравшись с духом, Лешка отодвинул задвижку и открыл калитку. Свиньи стали напирать на него, норовя перевернуть ведро. Он пнул в рыло самую наглую, и та, взвизгнув, отступила, оттесняя других. Путь к корыту освободился, и Лешка быстро вывалил в него корм. Со вторым ведром проблем уже не было, свиньи были заняты борьбой за место у корыта. Теперь оставалось самое легкое, некормленной осталась птица. Куры и гуси находились под одной крышей со скотиной, отгороженные решеткой до потолка. Так тепло скотины помогало птицам переносить зимние морозы. Кур Лешка не любил, вернее, воспринимал их просто как производителей яиц и как мясной продукт, а вот гусей любил и уважал. Ему нравилась их горделивая осанка, их независимый, почти надменный вид. Они никогда не выпрашивали корм и ели чинно, с достоинством. Но вся их напыщенность была лишь видимостью. На деле они были привязчивы и доброжелательны.

С делами по хозяйству было покончено. Лешка вернулся на кухню, скинул, наконец, и промокшее пальтишко и пристроил его у печи. Щепкой соскоблил с подошв калош, в которых ходил в хлев, навоз и поставил у двери. Теперь можно и поужинать. Живот давно подвело, кормили его только два раза в день. Так что с утра у него во рту ничего не было. Он вынул из печи горшочек, в котором для него были отложены матерью из большого чугуна для свиней три картофелины, и поставил на стол, где его уже дожидались небольшой ломоть ржаного хлеба и крынка с молоком. Он плеснул на картошку немного молока, поскольку оно было рассчитано на всю семью, помял картошку и быстро съел. Ощущения сытости не было. Он бросил жадный взгляд на крынку, но отпить не решился. Рукой вытер чугунок изнутри и облизал руку. Выгода получилась двойная: и чугунок мыть не надо, и в рот лишняя крошка попала. Оставалось сделать домашнее задание, тогда можно спать. Ночь он любил больше любого времени суток. Это было его время, и никто не мог его у него отнять. Это было время отдыха, и еще по ночам ему часто снились три неясных мужских силуэта. Он не мог их разглядеть, но интуитивно понимал, что это и есть те самые бандиты, которым он должен отомстить за отца. Он бросался на них с чем-то непонятным, зажатым в руке, но всякий раз его оружие не находило цели, а силуэты удалялись, даже не заметив его. Больше всего он не любил утро. Когда его будила тетка, он обязательно видел что-нибудь интересное и яркое. Он потом никак не мог вспомнить, что именно, и очень страдал от этого. Даже больше, чем оттого, что его подняли задолго до зори, что первые минуты он все делает вслепую, не в силах окончательно побороть остатки сна. Эти первые минуты всегда сопровождала боль. Она была везде: в голове, в глазах, в душе… Лешка снял с гвоздика на стене у двери свою холщовую школьную сумку, выложил тут же на кухонном столе потрепанные учебники, тетради и чернильницу с ручкой. Попытка сделать уроки оказалась тщетной. Отогретое в тепле тело отяжелело и словно горело огнем, глаза слипались, голова шла кругом, вызывая легкую тошноту. Строчки слов сначала слились в единый ряд букв. Потом стали надвигаться на него вместе с книгой. Он спал, еще не успев опустить голову на книгу. Напрасно вошедшая на кухню Наталья криком и подзатыльниками пыталась его разбудить. Он, не просыпаясь, перебрался в свой закуток за печкой, где обычно хозяева складывают принесенные с улицы дрова, и упал на подстилку. До его слуха не дошла угроза, что он неделю на задницу не сядет, если принесет двойку за невыполненные уроки.

Рано утром, разбуженный теткой, Лешка намыл картошки, поставил большой чугун на печь, засыпал картошку и залил водой. Потом мать сама снимет сварившуюся картошку, корм свиньям на вечер. Это была ее единственная помощь, но он и за это был благодарен. А теперь надо было задать свиньям заваренных отрубей, а коровам – пойла. Задав корм, он направился за водой к колодцу. Это было еще одним испытанием. Полное ведро вытащить из колодца у него не хватало сил. Первое время ему приходилось обращаться за помощью к материи, но та не очень-то спешила с помощью. Самое трудное было преодолеть сопротивление ручки ворота, когда нужно было поднимать его вверх. Вниз он опускал его весом своего тела. Это было легко. Позже он научился делать так, чтобы ведро не тонуло. Теперь он не сбрасывал его, а опускал воротом. Так ведро не успевало заполниться до верха. Натаскав в кадку воды так, чтобы хватило на день, он сел за стол завтракать. Мать с вечера налила для него полкружки молока и отрезала ломоть хлеба. Лешка быстро управился со всем этим, закинул за спину сумку и побежал в школу.

Здание школы было когда-то построено миссионерами, добравшимися до этих краев распространять христианство. Очевидно, миссионеры хотели произвести впечатление на коренных жителей, и для наглядности превосходства христианства над шаманством школа была выстроена большой и просторной, в два этажа. Но, как говорили старики, христианство буряты принимали безропотно, но детей в школу не отдавали, считая, что они должны учиться не грамоте, а жизни. Самой большой достопримечательностью школы была лестница. Широкая, она правильным полукругом соединяла первый этаж со вторым. На ее отполированных за долгие годы руками и штанами учеников перилах на перемене непрерывной вереницей лихо скатывались наголо стриженные малыши и вихрастые старшеклассники. Не одно ухо горело огнем, вывернутое подвернувшимся учителем, не один зад расплачивался за протертые штаны, но ничто не могло удержать пацанов от желания промчаться по импровизированной горке.

В школе Лешка преображался и становился таким же, как все: озорным и задиристым. Домашние проблемы уходили на задний план. Вернее, он вовсе забывал о них, как и забывал о предстоящей порке. Зачем переживать о том, что еще только предстоит, когда можно жить сиюминутной, веселой жизнью. В школу он пришел ко второму уроку. Первым был урок Закона Божьего, Лешка на него не ходил. Поп пытался, было, жаловаться на него матери, но та отмахнулась от него, заявив, что для нее лучше, если сын этот час поработает дома. Она и сама никогда не ходила в церковь, в Бога не верила. И еще ее доводом было то, что в России революция отменила урок Закона Божьего. Скоро и до нас дойдет. Вторым уроком была арифметика. Преподавал ее Аристарх Тимофеевич, человек злой и желчный. Когда-то он преподавал в гимназии, но его уволили якобы за слабую подготовку, но каждому мальчишке было известно, что уволили его за пьянство. Увольнение никак не сказалось на его привычках. Он и теперь мог прийти в класс нетвердой походкой, мог прямо на уроке хлебнуть из фляжки, которую постоянно имел при себе, для приличия повернувшись к классу спиной. Его приход класс встретил стоя, с гробовым молчанием. Учитель не переносил шума. Усадив детей, он приказал раскрыть тетради с домашним заданием. Сердце Лешки тоскливо сжалось. Аристарх Тимофеевич уже шел по их ряду, заглядывая в тетради и похлопывая по ладони толстой тяжелой линейкой. Голова Лешки непроизвольно втянулась в плечи. Он крепко зажмурился. Когда шаги замерли около него, тяжелая линейка больно опустилась на его голову. Он ждал нового удара по голове. Но учитель небольно ударил по плечу и вызвал к доске. Лешка облегченно вздохнул, как решается задание, он знал, просто заснул нечаянно, когда начал готовить уроки. Быстро сложив числа столбиком, Лешка гордо посмотрел на учителя. Тот одобрительно кивнул и поставил в журнал пятерку. Сердце Лешки ликовало, но недолго. Учитель подошел к его парте вслед за ним и поставил в тетради жирную двойку. На уроке письма все повторилось, и домой Лешка возвращался на непослушных, ватных ногах. Дома он молча выложил тетради с двойками на кухонный стол. Наталья, сама установившая этот порядок, вышла из комнаты на звук хлопнувшей двери, мельком взглянула в тетрадки и холодно и требовательно произнесла: «Степан!» Тот сидел тут же на кухне спиной к двери на положенном набок табурете. Перед ним стоял другой с разложенным на нем сапожным инструментом. Он подшивал валенок. Жизнь заставила его зарабатывать деньги. Он не нашел ничего лучшего, как чинить обувь. На требовательный окрик жены он вздрогнул, быстро поднялся и привычно принялся снимать с себя офицерский кожаный ремень. Наталья подтолкнула Лешку к нему. Степан пригнул его голову, зажал между колен, потом заголил тощий маленький зад и принялся ритмично хлестать. Злости в нем пока не было, и удары были несильные. Лешка молчал, закусив губу. Постепенно Степан начинал закипать злостью, совершенно не свойственной ему в жизни. Его удары становились все сильнее и чаще. Лешка уже не мог терпеть, он низко и монотонно выл, быстро и истерично перебирая ногами. Сознание начало мутиться, он захрипел, из штанин на пол набежала лужица. Степан дышал тяжело и часто. Ремень выскользнул из усталой руки и упал за печь. Степан разжал колени и тяжело вернулся на свой табурет, а освобожденный от тисков Лешка безжизненно повалился на пол, прямо в свою лужицу. Наталья, все это время простоявшая в дверном проеме и наблюдавшая экзекуцию со сложным выражением глаз, в котором все же преобладало любопытство, равнодушно произнесла: «Ничего, сейчас очухается». И действительно, привычный к подобным поркам чуть ли не с младенчества, Лешка довольно быстро пришел в себя. Открыв глаза, он растерянно огляделся, потом быстро сообразил, что к чему, поднялся, подтер лужицу, сунул босые ноги в валенки, накинул пальтишко и, бледный и осунувшийся, побежал на бойню. Мокрые штанишки быстро настыли. Было холодно и неуютно. Его душили злость и обида на тех троих бандитов, обрекших его на такую жизнь. В такие минуты ему не хотелось жить. Он иногда даже подумывал не сопротивляться течению реки и отдаться ей вместе с тяжелой требухой или со скользкими кишками, но жизнь все же была интересной штукой. И еще он был должен отомстить за отца. Как только он подрастет, он найдет людей, убивших его отца. И жестоко отомстит. В этот вечер уроки были сделаны, поскольку стоя легче бороться со сном. На следующий день отыгрался за свои боль и унижение. В школе он незаметно вставил в перила крохотный осколок бритвы. После первой же перемены пятеро мальчишек сверкали белыми задами через прорехи в штанах. На душе было легко и радостно.

В семилетнем возрасте Лешка спросил, почему он Воронов, а они Авдецкие. Фамилия Воронов ему не нравилась. Все окрестные мальчишки звали его вороной. Несмотря на его малый возраст, мать не стала скрывать правды. Она рассказала ему про умершую мать и про убитого отца. В его детском мозгу еще копошились какие-то теплые воспоминания, но он не знал, что это – правда, сон или просто его мечты. Он не помнил, чтобы она говорила о мести, но ему казалось, что он знал это еще до своего рождения.

Глава вторая

В декабре двенадцатого промысловики натолкнулись на останки человека, висящие на березе. Неподалеку обнаружили шалаш. По одежде Греков, выехавший на место, был вынужден признать в висящей на березе мумии своего зятя. Когда Елена узнала об этом, сразу поняла, что ее планы на богатую и счастливую жизнь потерпели полное фиаско. Хоть она и не любила Петра, но его ужасная смерть потрясла ее. Она сама была отчасти повинна в ней, и в этом находила повод для проявления депрессии. Она сникла, перестала следить за собой, делая вид, что потеряла интерес к жизни. Даже кроха сын перестал ее радовать. Теперь Лешкой занималась одна бабушка. Полная сил и энергии, она последнее время начала чувствовать недомогание. Приглашенный в дом доктор обнаружил на левой груди уплотнение, выписал лекарства и ушел, недовольно бормоча себе под нос. Потом он приходил еще несколько раз, суетливо осматривал больную, выписывал новые лекарства, но опухоль не проходила, а, напротив, увеличивалась все сильнее. В последний свой визит он отозвал Грекова в сторонку и, нервно потирая руки, тихо признался в бессилии медицины против этой болезни. Тогда обратились за помощью к бабкам. Это лишь продлило ее мучение на несколько месяцев. Так цветущая и полная сил еще год назад, она покинула дорогих ей людей изможденной дряхлой старухой, перебравшись в мир иной. Греков, имевший к тому времени за плечами шестьдесят пять лет жизни и чувствующий себя вполне бодрым, затосковал, заметался. Забросил свои дела и в пьяном угаре скончался через полгода. Елена осталась одна практически без средств существования. После гибели мужа она уже не покидала родительский дом, и Греков продал купленный им домик, не выручив за него и половины заплаченных в свое время денег. Времена наступали смутные, народ беднел. Далеко на западе шла война, трудоспособных, здоровых мужиков забирали в Царскую Армию.

Теперь, когда Елена осталась одна с трехлетним сыном на руках, искать повод для депрессии уже не приходилось. В таком отчаянном положении она оказалась впервые. Даже бегство ее любимого мужчины и неожиданная беременность не потрясли ее так, как нынешние трудности. Тогда были живы родители, готовые ради нее пойти на что угодно. Теперь все надо было решать самой. Пытаться восстанавливать торговлю она и не подумывала, поскольку понятия не имела, как и что делать. Раньше отец держал приказчика, но тот ушел, как только торговля перестала приносить прибыль. Лавка давно не открывалась. На чью-то помощь рассчитывать не приходилось. В купеческой среде покойный отец в последние годы растерял всех товарищей, родни, реально могущей помочь, тоже не было. У отца их попросту не было, а с деревенской родней по материнской линии все связи давно были прерваны. Оставалась одна тетка Наталья, но Елена была твердо убеждена, что гибель ее мужа произошла не без ее участия. Она хорошо помнила, как тетка начала интересоваться отсутствующим Петром, когда раньше его никогда не замечала. Да и после известия о гибели Петра их нечастые визиты со Степаном вовсе прекратились, а покойная мать никогда не вспоминала их и в гости не ждала. Однако обойтись без чьей-то помощи Елена не могла. В ее заветной шкатулке хранились письма ее возлюбленного. Он не по своей воле покинул ее. Это все его отец, отпрыск какого-то местного князька и красавицы служанки или наложницы, не пожелал женить сына на безродной дочери купца и крестьянки. Сын унаследовал, очевидно, внешность своей бабушки-россиянки. Был красивый и статный, и только немного раскосый разрез больших, открытых глаз выдавал в нем креола. В своих письмах он по-прежнему клялся в любви и мечтал о встрече. Бдительное отцовское око было теперь далеко, и ничто им не мешало воссоединиться. После раздумий Елена приняла решение ехать к нему. Как он ее встретит на самом деле, она старалась не думать, но брать с собой сына боялась. Пугали не только неизвестность, она попросту не знала, как можно путешествовать с маленьким ребенком. Хочешь, не хочешь, а деваться некуда. Пришлось обращаться за помощью к нелюбимой тетке. Наталья вполне искренне посочувствовала и, войдя в ее положение, согласилась взять на себя заботы о внучатом племяннике до ее возвращения, в которое ни та, ни другая не верили. Первая – зная ветреный характер своей племянницы, не пропустившей ни одной возможности во время очередной гулянки в своем доме увести незаметно подвыпившего гостя в сенник или конюшню, несмотря на страстную любовь к своему сотнику, а вторая – по той же причине предчувствовала это. И еще, хотя она никогда никому не призналась бы в этом, сын был вроде как свидетелем ее позора. Из-за него ей пришлось столько врать, притворяться и выслушивать упреки и нравоучения. Всплакнув на прощание скорее из-за неясной на все и вся обиды, чем из-за вынужденного прощания с сыном, Елена покинула теткин дом. Позже о ней доходили лишь слухи, что жизнь у нее сложилась не самым плохим образом. Своего сотника она якобы там не нашла, он был переброшен на фронт, но стала содержанкой какого-то богатого дельца, а после окончательного разгрома Белой гвардии, якобы повстречала-таки своего возлюбленного и с ним бежала в Монголию. Больше о ней никаких слухов не доходило. Так Лешка потерял родную мать и обрел новую семью, о чем узнал только через четыре года.

Наталья первое время чувствовала себя человеком, приобретшим что-то новое и важное. Подобное чувство она испытывала в детстве, когда в хозяйстве появлялся новорожденный теленок, жеребенок или ягненок. Особенно остро оно проявлялось, когда возвращалась домой после недолгого отсутствия. Ноги сами несли ее домой, а сердце переполняла радость встречи. Когда новорожденные подрастали, это чувство постепенно гасло. То же самое произошло и теперь. Избалованный и капризный Лешка сначала капризничал, скучая по матери, потом уже криками и ревом добивался своего. Если ему не уступали, он падал на пол, и начиналась настоящая истерика. Он визжал, кричал до хрипоты, бился о пол ногами и головой. Наталье такой расклад дела был не по душе. Однажды устав от крика, она взяла тоненький ремень от офицерской портупеи мужа и принялась охаживать Лешку по круглому упругому заду. Тот от неожиданности сначала даже затих, но тотчас боль дошла до него, и он заорал еще громче. Однако Наталья вошла в раж и остановилась, когда Лешка перестал кричать и лишь хрипло стонал нутром. Больше истерик не было, а Наталья никогда больше не брала в руки ремень. Эту функцию она передала Степану, с откровенным неодобрением, жалостью и брезгливостью наблюдавшему первую экзекуцию. Поначалу он противился, но позже понял, что это такая же работа, как и любая другая. Только эта работа со временем начала возбуждать злобу из-за необходимости выполнять ее.

Последние годы Наталье со Степаном пришлось жить скромно. Когда она узнала о смерти зятя, сначала не связала ее со своими подельниками, но, когда выяснились некоторые обстоятельства, стало ясно, что ее кинули самым наглым образом. Никто, кроме этой троицы, не мог его поджидать. Могли набрести случайно, все остальное исключалось. Набравшись смелости, она пришла в их магазин. На двери висел огромный замок, крыльцо было завалено снегом. Никто здесь давно не появлялся. О том, что здесь когда-то был магазин, напоминало лишь потрепанное и выцветшее объявление о снижении цен. Она наведалась и в дом, где они жили, но застала там только хозяйку с дочкой. Хозяйка сказала, что они уж месяц как съехали. Она знает только, что Александр поехал на родину и, как устроится, выпишет ее с дочкой. Куда отправились его друзья, ей неизвестно. Когда Наталья спросила, почему хозяйка уверена, что Александр возьмет ее к себе, та, покраснев до корней волос, словно девочка, сообщила, что они муж и жена перед Богом и что она уже понесла. Выслушав эти новости, Наталья приняла хозяйку за дурочку, поверившую первому встречному. На душе стало немного веселее. Не одну ее так жестоко обманули. Но радость ее была напрасной. Еще до Рождества Дарья с дочкой покинули свой дом, прихватив с собой самое необходимое на первое время.

Необходимость считать каждую копейку тяготила Наталью, но беда, как известно, не приходит одна. Настали еще более тяжелые дни. Волна революции докатилась и до сибирской периферии. Правда, голытьба недолго праздновала бал, казаки и жандармы быстро указали им на их место, но Степан потерял пенсию. В городской казне, как объяснили ему, денег не было. И без того истощенная затяжной войной, она была разграблена во время смуты. Средств существования совсем не стало. Грозила настоящая нищета. Было решено продать дом и купить подешевле. Они воспользовались наступившим после наведения порядка затишьем и довольно выгодно продали его разбогатевшему на военных поставках нуворишу. Во все времена от катаклизмов и войн кто-то терял, а кто-то приобретал. Вот и этот господин превращал для надежности деньги в недвижимость. Степан хотел купить домик в слободе, но Наталья наотрез отказалась. Она и без того стыдилась своего теперешнего положения. Еще сравнительно недавно она угощала своих подруг полноценными обедами, а теперь могла угостить разве что чаем без сахара. Так они переехали в Иркутск. Здесь на окраине близ леса и лугов купили совсем маленький домик, состоящий из комнаты и кухни. Однако усадьба имела одно преимущество – надворные постройки были рассчитаны на большое количество разной живности. На оставшуюся разницу купили двух коров, поросят, гусей и кур. Так Наталья вернулась к тому, от чего ушла. Правда, в той жизни все было намного богаче. С первых же дней она начала приучать семилетнего Лешку уходу за скотиной, а вскоре и вовсе переложила на него все заботы, помогая лишь в том, чего он действительно не мог сделать Не у дел оставался один Степан. Наталья пыталась привлечь его к работе по хозяйству, но он наотрез отказался столь категорично, что Наталья даже опешила. Он никогда не противостоял ей так решительно. Настаивать она не стала, тем более что и сама поняла нелепость своего требования, представив, как он ковыляет с полным ведром в хлев, переступая мелкими шажочками и держа ведро перед собой обеими руками. Однако предложила подумать, откровенно дав понять, что он тоже должен вносить свою лепту. Степан принял это к сведению. Его и самого тяготило такое положение, однако он ничего не умел делать. Однажды он понес свои стоптанные сапоги в ремонт. Сапожник сидел в открытых дверях своей мастерской на низком табурете и пришивал подошву на новом сапоге. Он сначала протыкал подошву шилом, а потом брал один из ряда зажатых меж зубов деревянных гвоздиков и молотком одним ударом вгонял его в намеченное отверстие. Сапожник увлеченно занимался своим делом, не обращая внимания на посетителя. Степан, словно завороженный, долго наблюдал за ловкими пальцами мастера, а потом вернулся домой с неподбитыми сапогами. Вскоре в доме на кухне появился сапожный инструмент. Рабочим верстаком во время работы становился табурет, сиденьем – другой, положенный набок и застланный для удобства телогрейкой. Так было сэкономлено место, после работы все быстро убиралось. После долгих мучений он сам отремонтировал сапоги. В тот вечер он ходил гордый и веселый. Подмигивал Лешке, делая брови домиком, чего у Лешки никак не получалось, и потешно шевелил ушами. Теперь он часто навещал сапожника и наблюдал за его работой, но видел лишь вершину айсберга. Сама кухня оставалась для него тайной. Однажды он пришел к сапожнику в конце дня и предложил зайти в кабак здесь же на базаре. Тот легко согласился, не проявив никакого удивления. Очевидно, частые посещения Степаном сапожника были им поняты дословно. После первой выпитой стопки он напрямую сказал Степану, что ремеслу научит, но за плату и при условии, что тот не будет работать в его районе. На том и порешили, и вскоре Степан сшил себе первые сапоги. Качеством и изяществом они не блистали, но стали его выходной обувью. Открыть мастерскую или хотя бы будочку средств не было. Поэтому Степан работал дома. Поначалу занимался только ремонтом, но набив руку, стал брать заказы и на пошив. Но это были единичные случаи, но тем не менее теперь и его копейка шла в общий бюджет и записывалась в тетрадку приходов и расходов. Помимо денег, Наталья записывала в нее и надой, и количество снесенных гусями и курами яиц. В конце тетрадки у нее значились должники. Те, кто брал молоко ежедневно, и те, кто брал взаймы. Наталья давала деньги в рост, но только тем, с кого уверенно могла получить.

Однообразие их жизни скрадывали лишь редкие приглашения в гости. К себе из-за тесноты Наталья приглашать стеснялась, хотя домишки тех, к кому они приглашались, ничем не отличались. Здесь селились мещане, гордящиеся своими хозяйствами и в общем-то не испытывающие большой нужды. Не зная другой жизни и не имея высоких запросов, они вполне были довольны своей жизнью. Однако и они не были лишены тщеславия, потому-то Наталью со Степаном настойчиво приглашали на всякие торжества. Поначалу Наталью коробило такое внимание, но постепенно она свыклась, понимая, что теперь это ее общество, и тем не менее в глубине души продолжая презирать его. Все эти гулянки особо друг от друга не отличались. Чтобы гости дольше не пьянели, в первую очередь на стол выставлялось блюдо со сливочным маслом. Чаще масло выкладывали в виде пирамиды из тонких кружков или фигурной башенки. На родине Наталья с таким не сталкивалась, а здесь это, очевидно, было заведено испокон веков. С масла начинали почти все, поскольку и мужчины, и женщины пили на равных. Поначалу Наталья пренебрегала этим обычаем. На второй день привычно страдала с похмелья и от несварения желудка. Но позже поняла, как масло облегчает страдание. Стоило лишь по возвращении домой сунуть в рот два пальца, как перегруженный желудок легко и быстро опрастывался. На утро ничто не напоминало о вчерашней попойке. Более весело проходили гулянки, когда на них был гармонист и подбирались хорошие голоса. Тут уж напивались только страждущие, для остальных застолье превращалось в настоящий праздник. В такие вечера Наталья возвращалась домой в приподнятом настроении, совала разбуженному стуком заспанному Лешке что-нибудь прихваченное с праздничного стола, проходила в комнату и молча вставала перед Семеном, слегка приподняв руки. Тот радостно и возбужденно принимался раздевать ее. Потом раздевался сам, и Лешка пока смаковал гостинец, слушал загадочные звуки любви. Разбуженный на утро, как обычно, он все еще хранил в себе ощущение причастности к чему-то таинственному и волнующему.

Бывали у него и другие радости. Иногда ему удавалось заработать немного больше. Тогда он заходил в булочную и покупал пару душистых, еще горячих булочек. Чтобы случайно не узнала тетка, съедал их, не выходя на улицу. Ел быстро и жадно, а булочник, поджарый с пышными седеющими усами, смотрел на него с откровенной жалостью. Когда Лешка ловил этот взгляд, булочка теряла свой чарующий вкус. Он отворачивался и уходил из булочной злой и раздраженный. Вообще-то подобное состояние было свойственно ему. Оттого и дрался часто и безжалостно. Даже не каждый старшеклассник без особой нужды в драку с ним не ввязывался. Для него возраст противника не имел значения, а остановить его было трудно. Боли он не боялся. В драке жалел только одежду, потому снимал с себя все, что можно. Тетка никогда не наказывала за синяки и ссадины, но за порванную одежду порка была обеспечена. А главное, одежду ему покупали только один раз в год. Покупали из самой крепкой ткани, прозванной чертовой кожей, но в драке даже такую порой удавалось порвать.

Шло время. В городе становилось неспокойно. Одна за другой поступали недобрые вести. В России повсюду была установлена Советская власть. Красная армия освобождала от белых Дальний Восток и Сибирь. Ее полки окружили Иркутск. В самом городе большевики готовили восстание. Контрразведка белых усиленно работала, пытаясь раскрыть заговор. В один из дней в ворота Авдецких громко постучали. Лешка был еще в школе, поэтому открывать пошла Наталья. Стоило ей отодвинуть щеколду, как калитка с силой распахнулась, откинув хозяйку на середину двора, и в дом пробежали трое солдат. Не успела Наталья опомниться, а солдаты уже шли назад, ведя впереди растерянного и бледного Степана с заломленными назад руками. Лицо его перекосила гримаса боли. Ничего не понимая, Наталья бросилась на защиту мужа, но сильные руки грубо оттолкнули ее, а шедший последним замахнулся на нее прикладом. Ей пришлось отступить, уклоняясь от удара. С улицы раздалось цоканье копыт. Когда Наталья осторожно выглянула за калитку, то увидела только задок крытой коляски, быстро удаляющейся по улице. Такого с ней еще не случалось. Она была оскорблена и уязвлена до такой степени, что смысл произошедшего до нее дошел нескоро. А когда она все осознала, побелела от страха. Хоть политика и всякие революции ее мало интересовали, про застенки контрразведки на улице только и говорили. Про это она наслушалась вдоволь, но ее совершенно не интересовали попадавшие и гибнувшие там люди. Она-то тут ни при чем. И вдруг оказалась при чем. Никогда не верившая в Бога, она молилась, как могла, прося вернуть ей мужа, только теперь поняв, как привязалась к нему. Она даже представить не могла себя с кем-то другим. Шли дни, соседки смотрели на нее кто с сочувствием, кто со злорадством. Дескать, дыма без огня не бывает. Благородным прикидывался, а сам с этим отрепьем за одно. Среди соседей сторонников большевиков не было. Наталья не теряла надежды. Даже к Лешке стала относиться теплее, боясь прогневать Бога, и надежды ее оправдались. Степан вернулся через неделю оттуда, откуда по молве, никто не возвращался. Вернулся худой, заросший и весь избитый. Кривя запекшиеся коростой губы, обнял Наталью, уткнулся ей в плечо изуродованным лицом и по-детски громко и жалобно зарыдал. Только вечером, отпаренный в бане, побритый и немного выпивший, он оттаял и рассказал о своих злоключениях. В караульном помещении тюрьмы, куда его привезли, он попытался объяснить, кто он. Это караульным было неинтересно, сказали, что сказки будешь на допросе сочинять. Он продолжал настаивать на своем. Тогда его избили так, что он не мог стоять на ногах, и волоком оттащили в камеру. Камера была переполнена. Лежали только те, кто не мог стоять. Еды вовсе не давали, а воду время от времени приносили. Это в зависимости от того, кто по коридору дежурил. Периодически кого-то вызывали на допрос. Одних без сознания приволакивали назад, другие вовсе не возвращались. Тогда со двора доносился ружейный залп. В таком ожидании Степан провел в камере пять дней, прежде чем его вызвали на допрос. Когда его ввели в кабинет, ему удалось собраться с силами и подавить противную дрожь в коленях, и он четко, по-военному доложил:

– Поручик в отставке Авдецкий Степан Титович, ваше благородие.

Сидящий за столом усталый майор контрразведки удивленно вскинул глаза и посмотрел на него долгим взглядом.

– Почему тогда не в армии? – бесстрастным голосом спросил он.

– Уволен по инвалидности. Комиссией признан не годным к службе, – ответил Степан, тяжело переступая на месте.

– Где служили? – спросил хозяин кабинета, приподнимаясь и бросая взгляд через стол на ноги Степана.

– Здесь, в Иркутском гарнизоне. Командовал ротой.

Хозяин вновь посмотрел на него долгим взглядом и взял в руки лежащую перед ним бумагу.

– Авдецкий Степан Титович, одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года рождения, железнодорожный мастер, член РКП(б) с тысяча девятьсот пятого года. Командир боевой группы, активный член подполья, – закончив читать, он вновь впился глазами в Степана. – Ваши данные?

– Не совсем, – растерянно пожал плечами Степан. – Сходятся только фамилия и дата рождения. Все остальное не про меня. Какой из меня революционер, да еще боевик при моих-то ногах. Ошибка это какая-то, ваше благородие. Может, есть возможность проверить? Здесь же служил, – говорил он быстро и убежденно, боясь, что никому до него нет дела, и никто не станет ничего проверять. Словно в подтверждение его мыслям, со двора донесся очередной винтовочный залп. Стало совсем тоскливо и одиноко. Когда-то он хотел умереть. Теперь он ясно понял, что смерть нестрашна, когда ее нет рядом. Сейчас он не хотел умирать, он панически боялся смерти и находил массу причин остаться в живых. Все они казались необычайно важными, а его смерть может изменить жизнь только одного человека. Ведь даже Лешку его смерть не огорчит. Получается, смерть – дело личное, каждый остается с ней один на один. От тоскливых мыслей его оторвал звук открываемой двери. Степан и не заметил, как майор нажал на черную кнопку вызова у себя на столе. У него предательски обмякли ноги, а тело покрылось холодным липким потом.

– Юрий Данилович, – обратился майор к вошедшему. – Нужно восстановить личность вот этого господина. Говорит, служил в местном гарнизоне. Вот, возьмите, – протянул он листок.

Из-за спины Степана выступил пожилой прапорщик и забрал его.

– До какого года служили? – повернулся он к Степану.

– До девятьсот третьего, – хрипло выдавил тот, вновь приобретая надежду.

– Выполняйте, – коротко бросил майор, и прапорщик, почтительно склонив, голову, четко щелкнул каблуками начищенных сапог. – А вы подождите в коридоре.

Степан попытался тоже щелкнуть каблуками, но получилось неуклюже. В коридоре при его появлении поднялись конвоиры, но прапорщик сделал жест рукой, и они вновь уселись на пошарканные стулья, поставив винтовки между колен. Шло время, но ничего не менялось. Степан уж в который раз падал из нежных объятий надежды в холодное полымя отчаяния, когда к двери, за которой скрылся прапорщик, подошел солдат и, постучав, вошел. Вскоре он вышел вместе с прапорщиком. Прапорщик с бумагами в руках направился в кабинет следователя, а солдат скорым шагом пошел к выходу. Степан решил, что это был вестовой. Предположения его оправдались. Через пару минут открылась дверь, и прапорщик пригласил его в кабинет, назвав вашим благородием. У Степана гора с плеч свалилась. В кабинет он вошел спокойный и уверенный. На этот раз майор при его входе поднялся из-за стола.

– Так, Степан Титович, я вынужден принести вам свои извинения. Произошла досадная ошибка. К сожалению, мои подчиненные не совсем добросовестно отнеслись к своим обязанностям. Они не изучили все детали биографии преступника. Но, сами должны понимать, время такое. Вернее, нет его у нас на детальные мероприятия, а скупые данные ваших с преступником биографий на редкость идентичны. И за жесткое обращение прощу извинить. Люди ожесточились. Ведь дело-то мы имеем, по сути, с людьми, уподобившимися собаке, кусающей своего хозяина. Как известно, такую собаку не жалеют. Она не имеет права на снисхождение. Извините, мне надо работать. Вы свободны. Всего доброго, Юрий Данилович, – обратился он к стоящему рядом со Степаном прапорщику, – организуйте все, как положено.

Прапорщик вновь почтительно склонил голову и четко щелкнул каблуками. «Да, – подумал про него Степан, – такие служаки из рядовых до прапорщиков дослуживаются. В армии цены им нет». Они вышли в коридор. Конвойные встали, и прапорщик тихим голосом что-то приказал им. Они вновь встали: один сзади, другой впереди Степана – и повели к выходу из здания контрразведки. На улице они почему-то свернули к воротам тюрьмы и повели его во двор. Во рту вновь стало сухо, в голове словно что-то взорвалось. Все мысли, кроме одной, погибли, и эта одна отчаянно билась в образовавшемся пространстве: «Залп из трех винтовок! Залп из трех винтовок! Залп из…» Они миновали двор и вход в помещение тюрьмы. Его ввели в комнату, расположенную за караульным помещением, чистую и опрятную. Один из конвоиров коротко буркнул: «Отдыхайте», и они ушли. Степан еще какое-то время не мог прийти в себя. В голове стоял отчаянный звон. Сознание трудилось над последствиями взрыва, пытаясь восстановить хоть что-то. Придя в себя, он огляделся. На столе стоял наполненный водой графин. Щедрее подарка он еще не получал. Так, попивая воду, просидел до вечера, потом наступила ночь. О нем словно забыли. Он разделся и, грязный, лег в кровать. И хотя он не чувствовал себя полностью избавленным от возможности быть расстрелянным, моментально заснул мертвым сном. Он достиг предела своих возможностей. На следующий день его вывели за ворота и отпустили на все четыре стороны. Тогда он понял, что майор хотел чем-то сгладить инцидент, но халатность подчиненных не дала ему это сделать. Все пережитое за эти дни осталось с ним на всю жизнь. Это было личное. В своих страхах и переживаниях он Наталье не признался. Поводом для предположений осталась густая седина на его висках, которой не было раньше.

Глава третья

Инцидент, произошедший со Степаном, не только потряс и возмутил Наталью, но и навел на мысль, что жить надо среди своих. Она искренне верила, что живи они в большом хорошем доме, со Степаном не обошлись бы как с плебеем. Это обстоятельство больнее всех прочих ранило ее. Из дамы полусвета, каковой она считала себя, пусть и захолустного городка, она превратилась в обыкновенную бабу, торгующую на рынке. Из рассказа Степана она поняла, что каждый день людей расстреливают. И это к тому, что на войне тоже гибнут. А ведь эти люди где-то жили. Раньше она не задумывалась над этим, проходя мимо добротных домов с заколоченными окнами и опустевшими дворами. Были и такие, где окна оставались открытыми, но было видно, что они безжизненные. Ведь окна не просто прорези для света. Это глаза и душа дома. Если стекла блестят чистотой и с улицы видны веселые ситцевые или белоснежные тюлевые занавески, а с подоконника к свету тянется герань, дом стоит словно живой. Он смотрит в мир глазами окон, веселый и распахнутый. А когда на улицу обращены грязные, мутные стекла, в мир смотрят или нищета, или горе. Такое окно не может украсить даже резной наличник с еще не успевшей облупиться краской. Необходимо было среди этого множества опустевших домов найти такой, в котором не осталось ни одного человека, имеющего на него права. Этого она сама по известной причине сделать не могла. Хорошо все обдумав, решила не откладывать это дело в долгий ящик и на следующий же день нарядилась в свои лучшие одежды, оставшиеся с лучших времен. А времена эти были действительно лучшими. В ее провинциальной одежде можно было, не стыдясь, появиться в приличном обществе и здесь. Наряды эти она надевала крайне редко. В гости к соседям ходила одетая чуть получше и чуть побогаче, чтобы не вызывать зависти. Нарядившись, она последний раз оглядела себя в большом трюмо, единственном предмете мебели, привезенном с собой. На нее смотрела красивая и статная женщина, одетая в черное пальто и шляпку, отороченные мехом соболя. На сгибе левой руки висел маленький ридикюль, украшенный золотым пауком со спинкой из фиолетово-красного топаза. Заканчивала наряд меховая муфта с лисьей мордой, глаза которой были сделаны из золотисто-желтого корунда. Осмотр привел к убеждению, что ее планам суждено сбыться. Для этого были все основания. Она ухаживала за мужем-инвалидом, пострадавшим на царской службе. Да и красивым женщинам в просьбе не отказывают. В свои тридцать с хвостиком она еще не чувствовала возраста. Это была пора расцвета. Теперь она выглядела женственнее и красивее, чем в пору юности. В первое время, пригласив ее к себе, хозяйки следили за своими мужьями, бросавшими откровенные взгляды на красивую гостью. Некоторые мужчины даже осмеливались приставать, но быстро отступились. В ответном взгляде было столько откровенного презрения, что большинство мужиков откровенно обиделись и перестали ее замечать. Ее это ничуть не трогало, она и сама их не замечала. В прошлой жизни она любила поводить за нос какого-нибудь неудачливого ухажера, когда их со Степаном приглашали в приличное общество. Как всякой женщине, ей нравилось внимание мужчин, нравилось кокетничать, но дальше этого она никогда не заходила. Она была слишком брезглива, чтобы принять предложение совершенно чужого мужчины. Да и потребности такой она никогда не испытывала. Степан знал эту черту ее характера и никогда в обществе не ревновал, и тем более не следил за ней.

Выйдя из дома, Наталья прямиком направилась в земскую управу, где находился кабинет военного коменданта города. Она не ошиблась, решив, что гражданские дела теперь решают военные. В приемной было довольно много посетителей. Она нашла свободный стул и присела, намереваясь ждать до конца. Однако ей повезло. Едва вышел из кабинета очередной ходатай, из двери выглянул молоденький офицер. Он окинул взглядом приемную, заполненную простолюдинами, и остановил взгляд на Наталье: «Мадам, вы тоже к Петру Ивановичу?» Наталья поднялась и утвердительно кивнула, предполагая, что это и есть военный комендант. Офицер вышел в приемную, распахнув дверь пошире, и жестом пригласил ее в кабинет. Сидящие в ожидании люди никак не отреагировали на это. Ничто не изменилось в их хмурых лицах.

Беседа с комендантом была приятной и недолгой. Выяснив причину визита, он заглянул в документы Степана, немного посидел, обдумывая вопрос, и предложил прийти через день. Лучше во второй половине, приказав при ней адъютанту найти подходящий дом. Комендант встал, прощаясь с ней. Она поклонилась ему ни высоко, ни низко, как кланяется знающая себе цену дама, улыбнулась адъютанту и вышла довольная собой и результатом визита. Такого быстрого решения вопроса она не ожидала. В очередной свой визит она получила от молоденького адъютанта заверенное печатью разрешение на заселение пустующего дома № 12 по улице Державина и приглашение на свидание. На это Наталья нежно улыбнулась и ответила, что грешно обижать инвалида. Юнец смутился и тихо извинился. Наталье не терпелось посмотреть свое новое жилище. Бедный мальчик постарался. Дом оказался большим и довольно новым. Пять окон смотрели грязными глазами на улицу. Наталья без всякой надежды потянула за сыромятный ремешок, свисающий из отверстия в калитке. Опасения оказались напрасными, щеколда легко поднялась, и калитка открылась. Поднявшись на невысокое крыльцо, она обнаружила, что входная дверь заперта на замок. Это обстоятельство ее несколько обескуражило. Придется взламывать. А это будет больше похоже на захват, чем на мирный переезд. Спустившись с крыльца, она обошла усадьбу. За домом она нашла дровяник, баню и небольшое бревенчатое строение неизвестного предназначения. Оно было совершенно пустым. Им не пользовались с самой постройки. Придется расстраивать. Сюда можно было поселить одних коров. Испортившееся было настроение поднялось, когда за огородом она увидела неглубокий лог. Похоже, что там протекал ручей или даже речушка. То, что надо для гусей. А главное, за логом был большой пустырь. До следующей улицы со стороны огорода было метров триста. Тут и коровам можно попастись, если на выпас их местные не гоняют. Хотя это навряд ли. При теперешней жизни хозяйство не держат только зажиточные да нищие. Для утверждения своего положения она решила познакомиться с соседями. От соседей слева двор загораживали хозяйственные постройки, а дом правых смотрел окнами в их двор через невысокий забор из штакетника. Наталья постучалась в правые ворота. Раздался злобный лай, зазвенела цепь. Вскоре послышался женский голос, увещевающий собаку, и калитка отворилась. Перед Натальей стояла дородная, пожилая женщина в накинутой на плечи и голову большой толстой шали.

– Здравствуйте, – поздоровалась Наталья.

– Здравствуйте, – настороженно ответила женщина низким глуховатым голосом. – Вы кого-то ищете?

– Нет, я ваша новая соседка. Комендант выдал мне разрешение на этот дом, – кивнула она в сторону своего нового жилья. – Вот только не знаю, как в него попасть. Там замок висит.

– Так это я повесила. Неспокойно нынче, без присмотра нельзя дом оставлять. А Иннокентий Львович как? – спохватилась она. – Ведь это ему, как учителю гимназии, уездное земство выдало. Куда ему деваться, когда вернется?

– Он не вернется, – тихо и уверенно произнесла Наталья. – Оттуда не возвращаются.

– Надо же, – тихо заплакала женщина. – Такой тихий, всегда приветливый, обходительный. Предупреждала его, не связывайся с босяками, так нет, не послушался. Говорил, что не должно быть босяков, все должны быть равными. А как без них-то, кто работать будет, если все господами станут. Вот ведь грамотный человек, учитель, а втемяшил себе в голову невесть что. Ведь у меня столовался. Сам-то и яйца сварить не мог. Так и помер бы с голоду, если бы и я госпожой была. Ох, как я его увещевала. Мне ведь все видно, что у него происходило. Весь двор, как на ладони, а они занавесят окна поплотнее и думают, что никто ничего не знает и не видит. Когда его жандармы увезли на пролетке, я думала, пожурят да отпустят, а оно вон как обернулось. Видать, не знал, что с огнем играет. А вы тоже учительница или ваш муж?

– Да нет, мужу как инвалиду помогли. С этой революцией многие все потеряли.

– Что верно, то верно. Со стариком да двумя внуками остались. Ни сынов, ни снох, ни дочери. Все воюют, лечат, чего-то в жизни ищут, словно не знают, что важнее всего в жизни семья, дети. На что нам Бог жизнь дает, разве не для этого? Ой, простите меня, заболталась. Редко теперь с приятным человеком встретишься. Я вам сейчас ключик вынесу.

Она неуклюже побежала через двор к крыльцу, а Наталья отметила про себя, что забор меж их дворами надо заменить более высоким. Объяснить это можно курами, чтобы в чужой двор не перелетали. Похоже, что живность они не держат. Ничего, поладим. С соседями в первую очередь надо дружить.

Наталья во второй раз поднялась на крыльцо и отперла дверь. Просторные сени, тянувшиеся вдоль всей стены дома, были совершенно пусты. Пройдясь по ним, она пришла к выводу, что проблема со скотиной временно решена. Сени можно перегородить, и здесь разместятся свиньи и гуси с курами. Сени бревенчатые, тепла от свиней будет достаточно, чтобы птица не мерзла. Придется до лета смириться с неудобствами, понюхать запах навоза, а там отстроим новый просторный хлев. В сенях поставим печь, чтобы в доме не готовить скотине. Жизнь хоть немного приблизится к той, утраченной. После осмотра сеней она подошла к двери, ведущей в дом, и нерешительно взялась за металлическую скобу. Что-то ее удерживало. Она не боялась войти в дом. Она испытывала внутреннее сопротивление. Рассердившись на себя, решительно распахнула дверь и вошла в небольшую прихожую. Здесь стояли маленький диванчик, тумбочка для обуви и подставка для тростей и зонтиков. Пол был застлан ковриком. Наталья решила, что здесь будет спать Лешка. Поставить столик, чтобы мог готовить уроки. А впрочем, и на кухне может готовить. Из прихожей шли две двери: одна – прямо, другая – налево. Она вошла в левую. Здесь находилась кухня. Потом она обошла весь дом. В нем было четыре комнаты, больших и светлых. Вся мебель была в хорошем состоянии и довольно дорогой. Или учитель был не из бедных, или земство расстаралось. Настроение Натальи поднималось с каждой минутой. Ее только удивил творящийся в доме бардак. В нем словно дети поиграли. Все шкафы были раскрыты, из столов, тумб и комодов выдвинуты ящики, а их содержимое валялось на полу. Даже книги с книжных полок были сброшены на пол. Искать причину такого беспорядка она не стала. Главное, что вещи были все пригодные и качественные, а порядок навести – дело несложное. Уже на следующий день она с утра предупредила Лешку, чтобы со школы не задерживался и на бойню не шел. Тот очень удивился странному распоряжению и все уроки ломал голову, гадая, что такое могло произойти, чтобы изменился привычный график его жизни. Все объяснилось просто. Наталья взяла его с собой наводить порядок в новом доме. Прежде всего, они растопили печь, привычную для Натальи, голландскую, а не неуклюжую русскую, занимающую пол-избы. Печь на кухне располагалась так, что тепло одного бока обогревало одну спальню, а второго – вторую. Обогреватель выходил в зал, самую большую комнату. Не обогревалась только дальняя комната. Но если дверь из зала в нее держать открытой, то и туда тепло будет попадать. Наталья принялась поднимать с пола вещи и по мере пригодности раскладывала в возвращенные на место ящики, а Лешка пошел по воду. Еще когда шли с теткой, он приметил через дом от их двора журавль колодца. Таким ему еще не приходилось пользоваться, и ему было интересно, как он работает. Сначала он попытался поднимать противовес, но он был довольно тяжелым, и ничего не получалось. Так он долго бы мучился, если бы из дома напротив не вышла женщина.

– Да кто ж такую кроху по воду посылает!? – громко возмутилась она. – Ты за веревку ведро опускай. Да порезче, не то ведро не потонет.

После нескольких попыток у него получилось. Ведро наполнилось водой, он отпустил веревку, и оно само поднялось наверх. «Здорово, – подумал Лешка, – и пуп рвать не надо». Так на пару они наводили порядок. Он мыл полы, она – окна и протирала мебель. Когда утомились, она нашла на кухне чайник и вскипятила воды. Достала из шкафчика уже сполоснутые чашки, налила в них кипятка и забелила принесенным с собой молоком. Потом выложила на стол вареные яйца, хлеб, соленое сало и позвала Лешку обедать. Тот был настолько удивлен, что никак не мог понять, что от него требуют. Он сидел впервые за столом с теткой и обедал. Боясь выказать, насколько он голодный, съел яйцо, не чувствуя вкуса, хотя последний раз ел на пасху, потом кусок хлеба с забеленным кипятком. От сала он отказался, хотя тетка за ним не следила, сегодня она была доброй. Домой они возвращались поздно, ужина Лешка в этот день не получил.

Хоть Наталья на месте все распланировала, на следующий день повела в новый дом Степана. Тот обошел дом и двор. По неглубокому снегу прошел через огород. Определить, есть ли на самом деле там ручей. Ручей, действительно, был, поскольку метрах в двухстах была видна заснеженная запруда. Для гусей настоящий рай. Потом вернулся во двор, еще раз осмотрел постройки и хоть не имел Натальиного деревенского опыта, сказал, что переезжать сюда пока рано. Сначала надо построить хлев. Наталья в душе тоже думала так, но боялась оставлять дом без присмотра. Теперь, когда стало ясно, что хозяин уже не вернется, могут найтись и другие желающие занять его. Не все дома на этой улице такие добротные. Но в пользу Степана говорила масса доводов. Запас дров мизерный, а такой дом обогреть – это не то, что их халупу. Сени надо перестраивать, а это тоже денег стоит. Потом все это ломать. Сено опять же перевести не так-то просто, да и въезда в огород через двор нет, таскай его потом на себе. А таскать-то кто будет? Как ни хотелось Наталье переехать немедленно, но пришлось ждать весны. Теперь она жила на два дома. Чтобы закрепить свои права на новый, отвела туда своего волкодава Чалдона и ходила каждый день кормить. С наступлением тепла она наняла мужиков, в основном стариков да инвалидов, поскольку все здоровые воевали кто за кого, и принялась за переселение. Перевезли вещи и птицу, перегнали скотину. Кое-как все это временно разместили. Старые строения разобрали и поставили на новом месте. Отелились обе коровы, опоросилась свинья. Наталье приходилось крутиться. Продукты на базарах дорожали с каждым днем. Это было золотое дно. Решали дело несколько мешков отрубей, и пшеницы, или овса. Оставалось достать эти самые мешки. Она постоянно ставила перед собой задачи разбогатеть, но не всегда исход решения был в ее пользу. Везение – дело случая, и этот случай выпал именно ей. Степан встретил и пригласил в гости своего бывшего однополчанина. За столом выяснилось, что он оставил строевую службу и теперь служит интендантом. Наталья поинтересовалась, что это за служба. А когда гость разомлел от выпитого, осторожно поинтересовалась, ведает ли он фуражом и сказала о своих трудностях. Подпитый штабс-капитан пообещал исполнить для такой дамы все в лучшем виде. Слово он свое сдержал. Уже на следующий день рано утром во двор въехала груженная мешками подвода. Солдаты быстро ее разгрузили, приняли от хозяйки корзину яиц, две четверти водки, фунтов десять соленого сала и быстро удалились, словно их и не было. Сделка оказалась обоюдно выгодной. На год проблема с кормом была решена.

Хозяйство разрослось, управляться становилось все труднее. Щедрая за дармовые деньги, Наталья стала прижимистой, когда сама стала их зарабатывать, и все же была вынуждена нанять помощницу. С этого дня жизнь Лешки изменилась к лучшему. Его перестали кормить отдельно. Теперь он ел вместе с Лукерьей, крупной и сильной бобылкой. Не с материнского стола, конечно, но не впроголодь, да еще и с обедом. К тому же угрюмая на вид Лукерья оказалась ласковой и доброй. Она сразу поняла роль Лешки в семье и всячески старалась ему помочь. За водой в колодец он больше не ходил. Наталья теперь занималась только сбытом продуктов. Советская власть распространялась все дальше и дальше на восток. Скоро она охватит и всю Сибирь, и деньги, заработанные с таким трудом, превратятся в бумагу. Наталья спешно скупала ценные вещи и драгоценности. Этот процесс захватывал ее. Она погружалась в него все глубже и глубже. Однажды мартовским днем она в очередной раз пришла на барахолку. Так в народе называли вещевой рынок. Солнце уже заметно грело. Начиналась самая неприглядная пора года, когда обнажается вся грязь, накопленная за зиму. Снег в первую очередь тает на навозных кучах, на свалках мусора. В огородах вытаивают выдолбленные и выброшенные из туалетов нечистоты. На дорогах вытаивает лошадиный помет. Наталья не любила это время года, она месила вместе со всеми подтаявший снег вперемежку с принесенной обувью грязью, медленно пробираясь меж рядов расположившихся прямо на земле торговцев. Она высматривала серебряные изделия, фарфор или вообще что-то стоящее, что и через годы будет иметь цену. Дорогу ей преградила кучка столпившихся людей. Она протиснулась вперед и увидела опрятно одетую старушку интеллигентного вида. В руках она держала шкатулку с замысловатым узором, покрытую черным лаком. Широкоплечий приземистый мужчина, одетый в богатую, крытую синим сукном шубу, униженно просил: «Барыня, открой еще разок, ну пожалуйста». Пожилая женщина стояла отрешенная и безразличная, устало глядя в сторону. Очевидно, ей давно уже надоело внимание к своему товару, который вызывал неподдельный интерес, но не имел товарного спроса. Мужчина продолжал канючить, женщина посмотрела на него снисходительно презрительно и тем не менее, может быть, уже в сотый раз подняла крышку шкатулки. Тотчас из нее полилась сладкозвучная мелодия, словно кто-то невидимый стучал серебряным молоточком по серебряным колокольчикам. Мужчина радостно засмеялся, словно ребенок, и сказал: «Покорила ты меня своей штуковиной. Покупаю, что просишь?» Женщина посмотрела на него удивленно, но во взгляде появилась надежда. Только крайняя нужда могла заставить старую женщину продавать семейную реликвию. Они начали торговаться. Наталья осталась равнодушной к музыкальной шкатулке, но хрипловатый голос мужчины показался ей знакомым. Она уже его слышала, и слышала не единожды. Она беседовала с ним и, может быть, не один раз. Это обстоятельство так ее заинтересовало что, отойдя в сторону, она подождала, когда закончится торг, чтобы увидеть лицо мужчины. Наконец тот выбрался из толпы, и она увидела его лицо. Это был не кто иной, как Иван Черных, так бесчестно ее обманувший. Теперь она получила еще одно подтверждение этому. Одет он был богато. Прошедшие годы не сильно изменили его, лишь в черной бороде густо серебрилась седина. Ему в ту пору уже было не меньше пятидесяти. Иван на ходу слушал мелодию открытой шкатулки, по-детски открыв рот, глаза светились восторгом и радостью. Наталья быстро отвернулась и опустила вуаль шляпки, чтобы остаться незамеченной, но Иван едва ли что-то видел и слышал, кроме своего обретения. Наталья пропустила его вперед и пошла следом. Иван шел к продуктовому рынку, меньшему по размерам и по покупателям, расположенному на этой же площади. Затяжные войны привели страну к полному упадку. Население голодало. Люди несли последнее из дома, чтобы, продав за бесценок, купить неимоверно дорогие продукты. В мясном ряду торговали только двое. Около одного стоял и выбирал мясо Зиновий. Наталья с откровенной радостью подумала, хорошо иметь дело с неразлучными друзьями. Значит, и третий где-то рядом. Иван подошел к Зиновию и показал свою покупку, продемонстрировав ее секрет. На Зиновия она не произвела особого впечатления, очевидно, он и получше что-то видел или оставался равнодушным из-за скудости воображения. Он был одет, как и Иван, в синюю шубу и фетровые сапоги, на голове – пыжиковая шапка. Наконец, он забрал у продавца завернутое в плотную бумагу мясо, и они пошли назад к вещевому базару. Наталья отвернулась к прилавку с бакалеей, пропуская их, и последовала за ними. Она боялась потерять их в этой толчее, но они больше ничего не искали, просто пересекли толкучку и вышли на улицу. Наталья осторожно шагала, боясь наступить в подтаявший конский навоз и одновременно стараясь услышать, о чем говорят мужчины. Говорили они громко, но оттого, что она шла сзади, слов разобрать было невозможно. Она заспешила и подошла ближе. Теперь можно было разобрать слова, но уловить смысл того, о чем они говорили, ей так и не удалось. Скорее всего, они продолжали давно начатую тему, и ничего интересного для Натальи в ней не было, но ей вновь чудились секреты и заговоры. Пройдя с десяток дворов, друзья свернули в переулок, вышли на параллельную улицу и минут через пять остановились у ворот небольшого нового домика. Зиновий за шнурок поднял щеколду, и они вошли в калитку. За тесовым забором послышался звон цепи и злобный рык собаки, перешедший в радостный лай. Ласковый голос Зиновия похвалил собаку. Это обстоятельство зажгло злобой душу Натальи. Она не допускала и мысли, что душегуб может кого-то любить и быть с кем-то ласковым. Когда она проходила мимо дома, от стекла окна с намерзшим у рамных переплетов льдом отодвинулось лицо женщины. Это было еще одним ударом. Судя по всему, Наталья поняла, что и собака, и дом принадлежали Зиновию, а Иван просто шел к нему в гости. Не могут же они вдвоем жить с одной женщиной, а на постой пускать в такой небольшой дом просто некуда. Наталья остановилась, перевела дух и поняла, что просто накручивает себе нервы. Ей было оскорбительно, что обманувшие ее люди живут богаче ее, а еще хуже: пользуются телесными и духовными благами, как безгрешные. Позже она немного успокоилась и, уже трезво оценив все, признала, что дом вовсе не маленький и что Иван с Зиновием, имея деньги и живя нормальной жизнью, не обязаны ограничивать себя в земных радостях. Просто раньше обстоятельства и род их деятельности заставляли быть всегда рядом, теперь они жили каждый своей жизнью. И очень будет жаль, если Александр и вправду уехал на свою неизвестную родину. А пока ей предстояло узнать, где живет Иван. Она повернула назад и еще раз прошла мимо дома. Ни единого звука не доносилось из него. Да и на какие звуки можно надеяться, когда стены сложены из бревен в пол-обхвата. На толкучку она уже не пошла, а повернула домой. Она испытывала сложное чувство обретения и утраты одновременно. Все эти годы она надеялась их найти и отомстить. И вот теперь найдя, потеряла мечту, а мечта всегда прекраснее реальности. Возвратясь домой, она занялась привычными делами. О ее ноги потерлась кошка Рыська. Наталья не сразу поняла причину ее перемен. Занятая своими мыслями, она машинально погладила ее и обнаружила, что живота нет. Кошка успела окотиться. Вернувшемуся вечером с бойни Лешке приказала утопить приплод. Тому не очень-то нравилась эта процедура. Хоть слепые беспомощные котята не вызывали симпатий, все равно было жаль их. Он вспомнил, как выполнял подобный приказ в первый раз. Была весна, он вынес маленькие теплые существа и бросил в лужу. К его удивлению, они и не собирались тонуть. Они отчаянно перебирали лапками, расплываясь в разные стороны и выбирались на берег. Он сбрасывал их вновь и вновь. Они продолжали бороться за свою жизнь. Приказа матери он не мог не выполнить. Поочередно брал котят и удерживал под водой, пока они не переставали вырываться. Тогда его поразило, с какой силой эти крохотные существа отстаивают свое право на жизнь. Люди так не могут, в них страх сильнее этого права. Теперь эту неприятную процедуру он выполнял проще. Принеся из колодца ведро воды, он бросил туда пятерых котят и накрыл ведро крышкой. Кошка осталась равнодушной к их смерти. Она громко мурлыкала, убаюкивая оставленного ей котенка. Отныне и обязанность резать кур Наталья возложила на Лешку. И здесь в первый раз не все прошло гладко. Обезглавленный петух вырвался из Лешкиных рук, побежал через двор и упал, остановленный доской забора. Лешка тогда испытал ужасное потрясение. В этом было что-то магическое. Если убийство своих первых котят он переживал недолго, то петух напоминал о себе в кошмарных снах до следующего петуха. Лукерья теперь топор в руки не брала, хотя затея хозяйки ей очень была не по душе. Ей оставалось лишь общипать тушку.

Глава четвертая

Отгремела гражданская война, оставив в наследство нищету, разруху и сиротство. Не миновало это лихо и Наталью. Покидая под натиском Красной Армии город, белое воинство уносило с собой все, что могло унести и увезти. Ворвавшимся во двор солдатам было глубоко наплевать, что они находятся во дворе офицера, потерявшего здоровье за царя и отечество. Они угнали коров, покидали на подводу свиней и гусей. Не совладали только с курами. Некогда было ловить. Так в одночасье двор опустел, и осталась Наталья ни с чем. Больше всего ее возмутило, что командовал грабителями офицер. Она давно уже начала сомневаться в преимуществе людей высокого происхождения. Большинство их ведут себя в критические минуты как самые последние плебеи. Так что советская власть дала ей то, к чему она стремилась всю сознательную жизнь. Теперь она сама могла себя поднять на нужную высоту, не прибегая к чьей-то помощи. Титулы и высокое происхождение роли не играло. Лукерье пришлось покинуть их дом. Уходя, она плакала. Ей некуда было идти. Но что могла поделать Наталья, когда и сама не знала, с чего теперь начинать. Жила она отныне в новой стране, называемой СССР. Прежняя ее Дальневосточная Республика влилась в это единое государство. Сменилось не только название страны. Карающий меч революции ВЧК превратился в ГПУ. Менялись и другие наименования, не менялась пока что сама жизнь. За время советской власти Наталья потратила все то, что успела приобрести. Она радовалась, обменивая ненадежные денежные знаки на ценные вещи. А потом радовалась, обменивая их на продукты. Она оказалась права, деньги эти потеряли всякую ценность. Запас ценностей иссякал, бойня закрылась, некого было забивать, сапожник никому нужен не был. Люди донашивали последнее. От полного отчаяния Наталью спасало бедствие других. Многие вообще ничего не имели. Однако это было слабым утешением. Надо было срочно что-то предпринимать. Неведомая сила влекла ее на базар. Там была жизнь, там были ценности. С тех пор как она осталась без хозяйства, надобность ходить туда отпала. Торговать было нечем, следовательно, и покупать было не на что. У нее была уйма свободного времени, и она стала ежедневно посещать базар. Торгуя, ежедневно видела одни и те же лица. То же было и теперь. Торговцы ежедневно приходили, и им ежедневно было что продавать. Вновь она была на обочине. Жизнь со всеми ее ценностями проходила мимо. Она начала свое наблюдение. Наиболее привлекательной фигурой ей показался заросший сутулый мужик. Торговал он тем, чего мало у кого еще было. На прилавке у него лежало то же, что и у других: спички, сахарин, папиросы, чай и прочая не дефицитная мелочь. Из-под прилавка же он предлагал водку, сахар, икру красную, копченую семгу, мясные деликатесы и даже конфеты и шоколад достойным покупателям, безошибочно выбирая их в беспрерывной веренице проходящих мимо людей. Где-то ведь он брал эти продукты. Наталья продолжала наблюдать и заметила некоторые несоответствия в его движениях. Порой из череды замедленных и старческих движений вдруг прорывалось легкое и стремительное. Она решила проследить, куда он пойдет с базара. Под вечер мужик сбросал в вещевой мешок оставшийся товар, легко закинул его за плечи и побрел по проулку к ближайшей улице. Здесь он легко запрыгнул в коляску и укатил. Проследить за ним дальше Наталья не могла. На этой тихой улочке извозчики никогда не появлялись. На следующий день она пришла на базар с утра пораньше, выложила на прилавок прихваченные с собой из старого запаса спички, чай и свечки и стала наблюдать. Ближе к обеду мимо лохматого мужика прошел Иван Черных. Он задержался лишь на миг около него, осматривая товар, но Наталья уловила едва заметный жест, сделанный мужиком, и легкий наклон головы Черных. Между ними существовала связь. Чтобы убедиться в правоте своих предположений, она еще дважды приходила на базар со своим нехитрым товаром и каждый раз в одно и то же время появлялся Черных и на миг останавливался у прилавка мужика. Никаких сомнений быть не могло. Они были повязаны этой торговлей. Значит, не угомонились ее бывшие подельщики. Видно, сорванный куш оказался не очень большим. Или успели поиздержаться. Времена-то непростые. У нее появилась реальная возможность если не отомстить, то хотя бы насолить обидчикам. На следующий день она отправилась в ГПУ и донесла на торговца. Усатый дядька с маузером на боку отправил ее с молоденьким парнишкой показать ему его. Наталья заупрямилась было, в ее планы не входила открытая игра, и уж тем более она не собиралась помогать чекистам, как их продолжали называть, несмотря на смену вывески, но дядька ее успокоил, сказав, что она просто покажет объект издалека и будет свободна. И действительно, парнишка ее отпустил сразу, как только она незаметно кивнула в сторону мужика. Домой она не пошла. Как лицо заинтересованное, она спряталась за сарайчиком, служащим кому-то складом, и стала ждать. Парнишка прогуливался по базару и с безразличным видом щелкал семечки. Мужик спокойно торговал, но в какой-то момент он вдруг сорвался с места и исчез в толпе, оставив товар. Все это он проделал с прытью молодого натренированного человека. Получалось, что он всего лишь играл роль старика. Парнишка в это время находился в самом конце проложенного им маршрута. Когда он развернулся и обнаружил, что объект его наблюдений исчез, бестолково пометался по базару и ушел ни с чем. Ниточка оборвалась, из затеи ничего не вышло. Теперь Наталья поняла, что допустила ошибку, обратившись в ГПУ. Единственное, на что она могла в таком случае рассчитывать, – это вред или наказание своим обидчикам. Сама же она от этого ничего иметь не могла. Хорошо, что хватило ума не рассказать про Жадина, наверняка связанного с ним. Нельзя действовать спонтанно под действием эмоций. Впредь сначала надо будет думать. Пришлось все начинать сначала. Несколько дней наблюдения ничего не дали. Место сутулого торговца пустовало. Почему-то его никто не занимал, хотя оно было удобным и выгодным, находилось на входе. Мимо него проходили все входящие на базар. Только через неделю место заняла молодая бойкая бабенка. Типичная торговка, веселая и горластая. Сначала Наталья ею не заинтересовалась, решив, что это новичок, не знающий правил, но никто не предъявлял ей претензий, и Наталья сосредоточила внимание на ней. Вскоре она отметила, что женщина торгует теми же продуктами и в той же манере. Стало ясно, что она заменила предшественника. Это убеждение укрепилось, когда в положенное время к ней подошел Иван Черных. Он постоял у прилавка, разглядывая товар, и с равнодушным видом отошел. На этот раз Наталья не заметила никаких жестов. Торговка явно не знала его. В конце дня она, как и ее предшественник, прошла на соседнюю улочку и села в коляску. На следующий день Наталья наблюдала, как торговка приехала на той же коляске и вышла на том же месте. Подтащила к краю коляски тяжелый мешок. Встав к нему спиной, продела руки в лямки и, приняв тяжелый груз на плечи, пошла на базар. Никто ее не сопровождал, никто не помогал. Наталья затосковала. Жизнь уже не проходила, а проносилась мимо нее. Несколько дней она хандрила, не выходя из дома и выполняя лишь самую необходимую работу по дому. Остальное время лежала в постели с влажным полотенцем на лбу. Наконец, ей наскучило это занятие. Пользы от него не было, а избыток свободного времени не давал избавиться от навязчивых мыслей о своей несостоятельности. Она, способная, умная и красивая женщина, вновь оказалась на обочине жизни и ничего не могла изменить. Пересилив хандру, она опять стала наведываться на базар и прохаживаться по городу. Если на базаре ей так ничего нового выяснить не удалось, то во время прогулки в оживленном районе города ей наконец улыбнулась удача. Она неспешно шла по вечернему городу среди таких же праздных людей, когда увидела идущего навстречу Ивана Черных. Его плечи оттягивали тяжелый мешок и охотничье ружье, опущенное вниз стволом. По снаряжению трудно было понять, возвращается он или только собрался на охоту. Наталья спешно отвернулась и пошла назад, загороженная от глаз Ивана идущей медленным шагом парой. Вскоре Иван обогнал ее, и она осторожно пошла следом. У кинематографа «Макс Линдер» его дожидалась знакомая коляска. Она была развернута навстречу. Черных снял с себя мешок, поставил его на пол коляски и сел сам. Коляска укатила в неизвестном для Натальи направлении. Где-то по дороге Иван сойдет, оставив свой мешок. Возница довезет мешок до нужного места, откуда торговка приедет с ним утром на базар. Следующие два дня дежурства у кинематографа ничего не дали, а на третий все повторилось, только вместо Черных был Зиновий Кашкин. Как и в первый раз, узнать что-то еще ей не удалось. Стал ясен график поставок и больше ничего. В довершение неясностям коляска у кинематографа больше не появлялась. Естественно, что они сменили место встречи. Иначе можно примелькаться. Праздно в городе живут немногие, и только эти немногие да воры и беспризорники ежедневно прогуливаются в привычных местах. Наталья попыталась наблюдать за улицей, на которой жил Зиновий, но ничего нового не узнала. Из дома весь день никто не выходил, кроме женщины, виденной ею в окне. Не видела даже Ивана Черных, хотя тот должен был наведаться на базар. Выходило, что и точно Иван с Зиновием наконец расстались и живут порознь. Ну, это не проблема. Когда будет нужда, она быстро найдет его. Зная график их поставок, она еще два дня продежурила, фланируя по переулку и заходя в конец улицы, откуда она просматривалась до самого конца, но никто не появлялся. Получалось, что сменилось не только место встречи, но и время. Надо было дежурить по ночам, но на это Наталья не отважилась. Грабежи и разбой случались каждую ночь десятками. Она решила подключить к делу Лешку. Должен же он хоть как-то отрабатывать свой хлеб. Вечером она напрямую его спросила:

– Хочешь увидеть человека, участвовавшего в убийстве твоего отца?

– Хочу, – не задумываясь, ответил тот.

– Завтра я покажу дом, в котором он живет. Поиграешь там, приглядишься. Только делай все с оглядкой, чтобы никто не заметил. Если догадаются, что за ними следят, дело может обернуться худо. Ну а если удастся увидеть, постарайся запомнить так, чтобы и ночью мог узнать.

Это пожелание было лишним. Лешка и без того знал, что должен узнать своего кровного врага в любой обстановке и в любом обличии. Удивило только то, что, посылая следить за одним человеком, она говорила о нем во множественном числе. Выходило так, что там мог оказаться и еще кто-то. Ведь, как знал Лешка, убийц было трое. Ему пришлось почти весь день провести на улице вблизи от дома Черных. Из дома долго никто не выходил. Потом он слышал мужской голос, беседующий с собакой во дворе. После обеда из калитки вышла женщина, в хорошей одежде, уже немолодая. После этого со двора снова донесся мужской голос. Хоть стоял уже апрель, но день выдался пасмурный и холодный, и Лешка стал мерзнуть в своей легкой одежонке. Да и скитаться весь день ему надоело. Забыв о предостережении матери, он подошел к тесовым воротам и заглянул через широкую щель во двор. На крыльце сидел и курил самокрутку широкоплечий, здоровенный мужик с густой окладистой бородой. Только от вида его мощи Лешке стало страшно. Отомстить такому ему пока нечего и мечтать. Долго вглядываться не пришлось, мужик навсегда остался в его памяти с первого взгляда. Дома его ждало еще одно задание. С наступлением сумерек он должен был вернуться к тому дому и, если ночью из него кто-то выйдет, проследить его до самого конца. То есть Лешка должен был выяснить его конечный пункт. Пререкаться, а тем более отнекиваться Лешка был не приучен. Собственно, он и не знал, что это такое. Во всяком случае в его жизни такого не было. После долгих подсчетов Наталья пришла к выводу, что именно сегодня должна произойти передача продуктов. Вот только кто именно будет это делать, высчитать ей не удалось. Она запамятовала, кто был последним. Да и они могли меняться, как им вздумается. Оставалось надеяться на счастливый случай. Ну а если не повезет сегодня, Лешке через два дня придется караулить снова. Беда небольшая.

Вслед за прохладным днем наступила довольно холодная ночь. Лешка жался в подворотне через два двора напротив. Сначала он даже не мог шевелиться, боясь быть замеченным, но не теми, за кем следил, а теми, кто неслышно скользил в темноте вдоль заборов так, что даже собаки не просыпались, заглядывая во дворы и высматривая, чем бы поживиться. В остальном улица была пустынной. С наступлением темноты пригородные улочки словно вымирали. Люди боялись выходить на улицу, прячась в своих домах с глухими дворами и спущенными на ночь с цепей волкодавами. Здесь по ночам патрули появлялись от случая к случаю, постоянно они ограждали граждан от посягательства преступных элементов только на оживленных улицах города. Окончательно замерзнув, Лешка решил, что взять с него нечего, вышел из подворотни и принялся бегать на цыпочках, чтобы не производить шума. Так ему удалось немного согреться. Он вернулся в свою подворотню и тут заметил, что одно окно в том доме слабо светится. Он замер, превратясь в слух и внимание. Вскоре донеслись слабый звук открываемой двери и громкий звон собачьей цепи. Едва слышный голос что-то говорил, очевидно, успокаивал собаку. Потом тихо открылась калитка, из нее вышел хозяин и тихо прикрыл ее. Немного постояв, он скорым шагом пошел вдоль улицы, ступая совершенно неслышно. Это обстоятельство сильно удивило Лешку. Это при таком-то большом теле! Отпустив мужчину на приличное расстояние, он пошел за ним, прижимаясь к заборам, как это делали виденные им воры. Внезапно дорогу мужчине преградила метнувшаяся от забора тень. Раздались приглушенный стон и звук падающего тела. Силуэт преследуемого им человека продолжал свой путь. Лешка не на шутку струсил. Отпустив мужчину подальше, он большими скачками на цыпочках проскочил место, где черным бугорком лежал тот, кто пытался остановить мужчину. На какое-то мгновение Лешка выпустил из виду преследуемого и сразу потерял его в кромешной тьме безлунной ночи. Он остановился и прислушался. Едва уловимые звуки шли с пустыря. Лешка свернул на него. Мужик шел к реке. Бесшумно идти стало труднее. Прошлогодний бурьян путался под ногами. Хорошо, что он не успел высохнуть. Иначе треск за версту был бы слышен. Вскоре Лешка вновь увидал неясный силуэт мужика. Тот подошел к старому рыбацкому сараю и скрылся в нем. Подкравшись с задней стороны сарая, Лешка нашел на ощупь щель между толстых горбылей и попытался заглянуть вовнутрь. Внутри сарая темнота была еще гуще. Он не знал, что делать дальше. Зайти в сарай следом за мужиком у него не хватало духу. Уж больно опасно, а так он ничего не узнает. В этот момент его сомнения развеял слабый свет из щели. Он быстро припал к ней и успел увидеть сидящего на чем-то мужика. Он прикуривал, у его ног высветился большой мешок. Вскоре он вышел, и Лешка пошел снова за ним. Тот шел напрямик к ближайшей улице. Там его ждала коляска. Бросив в нее мешок, мужик повернул в сторону дома. Лешка понял, что его миссия закончена, и тоже побежал домой, стараясь не шуметь и прячась в тени заборов.

Хоть и не прошло Лешкино выслеживание даром, но ясности никакой не принесло. Просто стал известен еще один этап. Если бы видеть всю цепочку доставки продуктов на базар, она, скорее всего, не оказалась бы сложной. Выходило, что идея и заключалась в этом. Они старались все делать так, чтобы эта цепочка не была видимой, и это делало их неуязвимыми. Иван, скорее всего, не знал того, кто доставляет продукты в сарай. Значит, в случае провала из дела выбывает только одно звено. Скорее всего, у того, кто это дело организовал, таких звеньев несколько. Уж очень все хорошо продумано и законспирировано. Предстояло выяснить, кто доставляет продукты в сарай и откуда. Дав Лешке в очередную ночь выспаться, на следующую отправила дежурить у сарая. Первая ночь была потрачена напрасно. Следующую пропускать было нельзя, поэтому Наталья, понимая, что Лешка не выдержит, разрешила ему пропустить занятия в школе. Большую часть дня он проспал, а перед наступлением сумерек вновь отправился на реку к сараю. Ждать пришлось недолго. Вскоре он услышал с реки плеск весел. В берег уткнулась носом плоскодонка. Из нее тяжело выбрался мужчина, кряхтя, вытащил мешок и поволок его в сарай. По тому, как он тяжело дышал и медленно двигался, Лешка понял, что это старик. От воды исходило едва заметное свечение, и лодку хорошо было видно. Старик вернулся к лодке, забрался в нее и оттолкнулся веслом от берега. Лодку стало сносить. Старик спешно развернул ее против течения и принялся усердно грести. Течение у берега было слабым, но он с трудом преодолевал его, медленно продвигаясь вперед. Лешка следовал за лодкой по берегу. Старик однозначно жил близко к берегу, а ближней к реке была всего одна улица, Заречная, и находилась она неподалеку. Лодка теперь шла быстрее. Очевидно, старик не был таким уж немощным, просто страх и волнение сбивали его с ритма, внося в его действия бестолковую суетливость. Между всплесками Лешка отчетливо слышал частое и хриплое дыхание гребца и думал, что могло старого человека заставить так надрываться. О том, что тот еще и жизнью рискует, Лешка не догадывался. Он воспринимал все происходящее с ним игрой, затеянной матерью с целью закалить его и подготовить к самостоятельной жизни. В самом начале Заречной улицы лодка причалила к берегу. Старик привязал ее к колышку и вошел в ворота ближнего дома. Лешка, довольный собой за удачно выполненное задание, побежал домой. Удача, как и беда, одна не ходит. Выслушав Лешку, мать впервые назвала его молодцом, и что еще удивительнее: накормила завтраком со своего стола, дав в придачу кусочек сахара. Лешка воодушевился и готов был продолжить сыскную работу, но Наталье он пока не был нужен. Теперь дело было за ней. Под видом переселенки, ищущей жилье, она походила по Заречной улице и исподволь выяснила, что в последнем доме живет кладовщик с городских продовольственных складов Семенов Никита Петрович. Позже она еще наведывалась на эту улицу и сама наблюдала, как к воротам средь бела дня подъехала груженая телега с закрытым брезентом грузом. Возницей был сам кладовщик. Он открыл ворота и завел под уздцы лошадь во двор. На задке телеги сидел охранник с винтовкой. Ворота закрылись. Что там происходило после, Наталья могла только догадываться. Выходило, продукты вывозились официально. Здесь воровали не крохами, а целыми телегами. Войти в дело, о чем мечтала Наталья, при таком раскладе было просто невозможно. Только теперь она поняла, что ее прежний криминальный опыт и опытом-то назвать нельзя. Так себе, пообщалась накоротке с бандитами, вот и весь опыт. Однако эти бандиты в деле, а она должна прозябать на голодном пайке. После долгих размышлений она решила прибегнуть к шантажу. Таким способом она еще не пыталась заработать. Вечером, когда Степан заснул, она достала чернильницу, ручку, вырвала из тетради в клеточку развернутый лист и села писать письмо:

«Уважаемый Никита Петрович!

Я глубоко убеждена, что все люди имеют одинаковые права на счастье, и мне крайне неприятно, что одни могут это право реализовать, используя свое положение, другие не могут, поскольку не имеют этого положения, как я, например. Подобные мне вынуждены довольствоваться малым, созерцая со стороны чужое благополучие. Поэтому я считаю, что будет справедливо, если вы поделитесь со мной частью нечестно заработанных денег. В противном случае о вашей ночной деятельности и упражнениях в гребле станет известно компетентным органам. Мне известна вся последовательность доставки продуктов на базар. Известны и исполнители. Для примера назову двух членов вашей банды. Это Иван Черных и Зиновий Кашкин. Моя осведомленность исключает ваш отказ в выплате мне суммы в размере…»

Тут она задумалась. В какую сумму оценить возможности кладовщика? Ведь она и понятия не имела, что он с этого получает. Да и деньги были просто бумагой, которую не сегодня, так завтра государство поменяет. Нужен был постоянный, стабильный доход. Тут же кроме крупных неприятностей ее ничто не ждало. Ведь как не хитри, а рано или поздно станет известно имя шантажиста. Тогда убьют, не моргнув глазом. Сейчас за старую телогрейку убивают. Да это была игра с огнем, в которой сгореть было как дважды два – четыре. Да, тут было над чем задуматься. Были бы деньги как деньги, тогда хоть схитрить можно было бы. А так, когда их чуть ли не на вес считают, без извозчика и не увезешь. Вот система: ни украсть, ни вора наказать. Вконец расстроившись, она отложила свою писанину, разделась, задула лампу и легла рядом со Степаном. Сон не шел. Мирное похрапывание Степана не давало сосредоточиться на все время ускользающей мысли. Это стало раздражать, и Наталья в сердцах ткнула мужа в бок локтем. Тот замычал и проснулся. Восприняв толчок в бок как сигнал к действию, он повернулся к Наталье и обнял ее. Это еще больше ее разозлило. Она сбросила с себя его руку и отвернулась. Степан тоже отвернулся, обиженно посопел и вскоре снова уснул, а Наталья принялась строить планы один нелепее другого. Потом вспомнила, как навела на старьевщика бандитов. Как ловко и легко тогда все прошло. Почему они сами не могли до этого додуматься? Ей и в голову не приходило, что честные воры не грабят своих скупщиков, это их хлеб. А у этих бандитов не было никаких принципов. Узнали, что можно хорошо поживиться, вот и убили, а что этим уничтожили канал сбыта другим ворам, им и дела не было. Наталья оставалась в неведении и была горда своим прошлым делом. Это еще больше настраивало ее против своих подельщиков, не умеющих даже думать. Однако наглости и смелости у них не отнять, потому они и теперь при деле. Так что нечего шантажировать какого-то кладовщика, который привозит продукты к себе домой, не таясь. Раз не боится, есть на это основания. Вот эти основания и надо выяснить. Придя к такому заключению, Наталья успокоилась и вскоре уснула.

Она возобновила наблюдения за кладовщиком и вскоре выяснила, что телега заезжает во двор груженой, таковой и выезжает через сравнительно небольшой промежуток времени. Что происходило во дворе, Наталья знать не могла. Подойти к воротам и подглядеть она побоялась. Пришлось снова прибегнуть к помощи Лешки. Поскольку телега приезжала каждый день в одно и то же время, много усилий не потребовалось. Уже через два часа после ухода Лешка вернулся и сказал, что во дворе с телеги взяли немного чего-то. Охранник со стариком отнесли это в дом и вышли из дома минут через тридцать. После этого выехали со двора и уехали в город. Официальной долей кладовщика эти продукты никак не могли быть. Значит, он воровал. На складах ухитрялись положить в телегу лишнего. Остальные продукты развозились по столовым нового управленческого аппарата или по коммерческим магазинам. Почему же тогда он открыто сначала ехал к себе, а уж потом по столовым? Поразмыслив, Наталья пришла к выводу, что кладовщик попросту приезжал домой обедать. Тем более что его улица была почти по пути. Надо было съехать лишь с тракта, проходящего по соседней улице. Возможно даже, что эту поблажку ему предоставили за то, что он совмещал обязанности кладовщика и возницы. Охранника он кормил в обмен на молчание. Вроде все получалось складно, но сам кладовщик в таком случае был всего лишь мелким воришкой и не мог представлять интереса. Все это были одни предположения и догадки. От них у Натальи голова шла кругом. Нужна была ясность, и она решила встретиться с ним, не находя ничего лучшего. Втайне она надеялась, что весь вывозимый кладовщиком товар ворованный, а он воровал уже сворованное. В противном случае недостачу продуктов давно бы заметили. Когда они отпускаются официально, идет строгий учет, и украсть не просто. И эта вольность с заездом домой, когда на подводы с продуктами нападают средь бела дня. Если это так, то на него можно надавить. Отвертеться он не сможет, побоится мести. Крысятничество во все времена пресекалось жестко.

Зная распорядок дня кладовщика, она пришла к его дому под вечер. Заканчивался апрель, было довольно тепло, несмотря на то что солнце уже скатывалось к горизонту и его лучи переставали греть землю. Наталья присела на лавочку у ворот соседнего дома. Было время, когда хозяйки готовят ужин, поджидая своих домочадцев, и оттого улица была пустынной. Даже неугомонная ребятня куда-то запропастилась. Из переулка, идущего от тракта, появился кладовщик. Шел он медленно, сутулясь и приволакивая ноги. Только теперь Наталья хорошо его рассмотрела и отметила, как он стар и изможден. Жизнь усердно над ним поработала. В ней даже шевельнулось чувство, схожее со состраданием, но быстро переросло в уверенность, что сломать такого старика не составит труда. Она поднялась с лавочки и медленно пошла навстречу. Он попытался разойтись с ней, но она остановилась. Ему ничего не оставалось, как остановиться тоже. Оторвав от дороги взгляд, он вопросительно посмотрел на нее.

– Здравствуйте, Никита Петрович, – поприветствовала Наталья тихим вкрадчивым голосом.

– Здравствуйте, – растерянно отозвался тот. – Разве мы знакомы?

– Знакомы, но пока односторонне. Я о вас знаю все, вы обо мне – ничего.

– Чего вы хотите? – настороженно и с явным испугом быстро спросил кладовщик.

– Нам есть о чем поговорить.

– Сомневаюсь.

– Зря сомневаетесь. Это в ваших интересах.

– Не уверен, что у нас могут быть общие интересы. Вы из ГПУ?

– К вашему счастью – нет. Иначе разговор бы не носил приятельский тон и проходил бы не здесь. Кстати, нам тоже не мешало бы сменить место разговора. Может, пригласите в дом?

– Если вы не официальный представитель, нам не о чем говорить. Да и вообще не понимаю, почему я должен с вами говорить да еще приглашать в дом, – он решительно отстранил ее и пошел к калитке.

– Я вас предупредила, – холодным тоном произнесла ему в спину Наталья. – Нам есть о чем поговорить, и это в первую очередь нужно вам. Если не хотите говорить со мной, будете говорить с сотрудником ГПУ. Выбирайте.

– Что вы от меня хотите? – стоя к ней спиной, устало спросил кладовщик.

– Пока мне нужно с вами просто поговорить. Возможно, мы придем к взаимно выгодному соглашению. Решайте, мне бояться нечего, а о вас я знаю очень много, если не все.

– Ну хорошо, проходите, – распахнул он калитку, пропуская Наталью. – Идемте во флигелек. В доме полно народу, там не поговоришь, – он распахнул дверь в пристройке, расположенной рядом с крыльцом. Это была маленькая комнатка с деревянным топчаном, колченогим столом и парой таких же стульев. – Присаживайтесь, – пододвинул один из них он ближе к Наталье. Та основательно села, но прямая спинка стула не позволяла расслабиться, давила на затылок и спину. Пришлось отодвинуться на самый краешек. Сам хозяин, зная дефекты своей мебели, сел на топчан, покрытый серым солдатским одеялом. – Я вас слушаю, – спокойным тоном произнес он, явно успокоившись.

– В общем так. Я не буду ходить вокруг да около и буду говорить напрямую. Мне известно, как я уже говорила, о вас все. Я знаю, что вы приворовываете и потом продаете продукты на базаре. Не сами конечно, через помощников.

– Нет у меня никаких помощников, – раздраженно произнес хозяин. – И ничего, как вы изволили сказать, не приворовываю.

– Да полно вам, Никита Петрович, – с укором сказала Наталья. – Если б я не знала, я бы не пришла. Я проследила всю вашу цепочку. От склада и до базара. Знаю всех ваших подельщиков. Ваше счастье, что не ГПУ, а я это сделала.

– Господи, какие еще подельщики. Уголовщина какая-то.

– Люди, связанные с вами, и называются в уголовном мире подельщиками.

– Я не уголовник, – истерично взвизгнул Никита Петрович.

– Ну да, – легко согласилась Наталья. – Пока вы еще не уголовник. Пока вы всего лишь мелкий воришка.

– Как вы смеете! – искренне возмутился хозяин.

– Смею, смею, – насмешливо откликнулась Наталья. – Вы считаете, что если у крупных воров берете немного, то это не воровство, а честная дележка?

– Вот именно, – запальчиво произнес хозяин и сразу сник, поняв, что с головой выдал себя. Наталья ликовала. Оправдались самые смелые ее предположения. – На моих плечах девять ртов, – уже извинительным тоном продолжал Никита Петрович. – Их кормить надо. Оба сына погибли, а снохи с детьми на мне остались. Что делать, как кормить? Я всю жизнь на этих складах проработал. Воровали, конечно, и раньше. Но не в таких масштабах и не так нагло. Да и голода тогда не было. Сам-то я никогда и крошки не брал. Жили и без того безбедно, а что начальство творило, то на их совести. Им перед Богом за это отвечать. А тут припекло, внуки есть требуют, а что я им из своего пайка дать могу? Шиш да еще маленько. А тут меня надоумили, что не весь товар идет со складов официально. Часть вывозится по поддельным документам, и он учитывается на глазок. В общем, если брать немного, то никто никогда не обнаружит. Я и согласился. Положение безвыходное, – виновато посмотрел он на Наталью. – Господи, чего это я перед вами разоткровенничался. Кто вы такая, чтобы ответ с меня требовать?! – вдруг сорвался он. – Что вы меня терзаете? Я старый, больной человек. Оставьте меня в покое!

– А ну уймитесь, – резко осадила Наталья, и он сразу сник, устало откинувшись к стене. – Зла я вам не желаю. Я же предупредила, если договоримся, выгода будет обоюдной.

– Господи, да что я могу!? – вновь сорвался хозяин. – Я всего лишь брал немного продуктов и оставлял их в указанном месте. Больше я ничего не знаю.

– Кто вам подсказал, что так можно поступить?

– Да мужик один, совершенно незнакомый. Здоровенный такой, волосатый. Он не подсказал, он приказал таким тоном, что откажись – сразу трупом станешь.

– Личность знакомая. Я предполагала, что это его затея. В общем так, теперь будете работать со мной. Риска меньше, доход больше.

– Что-то вы много на себя берете, – с изрядной долей сарказма произнес Никита Петрович.

– Ровно столько, сколько мне по силам. Скажите, а охранник что из себя представляет? Он не опасен?

– Да Боже упаси. Отличный и надежный охранник, но мозгов как у курицы. Он все воспринимает как должное, а любое добро помнить будет до гроба. Его накорми, и он в лепешку расшибется, чтобы угодить.

– Значит решено. Теперь продукты сбывать буду я.

– Это только вы решили. Я не решал.

– Ваше мнение уже не имеет значения. Или вы соглашаетесь, или я сдаю вас тем, у кого вы воруете. У них свой свод законов. Поверьте, это гораздо хуже, чем ГПУ.

– Господи, – вновь запричитал Никита Петрович. – Стоит однажды проявит слабость, потом всю жизнь тобой помыкать будут.

– Для вас все изменилось в лучшую сторону, – успокоила его Наталья. – Вам не придется по ночам таскать мешки, трястись от страха и грести на лодке против течения. Вы просто заедете во двор магазина и сгрузите ту часть товара, которую вы обычно брали. Все тихо и чинно. Возможно, что совпадет так, что этот магазин окажется в ваших накладных. Ну а если не окажется, в случае проверки можно сослаться и на ошибку, не туда, мол, заехал, закрутился. Документ-то у вас есть.

– Все-то вы знаете, все вынюхали, все у вас легко и просто. Даже про течение знаете. Наверное, и мое пыхтение слушали, когда я греб? – с горечью произнес Никита Иванович.

– Конечно, слышали, – равнодушно отозвалась Наталья. – Мы ничего не делаем, пока все не выясним, – на всякий случай во множественном числе сказала о себе Наталья.

– А вы не боитесь, что вас саму убьют? Меня все пугаете, а о себе не думаете. Что я скажу тому здоровяку, когда ответ потребует? Я не думаю, что они добровольно откажутся от добычи.

– Это моя забота. Даю слово, что к вам он не придет.

– Почему я должен вам верить?

– Потому что этот человек – опасность для меня в неменьшей степени. Я найду способ оградить от него и себя, и вас. Как только я решу этот вопрос, я свяжусь с вами, и мы конкретно все обсудим. А теперь до свидания, – Наталья поднялась и направилась к выходу. Хозяин даже не встал проводить ее. Может, он обессилел от свалившейся на него проблемы, а может, таким образом выражал протест, цепляясь за последнюю возможность показать, кто здесь хозяин. Наталье это уже было неинтересно. Она легко выиграла первый раунд. Оставалось решить проблему с Черных и Кашкиным. Она откровенно блефовала, гарантируя Никите Петровичу безопасность. Эту задачу было труднее решить, чем заставить раскрыться заезженного жизнью перепуганного старика. Весь вечер и половину ночи она билась над этой проблемой и пришла к выводу, что ей вновь придется идти в ГПУ и доносить на торговку. Она, как убедилась Наталья, не знала ни Черных, ни Кашкина. После провала сутулого они стали осторожнее. Теперь же арест торговки им напрямую не грозил, но она знала возницу, а тот в свою очередь знал их. И это главное. Возница должен исчезнуть. Она понимала, что эта смерть не будет оправдана в материальном плане, но она гарантировала полный успех, а ей надо было вернуться к полноценной жизни. После провала двух продавцов и смерти возницы они наверняка не захотят рисковать и найдут себе другой источник дохода. В то, что они угомонятся и отойдут от дела, теперь Наталья не верила. Это было у них в крови, было смыслом жизни. В дело должен был вступить Степан. Его полное бездействие в последний год начинало ее раздражать. Два иждивенца на одну женщину – это слишком. Платить Степану всю жизнь только за то, что он когда-то поднял ее по иерархической лестнице выше на пару ступенек, что теперь утратило всякий смысл, она не обязана. Бывшие господа еще пытаются что-то из себя строить, но это уже агония. Ничего их происхождение не стоит, да и сами они, растеряв чины и поместья, утратили всякую ценность.

Не откладывая решение проблемы в дальний ящик, она уже за завтраком начала разговор:

– Степа, тебе не кажется, что ты засиделся без дела?

– А что я могу со своими ногами? Все дела нэпманы прибрали к рукам. Они мастеров берут, а я самоучка. Им моя работа не понравилась. Ты же знаешь, что я пытался, да ничего не вышло.

– Ага, и быстро успокоился. Совесть у тебя чиста. Ты же пытался, – с откровенной издевкой произнесла Наталья. – С этой твоей попытки я ничего не поимела, а кормить вас должна каждый день. Лешка ничего в дом не приносит, так в доме все на нем, мне помогает, чтобы у меня было время ваши проблемы решать.

– Что ты от меня хочешь? – обиженно спросил Степан.

– Помощи. Если ты не выполнишь мою просьбу, есть нам в ближайшее время будет нечего.

– Как это нечего? Ты же столько ценных вещей в дом приносила.

– А где они теперь, не знаешь? Ты хоть раз спросил, сколько стоит буханка хлеба? Сейчас-то цены полегче стали, а год назад за золотое кольцо только булку хлеба и можно было купить. А тебя ведь такой рацион не устраивал, тебе еще и рыбки с мясом подавай. Вот и уплыли мои драгоценности, как и приплыли.

– Чем я тебе могу помочь? – хмуро спросил обиженный Степан. Наталья в таком тоне с ним никогда не разговаривала. Это наводило на мысль, что дела действительно плохи.

– Я нашла небольшое дельце, но мне мешает один человек. Доход не ахти какой, но при нашем положении выбирать не приходится. В общем, ты должен убрать этого человека.

– Как это убрать? – растерялся Степан.

– Как убрал ту бедную дурочку, – спокойным тоном напомнила Наталья. – Я уже сказала, что выбора у нас нет. Так что это вопрос решенный. Я не думаю, что это будет сложно и опасно. Этот человек стоит со своей коляской на безлюдной улочке. Надо лишь найти повод сесть к нему в коляску. Седока он дожидается обычно не на облучке, а в коляске с поднятым верхом. Все, что произойдет в коляске, останется втайне. Ты сойдешь и спокойно уйдешь. Когда его обнаружат, ты уже будешь дома. Хотя, постой, я не учла одну деталь, – Наталья умолкла, анализируя предстоящие события. Если она донесет, возница вечером может и не приехать, а если и приедет, его уже будут ждать чекисты. Значит, убирать его надо после того, как он ссадит торговку. – Дело надо будет провернуть с утра. Иначе не получается. Я тебе покажу коляску сегодня вечером, а завтра утром, когда он высадит торговку, попросишь его подвести до центра. По дороге будет много безлюдных мест. Ты представь, что режешь свинью. Ты ведь в этом деле поднаторел. Поначалу не мог, а потом втянулся.

На этот раз Степан выполнил задание гораздо спокойнее, без лишних суеты и переживаний. Вечером Наталья устроила ему праздник, ничуть не хуже того давнего. Ради этого стоило рисковать. О том, что он лишил жизни человека, он не думал. Страх разоблачения был гораздо сильнее каких-то эмоций. Для Натальи второй донос в ГПУ не прошел бесследно. Ей пришлось подписать бумаги, по которым она становилась, если говорить прежним языком, тайным осведомителем. Теперь она была обязана активно сотрудничать с органами следствия и дознания. Это ее мало расстраивало. Будет белка, будет и свисток. Оставалось проверить, отказались ли от дела Иван с Зиновием или нет. Для этого она встретилась с Никитой Петровичем и приказала ему доставить продукты на прежнее место, а после проверить, забрали их или нет. Тот повиновался беспрекословно. То ли был сломлен, то ли привык подчиняться более сильному, а может, просто оказался в безвыходном положении. Во всяком случае, через три дня Наталья знала, что продукты не были забраны. Можно было налаживать свой канал сбыта. Проблемы в этом не было. В свое время она часть продуктов со своего хозяйства, когда не удавалось продать все, сдавала оптом одному дельцу из купцов. Теперь он благодаря новой экономической политике имел магазин и торговал вполне легально. В его магазин и завозил продукты Никита Петрович. Жизнь немного наладилась. Не было страха перед завтрашним днем. Кусок хлеба был гарантирован. Но самым главным было то обстоятельство, что Наталья больше не чувствовала себя выкинутой из жизни. Она в ней участвовала. Что касалось риска, то он был минимальным. И это только стимулировало, делало жизнь наполненной. Так прошли лето, осень и зима. Снова наступила весна. По ночам еще властвовала зима, а днем солнце загоняло ее в тайгу. В тень высоких берегов рек и оврагов, в густую чащу деревьев. Замерзшая за ночь снежная мешанина по утрам звонко крошилась под ногами. Позже солнце растапливало ее, снова превращая в месиво из грязного снега, воды и конского навоза. Но даже это обстоятельство не могло испортить праздника. Было легко и радостно беспричинно, что случается только весной. Даже утренний подмороженный воздух пах арбузом. Чудом крайне редким и экзотическим в этих местах. Весна не лучшая пора для стариков. Никита Петрович заболел, и за него продукты со складов вывозили его помощник и прежний охранник. Наталья всполошилась, когда Никита Петрович предупредил ее о своей болезни и сказал, что за него будет его помощник. Но тот успокоил ее, заявив, что этот человек вполне надежен и давно получает мзду за молчание. Скорее всего, сам он уже не вернется на работу, сердечные приступы вконец измучили и обессилили его. Что касается Натальи, то он про нее ничего не знает. Однако Наталья не успокоилась и стала контролировать привоз продуктов. Ей казалось, что помощник когда-нибудь все перепутает и провалит дело. К назначенному времени она была у магазина. Подвода подъехала вовремя. Охранник спрыгнул с нее и постучал кулаком в ворота. Они открылись, и стал виден двор с людьми в кожанках. Первым делом у охранника отняли винтовку, потом с подводы стали снимать брезент. Дальше Наталья ничего не успела увидеть. Ворота закрылись. Она обошла двор. Хотела зайти в магазин, но двери были заперты изнутри. Ноги предательски обмякли, страх ледяной рукой сжал сердце. Она медленно побрела на непослушных ногах подальше от магазина. Постепенно она пришла в себя и смогла рассуждать логически. Арест охранника и помощника ничем ей не грозил. Они ее не знали. Хозяину магазина выдавать ее нет никакого смысла. Наверняка он попался на чем-то более серьезном, и крохи, которые поставляла ему она, попросту могут и не заметить, когда во двор въехала полная подвода с продуктами, вывезенными со склада по поддельным документам. Хоть как верти, а прямого отношения ко всему этому у нее не было. Оставался Никита Петрович. Если начнут копать, то его не минуют. Хоть он и утверждал, что ворует начальство, самому ему выкрутиться не удастся. Он все видел, все знал о происходящем. На накладных рядом с подписью начальника складов стояла и его подпись. Человек он безвольный и трусливый, расскажет все, даже если его об этом не попросят. Наталья поймала извозчика и поехала навестить старика. Домочадцам он однажды представил ее как представителя инспектирующей организации. И те с тех пор воспринимали ее как начальство главы семейства. На этот раз она не стала заявлять о своем визите и незаметно прошла во флигелек, в который Никита Петрович переселился после смерти жены подальше от шумных внуков и скандальных снох. Когда Наталья вошла, он спал, закрывшись серым одеялом до самого подбородка. Во флигеле было прохладно, и поверх одеяла ноги были накрыты еще и полушубком. Наталья присела на неудобный стул и тихонько коснулась плеча старика. Тот моментально открыл глаза и оторопело посмотрел на гостью.

– Здравствуйте, Никита Петрович, – приветливо поздоровалась она. – Как себя чувствуете?

– Лучше и не спрашивайте, – безнадежным тоном тихо отозвался тот. – Не жилец я, видно, уже. С каждым днем все хуже и хуже. В груди порой боль такая, что хоть на стену лезь.

– Иногда лучше умереть, чем остаться в живых, – загадочным тоном произнесла Наталья.

– О чем это вы? – сразу напрягся больной.

– Да о ГПУ, – резко и громко сказала Наталья. – Арестовали вашего помощника вместе с охраной и продуктами. Скоро будут здесь. Готовьте заранее ответы на их вопросы.

Эффект был достигнут. Старик побледнел, схватился одной рукой за грудь, а другой потянулся к пузырьку темного стекла на столике. Наталья отодвинула его подальше. Зрачки старика расширились от ужаса и удивления.

– Вы что, в застенки попасть хотите? Да вы и одного допроса не выдержите. Там еще больнее будет. Лучше в постели умереть.

Губы старика кривились в безмолвной мольбе. Он все еще тянулся к лекарству, но пальцы свела судорога, рука безвольно опускалась вниз. Наконец, она свисла с топчана на пол, по телу пробежала конвульсивная дрожь, потом оно вытянулось, выгнулось и опало. Старик был мертв. Наталья посидела немного и пошла в дом сообщить и упрекнуть домочадцев в бездушном отношении к старику, принявшему смерть в полном одиночестве. Теперь ее ничто с ним не связывало. Она была свободна от подозрений и преследований. Но эта эйфория продолжалась недолго. Радость избавления от беды улеглась, и вернулось ее извечное состояние незаслуженно обиженного, выброшенного на обочину жизни человека. Да, она вновь была на обочине, а жизнь не замерла даже на миг, чтобы бросить на нее взгляд, вселяющий надежду. Во всей этой истории пострадали все, даже охранник. Арестовывать его было не за что, он действительно ничего не знал. Он просто охранял. Но он лишился бесплатных обедов. Утрату эту ему едва ли кто компенсирует теперь. Арестовали и хозяина магазина, и почти всех работников продовольственных складов. Работали там люди в основном грамотные, со старой закалкой, а новая власть не захотела в это вникнуть и понять, что, сломав строй, надо ломать и систему с привычками.

Глава пятая

Весеннее солнце нагрело вышарканные задами лавки у калиток, выманило из домов древних стариков и старух. Они жмурятся на солнце, подставляя сморщенные лица теплу. Под заборами на припеке проклюнулась первая робкая зелень. Воскресенье. Первый день Пасхи. У каждого забора видна разноцветная скорлупа пасхальных яиц. Ватага ребятишек, скидав в кучу телогрейки, гоняет по улице надутый и высушенный бычий пузырь, заменяющий им мяч. При каждом ударе импровизированный мяч гремит засыпанным в него сухим горохом. Пузырь потерял упругость и плохо реагирует на удары, но это не расстраивает увлеченных игрой ребят. Большой цветастый петух, вытягивая шею и высоко поднимая голову, с опаской поглядывает на гремящее чудо. Наконец соображает, что оно ничем ему не грозит, начинает разгребать землю, резко отбрасывая в стороны лапы. Что-то находит в разрыхленной земле и громко сзывает разбредшихся вдоль забора и склевывающих травку кур. Те сбегаются, бестолково топчутся вокруг петуха, склюнувшего то, что нашел, и разбредаются вновь. Петух некоторое время беснуется, но куры никак не реагируют. Тогда он коротко и хрипло кукарекает совершенно ни к месту и снова разгребает землю. На этот раз куры на его призыв не реагируют. Обиженный петух пригибает к земле голову, приподнимает крылья и устремляется за ближайшей курицей. Та, застигнутая врасплох, безуспешно попыталась убежать. Петух нагнал, вцепился клювом в ее хохолок и оттоптал. Курица флегматично встряхнулась и продолжила свое занятие. А петух важно прошелся, потом пришел к выводу, что его авторитет восстановлен и потерял интерес к своему гарему.

Лешка наблюдал привычную картину жизни с неподдельным интересом, словно видел впервые. Его взгляды на взаимоотношение полов кардинально изменились. Ему не раз приходилось водить своих коров к быку и даже помогать, если бык оказывался низкорослым и не мог сам войти в корову. Наблюдал случки свиней и гусей. Все это он воспринимал как часть процесса воспроизводства продуктов, и не более. Теперь же, когда он сам познал женщину, он видел в этом что-то большее, необъяснимое словами, огромное и прекрасное, наполненное множеством красок, запахов и ощущений. Все это было так непохоже на его прежние ощущения и чувства, что он долго не мог осознать, что это действительно произошло и именно с ним. Теперь он вновь и вновь мысленно возвращался в ту ночь, и всякий раз сердце сладко обмирало. Ему исполнилось пятнадцать, и его впервые парни взяли драться стенка на стенку со слободскими, за которых всегда стояли беспризорники. Дрались они отчаянно и жестоко. Обычно подростков не брали, но Лешку уважали не только ровесники, но и взрослые парни. Знали, что Лешка не спасует ни перед кем и скорее даст себя убить, чем признает побежденным. Силой он не отличался, но был вертким, выносливым и терпеливым. Драться плечом к плечу со взрослыми парнями было огромной честью, и Лешка, до сих пор контролируемый теткой во всех его делах, ушел из дома без спроса. Собирались на пустынном берегу Ангары. Слободы как таковой не было. Так называли окраинные улицы. Между слободскими и городскими всегда шла вражда. В одиночку ни те, ни другие на чужой территории не появлялись, боялись быть битыми. Городские выгодно отличались от слободских. На центральных улицах жили более состоятельные горожане. Одевались они гораздо лучше, следили за модой. Лешка хоть и относился к городским, одеждой от слободских не отличался, но ему это прощалось пока из-за малолетства. Беспризорники одеждой отличались и от тех, и от других. Одежда их часто была броской из-за несуразного сочетания цветов и фасонов. Они же в этом видели какой-то шик. Собственно, теперь назвать этих взрослых парней беспризорниками было нельзя. Они продолжали жить своей коммуной, промышляя воровством и помогая выжить младшим. У милиции все руки не доходили до них. Вот и жили они своей прежней жизнью беспризорников.

Обе стороны встали друг против друга, и понеслись обоюдные оскорбления. «Эй, хвосты поросячьи, – кричали городские. – Чего друг к другу жметесь? Поди, поджилки уже трясутся. Ой, что-то запах дурной с вашей стороны идет. Уж не обложился ли кто!?» – «Сами вы обложились, вот и задыхаетесь от собственной вони, – неслось в ответ. – Выходи, кто не трус, понюхать дам, что отросло для дам». Взаимные оскорбления продолжались еще какое-то время. Раньше, когда Лешка на таких сходках был в роли зрителя, эта перепалка вызывала лишь улыбки, теперь же он воспринимал выпады противника как личные оскорбления. То же, очевидно, испытывали и другие, потому что стороны постепенно сближались и теперь стояли друг против друга почти вплотную, продолжая накалять обстановку. Ругались уже одними матами, вспоминая мать, Бога и всех святых. Накал страстей достиг наивысшей точки. Предводитель городских, широкоплечий, приземистый крепыш Жорик двинулся на предводителя шпаны Шарика, втянув в плечи голову и разведя руки локтями в стороны. Щеголеватый, хорошо и со вкусом одетый, коронованный беспризорниками вор отреагировал моментально. Молниеносный удар расквасил нос крепыша. Тот взревел от обиды и ярости и бросился головой вперед на обидчика. Лешку бил нервный озноб, ему никак не удавалось сладить с ним. Он не боялся быть побитым, боялся не оправдать доверия. Стоящий напротив парень лет двадцати был и крепче и выше на полголовы. Он смотрел на Лешку с откровенной насмешкой, жестами показывая, что тот уже трясется от страха. Лешку это задело за живое. Закипая злобой, он неожиданно ударил парня кулаком в подбородок. Голова того резко дернулась, и он невольно отступил на шаг. Лешка моментально приблизился и ударил снова. В глазах парня не было боли. Было только безграничное удивление. Теперь он воспринимал Лешку всерьез. Бил он размашисто, и это позволяло Лешки уклоняться от большинства ударов, а те, что пропускал, чаще проходили косвенно. Такой удар не мог сбить с ног, но был болезненным. Лешкины удары чаще достигали цели, но были слабы для такого здорового парня. Драка затягивалась. Многие пары, выдыхаясь, садились рядом на землю, тяжело дыша и размазывая ладонями кровь на лицах. Дрались лишь несколько пар. В основном это были трусоватые парни, боящиеся боли. Они кружили вокруг друг друга, делая выпады и имитируя удары. После драки в основном они громко рассказывали, как били противника, увертываясь от его ударов и не пропустили ни одного. Они были героями дня. Лешка со своим противником дрался на смерть. Его противник не мог допустить поражения от малолетки, да еще такого маленького, а для Лешки это было делом чести. Лешкино лицо горело огнем, левое ухо распухло от скользящих ударов. Лицо его противника было раскрашено на славу. Оба глаза подбиты и начали заплывать, распухший нос кровоточил. Парень то и дело вытирал его тыльной стороной ладони, а руку вытирал о бархатный жилет, какие носили раньше купцы. Противник Лешки был блатным. Было видно, что ему затяжная драка надоела, душили злость и раздражение. Изловчившись, он ударил Лешку ногой в живот. Запрещенный прием в честной драке. Лешка с трудом перевел дыхание, ушел от очередного удара, нырнув под бьющую руку, и, используя инерцию, нанес противнику удар головой. Парень зашатался, ноги его подкосились, и он упал. Драка была окончена. Лешка устало перевел дух и огляделся. Никто уже не дрался, все наблюдали за ними. Парень поднялся и молча пошел к реке. Все потянулись за ним. Долго отмывались и чистились. Лешка полоскал рот, выплевывая красную воду. От холода ледяной вешней воды ломило зубы и немели пальцы, но зато стихала боль в ушибленных местах, и спадала опухоль.

– Как тебя звать? – вдруг услышал Лешка над собой голос. – Что-то я тебя раньше не видел.

– Лешкой дразнят, – ответил он, выпрямляясь. Перед ним стоял его недавний противник. – Не брали раньше меня драться, маленьким считали, вот и не видел. Первый раз я сегодня с взрослыми.

– Здорово дерешься, – искренне произнес парень. – Я сначала и драться-то с тобой не хотел, а потом зло стало разбирать. Крутишься как вьюн, никак точно ударить не могу. Я ж тебя одним ударом мог уложить, да ты все увертывался.

– А иначе нельзя, когда противник сильнее, – вспыхнул от похвалы Лешка. – Я бы и головой бить не стал, если бы ты ногами не стал драться. Я люблю по-честному. Мы же не враги, значит, не должны друг друга калечить, должны по правилам.

– Какие еще правила, кто их устанавливал? – с горечью произнес парень. – Кто побил, тот и прав. Каждый дерется, как умеет. Главное – не быть трусом. Ты не трус, я таких уважаю.

– А тебя как зовут? – несмело спросил Лешка. Он хоть и победил в драке, но признавал старшинство недавнего противника.

– Музыкант, – просто ответил тот.

– Я про имя спрашиваю, – удивился Лешка такому ответу.

– Это и есть имя, раз меня так зовут. На балалайке я умею играть, вот и прозвали Музыкантом.

– Я про настоящее, – неуверенным тоном произнес Лешка.

– Это и есть настоящее. Раз зовут так, значит настоящее, – уже раздраженно ответил парень.

Лешка ничего не понял, но спрашивать больше не решался и перевел разговор на другую тему.

– Почему вы за слободских деретесь?

– А у них нечего взять, мы в городе промышляем. Да и живем на их территории.

– Как это промышляете, воруете, наверное?

– Для кого-то это воровство, а для нас промысел. Это наш работа, наш хлеб. Человек я свободный. С десяти лет, как осиротел, беспризорничать начал. Теперь-то таких мало осталось. Повылавливали, по приютам попрятали. Малолеток среди нас почти не осталось. А ты домашний, с родителями живешь?

– С не родными, – коротко ответил Лешка.

– Как относятся, любят?

– Любят. Как собака палку.

– Да, – грустно констатировал Музыкант, – на домашнего холеного сыночка ты совсем не похож. Даже одежонка на тебе бросовая. Знаю я, это житье у родственников. Меня родная тетка поначалу приютила. Вроде все хорошо, никто не обижает, а чужой ты среди них. Голод, своих накормить нечем, а тут еще ты. Смотришь, она младшему украдкой кусочек сует. Может, она и права, даже наверняка права, но обида начинает душить. Сейчас-то я все понимаю, а тогда малой был, внимания, ласки наравне со всеми хотел. В общем, сбежал я от нее и по сей день не знаю про своих родственников ровным счетом ничего. Что-то меня разморило, на лирику понесло, – вдруг спохватился он и замолчал. Приведя себя в относительный порядок, недавние враги уже расходились с берега, чтобы вновь встретиться уже зимой на Рождество, если не появится нужда раньше решить какой-то конфликт. Но в таких разборках обычно участвовали только заинтересованные лица. Блатные после драки обособились, и теперь уходили в сторону окраины города. Слободских они не очень-то жаловали. Просто принимали предложение выставить стенку против городских, и не более. С городскими у них был постоянный конфликт, в котором одни они выстоять не могли, и это была единственная возможность поквитаться, не боясь последствий. Музыкант побежал догонять своих, но вдруг остановился, постоял в нерешительности и вернулся к Лешке. – Знаешь что, приходи к нам завтра под вечер, сабантуй намечается. Не пожалеешь, весело будет, девчонок приведем. Приходи.

– А где мне тебя найти? – нерешительно спросил Лешка. – Да и твои меня не пустят. Вы же сами по себе, чужих не принимаете.

– Это уже моя забота, примут или нет. У нас таких отчаянных любят. Приходи к казармам, я тебя встречу. Только не говори никому, куда пошел.

Музыкант резко развернулся и убежал, не оглядываясь, а Лешка в одиночестве побрел домой. На берегу уже не было ни единой души. Он очень хотел услышать мнение своих товарищей на свой счет, но им, очевидно, было не до него. Они разбрелись каждый в свою сторону, как раненые звери, чтобы дома в одиночестве зализать раны. Дома на пороге его встретили холодные глаза матери.

– Где тебя черти носят!? Тебе кто разрешил уходить из дома? Кто скотину кормить должен, я что ли? Дармоед, сколько ты мне крови выпил своим поведением, сколько я на тебя тратилась. Степан!

Степан теперь не бил, как бил раньше. Испытав на собственной шкуре это удовольствие, он при экзекуции теперь не входил в раж. Смущал его в последнее время и Лешкин взгляд, не сулящий ничего хорошего в будущем. Однако работа есть работа, и хоть и без желания, выполнял он ее добросовестно. Лешка молча выдержал десятка два ударов и пошел заниматься хозяйственными делами. Жизнь после разрухи налаживалась, и в хлеву снова мычали коровы, повизгивали свиньи, гоготали гуси и квохтали куры. К привычной живности прибавились еще и козы. Лешка задавал корм, выгребал навоз, и его душила жгучая злоба на тех мужиков, из-за которых он был вынужден терпеть боль и унижения. Он понимал, что отмстить им сможет, лишь избавившись от зависимости. Она удерживала его массой обязанностей и обязательств, и именно она заставляла его терпеть невзгоды. Он был словно зверь, запутавшийся в ловчей сети. Видел врага, знал, что с ним надо сделать, но не имел свободы. Как изменить свое положение он не знал, отдаваясь во власть течения времени и воли родителей.

На следующий день, накормив вечером скотину и выполнив все работы по хозяйству, с приближением сумерек он тихо ушел из дома. Сапоги мягко ступали по проснувшейся от зимней спячки земле, оставляя четкие отпечатки. С заходом солнца воздух посвежел, и стало прохладно. Лешка плотнее запахнул сшитое из старой отцовской шинели и перекрашенное в черный цвет пальто. За городом догорали последние краски заката. В нем преобладали кроваво-красные тона, сулящие ветер, а весной ветры приносят прохладу и непогоду. Навстречу беспрерывной вереницей шли люди: кто-то шел прогулочным шагом, а кто-то спешил. В кинематографе «Макс Линдер» шел фильм с его участием. Жизнь Лешку не баловала, но ему однажды довелось посмотреть фильм и именно с Максом Линдером. Это было настоящее чудо, которое невозможно забыть до конца жизни. Он тогда смеялся, как никогда в жизни. У него даже мышцы живота потом болели несколько дней. Вскоре встречный поток людей иссяк, он вышел на окраину, прошел в конец тихой улочки и вышел на пустырь, ощетинившийся прошлогодним бурьяном. За ним и находились разрушенные в гражданскую войну казармы Иркутского гарнизона. Сохранились стены лишь одной из казарм. В проеме стены, образовавшемся от взрыва снаряда, маячила одинокая фигура. Лешка узнал Музыканта. Тот подбежал и протянул руку. Лешка с чувством пожал и посмотрел на него внимательнее. Даже в сгущающемся мраке было видно, как здорово он его отделал. Лицо полностью заплыло. В сердце проник невольный страх, а вдруг его пригласили, чтобы поквитаться. Но отступать было поздно. Музыкант уже вел его сквозь лабиринт разрушенных стен и куч кирпича с уродливо торчащими из них конструкциями бывшей кровли.

– Тебя никто не видел? – негромко спросил он. – Мусора, конечно, догадываются, где мы обитаем, но лучше не привлекать их внимание. Они нас пока не трогают. Не знаю почему. Наверное, руки не доходят, и без нас у них проблем предостаточно куда серьезнее, чем мы. Мы не разбойничаем и не убиваем. Мы экспроприируем у экспроприаторов. То есть восстанавливаем некоторую справедливость.

– Нет, никто не видел, – ответил Лешка, выслушав тираду.

– Мы вообще-то в гости только своих приглашаем. Чем меньше людей знает о нашей берлоге, тем дольше мы здесь продержимся. Не отставай.

Лешка послушно шел за Музыкантом по усыпанной щебнем поверхности, оступаясь и спотыкаясь в наступившей темноте. Они дошли до противоположной стены. Музыкант в темноте отыскал руку Лешки и повел по невидимым ступеням вниз. Шел он легко и уверенно, словно видел в темноте. Вскоре спуск закончился, и они пошли по гладкой ровной поверхности. Лешка даже не видел силуэта ведущего его за руку Музыканта. Неожиданно тот остановился, и Лешка налетел на него. Отворилась невидимая дверь, пропуская слабый луч света. Они спустились еще на несколько ступенек вниз, прошли тамбур и оказались в большом помещении, освещенном керосиновыми лампами. Вдоль стены тянулись двухъярусные нары, застланные серыми солдатскими одеялами. На них могли разместиться не менее полусотни человек. Посреди стояла раскаленная до красна буржуйка, тепло от нее волнами расходилось по всему помещению. Дымовая труба, собранная из жестяных звеньев, поднималась к низкому потолку и уходила в пробитое в стене отверстие. Места соединения звеньев были промазаны глиной. Из-за перегородки в конце помещения шла еще одна труба и соединялась с первой. Очевидно, там была еще одна буржуйка. Как позже выяснилось, труба от обеих печек за стеной выходила наверх в помещение бывшей казармы. Дым у самого пола рассеивался сквозняком, оттого его со стороны трудно было заметить. Вдоль нар стоял импровизированный длинный стол из козел, с уложенными на них досками. Лавки у стола были сооружены по тому же принципу. На них сидели вчерашние противники. Лешка насчитал всего восемнадцать человек. В центре стола сидели раскрашенные девицы. Две из них были совсем молоденькими, почти подростками, а три вполне зрелыми. Старше любого из присутствующих парней. Все головы были повернуты к входной двери. На них смотрели почти два десятка пар глаз. Смотрели с разным выражением. Одни – настороженно, другие – с откровенным любопытством, третьи – с нетерпением и досадой, как на людей, задерживающих застолье. Сидящий во главе стола Шарик встал: «А вот и наш юный друг, так славно отделавший нашего непревзойденного Музыканта. Добро пожаловать», – произнес он насмешливым тоном и церемонно поклонился. Лешка не знал, как себя вести, не понимая, шутит Шарик или откровенно издевается. Музыкант подтолкнул его к столу: «Чего встал? Нас же ждут». Он прошел к свободному месту рядом с Шариком, сел и толкнул в бок рядом сидящего паренька. Весь ряд дружно сдвинулся, освобождая место гостю. Лешка несмело занял его. Ни в поведении, ни во взглядах не было никакой враждебности, и он успокоился окончательно. Один только Шарик то и дело бросал на него любопытный оценивающий взгляд. За столом поднялось оживление. По кружкам и стаканам начали разливать мутноватую жидкость. По запаху стало ясно, что это самогон. Лешка только теперь оглядел расставленные на столе закуски. На тарелках и просто на бумаге были разложены большие куски белого хлеба, соленые, тугие на вид огурцы, вареные яйца, белоснежные ломтики соленого сала, красноглазые омули и даже жареные куры. Такого изобилия Лешка никак не ожидал, и сидеть за таким столом ему еще ни разу не доводилось.

– Откуда столько еды? – тихо спросил он Музыканта.

– Тетка из деревни прислала, – не задумываясь, ответил тот, подвигая кружку с самогоном Лешке. – А ну, давай за знакомство, – он стукнул своей кружкой о Лешкину, залпом выпил и захрустел огурцом. Лешка не спешил. – Ты чего тянешь резину или не приходилось еще пить?

– Только один раз. После гостей со стола убирал, а кто-то рюмку невыпитой оставил. Ну, я и выпил. Быстро тогда управился, легко как-то было. Больше не приходилось.

– Ты сначала воздух из себя выдохни, а после пей и сразу закусывай. Сначала огурчиком, это как раз то, что нужно. Соленые опята, конечно, получше будут, но их не насолили нынче. Неделя неурожайная выдалась.

Лешка выпил, еле перевел дух и сунул в рот огурец. Действительно, соленая пряность огурца сразу забила неприятный вкус самогона.

– Ну как, прошло? – участливо спросил Музыкант. – Ты теперь на сало с курицей налегай, не то с непривычки быстро уплывешь, – поучал он, подвигая к Лешке курицу.

– Дома мне курицу не дают, – вдруг пожаловался Лешка. – Сами едят, а мне не дают, – с акцентом повторил он.

– Сволочи, – коротко констатировал Музыкант. – Ешь впрок, нам этого добра не жалко. Мы не только по праздникам так едим, иногда и в будни тетка присылает.

На помощь Лешке пришел сосед слева, паренек лет семнадцати с густыми и черными усами. Подбородок и щеки были чисто выбриты и отдавали синевой. Взяв курицу в руки, он ловко разломал ее на куски и протянул Лешке ногу с бедром вместе.

– Ешь, – сказал он, улыбаясь, – по себе знаю, как после водки есть хочется, особенно если перед этим пару дней не ел совсем, – он весело рассмеялся. – Меня Тараканом зовут. Из-за усов, они у меня лет в двенадцать проклевываться начали. До того другая кличка была, Мазурик.

– Почему Мазурик? Это же вроде покойник, – удивился Лешка.

– Он и есть. Меня умирающего пацаны нашли и выходили. Вот и дали такую кликуху. А у тебя какая?

– Нет никакой. Просто Лешкой зовут. Раньше, когда плохо драться умел, вороной дразнили из-за фамилии. Воронов я по родному отцу.

– У нас без клички нельзя, – авторитетно заявил Музыкант. – Шарик, дадим новичку кликуху – Ворон?

– Да будет так. Отныне и на веки вечные раб Божий Алексей нарекается Вороном. Аминь, – подражая попу, громогласно заявил тот. За столом зашумели и дружно захлопали. Никто не смеялся. Получалось то, что Лешка принял за шутку, на деле было ритуалом. Он был принят в этот блатной коллектив. Этого он не ожидал и не знал, как на это реагировать. Собственно, в настоящее время ему некогда было думать и делать какие-то выводы. Он прислушивался к происходящему внутри него и жадно поглощал курицу. А внутри было тепло и необычайно легко. Его захлестывала волна любви ко всей этой компании. Он выпил второй раз, на этот раз чокнувшись со всеми, до кого мог дотянуться кружкой, и закусил нежным малосольным омулем. За столом началось шумное оживление. Говорили все сразу, и никто никого не слушал. Пили вразнобой, бесшабашно. Каждый наливал себе и быстро опрокидывал содержимое в рот. Пьянели быстро. Вскоре несколько парней уже спали за столом, уткнувшись лицами в собственные объедки. Лешка после второй почувствовал, как хмель начал обволакивать сознание. Он перестал ощущать вес собственного тела. Оно стало легким, почти невесомым. К этим незнакомым доселе ощущениям вдруг прибавилось еще одно, нежное и волнующее. Теплая рука забралась к нему за пазуху и ласкала грудь. Лешка повернул голову. Вместо Мазурика рядом верхом на лавке сидела одна из молоденьких девушек. Лешка инстинктивно отстранился, и она засмеялась ярко накрашенным ртом: «Да ты, видно, еще не целованный. Ну ничего. Это дело поправимое». Продолжая смеяться, она обняла его за шею и прижалась к его губам приоткрытым влажным и горячим ртом. Лешка попытался освободиться от ее объятий, уперся руками в ее грудь и почувствовал нежную упругость бугорков. Смутившись окончательно, он перестал сопротивляться. Девица отняла губы и откинулась назад, держа руки на его шее и глядя в упор повлажневшими глазами. У Лешки сладко замерло, а потом яростно заколотилось сердце. Вопреки его настороженности оно страстно желало повторения этого тягуче сладкого ощущения. Он закрыл глаза и подался всем телом вперед. На этот раз ее губы долго не отпускали его. Он едва не задохнулся, но стоило ей оторваться, он еще с большим желанием хотел повторения. С ним творилось что-то непонятное. Он не замечал никого, словно они были одни в этой большой комнате. Раньше девчонки его не интересовали, он попросту их не замечал, а эта вдруг стала близким и желанным человеком. Она умела творить чудо, прижимаясь к его губам своими. Это действовало сильнее вина, и он больше не пил. Он горел непонятным желанием, до дрожи во всем теле, и был готов отдать за него все.

– Как тебя зовут? – хрипло спросил он между поцелуями.

– Мария вообще-то, но все зовут Машкой-Промокашкой.

– Почему Промокашкой? – удивился Лешка.

– А кто я еще, промокашка и есть промокашка. Давай выпьем еще, – она дотянулась до ближайшей бутылки, налила Лешке треть стакана, а себе – чуть на донышке.

– Что ты мне много, а себе так мало налила? – спросил Лешка. – Я еще пить не умею. Первый раз на такой гулянке, вернее вообще на гулянке.

– Тебе нечего бояться, а мне надо быть осторожной. По пьяни залететь дважды два, – загадочно ответила она.

Лешка ничего не понял, но просить пояснений не стал. Для него сегодня многое было впервые и многое непонятно. Он стукнул кружкой о ее стакан и залпом выпил. В поисках закуски оглядел стол и только теперь заметил, что за столом народу сильно поубавилось. Остались девицы и пятеро парней постарше. Музыкант сидел спиной к столу и настраивал балалайку, низко склонившись над ней и почти касаясь ухом. Он тренькал, подолгу вслушиваясь в каждый звук, то натягивая, то ослабляя струны. Наконец, он резко распрямился и аккордом ударил по струнам. Девицы стали выбираться из-за стола, выходя на свободную площадку. Из-под быстрых пальцев Музыканта полилась разухабистая «Барыня». Девицы пустились в пляс. Плясали азартно, с душой. До полного изнеможения. Потом, усталые, вернулись за стол, нашли недопитые бутылки, выпили и стали петь незнакомые Лешке блатные песни. Пели хорошо, душевно, не хуже, чем плясали. Парни то один, то другой порой вливались в их голоса, но отчего-то быстро умолкали. Лешка сидел с прижавшейся всем телом к нему Марией, завороженный и очарованный всем происходящим. Песни давно закончились, за столом сидели только они да сильно выпивший парень. Лешка и не заметил, как парочки одна за другой ушли из-за стола. Парень с толстыми вывернутыми губами поднялся на нетвердых ногах, подошел к ним и, ухватив Марию за руку, молча потянул к себе. Та высвободила руку и строгим голосом произнесла: «Иди, спи, Губа, я сегодня с новеньким. Ясно?» Парень, к Лешкиному удивлению, согласно кинул и пошел к нарам, попытался залезть наверх, но руки его не удержали, и он упал рядом, не предпринимая больше попыток лечь в постель.

– И долго еще ты собираешься здесь сидеть? – насмешливо спросила Мария. – Или ты не собираешься меня любить? – Лешка растерянно смотрел на нее. – Ой, я и забыла, что ты у нас еще мальчик. Что ж, придется учить, как надо женщину любить. Учиться этому не сложно, скорее даже приятно. Было бы чем любить, – она поднялась из-за стола и повлекла Лешку к нарам. Он увидел разбросанную около них на полу одежду. Увидел копошащиеся на нижних нарах пары и вдруг ясно осознал все происходящее. Ему стало стыдно и мерзко. Мария показала ему на верхние нары, подальше от остальных пар и спящих пьяным сном парней, а сама вернулась и одну лампу задула, а во второй прикрутила фитиль. И без того царивший над нарами полумрак превратился в непроглядную темень. Лешка вытянулся на жестком ложе, пахнущим чужим потом и немытыми телами, и почувствовал, что пьян. Закрыл глаза, и голова начала кружиться, увлекая в невидимую бесконечную пропасть. К горлу подступила тошнота, и он открыл глаза. Падение прекратилось, и тошнота отступила. Рядом легла Мария, горячо дыша ему в щеку. Ее руки требовательно повернули его к себе лицом, и ее маленькие упругие груди прижались к его груди. Сердце снова сладко заныло. В их отношениях ничего мерзкого не было. Она горячо шептала ему в лицо: «Ну, что же ты, чего ждешь?» Ее руки торопливо нащупывали пуговицы на его рубашке. Он наконец понял, чего от него добиваются, и разделся. «Мне-то, помоги, – донесся, словно издалека, ее шепот. – Застежку на спине расстегни». Лешка завел за ее спину руку и ощутил под ней голое тело. Рука невольно отстранилась. Мария тихо засмеялась. «Что, страшно? Да не дрожи ты так, не бойся, не съем». Лешка нащупал на спине застежку лифа, кое-как поснимал с пуговиц петли, и тотчас ткань с ее груди исчезла, и он ощутил своей удивительную нежность и тепло ее груди. Между долгими поцелуями она горячо шептала: «Ну, иди, иди ко мне, дурачок мой». Лешка наконец осмелился и откликнулся на зов, утонув в нежном и горячем, в том, что утоляет то, что распаляют поцелуи.

Когда он проснулся, Марии рядом не было. Он быстро оделся лежа и спрыгнул с нар. Остальных девиц тоже не было видно. В сознании навязчиво вертелась одна и та же счастливая мысль, что все вчерашнее ему не приснилось, что все это было. Оказалось, что жизнь просто не показывала ему свою лучшую сторону, что есть в ней радости и есть счастье. Буржуйка давно прогорела, но в подвале было тепло и даже душно. Похмельные парни перебирали пустые бутылки, сливая последние капли. Шарик вынес из своего закутка две непочатых бутылки: «Нате, волки, жрите». Его грубо поданную подачку приняли с восторгом. Музыкант подошел с кружкой к Лешке.

– На, опохмелись, легче станет.

– Пей сам, я не болею, – отказался Лешка.

– Ну, как знаешь, – Музыкант выплеснул содержимое кружки в рот. – Как девочка? – спросил он, переведя дух. Лешка густо покраснел и промолчал. – Э-э-э, да ты у нас стеснительный. Когда пыль из шубы выбивал, не краснел, наверное. Краснеть надо вовремя, а не на завтра.

В подвале стоял дружный хохот, а Лешка стоял вконец растерявшийся и не знал, что делать и как себя вести.

– Хватит ржать, – вступился Шарик. – У каждого это бывает в первый раз, но не каждому удается не облажаться. Он не облажался. Мы, Ворон, хоть и вне закона, как социальная прослойка общества, но мы поддерживаем политику партии. Мы, как комсомол, за свободную любовь, и, как коммунисты, за равенство и братство. А вот твой вчера утвержденный псевдоним мне теперь не нравится. Слишком легко расшифровывается. Получается, если черный – значит Ворон. Не пойдет. Музыкант, ты у нас самый думающий. Придумай что-нибудь умнее.

– Злой он в драке. Значит так и надо называть.

– Злой так Злой. Пусть будет так. Отныне и до века нарекаем тебя именем – Злой, – торжественно заключил Шарик.

Лешка нашел свое измятое пальто, оделся и вопросительно посмотрел на Шарика.

– Мы тебе доверились. К нам посторонние не ходят, так что смотри. Никому ни слова. Иначе сам понимаешь, что может случиться, – пристально посмотрел Лешке в глаза Шарик. Тот выдержал его молча. – Музыкант, проводи.

Отчего-то ставший хмурым Музыкант вывел Лешку к проему в стене, постоял, осматриваясь и прислушиваясь.

– Кажись, все тихо. Ну давай, топай.

– Когда встретимся? – робко спросил Лешка.

– Пока не знаю. Понадобишься, найду. Сам не приходи. Прощай пока.

Солнце стояло высоко, скотину он опоздал кормить, спешить не было смысла. В школу можно и опоздать, учиться оставалось недолго. Домой он возвращался походкой праздно слоняющегося бездельника. Он впервые не ночевал дома. Да и ушел так надолго впервые. О наказании он старался не думать. Он просто не мог увязать наказание с проведенной с женщиной ночью. Он пристально вглядывался во встречных женщин и в каждой находил что-то привлекательное, чего раньше даже не замечал. Да и замечать не мог, поскольку не замечал самих женщин. Теперь он не признавался в этом, ему казалось, он всегда был чуточку влюблен в некий образ, живущий в его воображении. В каждой женщине отныне жила тайна. Та самая. обладая которой мужчина становился сильным, ловким и счастливым. Так он шел, разглядывал женщин, и находил в них все больше и больше прекрасного. И походки у них легче и грациознее, чем у мужчин, и фигуры изящнее, и манеры тоньше и изысканнее. Он прошел центральной улицей, заполненной праздными людьми, и вышел на малолюдную, более бедную. Навстречу стали попадать плохо одетые, некрасивые женщины. Часто непомерно толстые, с походкой вразвалочку. Лешка вернулся на землю. Мир снова стал прежним, но в нем отныне была женщина, та, единственная.

Как медленно не иди, а путь все равно рано или поздно заканчивается. Ноги привели его к воротам своего дома. Немного помедлив, он решительно взялся за сыромятный ремешок и потянул за него. Щеколда не поднималась, значит, калитка заперта. Пришлось стучать тяжелым железным кольцом. Спустя пару минут послышались частые шаркающие шаги. На землю упал тяжелый засов, и калитка со скрипом отворилась. В ее проеме стоял Степан. По выражению его лица никогда нельзя было узнать его чувства и тем более мысли. Вот и теперь оно ровным счетом ничего не выражало. Годы, проведенные в кадетском корпусе, не прошли для него даром. Выучка и муштра въелись в его характер и манеры на всю жизнь. Он молча пропустил Лешку во двор, запер калитку и поплелся следом. Наталья встретила их стоя посреди кухни со скрещенными на груди руками. Выражение ее лица обещало обычное в таких случаях.

– Степан, всыпь ему как следует. Не так, как ты это делаешь последнее время. Чтобы неделю на зад сесть не мог. А потом послушаем, где он был и чем занимался. Вконец распустился. Я тебе не прислуга, не обязана за скотиной ходить. Каждый сам должен свой кусок хлеба отрабатывать. Степан, чего стоишь?

Муж послушно снял со стены толстый и узкий кожаный ремень, подошел к Лешке и положил руку на его голову, чтобы привычно пригнуть и зажать между колен, но тот решительно и резко сбросил его руку с головы, подошел к столу, налил из крынки полную кружку молока и, не отрываясь, выпил. Пальцы Натальи больно впились в его плечо. Он рывком оторвал ее руку. Ее глаза стали желтыми от ярости, красивое лицо вдруг превратилось в морду оскалившегося хищника.

– Как ты смеешь ослушиваться?! Кто тебя, подонка, подобрал, когда ты стал не нужен даже родной матери? Кто тебя кормил и поил все это время? Даже в голод ты получал кусок.

– Ты сказала, что моя мать умерла, – из всех оскорблений Лешка услышал только эту новость.

– Как бы не так, держи карман шире. Кому нужен такой подонок. Ты маленьким уже был таким. Мать просто избавилась от тебя, когда мужа эти выродки повесили. Степан, чего стоишь, мнешься, как мерин перед кобылой? Не видишь что ли, молокосос мать оскорбляет. Бей его, бей, пока не поумнеет!

Степан нерешительно подступился к Лешке снова, но тот лишь глянул на него зло и многообещающе, и он отступил, бросил ремень и ушел с кухни. Наталья проследила за ним широко раскрывшимися глазами и растерянно посмотрела на Лешку. О былой спеси и надменности не осталось и следа. Она тяжело и часто дышала, словно ей не хватало воздуха.

– Как же так, – жалобным голосом начала она, – я ж тебя взяла, когда тебя мать бросила. Я о тебе заботилась, ночей не спала. Что бы с тобой стало, если б не я? Был бы теперь каким-нибудь беспризорником, голодным, грязным и холодным. А так живешь, как у Христа за пазухой. Чистый и накормленный. Чего тебе еще надо?

– Беспризорники лучше меня живут. Они не одной картошкой кормятся и едят все наравне, все делят поровну. А вы со своего стола мне что-то никогда ничего не даете, словно я ничего не зарабатываю, работая на вас. Благодетели! – он зло посмотрел на мать. В ее ответном взгляде читались откровенное удивление и непонимание. Лешка безнадежно махнул на нее рукой, забрал школьную сумку, служившую ему с первого класса, штопанную-перештопанную, и пошел в школу.

Пришел он во время второго урока, урока геометрии. Молоденькая учительница, преподававшая первый год, вскинула на бледного Лешку испуганные глаза: «Воронов, что случилось?» Лешка впервые посмотрел на нее как на женщину, и сердце заныло сладкой, уже знакомой болью. Ее полные участия и сострадания глаза были большими и удивительно красивыми. К тому же они, оказывается, меняли цвет в зависимости от настроения. Из обычно серо-голубых сейчас они стали синими. Лешка молчал, и они стали светлеть, стали холодновато-голубыми. Ему припомнились литературные описания глаз, в глубине которых можно было утонуть. Это были именно такие глаза. Белая блузка, заправленная в черную укороченную по моде юбку, плотно обтягивала небольшие, как у Марии, и, наверное, такие же нежные груди. Он смотрел на нее, как смотрит мужчина на женщину, пытаясь проникнуть в ее тайну. Нина Семеновна слегка порозовела, но быстро справилась со смущением и спокойным голосом предложила пройти на место: «Хоть ты, Воронов, и способный ученик, все же пропускать занятия не следует. Скоро выпускные экзамены и мы повторяем, вспоминаем пройденное. Да не стой ты как истукан, проходи и садись», – повторила она приглашение. И в ее взгляде уже не было участия, было веселое понимание. Лешке стало стыдно, словно она увидела его обнаженным. Он мучительно покраснел и низко склонился над партой. Умная учительница вызвала его к доске доказывать теорему Пифагора. Лешка с готовность принял задание, между ним и учительницей восстанавливались прежние, добрые отношения. Они всегда питали друг к другу искреннее уважение. Он бросил на нее быстрый, благодарный взгляд. Она ответила одобряюще и немного грустно. Никто в классе не заметил этого тайного общения, а для Лешки оно стало еще одним доказательством особенности склада женской натуры. Обладая извечной тайной и оставаясь неразгаданной, она сама все понимала и все видела. Ему очень хотелось сделать приятное любимой учительнице, и он постарался на славу, начертив идеально правильный треугольник без помощи линейки и четко, без запинок доказав теорему. В своем старании он не заметил, что повторял манеру и жесты преподавателя и даже интонации ее голоса. Получилось так похоже, что, когда он закончил и повернулся к классу, все дружно засмеялись. Смеялась и учительница: «Молодец, только не надо доказывать теорему моим голосом. Я же не доказываю ее голосом Пифагора». Лешка снова смутился, поняв, что переусердствовал, но Нина Семеновна перестала смеяться и поставила в журнал пятерку, предоставив классу понимать все произошедшее как удачную шутку.

Лешка любил школу. Любил не за знания, которые она ему давала, а за мир, созданный ею, мир, в котором не было зла и жестокости. Были шалости, были пакости учителям и своим сверстникам. Были даже потасовки и настоящие драки, но учинялись они не по злобе. Через них реализовывались мальчишеские фантазии, они срабатывали как предохранительные клапаны, давая выход неуемной энергии. Любил он и учителей. Не всех, конечно, а таких, как Нина Степановна или Иннокентий Иванович, учитель истории. Аристарха Тимофеевича давно и окончательно сменили эти учителя, трезвые и без тяжелых линеек в руках. Бить учеников теперь не полагалось. Учиться оставалось меньше месяца. Что будет потом, Лешка не знал. Мать, конечно, учиться дальше не позволит, хоть все учителя считают его способным учеником и советуют продолжить обучение. Он должен зарабатывать деньги. Хватит, как говорит мать, быть нахлебником. Он медленно брел из школы домой. Возвращаться туда мучительно не хотелось, но голод давал о себе знать. Утром он не получил своего обычного куска хлеба. Хорошо, что молока выпил. Первый раз без спроса и полную кружку. По мере приближения к дому его утренняя решительность помаленьку улетучивалась, сменяясь раскаянием и неуверенностью в себе. Он стал перебирать в памяти все нанесенные ему приемными родителями обиды, свою бесправную жизнь, вкус мятой с отрубями картошки из свиного корыта. Увлекшись, вспомнил и детские обиды. Тяжеленные ведра с пойлом и водой, ледяной холод зимней Ангары, свою конуру за печкой и запах жареного мяса или рыбы, доносящийся из комнаты родителей. Утраченная было, уверенность вернулась. Он понимал, если сейчас пойдет на попятную, то уже никогда не вырвется из-под власти матери. Всю оставшуюся дорогу он готовил себя к противостоянию, сделав своим последним аргументом тот факт, что батракам платят, а он ничего не получает. Домой он вернулся готовый снова отстаивать свои права, но все его приготовления оказались напрасными. Мать вела себя так, словно ничего не произошло. Лицо отца, как обычно, ничего не выражало, но Лешка в его мимолетном взгляде уловил смятение. Поскольку обед ему не полагался, повесил на гвоздик в прихожей свою сумку и собрался заняться привычными хозяйственными делами. Несмотря на свой протест, сидеть сложа руки он не собирался. «Ну вот, все в сборе, – вдруг веселым тоном произнесла мать, – можно и за стол садиться. Обедать пора». Лешка никак не отреагировал. Подобные приглашения к нему никогда не относились, и он направился к выходу. «Ты куда, – остановила мать, – тебя что, это не касается? Садись за стол». Она ужу наливала в тарелки исходящие мясным духом щи. Две наполнила доверху и поставила на стол. Одну – напротив Степана, другую – сбоку рядом с ним. Третью тарелку налила лишь наполовину и поставила на свое место и села за стол. Лешка продолжал стоять в растерянности. «Чего стоишь? Садись, ешь, – грубовато напомнила Наталья. – Стынет». Лешка решительно сел за стол и взял в руки ложку. Ведь все это давно им отработано, подумал он, принимаясь за непривычную для него еду. Иногда ему удавалось поесть досыта. Такое иногда случалось, когда он убирал со стола после гулянок. Но чаще на столах ничего не оставалось. Наталья из двух зол выбрала меньшее. Уж лучше потратиться на сына, чем потерять его. В любом случае он будет обходиться ей дешевле наемного работника. Лад в семье был налажен. Теперь Лешка даже изредка получал деньг в выходные, чтобы ходить в кинематограф. Подсознательно он понимал, что, несмотря на полученные поблажки, он остался в той же кабале. Но это с лихвой компенсировали крепко вошедшие в его жизнь Чарли Чаплин, Макс Линдер. После просмотра фильмов с их участием он выходил из зала обессиленный от смеха. Он мог смотреть эти фильмы бессчетное количество раз. Нравились веселые фильмы с Патом и Паташоном, а в жгучую красавицу Нату Вочнадзе он даже влюбился.

День склонился к закату. Мимо Лешки одна за другой проходили пьяные компании. Хоть коммунисты отрицали религию, народ дружно праздновал Пасху. Он поднялся с лавки, распахнул ворота и стал сзывать кур. Первым во двор вбежал петух и стал помогать Лешке. Тот вынес из амбара чашку пшеницы и разбросал по двору. Петух неистовствовал над каждым отдельным зерном, приглашая кур. Вскоре они все были во дворе, Лешка запер ворота и выглянул в калитку на улицу. Вдалеке замаячили фигуры родителей. Отец шел короткими резкими шагами, как ходят на пятках, мать поддерживала его под руку. Судя по походкам, они изрядно набрались. Значит, никаких проблем на нынешний вечер ожидать не приходилось, им теперь не до него и не до хозяйства. Запустив их во двор, он запер за ними калитку, задал корм скотине и пошел в кино. К его удивлению, очереди за билетами не было, он взял билет и прошел в полупустой зал, вспомнив вновь про Пасху. Люди уже спали, отметив ее, или продолжали это делать. Им было не до кино. Лешка шел меж рядов в поисках свободного места поудобнее и тут увидел Марию. Она сидела в обнимку с хорошо одетым мужчиной лет сорока. Он что-то говорил, склонившись к ее уху и почти касаясь его кубами. Мария засмеялась и поцеловала его в губы. Лешку меньше бы поразил гром среди ясного неба, чем эта картина. Он не мог постичь происходящего. Как она могла так вести себя с другим после того, что было между ними? Значит, нет никакой тайны в женщинах. Он сам ее придумал в ту ночь. Сердце нестерпимо ныло, лицо горело огнем, как от стыда, словно все находящиеся в зале знали о его отношениях с девицей, которая теперь точно так же любила другого. Ему стало дурно, и он упал на свободное ближайшее место. Самым страшным в его положении было то, что он оказался совершенно бессильным, он не знал, что делать и как все изменить. Сначала хотел подойти к ним, высказать ей все в лицо. А этому старику съездить по роже. Но это был солидный мужчина, человек далеко не их круга, да и говорить Марии в лицо какие-то обвинения у него не было права. Он вдруг с такой ясностью осознал действительность, что ему стало тошно жить. Она была обыкновенной проституткой и не скрывала этого. Он вспомнил, как тянул ее за руку пьяный Губастик с безвольно отвисшей нижней губой. Она не возмутилась, а лишь объяснила, что уже выбрала, с кем ей быть. Значит, и для этой противной рожи она была доступна. Тогда он плохо понимал, что происходит, полностью находясь во власти новых чувств и ощущений. Она выбрала его, и этого было достаточно, а сейчас представил, как Мария целует эти вывернутые губы, и невольно застонал от отвращения и бессильной ярости. Сидящие рядом удивленно повернулись к нему. Мария тоже. Она узнала его и откровенно обрадовалась: «Иди к нам. Что там один сидишь?» Ее кавалер снова наклонился к ее уху. Очевидно, поинтересовался Лешкой. Мария что-то ответила и снова коротко поцеловала его в губы. Этого Лешка вынести уже не мог. Он с трудом оторвал отяжелевшее вдруг тело от скамьи и нетвердым шагом направился к выходу. Перед его глазами плыл густой туман. Только на улице он понял, что это были слезы.

– Что с тобой, ты заболел? – услышал он сзади встревоженный голос Марии.

– Чего тебе? – сердито отозвался Лешка.

– Да у тебя такой вид. Тебя же шатает. Ты выпил?

– Ничего я не пил, и вид у меня нормальный.

– Я же вижу, что ненормальный. Говори, что с тобой, что случилось?

– Как ты можешь так поступать? – не выдержал Лешка.

– Что я не так сделала? – удивилась Мария.

– Ты же тогда была со мной, и у нас все было по-настоящему, – напомнил Лешка обиженным голосом.

– Господи, какой ты еще ребенок. Мне заплатили, сказали с тобой лечь, я и легла. Сказали бы лечь с Губастиком, легла бы с ним. Гулящая я, понимаешь? Гулящ-а-я. В таких не влюбляются, дурачок, такими только пользуются. Это только у животных случки происходят ради оплодотворения, а у людей они чаще ради удовольствия, и мужчины готовы платить за это удовольствие, а мы его предоставлять.

– Я же тебе не платил, и ты по-настоящему была ласковой, ты же любила, – со слабой надеждой произнес Лешка, чувствуя, как от него безвозвратно уходит что-то большое и чистое.

– Ты уж прости меня за ту мою искренность. Нечасто случается такой чистый и непорочный клиент. У меня после той ночи было ощущение, словно я из бани вышла, чистая до хруста. Мне очень жаль, что так получилось, но рано или поздно ты бы все равно узнал изнанку жизни. Главное – не ожесточайся, далеко не все женщины продажные. Ты еще совсем мальчишка, в жизни будет много женщин, и ты среди них найдешь свою единственную, чистую и непорочную. А меня еще раз прости. Не имея никакого права, я невольно стала твоей первой любовью, самым чистым чувством у людей. Мне это очень льстит, и мне очень обидно, что я не стою этого. Да и старая я для тебя, лет на десять, наверное, старше. Вот ведь как получилось, честно отработала свой хлеб, а итог таким печальным оказался.

– Почему ты старше меня, да еще на десять лет? – искренне удивился Лешка.

– Потому что старше. Я не девочка молоденькая. Я уже зрелая женщина. Просто маленькая собачка до смерти щенок. Ладно, прощай. Скоро фильм начнется.

– Может, со мной пойдем, погуляем, – со слабой надеждой предложил Лешка.

– Господи, какой ты ребенок, – повторилась Мария. – Тебе одно вдалбливаешь, а ты про другое, все му да му. Какие гуляния, я на работе. Мне на хлеб надо зарабатывать. Ладно, мне пора. Она поцеловала Лешку в губы и убежала. Он невольно крепко вытер их тыльной стороной ладони. Он был раздавлен, уничтожен. Это было больнее самой страшной порки. Ноги спотыкались, глаза застилали слезы. Он не вытирал их, и они беспрерывными струйками катились по щекам. Если бы он знал, что в этот вечер выдержал испытание сразу тремя из самых сильных чувств: любовью, ревностью и оскорбленным самолюбием, способными и по одиночке каждое убить более слабую личность, то гордился бы, наверное, собой. Но он не знал ничего этого. Он просто страдал.

Глава шестая

Сочной зеленью травы и деревьев, знойной духотой дня и свежей прохладой ночи наступило лето. Огороды еще чернели вспаханной землей, лишь грядки с редисом, луком и чесноком проклюнулись робкой зеленью, да еще высокие навозные грядки с огурцами зеленели редкими листочками всходов. Кудрявятся яркой листвой кусты малины и смородины, пускают солнечные зайчики стекла снятых на день с парника рам. В огороде Лешка все садит сам. Мать говорит, что у него рука легкая, а у нее тяжелая. Посаженные ею семена почему-то не всходят. Когда кто-нибудь из соседей приходит с просьбой что-нибудь одолжить, хорошим она сама не дает, проку не будет. Просит Степана или Лешку своими руками передать. Если сосед нежеланный, дает сама, зная, что тот больше никогда ничего у нее не попросит. Одна скандальная соседка пришла яйца поменять, чтобы наседку посадить. Своего петуха не держала, кормить не хотела. Она долго выбирала из предложенного Натальей собственноручно лукошка самые крупные яйца и разглядывала на свет, чтобы определить, петушок будет или курочка. Больше она к ним не приходила. Наседка зря отсидела на яйцах. А однажды ее со Степаном пригласили на свадьбу, она своими руками подарила молодым на развод хозяйства курицу, так та тут же начала кричать петухом. Получился конфуз, пришлось Степану идти домой, менять курицу и самому дарить. Об этой недоброй способности матери знала вся улица. От того, наверное, и жаловали ее все, чтобы не навлечь беды.

Работы в огороде пока немного, земля еще хранит влагу вешних вод, ни поливки, ни прополки не требуется. В школах закончились экзамены. Вчерашние школьники забросили свои портфели до осени. Лешка закинул свою сумку насовсем. Семилетка закончена, в школу он уже не пойдет. Больше не будет шумных и веселых перемен, уже не прокатится он по отполированным перилам лестницы, никто не поставит ему двойку в тетрадь за невыполненное домашнее задание, как и пятерку за ответ у доски. Никто не пожурит и не похвалит. Только выйдя за порог школы, он понял, чего лишился. Было грустно и скучно. Работы по дому все выполнены, заняться нечем. От скуки Лешка отправился на реку. Окунувшись на зависть бегающим по берегу пацанам в ледяной воде, упал на прогретый песок и зарылся в него всем телом. Мальчишки, одетые в одни штаны, уселись неподалеку и тихо переговаривались, поглядывая на него. Они явно ждали настоящего плавания и спорили, отважится он на это или нет. Согревшись, он решил показать им класс, поднялся и пошел к воде. Река несла еще мутноватую вешнюю воду и не вошла в привычное летнее русло. Оттого течение было стремительное и бурное. Он медленно вошел в воду. Щиколотки словно пронзили сотни острых иголок. Зайдя по колено, стремительно бросился в воду. Да, это было далеко не то, что поплескать на себя студеной водой, не заходя в воду. Теперь тело было полностью погружено в этот леденящий душу холод. Дыхание перехватило, глаза начали вылезать из орбит. Он быстро заработал руками, проплыл саженками несколько метров и стремительно выскочил на берег. Куража не получилось, но пацаны все равно смотрели на него с откровенной завистью и уважением. На берегу было много ребятни и парней, а Лешка всегда оставался один. Друзей у него не было, некогда было заводить. Свободные минуты выдавались только летом. Он и плавать-то научился недавно, когда все живущие у реки мальчишки уже в семь лет плавают как рыбы. Он в семь лет уже мыл требуху и кишки в этой самой реке. Хорошо, что бойня тогда прекратила работу, иначе в один прекрасный момент он уплыл бы вместе с внутренностями, соскользнув с обледеневших мостков. Теперь бойня работает вновь, но мать отчего-то не гонит его туда подрабатывать. Наверное, теперь и без ребятни желающих работать хоть отбавляй. Так он нежился в горячем песке, лениво перебирая в памяти эпизоды своей жизни, потом стал гадать, что ждет его в будущем, что приготовила для него мать, и незаметно для себя заснул. Разбудил его знакомый голос. «Проснись, штаны украли». Лешка никак не мог вспомнить, кому он принадлежит. Перевернулся на спину и резко сел. Солнце ослепило, он заслонился от него ладонью и посмотрел, кто это разбудил его. Перед ним стояли Музыкант и Шарик. После памятного вечера он больше не видел их и считал, что о нем забыли, недоумевая, зачем тогда его приглашали. Он твердо знал, что просто так и чирей не садится, за все надо платить. Родители всегда отплачивают ответным угощением и не принимают приглашений, за которые не могут достойно отплатить. Парни поздоровались с ним за руку и сели рядом.

– Ты как барин спишь средь бела дня, – насмешливо произнес Шарик.

– А что еще делать? Школа закончилась, в огороде пока делать нечего, – флегматично отозвался Лешка. – У вас-то как дела?

– Спать днем нам, конечно, некогда, но в остальном все прекрасно, – ответил Шарик. – Ладно, валяйся, а нам пора. До встречи. Вечером приходи на старое место, Музыкант встретит, – тихо добавил он.

Парни поднялись и медленно пошли вдоль берега, загребая носками ботинок сыпучий песок. Лешка смотрел им вслед и гадал, что ожидает его вечером. Он понимал, что это приглашение не на гулянку с самогоном и девочками. Сегодня станет ясно, чем он привлек к себе внимание и что от него ждут. Воспоминания о прошлом визите разбередили былую рану. После встречи в кинематографе он больше не видел Марию и старался о ней не думать. Ведь изменить что-то в их отношениях он не мог. Оставалось смириться с неизбежностью и постараться забыть ее. И все же в тайных уголках его души вопреки здравому рассудку жила надежда. Теперь он был склонен думать плохо обо всех женщинах, продолжая любить порочную Марию. Вечера он ждал с огромным нетерпением, и не потому, что станет ясной причина заинтересованности в нем. Он надеялся увидеть Марию. С наступлением вечерней прохлады он предупредил мать, что пойдет погулять, и отправился к развалинам. Его отношения с матерью претерпели некоторые изменения. Он стал почти равноправным членом семьи и считал своим долгом относиться к ней лояльно. Одержав однажды победу, он не стал делать на ней акцента и чувствовал, что мать благодарна ему за это.

Как и в первый раз встретил его Музыкант и проводил вниз. В подвале было тихо и малолюдно. Трое парней играли за столом засаленными картами. При их появлении из-за перегородки вышел Шарик с ярко накрашенной девицей. В прошлый раз ее не было. Она подошла к Лешке, взяла за подбородок и жеманно произнесла: «Какой лапушка. Жаль, что совсем молоденький, я бы тебя могла кое-чему научить» Лешка резко отстранил ее руку и посмотрел зло и презрительно. Девица театрально поджала губы. Она кокетничала и пыталась строить из себя светскую даму, вызывая этим откровенное отвращение. Все в ней было неестественно и наигранно, ярко и вульгарно. Как можно что-то иметь с такой девицей, подумал Лешка, когда от одного ее вида тошнит. Девица попыталась восстановить статус-кво и вновь подступилась к Лешке, но Шарик одернул ее.

– Оставь его в покое, Титя, поздно его учить. Он сам, кого хочешь, научит.

Девица вновь обиженно поджала губы и отошла, гордо неся перед собой непомерно большие груди. Встав за спиной одного из играющих в карты, она стала наблюдать за игрой.

– Титя, – окликнул ее Шарик, – у меня там под кроватью водка стоит, принеси.

– Я тебе не служанка, – гордо вскинула голову та.

При упоминании о водке парни бросили карты, и один и них вызвался принести ее.

– Вот псы, – восхищенно произнес Шарик. – Я не успел подумать, а они уже воздух нюхают.

На столе появились две бутылки казенной водки, круг копченой колбасы, краюха хлеба и пара проросших луковиц.

– Гусь, банкуй, – приказал Шарик.

Лешка смотрел на парня, названного Гусем, и не мог понять, почему его так назвали. Как он понял, в прозвищах была какая-то закономерность. Этот же ничем на гуся похож не был.

– Почему Гусь? – тихо спросил он Музыканта.

– У него фамилия подходящая – Крякин.

– Так утки крякают, а не гуси, – удивился Лешка.

– У уток мужик селезень, а это длинно, вот и назвали Гусем. Какая разница, и тот, и другой водоплавающий, – отмахнулся Музыкант. – Главное мужик он надежный. Бей его или ругай – все с него как с гуся вода. Не сломаешь и не запугаешь. И чего ты в каждой кликухе какой-то смысл ищешь. Что подошло, то и прилипло.

– Скажи, зачем я вам нужен? – осмелился Лешка задать откровенный вопрос. – Вы ж не станете за просто так поить водкой первого встречного.

– Не станем, – охотно согласился Музыкант. – Время придет, узнаешь. А пока пей водку и закусывай.

Тите налили наравне со всеми, очевидно за выполненную услугу. Она быстро опьянела и стала приставать к Шарику, пытаясь поцеловать. Но тот довольно грубо оттолкнул ее. Титя привычно надула губы, но тотчас забыла про обиду и стала приставать к одному из парней. Тот сказал, что не при деньгах. Титя с театральным видом задумалась на какое-то время, потом предложила услугу в долг. Парень согласился, и они ушли в дальний конец нар. Водка была выпита быстро, за столом воцарилась тишина, напряженная и многообещающая. Лешка нутром почувствовал, что сейчас ему предъявят счет. И не ошибся. Шарик заговорил тихим ровным голосом, словно начал повествование длинной и скучной истории.

– Видишь, сколько нас осталось? Это все.

– А остальные где?

– Много знаешь, мало живешь, – встрял Музыкант.

– Заткнись, – незло осадил его Шарик. – Облаву мусора устроили. Только нам и удалось уйти. Раньше нас много было. Все нары были заняты. Ребятни много было, им колония не грозила, и мы их сами сдали, как жизнь немного налаживаться начала. В детдомах все же лучше, чем у нас. Самим-то сдаваться поздно было, дел на каждом хоть отбавляй. Каждому реальный срок грозит. Где уж тут начинать новую жизнь. Да и привыкли мы к этой нашей жизни. Все с раннего детства по подвалам скитаемся. Для нас теперь свобода дороже жизни в хоромах. Такая жизнь затягивает, трудно с ней порвать. Да и не больно богатыми люди после революции стали. Бедняков что тогда, что теперь пруд пруди. Обещали рай, а на деле дали хрен и еще маленько. Люди пашут от зари до ночи, а живут хуже нас.

– Из тебя агитатор совсем никудышный, – снова вмешался Музыкант. – Давай ближе к делу, хватит агитации.

– Заткнись, – на этот раз отреагировал Шарик. – Без тебя знаю, что делать и что говорить. Я это к тому, чтобы человек понял, что у нас лучше, мы свой социализм уже построили. У них каждый хозяин, а взять не возьмешь, все не твое. У нас – наоборот: что взял, то и твое, и общее. Только теперь брать стало трудно. В общем, форточник нам нужен. Раньше для этого дела малышей использовали, но теперь их нет с нами. Был один худой, так и он в последнее время поправился, а теперь и вовсе на казенные харчи перешел. Вот ты нам по всем статьям подходишь: не трус, маленький и верткий, и силенками не обделен.

– А что такое форточник? – несмело спросил Лешка.

– Так ты и этого не знаешь? – театрально удивился Шарик. – Музыкант тебя после драки так расписал, так расхваливал, головой за тебя ручался, я и подумал, что ты наш в доску, а ты ни в зуб ногой.

– А что я? Я могу, – вступился за себя уязвленный и подогретый водкой Лешка. – Раз поручился, значит, сделаю все, что надо.

– Я же говорил, что он свой парень, – самодовольно произнес Музыкант.

– Я и без тебя это вижу, – отмахнулся от него Шарик. – На воровском жаргоне форточник – это тот, кто может пролезть в эту самую форточку или какое-нибудь небольшое отверстие. Ты нам нужен, чтобы на дело сходить. Или тебе это тоже непонятно?

– Это своровать что-нибудь?

– Вот видишь, как ты быстро учишься. Ну, так как, идешь с нами или труса будешь праздновать?

– Я не трус, – обиделся Лешка. – Меня никто не может назвать трусом.

– Ну что ж, значит, Музыкант в тебе не ошибся. Тогда что, по рукам?

– По рукам, – уверенно произнес Лешка, подавая руку. Он бы сейчас и на смерть пошел, чтобы доказать, что не трус. А пойти на дело с такими парнями для него сейчас казалось настоящей наградой.

– Дело это серьезное. Если попадешься, одной поркой не отделаешься. Тут тюрьмой пахнет. Не передумаешь?

– Нет, – твердо ответил Лешка.

– И еще одно, если попадешься, ты один, ты никого не знаешь. Закладывать своих у нас не принято. За это у нас наказывают строго, даже тюремные стены не спасут. Мы же не одни такие в городе. Ну, это тебе знать необязательно. Если будешь соблюдать наши правила, бояться нечего. Мы и тем, кто в тюрьму попал, помогаем, если они не скурвились. Все уяснил, не отступишься?

– Не отступлюсь, – заверил Лешка. – А когда на это самое, – он замялся, не зная, как правильно назвать предстоящее мероприятие.

– На дело? – пришел ему на помощь Шарик. – Сегодня ночью.

– Как сегодня? – растерялся Лешка. – Я же ничего не знаю и ничего не умею.

– А тебе и знать, и уметь ничего особенного не надо. Пролезешь в окно и отодвинешь засов. Вот и вся работа. Если дело выгорит, получишь равную долю, как и все. С деньгами жизнь кардинально меняется и по запаху, и по вкусу. С деньгами даже самых страшных девки любят. Если волнуешься, можешь с Титей развлечься. Потом расплатишься. Смотри, какие титьки, придавит и не выберешься, – кивнул он на возвращающуюся с парнем Титю.

– Ничего я не волнуюсь, – смутился Лешка от откровенной пошлости. – Не нужна она мне, не нравится.

– А чего на нее смотреть? Между ног у нее такая же, как и у всех, – засмеялся Шарик. – Ну что ж, как говорится, насильно мил не будешь. Не нравится, так не нравится. Гусь, а ну поднимись наверх, посмотри, что там. Сидим-то уж давно, стемнело, наверное.

Гусь сорвался с места и, быстро вернувшись, сообщил, что на дворе уже ночь. Шарик резво поднялся, ночи летом слишком коротки, надо было спешить.

– Раз ночь, значит, нам пора. Все, пошли, – направился он на выход. – А ты куда собрался? – Обратился он к худому, изможденному пареньку, которого Лешка почему-то не замечал, хотя он все время был среди них. – Останешься с Титей.

– Я что, хуже других? – обиделся парень.

– Да куда тебе, – с теплой убаюкивающей ноткой в голосе произнес Шарик. – Ты выпил, вот и почувствовал себя здоровым, а хмель пройдет, и вся твоя сила исчезнет. А вдруг убегать придется, тогда как?

Добитый убийственным доводом парень сдался и вернулся к столу.

– Если лучше себя почувствовал, поиграй с Титей, – посоветовал Шарик.

– Не хватало мне только чахоточных ублажать, – опять надула губы та, я уж лучше с вами пойду. Риска меньше.

– Ну да, тебя нам только не хватало, – с сарказмом произнес Шарик. – Сиди, охраняй берлогу. Там не до тебя будет, никто ублажать тебя не станет.

– Ой, больно вы мне нужны. Толку-то от вас, ни денег нормальных, ни удовольствия. Идите уж, зарабатывайте на мою любовь, – она томно сделала им ручкой.

– Вот дура, – тихо произнес Музыкант. – Ты что, нормальную бабу не мог привести?

– А эта тебе чем не нравится? – отозвался Шарик. – Для ее профессии много ума не надо, зато она дока в ней. А вообще-то, я ее не звал, сама привязалась.

На улице Лешка несколько раз глубоко вдохнул свежий ароматный воздух. Хмель стал быстро проходить, и все встало на свои места. До него ясно дошло, в какую грязь он влез, но было поздно, решение уже принято, а менять решений он не любил. Оставалось следовать данному слову, и он шагал за идущим впереди него Гусем. Как зовут того парня, что забавлялся с Титей в долг, он так и не узнал, забыл спросить. При нем никто к тому по имени не обращался. Да и вообще он оставался незаметным, как и тот, чахоточный. Ночь была прохладной, и Лешка был рад этому. Его бил легкий нервный озноб, и это можно было списать на прохладу ночи. Его товарищи шли ровным скорым шагом, а он то и дело спотыкался и оступался. Наконец глаза привыкли к темноте ночи, и он стал различать под ногами дорогу. Ночь была тихой, не слышно было даже лая собак. Из-за своих переживаний он не обратил внимания, в какую сторону от развалин они пошли, и теперь никак не мог сообразить, куда они направляются. Наконец, увидел знакомый силуэт здания и понял, что они прошли мимо его школы. Недалеко от школы находился склад кооперации. Значит, они шли к нему. Лешке не раз приходилось бывать у этого большого, срубленного из стволов лиственницы амбара. Мать посылала его сюда за керосином, когда его не было в соседних лавках. С одного торца находились ворота, через которые на подводах ввозили и вывозили товар. С другого торца располагалась небольшая дверь, как и ворота, запертая изнутри. Со стороны ворот с боку была пристроена небольшая контора, из нее имелся еще один вход на склад. Здесь располагались сторожка и помещение для рабочих и конторка для кладовщиков и заведующего.

Идущий впереди Шарик остановился у сплошного саженого забора, огораживающего склад. Некоторое время стояли молча, переводя дух и вслушиваясь в тишину. Распахнутые днем ворота теперь были заперты. Убедившись, что все спокойно, Музыкант пошел вдоль забора, ощупывая доски, пока не обнаружил нужную, закрепленную только вверху. Осторожно отвел ее в сторону и заглянул во двор. Он долго стоял в этой неудобной позе и прислушивался, потом подал знак рукой, и все поочередно пролезли через лаз на загроможденный ящиками, бочками и штабелями леса двор. Здесь снова замерли и прислушались. Ничто не вызывало подозрений.

– Заяц, иди проверь сторожа, – свистящим шепотом приказал Шарик. – Если не спит и тебя заметит, в нашу сторону не беги, перелазь через ворота, на них с этой стороны перекладины приколочены, по ним легко перелезешь. А что дальше делать, сам знаешь.

– Знаю, – тихо отозвался Заяц и, пригнувшись к самой земле, неслышно побежал к конторе.

Теперь Лешка узнал, как зовут пятого. Жаль, что нельзя было спросить. Почему его так назвали. Трусы на дело не ходят, наверное, он быстро бегает. Этот вопрос он оставил на потом. Все происходящее было будничным. Не было никакой нервозности, все были абсолютно спокойны. И Лешка тоже успокоился. Озноб прошел, напоминанием о выпитой водке осталась лишь сухость во рту да неясное чувство вины и недовольства собой. Словно сделал что-то постыдное. Очень хотелось пить, томительно долго тянулись минуты ожидания. Заяц появился неожиданно и не слышно.

– Контора заперта изнутри, никаких звуков. Света нет, значит, спит сторож. Я на всякий случай дверь подпер. Если и услышит что, выйти не сможет, а на склад тем более не зайдет. Ключи сторожу не оставляют. Можно спокойно начинать.

– Пошли, – подтолкнул Лешку Шарик. – Теперь твой черед. Пролезешь через отдушину и отопрешь нам калитку в конце склада. Музыкант, бочку большую подкати к стене под отдушиной, в которой нет решетки.

Когда бочка была установлена, сильные руки Музыканта подняли его на нее.

– Теперь пролазь в отдушину, – продолжил инструкцию Шарик. – Там у стены мешки с мукой почти вровень с ней. Так что спускайся спокойно, а с мешков уж постарайся не свалиться, а то шумом всех чертей разбудишь. Ну, кажется все, полезай.

Лешка потянулся к узкому оконцу в предпоследнем венце бревен, но не достал до него руками. Тотчас рядом оказался Музыкант и подсадил его. Ухватившись руками за внутреннюю сторону бревна, Лешка боком пропихнул в проем голову, потом протиснул туловище. Нащупал руками тугие мешки, осторожно опустился на них и пополз к предполагаемому краю. Вскоре под рукой оказалась пустота. Он развернулся, лег на живот и стал медленно сползать вниз, нащупывая ногами опору, но вскоре сорвался и упал на ноги, больно отбив их. Несколько мгновений он не мог пошевелиться, но его ждали, и он стал пробираться в кромешной темноте к задней стене, придерживаясь рукой за мешки. Вскоре они закончились, дальше проход был заполнен бочками и ящиками. Время шло, а он все не мог добраться до заветной стены. Теперь он уже не думал об опасности, он боялся подвести парней, не справившись с заданием. Уже не боясь что-нибудь опрокинуть, он ощупывал преграду, перебирался через нее и натыкался на следующую. К счастью, глаза привыкли к темноте, он стал различать предметы и обнаружил узкий проход. Теперь добраться до двери не составляло труда. С запором он справился быстро, толстый и тяжелый засов легко выдвинулся из металлических скоб. Дверь открылась со скрипом, и хоть звук на самом деле не был громким, Лешке он показался оглушительным.

– Ты что, помер? – послышался сердитый свистящий шепот Шарика. – Думал, не дождемся. Остаешься на стреме. Остальные за мной.

Он отстранил Лешку с тяжелым засовом в руках в сторону и быстро вошел в склад. Парни последовали за ним. Через открытую дверь проникал слабый свет, но и его им было достаточно, чтобы двигаться быстро и бесшумно. Лешка не знал блатного жаргона, но догадался, что должен сторожить у входа. Ему было стыдно себе признаться в этом, но он был рад, что его не взяли с собой. Здесь было как-то спокойнее и даже уютнее. По крайней мере, в случае опасности путь открыт. Перелезть через ворота не составит труда, а потом бежать без оглядки, пока грудь не сведет болью, а ноги не станут чугунными от усталости. Минуты ожидания тянулись бесконечно. Лешка начал откровенно нервничать. По спине пробежал уже знакомый озноб. Он боялся его. Когда он доходил до дрожи в коленках, справиться с ним было почти невозможно. Однако до этого не дошло. На самом деле все происходило стремительно. Парни отлично знали этот склад. Прежде чем идти на дело, они месяц назад поработали на нем грузчиками и все выяснили. Ничего этого Лешка не знал. Да и знать ему не было нужды. Грузчиков постоянных на складе не было, подрабатывали те, кому удавалось оказаться на месте раньше других. Расплачивались с ними за обоз или подводу. Люди менялись так часто, что проработавших день на складе месяц назад никто бы не вспомнил. С этой стороны ничто не угрожало. До Лешки донеслись слабые звуки шагов, и сразу перед ним выросли силуэты парней с тяжелыми мешками на плечах. Он облегченно вздохнул, но его радость оказалась преждевременной.

– Злой, – тихо окликнул Шарик, и Лешка не сразу догадался, что это обращаются к нему. Он забыл, что его так окрестили. – Теперь все в обратном порядке. Запирай дверь и выбирайся через проем. Если все пройдет нормально, завтра приходи. Ну а если попадешься, ты нас не знаешь и никогда не видел. Понял? Действуй, – быстро проговорил Шарик, тяжело переводя дыхание, втолкнул Лешку назад в склад и прикрыл дверь. Послышался легкий шелест шагов, и все стихло. Лешка остался один на один со своими страхами и сомнениями. Он недоумевал, зачем нужно закрывать склад, когда надо удирать подальше от него, но ослушаться не посмел. Заложив засов, пошел назад уже знакомым путем. Высоко вверху слабо светилась отдушина. Он должен был добраться до нее раньше своего страха. Все происходило точно, как в кошмарном сне, который повторялся неоднократно. За ним гонится кто-то страшный, без лица. Лешка заскакивает в сени, закрывает за собой дверь, но никак не может задвинуть засов. Тот за дверью уже дергает за ручку, а засов не хочет входить в паз. Лешку охватывает смертельный ужас, и он просыпается. Сейчас была явь, и спасения от пробуждения ждать не приходилось. Он быстро добрался до отдушины и попытался забраться наверх, но не тут-то было. Руки соскальзывали с тугих мешков, а ноги не находили опоры. Его охватило отчаяние, он раз за разом набрасывался на неприступную стену, ломая ногти. Но бесполезно. К горлу подкатил комок. Глаза предательски защипало. Хотелось завыть во весь голос от безысходности и жалости к себе. Ноги сами понесли его к калитке, он отчаянно сопротивлялся, а они продолжали самопроизвольно двигаться. Так он прошел уже половину пути, когда вдруг до него дошло, что необязательно взбираться на мешки там, где спустился. Он сразу успокоился, нашел конец штабеля мешков и без особого труда по ящикам взобрался наверх, добравшись до проема. Он высунулся в него и несколько раз глубоко вдохнул прохладный воздух. Потом задумался над тем, как ему спуститься. Помощи ждать не приходилось, бочка из-под стены была убрана. Он влез назад, развернулся и полез ногами вперед. Туловище повисло вдоль стены, а голова и руки оставались в амбаре. Он сдвинулся назад еще, и голова оказалась зажатой между бревен. Теперь он не мог двинуться ни вперед, ни назад. Шею нестерпимо ломило, вновь вернулся страх. Он не мог видеть, что происходит на улице, и с ужасом ждал, что кто-то схватит его за ноги. Он отчаянно рванулся назад и упал под стену. От удара перехватило дыхание. Он, словно рыба, ловил открытым ртом воздух и никак не мог вдохнуть. Мало-помалу дыхание восстановилось, он полежал еще немного, пережидая боль. И уже собрался подниматься, когда услышал скрип открываемой двери. Сердце гулко застучало в висках. Он вжался в землю всем телом. Сквозь сердечный стук стало слышно журчание тугой струи о землю. Вскоре оно прекратилось, снова скрипнула дверь, и стало тихо. Угроза миновала, но Лешка еще лежал какое-то время с крепко зажмуренными глазами, приходя в себя и унимая дрожь. Когда разомкнул веки, увидел начавшее светлеть небо и заспешил. Быстро вскочил на ноги и побежал к забору, но не смог отыскать нужную доску. Дотянуться до верху, чтобы ухватиться руками, не смог. Снова начал суетиться и нервничать, но пересилил себя. Успокоился немного и вспомнил про ворота. Добежал и быстро перебрался наружу. Ноги понесли его домой с такой скоростью, что он боялся упасть и разбиться, но сбавить темп не мог. Однако ему все же пришлось притормозить. Подбегая к школе, он заметил вдалеке милицейский патруль. Забежав в школьный двор, он спрятался за углом и переждал его уход. Дальше уже ничего не происходило. Он добрался до дома и забрался на сеновал, куда перебирался каждое лето. Это было удобно. Никто не контролировал, когда он вернулся домой. Все тело болело и ныло, словно после хорошей порки. Несмотря на нервное перенапряжение, заснул он быстро, и ничего во сне ему не снилось. Весь следующий день он был словно на иголках. Ему не терпелось узнать мнение парней о нем. Добыча его не интересовала, его интересовало, как он прошел испытание. Ведь даже если никто не заметил, как он трусил, все равно стыдно. Ну а если заметили, то вообще стыда не оберешься. Сгорая от нетерпения, он отправился к развалинам раньше положенного времени, но потом спохватился и переждал в скверике на скамейке, разглядывая нарядно одетых парней и девушек, парами и целыми группами прогуливавшихся по нему. Когда сумерки стали сгущаться, продолжил свой путь. На этот раз его никто не ожидал, что его неприятно удивило. Сразу десятки подозрений и предположений обрушились на него. Самым страшным из них было предположение, что парни просто использовали его и, сорвав хороший куш, покинули свой подвал. Он отлично знал, что на складе потребительской кооперации найдется немало ценных вещей. Туда завозился товар самого различного предназначения. От керосина и негашеной извести для побелки до продуктов, мануфактуры и даже ценных мехов. Потом он вдруг ясно осознал, что они совершили кражу, и их попросту могла поймать милиция при возвращении. Ведь он и сам едва на них не напоролся. Ему, конечно, ничего серьезного не грозило при задержании. При нем ничего не было. Провел бы в участке ночь, потом сообщили бы родителям и отпустили. Парни же шли с награбленным. Он долго не решался пробраться в подвал, но потом здраво решил, что, если парни попались, своего логова они не выдадут и опасаться ему нечего. В худшем случае в подвале никого, кроме чахоточного, не окажется. Одному ему по темному подвалу еще проходить не приходилось, но дорогу он запомнил и теперь шел осторожно, но уверенно. Дойдя до двери, осторожно приоткрыл ее. Первое, что он увидел, была Титя в зимнем дорогом пальто с воротником из чернобурки. Лешка удивился такому теплому наряду среди лета. Пальто упорно не хотело сходиться на ее пышной груди, Титя обиженно надула губы и сбросила его на стол на груду других вещей. Только теперь Лешка сообразил, что она примеряет на себя принесенные ночью вещи. Он смело вошел и громко закрыл за собой дверь. Сидящие за столом парни резко повернулись на звук, явно испуганные и настороженные.

– Фу ты, черт, – выругался Музыкант, – напугал до смерти. Нельзя что ли осторожнее!

– А чего не встретили? Я уж черт знает что передумал. Даже решил, что попались милиции.

– Типун тебе на язык, – зло осадил его Шарик. – Никогда не говори больше такого под руку. А встречать тебя никто не обязан, много чести.

Из этого выговора Лешка понял, что все здесь живые и всем ведом страх, и еще понял, что не встретили его потому, что приняли окончательно. Теперь он среди них свой. Он почувствовал себя безмерно счастливым. Все в нем пело и ликовало.

– Ты свою долю как брать будешь? – вернул его к действительности вопрос Шарика. – Мы-то все вместе живем, у нас все общее. Можем деньгами отдать, когда товар пристроим, но тогда получится намного меньше. Скупщик сильно цену сбивает. Так что, если есть возможность самому товар пристроить, бери натурой, больше выгадаешь.

Лешка подумал, представил, как мать среагирует, когда он принесет в дом краденые вещи, и сказал, что берет натурой. Шарик упаковал ему в мешок пальто, которое так старательно примеряла Титя, потом отнял у нее еще один воротник из чернобурки, которым она любовалась, перекинув через плечо и зарываясь в искристый мех лицом, и тоже сунул в мешок. Титя надула губы и бросилась отнимать мех. Но Шарик грубо ее оттолкнул:

– Заработай сначала.

– А я что, бесплатно с вами со всеми сплю!? – возмутилась Титя. – Я больше заслужила, чем стоит эта шкурка.

– За эту шкурку можно десяток классных проституток купить, а тебе цена стакан водки, – незло осадил ее Шарик, продолжая складывать в мешок Лешкину долю.

В итоге в мешке оказались, кроме пальто и воротника, еще две песцовые шкурки, шапка-ушанка и пара хромовых сапог. Лешка не знал настоящей цены всему этому, но впервые испытал чувство радости от вида богатства. Он стал добытчиком, теперь и он внесет свою долю в семью. Омрачало эту эйфорию только подспудное ощущение, которое он раньше испытывал, когда воровал из свиного корыта мятую с отрубями картошку, но он отогнал его, заглушая мыслями о новой обеспеченной жизни. Теперь он может требовать у матери хорошей модной одежды.

Гусь с чахоточным накрывали стол. Лешка не знал, как того зовут, но спрашивать не хотел. Он не воспринимал его всерьез. Он был для него не большим, чем этот стол, лавки и нары, очевидно оттого, что у того не было будущего. Рядом с ними пристроилась Титя. Уткнув лицо в сложенные на столе руки, она громко и зло плакала, но никто не обращал на нее внимания.

– Злой, садись к столу. Отметим твое боевое крещение, – пригласил Шарик.

Лешка вновь не сразу понял, что это обратились к нему. Не нравилась ему эта кличка, потому, наверное, и не воспринимал ее. Надо было предложить что-нибудь подходящее, но ничего путного на ум не приходило. Он принял приглашение и сел на указанное место, оказавшись напротив Тити. На этот раз стол не ломился от закусок. Товар не был реализован, и на стол выставили то, что прихватили со склада вместе со шмотками. Лешка начинал понимать происходящее вокруг него. Возьми его тогда с собой, он бы набрал одних продуктов, а сейчас понял, что брать надо то, что стоит много, а весит мало. Главным украшением стола, кроме водки, был большой золотистый окорок. Собственно, он и составлял всю закуску, не считая каравая хлеба и нескольких проросших луковиц. Лук и хлеб были порезаны, а окорок красовался нетронутый ножом. Его Музыкант стал резать и подавать каждому после первой выпитой водки. Стало ясно, что такая еда здесь большая редкость, и окороку оказывалось заслуженное уважение. За столом царила тяжелая, гнетущая тишина. Словно над ним довлело предчувствие беды. Титя тоже поддалась общему настроению и, выпив, молча жевала с отрешенным видом. Лешке такое настроение не было понятно, он его не понимал, продолжая в свою очередь радоваться свалившемуся на него богатству и радужным перспективам, которые оно сулило. Он уже заскучал было, но после второй за столом появилось какое-то оживление. Постепенно изредка бросаемые жующими ртами реплики и короткие фразы переросли в беспрерывный поток голосов. Говорили все сразу, каждый о самом главном для него, и никто никого не слушал. Очевидно, никто и не нуждался в слушателе. Не очень-то расположившиеся за столом были склонны к откровениям и тем более к жалобам. Просто время от времени требовалась хоть какая-то разрядка, во время которой можно было хоть на время уйти от проблем. Лешка подспудно стал это понемногу понимать, открывал для себя новые и новые стороны характеров этих неприкаянных людей, и для него становились понятными их поведение, проблемы и болячки. Им, как и ему, были присущи те же страхи и переживания. При своей свободе, которой они так дорожили, свободными они не были. Но сегодня надо было веселиться, сегодня был праздник. Сегодня не надо было делить на всех последний кусок хлеба, сегодня его было вдоволь. И водки было много. Каждый счел своим долгом прихватить к ценным мехам и одежде пару бутылок. Поэтому вскоре все трудности, пережитые накануне, были забыты или притуплены водкой, и началось настоящее веселье. Весело и заразительно бренчала в руках Музыканта балалайка. Смешно и азартно отплясывали под нее Гусь с Титей. Он неестественно высоко и важно задирал ноги, а она придерживала рвущиеся из лифа груди обеими руками, а они словно жили отдельной от хозяйки жизнью, произвольно вскидываясь и обвисая. Запыхавшись, она обхватила Гуся за шею и повисла на нем, целуя в губы. Гусь защищался, закрываясь ладонью, но от себя не отталкивал. Потом настойчиво снял ее руки с себя и усадил за стол. Титя снова сидела с надутыми губами. Ей хотелось любви и ласки, а жизнь ее только использовала, ничего не давая взамен. Дуться долго не имело смысла. Так можно было потерять еще больше. Она сама налила себе и потянулась кружкой через стол к Лешке. Тот машинально ответил на ее жест своей, и они выпили. Титя нашла в этом добрый знак, пересела к нему, и тотчас его плечо утонуло в ее большой и мягкой груди. Лешка дернулся от нее в сторону, но ее сильная рука обняла его за плечи и прижала еще сильнее. Чтобы не выглядеть смешным, он тоже обнял ее за талию. Удовлетворенная и польщенная дама ослабила хватку. Мягкое тепло ее тела убаюкивало и притягивало. Лешка вспомнил цинизм Шарика, что все женщины устроены одинаково, но оно не изменило его отношения к Тите. Она же тихо млела, счастливая и умиротворенная. Почувствовав ее ослабшую хватку, Лешка осторожно освободился от ее объятия, шепнув на ухо, что нужно до ветра. Она согласно кивнула и чмокнула его в щеку. Губы ее были мягкими и горячими и пахли не водкой, а вкусной помадой. Лешка действительно поднялся наверх. Чтобы подышать свежим воздухом и немного прийти в себя. Он чувствовал, что опьянел и хотел избавиться от этой дурноты. На помощь пришел опыт родителей. Долго держал глубоко во рту два пальца, пока наконец спазмы не сжали его желудок, и он бурно опростался. Вскоре после этого почувствовал себя значительно лучше и вернулся в подвал. За столом шла тихая беседа. Титя сидела одна на прежнем месте. Лешка подсел к парням. Разговор почему-то стих. Очевидно, говорили о чем-то, чего ему пока знать не полагалось. Лешка не обиделся. Чтобы как-то возобновить беседу, спросил:

– Почему Зайца Зайцем назвали?

– Потому что масло масляное, – неопределенно ответил сам Заяц.

– За ноги, – смеясь, пояснил Музыкант. – Он у нас бегает как настоящий заяц. Когда облава или мусора обложат, он выскакивает и пускается наутек. А у охотников известно, какая реакция на дичь. Они всем скопом пускаются за ним, а остальные в это время спокойно смываются. Что тебя так наши клички интересуют?

– Просто интересно знать, кого как и за что так прозвали. Мне мое прозвище не нравится. Я же на самом деле незлой. Может, другое придумаете?

– Можно и другое, – легко согласился Шарик, – Музыкант подумает. Как ты там вчера без нашей помощи выбрался? – вдруг спросил он, хотя за весь вечер ни один не обмолвился о вчерашнем деле. – Страху, наверное, натерпелся по самое не могу?

– А то, – просто ответил Лешка, не почувствовав в вопросе ни тени подвоха. – Самое трудное было через дыру выбраться. Чуть шею не свернул, пришлось просто падать вниз. Зашибся сильно. Лежу, отдышаться не могу, а тут еще сторож вышел. Вы же его заперли в конторе.

– Он тебя видел? – настороженно спросил Шарик, недобро глядя на Лешку.

– Откуда, – небрежно пожал плечами тот. – Я под стеной лежал, ртом воздух ловил. Он пожурчал, и назад ушел, а я еще немного полежал, пока не отдышался.

За столом облегченно дружно засмеялись такому объяснению действия сторожа.

– Так, – подвел итог Гусь, – раньше ходили до ветра или на двор, а теперь журчать ходят. А вот скажи, тебе ждать нас долго пришлось на стреме, сколько, по-твоему, прошло времени?

– Не знаю точно сколько, но очень долго. Наверное, с полчаса.

– А на все дело тогда сколько ушло? – поинтересовался Шарик.

– Не меньше часа, – ответил Лешка, вспомнив, как долго он не мог спуститься вниз, а потом еще дольше пробирался к двери.

– Ошибаешься, на все ограбление ушло не больше пятнадцати минут. Это с момента, как мы зашли во двор. В нашем деле и у страха глаза велики, и время на стреме не движется.

Лешку не так удивило фактически затраченное на дело время, как само определение этого дела. Он участвовал в ограблении. Это была не игра, не испытание его надежности и верности. Это было самое настоящее ограбление. Его словно по голове ударили чем-то тяжелым. Он отлично понимал, на какое дело идет, но связывал его только со своими проблемами и переживаниями, не вникая в саму суть. Ему главное было не ударить лицом в грязь, не струсить. И вот эта самая суть определилась одним единственным, но емким словом – ограбление. В растерянности он непроизвольно потянулся к бутылке, хотя наверху решил больше не пить. Музыкант перехватил его движение и услужливо налил водки в кружку. Они чокнулись вдвоем и выпили. Кто-то, Гусь, наверное, сунул ему в рот кусок окорока на закуску. Постепенно водка и внимание друзей помогли перестроиться на лирический лад. Он перестал думать о том, что уже свершилось, есть день, есть и пища. Надо радоваться этому, а тому, что будет потом, потом и будет радоваться или печалиться. Он не заметил, когда рядом вновь оказалась Титя. Теперь тепло ее большого тела стало волновать, будоража пьяное воображение. Ее щеки и губы безвольно отвисли. Она уже не могла себя контролировать, и поэтому ее не очень красивое лицо стало выглядеть старым. Но Лешка перестал его замечать. Рядом сидела женщина, у которой все, как у других, и которая была асом в своем деле.

– Хочешь узнать, что такое настоящая женщина? – дыша горячо в самое ухо, спросила она таинственно и многообещающе. – Я умею выжимать из мужчин даже то, о чем они и не подозревали, что имеют. После меня неделями на женщин не смотрят, сил нет. Хочешь? В этой компании ты один и остался. Остальных я уже вымотала. Хочешь?

Лешка уже хотел. В его пьяном сознании продолжали крутиться все те же две услышанные им фразы: «У нее все, как у других. Она ас в своем деле». Все что, осталось в памяти от этой ночи, было большим, нежным и горячим. А еще бесконечным и откровенно бесстыдным. Утром он действительно чувствовал себя пустым до тошнотворного звона внизу живота. Его страстная подруга спала, разметавшись на спине, совершенно голая. Лешка еще не видел голых женщин. Вид этой его не впечатлил, и он смущенно и брезгливо отвернулся. На душе стало мерзко. Он невольно вспомнил Марию, но без прежнего чувства любви. Все остальные обитатели подвала тоже спали. Лешка оделся и тихо покинул их. Свою долю добычи он запихал под нары, побоявшись идти с таким грузом средь бела дня.

Вернувшись в подвал на следующий вечер, он застал там парней в обществе того самого франтоватого мужчины, которого видел в кинематографе с Марией. Вид у парней был угрюмый и злой. Лешка поздоровался с каждым за руку, франту лишь кивнул, но тот оставил его приветствие без внимания. Он прохаживался вдоль стола, очевидно, не решаясь присесть на затертую лавку в светлых брюках.

– Это мое последнее слово, – заговорил он, продолжая начатый без Лешки разговор. – Больше платить я вам не могу. Сами должны понимать, что никто бесплатно работать, а тем более рисковать свободой не желает. Скупщик снизил закупочную цену из-за того, что в цепочке реализации пришлось делать дополнительное звено, его тоже оплачивать надо. Работать с каждым днем становится все труднее. Милиция активизируется, становится профессиональнее, вот и приходится усложнять схему сбыта. Если вас не устраивает теперешнее положение вещей, ищите другой канал сбыта. Я буду только рад за своих бывших партнеров. Если у вас получится лучше, может, и меня к себе возьмете, – вкрадчивым голосом добавил он и засмеялся. – В общем, решайте, а мне пора. Если надумаете продолжить сотрудничество, знаете, где меня найти.

Он стал прощаться, подавая каждому руку. Когда он направился к Лешке, тот сделал вид, что не заметил его жеста и отвернулся. Франт за его спиной досадливо и зло хмыкнул: «Ну-ну, продолжай в том же духе. Умным быть выгоднее, чем спесивым». Лешка повернулся к нему и, чувствуя настрой парней, посмотрел с откровенной злобой и вызовом. Франт не выдержал его взгляда, отвернулся и молча ушел.

– Вот, сука, – зло нарушил наступившую тишину Шарик, – врет, как последняя тварь. Ведь всякому известно, что он сам и скупает, и продает. Придумал какую-то цепочку. Не спроста он за руку со всеми попрощался, боится, видно, рвать с нами, надеется, что придем на поклон. Где еще такой куш, ничего не делая и почти не рискуя, сорвать можно. Не иначе, как на мели оказался, вот и хочет за раз дела поправить. Без крайней нужды он к нам не ходок. Если мы все сдадим ему за двадцать процентов цены, то останемся ни с чем. Он отлично понимает наше положение, потому и наглеет. Чтобы жить, нам в таком случае каждую неделю на дело ходить придется. Ему это на руку, только не понимает, где столько складов и магазинов наберешься. При такой постановке дела и в детство недолго вернуться.

– Как это в детство? – спросил Лешка, заподозрив намек на свой возраст, когда только и годишься в форточники да на стояние на стреме.

– Да это было, когда мы только начинали беспризорничать, – вступил в разговор Заяц. – На серьезное дело не годились, а есть что-то надо было. Вот и шли на всякие уловки и хитрости, чтобы у торговок с прилавка хоть что-нибудь стащить. Тогда и не думали о чем-нибудь другом. Лишь бы живот набить. Голодали сильно, – грустно закончил он.

– Так что будем делать? – вернул всех к действительности Шарик.

– Может, сами попробуем на барахолке столкнуть, – неуверенно предложил Музыкант. – Так мы за одну вещь получим, как за пять у скупщика.

– Так-то оно так, да больше пары вещей таким образом сбыть не успеешь. Заметут с таким товаром быстро, заметный. А если еще и кражу успели обнаружить, то пиши пропало. Переодетых филеров на базаре будет больше, чем торгашей, – отмел предложение Шарик.

– По магазинам надо походить. Ведь Барин через магазин сбывает. Деньги всем нужны, в каком-нибудь согласятся принять хотя бы за полцены, – уверенно произнес Гусь.

– Интересно, как ты себе это представляешь, будешь заходить в каждый магазин и предлагать? Да так может оказаться, что уже в первом магазине нарвешься на стукача или филера, – насмешливо констатировал Шарик. – Остается согласиться на двадцать процентов. Хоть что-то иметь будем, иначе недолго и с голоду умереть.

Настроение в подвале было похоронным. Лешка слушал всех говоривших и не вникал в суть дела, оно его не касалась. Когда Шарик сказал свое последнее слово, по горечи прозвучавшей в его голосе он наконец осознал трагизм их положения. Припомнились его слежки, на которые его отправляла мать, и ее ежедневные отлучки из дома, после которых она возвращалась усталая и с пустыми руками. Тогда он слежку по ночам воспринимал как игру и ее желание воспитать в нем настоящего мужчину. Теперь он так не думал. Позже после таких слежек на столе родителей появлялись деликатесные продукты, а мать становилась веселее и приветливее. Значит, она не была перед законом так же чиста, как перед мужем.

– Вот что, – начал он вдруг охрипшим от значимости момента голосом, – есть у меня одна мыслишка на этот счет. Надо ее проверить. Завтра я все выясню, а вечером принесу вам результат.

– Ты только осторожно. Не навреди делу, – напутствовал Шарик.

– На этот счет можешь не волноваться. Этот человек даже если и не согласится, молчать будет до самой могилы.

– Ну, если так…

– Так, так, – заверил Лешка, забрал свой мешок и под покровом темноты отправился домой.

На сеновале он сунул мешок в угол и лег на расстеленный на остатке прошлогоднего сена тулуп. На сердце было легко и радостно. От того, наверное, что в нем зрела уверенность в положительном исходе дела. Хоть и шла жизнь родителей параллельно его жизни, не пересекаясь, а только соприкасаясь в неприятные минуты, он подспудно догадывался об истинном положении вещей. И еще он думал, как изменится его положение, если он сам станет тем самым, так необходимым его друзьям скупщиком.

Утром, управившись с делами по хозяйству, Лешка зашел на кухню позавтракать. На столе его вновь, как раньше, ожидала кружка молока и ломоть хлеба. С тех пор, как он перестал посещать школу, отношение к нему изменилось в худшую сторону. Он, как и прежде, исправно выполнял свои обязанности скотника и домработницы, и мать начала отвоевывать утраченные позиции. Когда садился за стол вместе с ними, она была вынуждена кормить его из общего котла, боясь спровоцировать новый конфликт. Это случалось в обед. Утром и вечером она старалась избегать совместной трапезы и оставляла на столе для него что попроще. Перестала давать и деньги на карманные расходы. Последним двум походам в кино предшествовали мусорные свалки, на которых ему пришлось собирать бутылки. Лешка на этом не стал делать акцента. Такое положение пока устраивало его, оно постоянно напоминало о тех, кому он был обязан такой жизнью, и оставляло за ним право в любое время предъявить счет. Мать скорее из-за болезненного желания властвовать, чем из-за жадности, недооценивала его или же переоценивала свои силы. После завтрака он принес с сеновала мешок, вынул и разложил на кухонном столе вещи, после чего громко позвал мать. Та не сразу появилась на кухне. Для нее было в новинку, что сын требует ее как равную себе. Он принудил ее подчиниться ему. Однако ее сердитый взгляд при виде дорогих вещей быстро смягчился. От Лешки не ускользнула эта резкая перемена, не ускользнул и быстро потушенный алчный огонек в ее глазах. Он был прав, запахло деньгами, и она не откажет ему.

– Что это? – строго спросила она. – Откуда эти вещи?

– Мои, за работу получил. Надо бы продать. Сможете?

Наталья долго смотрела на Лешку испытывающим взглядом и молчала. Что происходило в ее сознании, он не знал, но то, что она понимала, откуда они, сомнений не вызывало. А в душе ее происходила настоящая война. Действительно, отказаться от плывущих в руки денег она не могла, но, с другой стороны, это означало, что ее власть над пасынком на этом закончится. Они встанут на одну ступень. После долгой душевной борьбы она вдруг осипшим голосом спросила: «На каких условиях?» Лешка решил пойти ва-банк и твердо произнес, не надеясь, что она согласится: «Они хотят не менее шестидесяти процентов».

– Что ж, процент хорош, грех отказываться, если, конечно, этот товар не последний, – вопросительно посмотрела она на Лешку.

– Не последний.

– Тогда можешь передать, что ты все устроил. Меня не вздумай в это дело впутывать. Я ни при чем. Так и заруби себе на носу. Ясно? Я сегодня же восстановлю старые…, – на полуслове оборвала она себя, сообразив, что полностью раскрывается перед пасынком. – Завтра все станет ясно, завтра и обговорим все.

Лешка был вполне доволен всеми условиями. Даже то, что мать складывала на него всю ответственность в случае провала. Это поднимет его в глазах друзей и даже наделит некоторой властью над ними. Пока все складывалось превосходно. В этот вечер он решил на развалины не ходить. Во-первых, не был еще решен вопрос со сбытом, а во-вторых, он уже три ночи подряд не высыпался. Он стал членом воровской шайки, но не считал себя таковым. Даже власть Шарика, безоговорочного лидера, на него не распространялась в полной мере. Он мог командовать им только в деле, в остальное время Лешка был свободным человеком, каковым мечтал быть всю свою сознательную жизнь. Теперь же, когда через него будет реализоваться товар, он считал себя вправе не выполнять данного обещания сегодня вечером сообщить о результате переговоров. Ничего не случится, если узнают завтра, решил он. К концу этого же дня мать уладила все и назвала Лешке адрес, куда он должен будет небольшими партиями доставлять товар. Оплата будет производиться после реализации. Это означало, что еще какое-то время в подвале будет безденежье, но выбора не было. С этой вестями, одной хорошей, а второй плохой, Лешка отправился на следующий вечер на развалины. Первая весть парней несказанно обрадовала, а вторая, к Лешкиному удивлению, ничуть не расстроила. Очевидно, они это предвидели. В этот день Лешка отнес первую партию товара по указанному адресу. Не было никакой конспирации и игры в шпионов. В подсобном помещении магазина заведующий, толстый дядька в мятом костюме, развернул туго стянутый пакет и осмотрел меха и шапку. Потом почесал в затылке, глядя в потолок, и изрек: «Товар ходовой, за пару дней пристрою. Но ты не светись часто. Приноси следующую партию через недельку, тогда и деньги за эту получишь». На выходе Лешка столкнулся с модно и дорого одетой дамой. Пропустив, он прикрыл за ней дверь и на миг задержался. Из-за двери был отлично слышен их разговор. Дама спрашивала, выполнил ли Иван Кузьмич ее заказ. Какой заказ, Лешка слушать не стал. И без того стало ясно, почему заведующий так открыто принял его товар. У него с черного хода одевалась городская элита, а за ней стояла сила, неподвластная милиции. Через неделю он получил первые деньги и вечером отнес в подвал. Поскольку мать забрала его долю в тот же день, когда он ее принес и больше не видел, ему пришлось сказать парням, что они будут получать половину от полученных после реализации денег. Таким образом, он забрал себе равную всем шестую часть. Правда, парни доход между собой не делили, они свою коммуну построили задолго до всеобщей коллективизации, и на предстоящую по поводу удачного дела пьянку денег с него не требовали, словно он и не уносил домой своей доли. Отметить дело решили на следующий вечер. Как заявил Шарик, таких денег хватит и на хороших девчонок. Ненасытная и вульгарная Титя давно всем приелась, и ее сплавили на другую малину. Услышав о девчонках, Лешка невольно вспомнил Марию. Вспомнил без былой боли. После проведенной с Титей ночи его мнение о женщинах претерпело значительное изменение. Он уже не считал их носителями прекрасной тайны. Вся разница между этими двумя женщинами заключалась во внешности и поведении. Одна, красивая и изящная, преподносила себя нежной и любящей, не лишенной целомудрия, другая, некрасивая и бесформенная, была откровенно бесстыдной, делая при этом одно и то же дело. Теперь он уже не завидовал своим товарищам, которые воспринимали этих девочек как данность и не терзались на их счет неразделенной любовью и ревностью. Однако, собираясь следующим вечером на развалины, он испытывал сильное волнение, и связано оно было с надеждой увидеть Марию.

В подвале он застал только Гуся и чахоточного. Они возились у стола, нарезая закуски.

– Привет, – поздоровался он. – А где остальные?

– Фу ты, – выдохнул испуганно чахоточный. – Напугал, черт. Как ты тихо зашел. Совсем ничего не слышали.

– Вас так заметут, вы и не заметите. Надо хоть какую-нибудь хитрость придумать, чтобы шум создавала.

– Заметут, так заметут. Не всю же жизнь прятаться и остерегаться. Когда-то конец настанет, – философски изрек Гусь. – Привыкаешь постоянно жить в напряжении, расслабляешься, и тогда никакая сигнализация уже не поможет. Ты, кажется, что-то спросил?

– Я спросил, где остальные?

– Да должны уже подойти. Пошли по городу прогуляться, а за одно и девочек подыскать. Суббота сегодня, девочки в цене. Ты давай помогай. Картошку сварить надо, хоть что-то горячее на столе будет. Надоела сухомятка, сколько без денег на одном хлебе просидели.

Лешка не заставил себя уговаривать и принялся за привычное дело. Он снимал с картошки острым ножом ровную тонкую ленту кожуры и думал о том, что Марии, скорее всего, не будет. Для нее не проблема найти клиента и побогаче, чем они.

– Ты зачем картошку чистишь? – отвлек его от дум удивленный голос Гуся. – Вчера только родился? Нам же не в суп.

– Мать всегда варит чищеную. Как на стол не чищеную-то подавать, сам подумай.

– Мы всегда в мундирах варим. Это уж какое-то буржуйское извращение, картошку голой варить, – откровенно рассмеялся чахоточный. – Ладно, вари голой, потом придут все, тоже посмеются.

Картошка в чугуне яростно бурлила, выплескиваясь на раскаленную докрасна буржуйку, когда в подвал ввалилась веселая и шумная компания. Спертый, нагретый раскаленной печкой воздух наполнился волнующим запахом духов, помады и пудры. Лешка сразу заметил среди девиц Марию. Она выгодно отличалась от других строгостью костюма и макияжа. Она скорее походила на женщину полусвета, чем на проститутку, и вновь манила неведомой ему тайной. Сердце забилось гулко и больно. Потыкав в картошку ножом, он слил в погнутое помойное ведро воду и понес картошку на стол. Исходящий паром и запахом картошки чугунок приветствовали за столом криком восторга, как нечто редкое, экзотическое. Мария сидела рядом с Шариком. Лешка присел с краю на противоположной стороне стола и старался не смотреть в ее сторону. Она потянулась ложкой в чугунок и зацепила картофелину.

– Ты смотри, прогресс на лицо. Не ожидала чищеную картошку на вашем столе увидеть, – искренно удивилась она. – Кто это у вас такой прогрессивный?

– Это у нас Злой картошку сначала раздевает, а потом варит, – весело сообщил чахоточный.

– Ты Алексея имеешь в виду? Да какой же он злой, не злой вовсе. Ему любое другое, положительное определение скорее подойдет, чем это. Добрый, например, или умный. Вы уж подумайте, как следует, и назовите его достойно. Слушайте, – восторженно воскликнула она, – я придумала. Давайте назовем его Леон. По-гречески это означает лев. Ведь он тогда, как вы рассказывали, дрался не зло, а мужественно.

– Леон, так Леон, – равнодушно согласился Шарик. – По-гречески мы еще никого не величали. Лапотники мы, и есть лапотники. Хоть ты нас просветила. Кстати, ему тоже не нравилось, как мы его окрестили. Просил перекрестить. Ну как, доволен? – обратился он к Лешке с плохо скрытым раздражением. Тот почувствовал это и промолчал, равнодушно пожав плечами. Такой тон в обращении ему не нравился.

Мария приветливо посмотрела на него и кивнула, поприветствовав, словно только что увидела. Он ответил таким же кивком. Больше всего он боялся вновь оказаться слабым в ее глазах. Она наверняка видела тогда его слезы, а настоящие мужчины не плачут. До того случая он считал себя мужчиной, а теперь не знал, то ли он не мужчина еще, то ли мужчины все же иногда плачут.

Застолье шло своим чередом. Музыкант достал свою балалайку, и девицы пустились в пляс. Гусь с Зайцем присоединились к ним. Девицы истошно повизгивали и вскидывали юбки, демонстрируя кружевную отделку панталон. Мария не плясала. Она с рассеянной улыбкой наблюдала за танцующими, поигрывая плечами в такт музыке. Потом поднялась из-за стола. Шарик попытался посадить ее назад, обняв за талию, но она решительно убрала его руку. Перешагнув через скамью, вышла из-за стола, обошла его и села рядом с Лешкой. Шарик бросил на них настороженный взгляд. Он еще раз показал, что чем-то не доволен, но Лешке было не до него, он и не пытался понять причину. Рядом сидела Мария, и он, проведя с ней ночь любви, теперь не смел к ней даже прикоснуться, вдруг поняв, что она ему не принадлежала, даже когда ласкала его. Она была сама по себе. Он тогда был воском в ее теплых рука, и она лепила из него свои фантазии, может быть, давно утраченные.

– Как живешь? – тихо спросила она.

– Нормально. А ты как?

– Да тоже вроде неплохо. Вот только надоело мне все это. Скучно как-то. Сама не знаю, зачем согласилась сюда прийти. Я, пожалуй, сбегу потихоньку. А тебе хочу один совет дать, ты не должен себя особняком держать. Здесь такое не принято. Есть главарь шайки, и есть ее члены. Они все равны друг перед другом, независимо от вклада, и все в равной мере должны подчиняться главарю и установленным правилам.

– Так вот чего Шарик на меня косится. Я ж им сбыт товара наладил, а теперь перед ним еще и на задних лапках должен ходить? Ночь на дворе, как доберешься? Давай провожу, – предложил он с вновь вспыхнувшей надеждой.

– Да нет уж, твое место теперь здесь, – сказала она с откровенной горечью, – а с ночкой мы подруги. Так что нет причин за меня беспокоиться и тем более покидать это веселье. Ты все же подумай над тем, что я тебе сказала. Иначе можешь иметь большие неприятности. Это в лучшем случае, в худшем – тебя ждет беда.

– Странная ты какая-то, не такая, как другие.

– Чем же это я странная? – с откровенным любопытством посмотрела она на него.

– Да остальные просто делают свое дело, любому подчиняются, а ты уйти собралась, словно простая гостья. Меня вот предупредила.

– А ты не сравнивай меня с другими. Я сама по себе, – окинула она его холодным взглядом, – никто помыкать мной не смеет.

– Так ты же сама в тот раз сказала, что приказали бы с Губастиком, ты бы и с ним… – растерянно и виновато пояснил Лешка.

– Я не на помойке найдена, чтобы со всякой швалью спать. Просто тебя, дурака, охладить хотела, да тебе, видно, что в лоб, что по лбу, все едино. Поэтому, наверное, и не хочу, чтобы ты меня проституткой считал. Я не проститутка, я сама выбираю себе мужчину. А вот с тобой промашка получилась. Да ничего, молодой еще, быстро излечишься. Меня только замужество теперь вылечить может, да кому я такая нужна непостоянная. Хотя зовут, есть желающие, а я знаю себя и всем отказываю. Спасибо большевикам и комсомолу, что воспитали такой, – с иронией, не лишенной горечи, вдруг произнесла она.

– Они-то тут при чем? – искренне удивился Лешка.

– Да вот именно, что при чем. Большевики гражданские и социальные свободы дали, а комсомол – сексуальную. Свободную любовь на каждом собрании делом доказывали. Отказать товарищу по союзу считалось чуть ли не преступлением. А с другой стороны, нечего на зеркало пенять, коль рожа кривая. Кто захотел, тот наладил нормальную жизнь. Остались только самые ярые комсомолки, вроде меня, – невесело засмеялась она. – Что-то я разболталась, никак стареть начала. Не к добру это, точно погода испортится. Прощай, пойду я.

Она чмокнула Лешку в щеку и поднялась. Подойдя к Шарику, что-то сказала ему, склонившись к уху, и направилась к выходу. У самой двери Лешка увидел в ее руках сумочку. Когда и откуда она успела ее забрать, он не заметил. Весь мир снова рухнул. Было до боли тоскливо от безысходности и бессилия. В эту ночь с ним была очередная женщина. Она не походила на двух предыдущих. Не была ни ласковой, ни страстной. Она старательно выполняла свои обязанности, безропотно исполняя все прихоти клиента. На утро Лешка ее откровенно ненавидел и презирал. В этот день, прежде чем отправиться домой, он нашел на столе недопитую бутылку и впервые опохмелился. Чувство гадливости и неудовлетворенности собой на время было заглушено. Он покинул сонное царство, вышел в зябкую прохладу раннего утра и направился домой, где его ждала голодная скотина и домашние заботы. Очень хотелось спать. Все его нутро протестовало против такого насилия, и на душе начала закипать злоба, знакомое ему чувство, возникавшее раньше после каждой порки. На этот раз злоба душила его до слез, и он не мог с ней никак совладать. Она требовала выхода.

Остаток лета парни прожили беззаботно. Лешка после раздумий пришел к выводу, что Мария права, и больше не выставлял напоказ свою мнимую независимость и некое превосходство. Шарик больше не задерживал на нем настороженного взгляда. Скупщик принимал товар мелкими партиями, и оттого его хватило надолго, а парни в то же время не могли, шикуя, много тратить. Однако после получения денег за последнюю партию перед ними вновь стоял вопрос, что делать дальше. Попытались было заняться гоп-стопом, но были вскоре вынуждены от этого отказаться. В каждом деле нужен навык. Они едва не погорели уже на второй попытке ограбить запоздалую парочку, на деле оказавшуюся сотрудниками милиции. Спасли их тогда темнота и ноги. Несколько дней ходили по городу, присматривая объект для ограбления, но так ни на чем и не остановились. Времена менялись, менялись и порядки. Теперь, помимо сторожей, вышагивающих всю ночь без отлучки у каждого магазина, дежурила еще и милиция. Она контролировала отведенные участки, перекликаясь со сторожами и с другими патрулями заливистыми свистками через небольшие промежутки времени. Если один из свистков не откликался, к тому месту немедленно спешил патруль. Чтобы успешно провести дело в такой обстановке требовалось время и большее количество людей. У них первое еще терпело, но второго не было. Решили вновь попытать счастья на знакомом уже складе. Тем более, что в первый раз все прошло гладко и со дня ограбления прошло достаточно времени. На разведку отправили Гуся с Зайцем. Им повезло уже в первый же день. Они сидели во дворе склада на штабеле плах среди других ожидающих работы. Вскоре во двор одна за другой въехали пять подвод, груженных доверху мешками. Вышедший из конторы кладовщик ткнул пальцем в шестерых ожидающих, среди них оказались и Заяц с Гусем. Вернувшись, они рассказали, что никаких перемен на складе не произошло, даже на отдушину не была установлена снятая ими при прошлой подготовке решетка. Можно было предположить, что из-за большого количества товара и постоянного его перемещения кража до сих пор не была обнаружена. Это обнадеживало, и ограбление не стали откладывать в долгий ящик и выжидать. Уже через два дня после полуночи они отправились на дело. Все до мелочей проходило в той же последовательности. Как и в прошлый раз, Заяц проверил сторожа и подпер дверь. Так же подкатили под лаз бочку. Единственной заминкой была отдушина. Вернее, не она, а сам Лешка. За лето он заметно подрос и возмужал. Так что протиснуться внутрь стоило ему большого труда. Еще только пробираясь в темноте к двери, он уже думал, каким образом на этот раз ему удастся выбраться назад, и не находил ответа. Потом, как и в прошлый раз, его оставили на стреме, и он томился в ожидании, вслушиваясь в тишину склада и не улавливая ни единого звука. Внезапно сильный толчок швырнул его внутрь. Дверь захлопнулась. Лешка отчаянно закричал и бросился на дверь, но она уже была надежно подперта, а за ней торжественно и злорадно заливался свисток сторожа. Тотчас издалека донеслись ответные.

– Что случилось? – раздался рядом громкий голос Шарика.

– Я не услышал, как кто-то подкрался сзади и втолкнул меня внутрь, – виновато отозвался Лешка.

– Заяц, ты что, не подпер сторожа?

– Что я совсем что ли, – обиженно отозвался тот. – Я свое дело знаю. Открыть он сам не мог. Значит, или кто-нибудь помог, или нас ждали.

– Откуда им знать, что мы сегодня придем, – с сарказмом и горечью произнес Музыкант. – А я-то хотел на теплые края взглянуть хоть одним глазом этой зимой. Может, рискнем открыть? – безнадежно предложил он и всей массой тела ударил в дверь, больно ушибив плечо. Толстые плахи даже не дрогнули, и он выругался матом зло и длинно.

Снаружи раздались голоса, калитка осторожно отворилась, и в глаза столпившихся парней ударил яркий луч света.

– Здравствуйте, товарищи воришки, – произнес насмешливый голос.

– Да какие они вам товарищи, товарищ милиционер, – возмутился тот, что не был одет в форму. – Это паразиты на теле общества. Ловко я их объегорил. Я это, значит, за штабелями, а они шнырь сквозь забор. Заранее, видать, лаз сделали. Один бегом меня подпирать, а другие вон того парнишку давай в отдушину заталкивать. Сколько начальству говорил, что заделать ее надо, да у них один ответ: рукой махнут, и все дела. Ну, я выждал, когда они в склад зайдут, подкрался потихоньку, запихал туда мальца да и подпер дверь.

– Ну да, – раздался иронический голос Музыканта, – ты выжидал. Ты в это время без штанов сидел. Если б тебе не приспичило до ветра, поймал бы ты нас.

– До ветра, не до ветра, а поймал же, – ехидно хихикнул сторож.

В это время послышались новые свистки, сторож поспешно ответил, и по двору застучали сапоги бегущего на вызов конвоя.

– А ну, господа воры, – произнес прежний насмешник, учтя замечание сторожа, – выходи по одному. Да не вздумайте шалить, быстро дырок в пиджаках наделаю, – строго предупредил он, переведя лучик фонаря на зажатый в руке револьвер.

Шарик тихонько подтолкнул в темноте Лешку, и тот вышел первым. Его быстро обыскали и передали конвою. За ним эту процедуру прошли и остальные. После этого их повели по ночному городу под охраной четырех солдат с винтовками и двух милиционеров с револьверами. Оружие они держали на изготовку. Бежать было опасно. Да и не предвидели они такого финала, оттого и не продумали, как можно выкрутиться из такого положения. Их привели в домзак и рассадили по разным камерам.

Глава седьмая

Лешку ввели в большую камеру с двумя рядами двухъярусных нар. Под потолком тускло светила электрическая лампочка. Дверь камеры за его спиной захлопнулась, и загремел засов. Он остался стоять у двери, не зная, как и что делать дальше. Вывела его из замешательства упавшая к ногам засаленная подушка. Обитатели подвала на развалинах все побывали на коротких отсидках и знали правила тюремной жизни. Из их рассказов и Лешка кое-что усвоил. Теперь, когда у его ног лежала грязная подушка, он знал, как поступить дальше. Он решительно наступил на нее, вытер ноги и пошел по проходу, высматривая свободное место.

– Ты смотри, из молодых да ранних, – раздался сверху удивленный голос. – Лезь сюда, здесь твое место будет, – свесился с нар чисто выбритый и аккуратно подстриженный мужчина средних лет. Лешка послушно забрался наверх. – О, да ты совсем малец. Сколько годков-то? Где ж это видано, чтобы малых детей в каталажку прятали, – искренне возмутился он.

– Да не маленький я, мне уже пятнадцать, – пояснил Лешка.

– На вид столько не дашь. Но все равно мал еще, чтобы в камеру сажать. За что взяли-то?

– Да взялись подработать, в складе подмести, а хозяин после нас чего-то недосчитался. Скорее всего, сам украл, а на нас решил свалить.

– Ну, если не с поличным он вас поймал, то пойдет, как основная легенда, – засмеялся сосед. – Раньше не светился?

– Бог миловал.

– В таком случае тебе бояться вообще нечего. Хвостов нет, вещь доков нет. В худшем случае на учет поставят. Новая власть видит в молодежи будущее страны и стоит за нее горой. Проведут воспитательную беседу и отпустят. С кем подметал, те надежные, не подведут?

– Пол мести – не в разведку ходить. Тут подводить не в чем, – беззаботно ответил Лешка.

– Как тебя кличут, умник?

– Да в последний раз окрестили Леоном.

– И сколько раз тебя крестили?

– Трижды, если не считать крещения в церкви.

– Если не считать крещения в церкви, то меня только раз крестили и нарекли Каленым, – с легким раздражением в голосе назвался собеседник. – Вижу, ты парень не промах, и законы наши знаешь.

– С чего вы взяли? Никаких законов я не знаю, – запротестовал Лешка.

– Откуда тогда знал, что ноги об подушку надо вытирать?

– Просто не привык в помещение с грязными ногами входить, – простодушно ответил Лешка и, глядя в глаза собеседнику, широко улыбнулся. Его предупреждали, что в камеры часто подсаживают уток и откровенничать ни с кем не следует. Но, осторожничая, он мог переиграть и потерять надежного защитника.

– Я не подсадная утка, – со злой обидой и раздражением в голосе начал Каленый, – я вор в законе. Усвой это. Твои напарники, видно, такая же шпана, научили тебя одним верхушкам. С кем ты подметал, кто у вас главарь?

– Шарик, – ответил Лешка, почувствовав в голосе Каленого металл и понимая, что от него ему ничего скрывать не надо.

– Это из бывших беспризорников?

– Из них, – подтвердил Лешка.

– Встречались, даже пару раз помогали мне в больших делах. Хата у них где-то на развалинах была, точно не помню. Как там у них?

– Теперь, как и у меня, – грустно ответил Лешка. – В конце мая они в облаву попали. Только пятеро ушли. Один чахоточный теперь остался в подвале, все остальные здесь.

– Да, – задумчиво и протяжно произнес, словно выдохнул, Каленый. – Все мы этим заканчиваем. Они уже не раз засвечивались. Сроки им обеспечены. Ты-то давно с ними?

– Как раз после облавы приняли меня. Им форточник был нужен.

– Выкрутишься, главное их не заваливай. Говори, что в первый раз, а уж они тебя выгородят. Им нет смысла тебя топить.

– Такой вариант мы обсуждали. Они мне то же самое сказали.

– Тогда давай покемарим. До побудки еще два часа, – сообщил он, повернув циферблат брегета к тусклой лампочке. Потом спрятал бесценный механизм в карман и лек на бок, повернувшись к Лешке спиной.

Заверения Каленого его немного успокоили, но сон все равно не шел. Он свесил с нар голову и стал осматривать камеру. У противоположной от двери стены под высоко расположенным оконцем стоял стол, заставленный кружками и чашками. Кроме нар и этого стола, больше ничего не было, если не считать металлического бачка, на крышке которого кто-то сидя спал. С верха противоположных нар спрыгнул парень, подошел к бачку и шлепнул спящего на нем ладонью по голове: «Эй, торчок, подъем». Тот быстро вскочил, снял с бочка крышку и отступил в сторону. Парень помочился и вернулся на нары, а второй вернул крышку на место и снова сел на нее, привалившись к стене. Делал он все это безропотно и привычно. Лешка из рассказов парней знал, что на параше спят необкатанные новички или попавшие в немилость безвольные и трусливые типы. От мысли, что он тоже мог, как новичок, сейчас сидеть там, ему стало еще страшнее и тоскливее. Одно только лишение свободы, ограничивающее абсолютно любые действия, страшно угнетало, а тут еще эти тюремные законы и правила, к которым одни принуждают, а другие должны безропотно выполнять. До объявления побудки он так и не заснул, а когда все обитатели камеры спустились с нар, он насчитал двенадцать человек. Сам он был тринадцатым. В приметы он не очень-то верил, но все нечетные числа, в том числе и тринадцатое, считал счастливыми. Тот, кто спал на параше, теперь стоял с крышкой, прислонившись к двери, лицом к камере, и Лешка разглядел его. Кудлатый и небритый, неопределенного возраста. Такие типы промышляют мелким воровством, не брезгуя ничем, что можно взять безнаказанно, и избегая малейшего риска. Их жертвами чаще всего становятся люди беззащитные, старые и немощные. Их на воле не ненавидят, а в тюрьмах презирают. Это обстоятельство несколько ободрило Лешку, в воровском мире он стоял гораздо выше этого типа. Заключенные поочередно справляли нужду, туалетный запах никогда не проветриваемых камер усиливался и густел. От него даже защипало глаза. Остальные, наверное, привыкли и не замечали этого. Кудлатый обводил сонным, безразличным взглядом камеру, дошел до Лешки и вдруг оживился и радостно воскликнул: «Во, необкатанный! Смена моя пожаловала. Теперь твой черед парашу караулить, иди, принимай дежурство». Он широко улыбался, озираясь на всех, приглашая разделить его радость. Сердце у Лешки тоскливо сжалось, но в это время загремел запор, дверь камеры открылась, впустив красивого высокого и стройного мужчину лет пятидесяти. Одет он был в отглаженный, без единой мятой складки черный пиджак, светлые брюки и лакированные штиблеты. «Король пришел», – угодливо и слащаво произнес кудлатый. Король прошел в передний угол к застланному суконным одеялом топчану, загороженному нарами, которого со своего места Лешка видеть не мог, и сел на него, вытянув ноги. Кудлатый подбежал, и опустившись на колени, снял с него штиблеты.

– А у нас пополнение, – подобострастно сообщил он. – Я место на параше для него нагрел.

В камере все молча смотрели на Короля, ожидая его решения, а он с интересом разглядывал Лешку, словно определял ему цену. Тот невольно напрягся, толком не зная, как себя вести. Его предупреждали, как себя покажешь в начале, так к тебе и будут относиться до конца отсидки, но не научили различать грань между допустимым и дозволенным.

– Мне и на нарах неплохо, – произнес он с вызовом, понимая лишь то, что лучше проиграть в споре и подчиниться необходимости, чем трусливо отступить. – Я вор, а не щипач мелочный.

– Сморчок, а ты докажи ему, что это его место, – приказал Король.

По тону, каким был отдан этот приказ, Лешка понял, что Король на его стороне, а у Сморчка была своя правда. Он понял одно, его дежурство на параше закончилось. Он резво поднялся с колен, подошел к Лешке и, нависая над ним, двумя пальцами взял за подбородок и резко дернул вверх. Тот больно ударился головой о стойку нар, на глаза навернулись слезы, а глаза Сморчка засветились тупой радостью. Он хотел повторить, но Лешка больно пнул его по ноге твердым носком сапога, потом, не давая опомниться, вцепился в кудлатую голову обеими руками, пригнул ее и, подпрыгнув, нанес головой удар в лицо. Удар получился сильный, даже самому стало больно, но для верности он еще пару раз подпрыгнул, потом отпустил из рук волосы и отступил в сторону. Сморчок какое-то мгновение стоял, потом его ноги словно подкосились, и он опустился на пол. Обитатели камеры, привыкшие к подобным разборкам, молча ждали решение Короля.

– Ну что ж, молодец, – после долгого раздумья произнес он, – но законы наши нарушать нельзя. Отсидишь положенное на параше, потом Сморчок вернется на свое место.

– Он сейчас вернется, – раздался над головой Лешки голос Каленого. – Он выиграл. Не надо самому какие-то законы выдумывать.

– Хорошо, пусть будет так, – неожиданно легко согласился Король. – Не будем по пустякам ссориться.

Голос его звучал почти ласково, а в глазах горела откровенная злоба. Когда Лешка перехватил этот взгляд, ему стало не по себе, но он догадывался, что вовсе не он причина распри, что все гораздо сложнее. Побитый, с окровавленным и опухшим лицом, Сморчок безропотно вернулся на парашу. Наверное, ему было известно больше, потому и молчал, не отстаивая решение старшего по камере.

После первого предварительного допроса Лешку два дня не вызывали. Не трогали и заключенные, опасаясь оказаться между двух жерновов, между Королем и Каленым. Он понимал, что ему крупно повезло. Не будь этой тайной вражды между двумя ворами в законе, ему бы точно пришлось сидеть на параше, а этим и на воле не похвалишься, заклюют, никакие кулаки не помогут. С нар он слазил только во время кормежки да по нужде. Первый раз было очень неловко при всех справлять большую нужду, но человек быстро ко всему привыкает, тем более к плохому. Это хорошему надо учиться, плохое само приходит. Неловко было и перед Сморчком, но тот вставал с параши для него с такой же готовностью, как и для других. Днем в камере оставалось мало народу. Тех, кто уже получил срок и ждал этапа, уводили куда-то на работы, кого-то вызывали на допрос или увозили на суд. Короля и Каленого на работы не выводили. Даже тюремное начальство считалось с их статусом. Лешка наблюдал тюремную жизнь, и все больше убеждался в том, что нет никакой романтики в жизни блатных, что она просто надумана. Он видел страдания и переживания заключенных, слышал по ночам стоны и плач. Днем все они хорохорились, держали марку, а во сне теряли контроль над собой, и тогда рождались стоны и всхлипы. Натурально вели себя не блатные, а попавшие сюда за бытовые преступления или по оговору. Они откровенно сетовали на судьбу и нередко не могли сдержать слез. Вечером камера наполнялась народом, и становилось шумно и душно. Одни играли в карты, другие спорили о законах, уголовном и блатном, и эти споры порой доходили до потасовок. Если соперники были достойными, все наблюдали драку, а если они не нравились чем-то Королю, он прекращал ссору. Слушались его беспрекословно. Только Каленый был сам по себе. Между ними происходило какое-то противостояние, пока не переходящее в открытый конфликт, но накал страстей уже чувствовали все. Король сам по себе опасности не представлял, но его окружение было опасно. Днем он отсыпался, а поздним вечером стучал в дверь, и его выводили. Возвращался он к побудке или даже позже, бросал на стол пачку папирос или бутылку водки. И сразу находились желающие снять с него туфли и стереть с них пыль, пристроить костюм так, чтобы к вечеру он сохранил вид. Даже когда он садился играть в карты, кто-нибудь брал за него их в руки, прикрывая от сторонних глаз, и показывал ему, а он лишь говорил «еще» или «свое». По-видимому, это как-то не вязалось с воровским кодексом, и поэтому не нравилось Каленому. Лешка однажды спросил его, почему у Короля такая свобода, на что тот нехотя ответил, что он все и вся за деньги покупает. Как был наслышан Лешка, воры в законе должны были вести аскетичный образ жизни. Получалось, что Король нарушал его, и это стало причиной их противостояния. Однако толком Лешка ничего не знал и мог только предполагать и догадываться. Он не мог понять, почему Король вынужден терпеть неповиновение Каленого, имея сильных сторонников. Что ни говори, а жизнь – штука сложная. Даже в этом крохотном мирке она таила массу загадок, ответы на которые Лешка не находил. Он не знал, что Король уже делал попытку подчинить себе Каленого, но получил от того достойный отпор, а с воли – предупреждение от других законников, и был вынужден смириться, оставаясь хозяином положения, хотя они должны были быть на равных.

На третий день Лешку вызвали на допрос. Его ввели в маленький обшарпанный кабинет. За таким же обшарпанным столом сидел, низко склонив седую голову, широкоплечий мужчина. Лица его видно не было. Конвоир доложил о доставке задержанного, и тот поднял от стола голову. На Лешку смотрел пожилой рябоватый человек с типичным лицом рабочего. Даже его одежда была типично рабочей: сатиновая косоворотка и черный потертый пиджак. Из-за того, что следователь сидел за столом-тумбой, ног не было видно, но Лешка побился бы об заклад, что на нем полосатые, заправленные в яловые сапоги штаны. От вида этого простоватого на вид мужчины жившая в нем все последнее время тревога вдруг отпустила его.

– Проходите, молодой человек, присаживайтесь, – пригласил он.

Лешка неуверенно приблизился и сел на установленный против следователя стул. Приглашения сесть он никак не ожидал. Крики, угрозы, даже побои, но только не это.

– Ну-с, давайте знакомиться. Я следователь, буду вести ваше дело. Зовут меня Захар Матвеевич, фамилия Кречетов. А кто вы? Представьтесь.

– Так я же в милиции все сказал, – напомнил Лешка.

– Меня не интересует, что было в милиции, теперь ты у следователя в следственном отделе.

– Ладно, – быстро согласился Лешка. – Воронов Алексей Петрович, одна тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения. Точную дату тоже надо говорить? – спросил он следователя.

– Обойдемся без этого. Ты мне лучше вот что скажи, ты со следствием сотрудничать собираешься или нет?

– Я не знаю, – растерянно ответил Лешка.

– Как это ты не знаешь? – рассердился следователь.

– Откуда мне знать, я же первый раз в милиции, то есть в тюрьме сижу.

– Ты дурачком мне тут не прикидывайся, я тебя спрашиваю, будешь правду говорить или нет?

– Конечно, буду, – заверил Лешка, – мне врать нет смысла. Я не воровал.

– Чего тогда мне голову морочишь? Это и называется – сотрудничать со следствием. Ну, давай рассказывай, как дело было.

– Да не было никакого дела. Нечего мне рассказывать.

– Как это нечего! – возмутился следователь. – Тебя же на месте преступления поймали.

– Так я же ничего не украл, – стоял на своем Лешка.

– Правильно, ничего, благодаря бдительности сторожа. А если не он, то украл бы. Ради одного баловства в склады не забираются.

– Я не вор.

– Хватит повторять одно и то же. Ты не вор, в склад попал случайно. Шел, шел и оказался во дворе склада, споткнулся и упал в лаз. А подельники твои тогда как в него попали? Или и подельников у тебя не было?

– Не было, – подтвердил Лешка.

– Опять двадцать пять, – без всякого выражения произнес следователь. – Тогда объясни мне, как ты в этой шайке оказался. Ты ведь домашний ребенок, а они все из беспризорников. Сколько раз с ними на дело ходил? Тебе лучше говорить правду. Это в твоих, а не моих интересах. Я слушаю.

– Да нечего мне рассказывать. Я их и знать не знаю. Подошли в парке и предложили заработать. Я сказал, что мне мать дает деньги, а они стали уговаривать, говорить, что работа не пыльная, а заработок хороший. Ну и сказали, что именно надо сделать. Я отказался, тогда они стращать стали. Говорят, что раз я о них и о деле все знаю, меня опасно оставлять в живых. Мне страшно стало, и я согласился.

– Хорошо, если это правда. Все это легко проверить. Не врешь?

– Только насчет убийства приврал, – сознался Лешка, сообразив, что таким заявлением может сильно навредить товарищам. – Они сказали, что мне лучше согласиться, если я не хочу неприятностей. А если донесу на них после дела, то они меня и под землей достанут. Все равно стало страшно. Они на расправу скорые.

Дальше следователь задал несколько маловажных вопросов, на которые было легко отвечать, и принялся заполнять протокол допроса, старательно выводя буквы и задумываясь над каждым словом. Ручку при этом он держал над чернильницей, чтобы ненароком не наделать клякс. Наконец он дал Лешке прочитать написанное и заставил под ним расписаться после письменного подтверждения, что все записано с его слов верно.

– На сегодня достаточно, – устало произнес следователь и, повернувшись к двери, крикнул. – Конвой! Да, мать уже дважды приходила. Переживает за тебя, дурачка.

Лешка на этот счет имел другое мнение, но делиться им со следователем не стал.

Поздним вечером следующего дня в камеру ввели высокого и крепкого молодого мужчину. Он был одет в дорогой костюм-тройку с заправленными в собранные гармошкой хромовые сапоги брюками. Сапоги никак не вязались с элегантным костюмом, сразу выдавая в нем блатного. К его ногам кто-то неграмотный бросил подушку.

– Какая это шавка меня проверять решила? – окинул он зло прищуренными глазами камеру и пнул подушку. – На параше сгною. Кто бросил? – повторил он свой вопрос, но в камере стояла тишина, словно все вымерли. – Ты? – остановил он взгляд на Лешке, как на самом молодом и потому неграмотным. Ответить Лешка не успел.

– Это не он, Мот, – ответил за него Каленый и спрыгнул с нар.

– Каленый?! – удивленно воскликнул Мот. – Сколько зим, сколько лет! – он широко развел руки и обнял Каленого.

– Я думал: тебя тогда шлепнули, – отозвался тот, в свою очередь обнимая и похлопывая по спине Мота.

– Еще не придумали шлепалку, которая меня может шлепнуть, – весело засмеялся Мот. – Выкрутился. Где наша не пропадала? А ты что не на почетном месте? – указал он на топчан. – Кто там обосновался?

– Король тут один выискался, – зло произнес Каленый. – Купил эту шпану папиросами да водкой, они перед ним готовы на четвереньках ползать. Тьфу, шваль одна собралась.

– А сам-то он где?

– Надзирателей тоже купил. На ночь уходит.

– Ничего, с сегодняшнего вечера они все перед нами будут ползать, – зло заверил он Каленого. – Теперь ты не один, теперь нас двое.

– Трое, – подал голос свесившийся с нар Лешка.

– А это еще что за прыщ на ровном месте, – сердито глянул Мот на Лешку. – Тебя что, не учили старших уважать? Я быстро научу.

– Это свой парень, – засмеялся Каленый. – Из молодых да ранних. Наша смена. Жаль, что ненадолго здесь задержится. Не смотри, что гном, в драке он на голову выше становится. Так что пригодится.

– Ну, раз так, то все по правилам. Перебирайся на место Короля, а я с телохранителем на твое место. Теперь он меня будет охранять. Будешь, шкет? – Обратился он к Лешке.

– Буду, – вполне серьезно и твердо заявил тот.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Мот, блеснув золотой коронкой. – Теперь нам нечего бояться, смело занимай место Короля.

В затаившейся камере произошло движение, четверо крепких заключенных из блатных встали, преградив путь Каленому.

– А ну ша, недоноски, – встал перед ними, отстранив Каленого, Мот. – Вы что, Мота не знаете? У меня разговор короткий, быстро кишки на просушку выпущу. Все власть сменилась. Быстро по местам.

Никто не посмел ослушаться. Заточка в руке Мота о многом говорил людям опытным, а эти четверо были опытными. Молча и угрюмо они разошлись по своим местам, почтительно склонив головы. Каленый занял место Короля, а Мот присел к нему, и они долго о чем-то разговаривали так тихо, что Лешка как ни вслушивался, не разобрал ни единого слова. Когда вся камера уже спала, Мот забрался на нары и лег рядом с Лешкой.

– А Король где будет спать, – несмело спросил он. – На параше?

– Короли на парашах не спят, – коротко и отчего-то грустно ответил Мот.

Утром, когда в камеру впустили Короля, в ней стояла мертвая тишина. Никто его не встречал, и никто не приветствовал. По его холеному лицу пробежала гримаса гнева. Но он быстро совладал с собой и направился к своему месту, привычно бросив на стол пачку папирос.

– Ты почему на моем месте? – спокойным голосом спросил он Каленого. – Или без меня тебя братва выбрала старшим? Почему его пустили на мое место? – закричал он на своих подручных.

– Привет, Король, – подошел к нему сзади спрыгнувший с нар Мот.

– Это еще кто? – спросил Король, не поворачиваясь и оставаясь совершенно спокойным.

– Мот, слышал о таком?

– Конечно.

– Так вот, мы с Каленым тебя приговорили.

Плечи Короля дрогнули и обвисли, он ссутулился и стал ниже.

– Приговорили как, – все же спокойным голосом спросил он, – как вора или как суку?

– Как вора, – ответил за Мота Каленый.

– Если так, я принимаю приговор, – твердым голосом произнес Король, распрямив спину и подняв плечи. Его положение не позволяло хоть в чем-то проявить слабость, а он дрогнул на глазах тех, кто унижался перед ним, и теми, кто беспрекословно подчинялся. Этим последним в жизни жестом он брал реванш за проявленную слабость.

– Вы двое, – подозвал Мот вчерашних защитников Короля, и те послушно подошли. – Держи, – вложил Мот одному из них в руку заточку. Тот приставил ее к левому боку Короля, отведя руку с поднятым локтем параллельно заточке, и замер. Второй с силой толкнул его в локоть, и заточка глубоко вошла в грудь Короля. Удар был настолько быстрым и сильным, что тело Короля даже не качнулось. Он надсадно выдохнул воздух, ноги его подломились, и он упал на бетонный пол.

– Кто здесь на вышку тянет? – спросил Мот.

– Вон тот, длинный, – показал Каленый. – Он по мокрому делу.

Мот толкнул длинного на мертвого Короля и постучал в дверь.

Когда тело Короля унесли, чтобы необмытого похоронить в гробе из нестроганых досок, а длинного отвели в карцер, потрясенный Лешка спросил Каленого:

– С длинным что будет? Он же не убивал.

– А какая ему разница, даже если б не дали на суде вышку, получил бы срок, какой служили солдаты при Петре, а это гораздо хуже. Верь моему слову. Я это точно знаю.

– Так он же скажет, что это не он сделал.

– Да кто ему поверит. Если тебя спросят, ты что, так и скажешь, что это не он?

– Я ж не враг самому себе, – заверил Лешка.

– Вот то-то и оно. И так все думают.

В это утро Лешка наглядно увидел всю жестокость блатной жизни. Здесь выживали сильнейшие за счет жизни других, а слабые влачили унизительное, скотское существование. И кто знает, что бы стало с ним, не будь этого противостояния между Королем и Каленым. Теперь он ясно понимал, что Каленый заступился за него не из-за личной симпатии. Он просидел в этой камере два месяца, пока не закончилось следствие. Парни не выдали его. Все отрицали знакомство с ним до преступления и подтвердили показания Лешки, что силой заставили его проникнуть в склад. Он был освобожден из-под стражи прямо в зале суда. Все парни были приговорены к длительным срокам. Когда осужденным дали последнее слово, Шарик выдал их малину и попросил оказать помощь оставшемуся там в одиночестве их товарищу? больному чахоткой, заверив суд, что тот к их делам не причастен и они просто заботились о нем. Лешка воспринял это как обращение к себе, но, когда после освобождения пришел на развалины, застал там карету с красным крестом и милицию. Он побоялся заходить. Чахоточный не был в курсе многих дел и мог подвести ненароком Лешку. Спрятавшись в развалинах, он дождался, когда из подвала выведут больного и кто его заберет. Увезла его карета с крестом. Когда она и милиция покинули развалины, в проеме стены показалась Титя, и Лешка подошел к ней. Ее радости не было предела. Она плакала, покрывая его лицо поцелуями, и бормотала что-то невнятное. Уже потом, когда они сидели в подвале, и она могла внятно говорить, рассказала, как трудно ей было заботиться о чахоточном. Она откровенно призналась, что ее уже никто не хочет, всем она приелась и надоела. Если и удавалось кого-нибудь соблазнить, то больше стакана водки ей не давали, а больного надо было кормить. В последнее время он только по нужде и вставал с постели. Ей пришлось продать все свои наряды и теплую одежду. Теперь у нее только и осталось, что на ней надето, а на дворе скоро зима. Уже теперь в одной кофте без пальто холодно.

Лешка был поражен до глубины души. Такой преданности и самопожертвования от стареющей проститутки просто нельзя было ожидать, а в ней любви и человечности оказалось в сотни раз больше, чем у иной добропорядочной женщины. Он прошел в закуток Шарика, снял с крючка старую толстую трость, отвинтил набалдашник и вытряс из полого ее нутра содержимое. Здесь хранился общак шайки. Знали про него трое, в том числе и Лешка, как самый не замаранный в делах. Он предназначался для дачек в тюрьмы и лагеря арестованным, но Лешка посчитал, что Титя тоже имеет на него право. Он отсчитал необходимую для приобретения теплых вещей сумму, остальное спрятал в карман и вернулся к Тите. Та деньгам обрадовалась не меньше, чем ему самому, попросила подождать ее часок и убежала. Лешка забрался на нары и вытянулся на них. Это ложе было ничем не лучше тюремного. Может, даже грязнее и хуже, но оно находилось на воле, и он, убаюканный этой мыслью, мгновенно заснул. Разбудил его требовательный голос Тити, настойчиво призывавший его проснуться. Он открыл глаза и увидел радостно возбужденную Титю. Она светилась от этих переполнявших ее чувств.

– Тебе в тюрьме не хватило времени отоспаться? Насколько я знаю, другого занятия там нет.

– Да нет, ошибаешься, там еще и выживать надо.

– Идем к столу, – позвала она, не вникая в его ответ. – Не помню уже, когда досыта ела.

Лешка только теперь заметил, что она сильно похудела и кофта просто висит на ней. Он спрыгнул с нар и подошел вслед за ней к столу. На нем красовались две бутылки водки, круг копченой колбасы, два копченых же омуля и белый калач. Лешка и сам отощал на тюремной баланде. Хорошо еще, что не был приучен к разносолам и потому легко перенес полуголодную жизнь. Титя была хозяйкой стола, может быть, впервые в жизни, от того-то и переполняло ее счастье. Она сама откупорила бутылки и порезала закуски. Однако хозяйкой была никудышной, омули были порезаны вместе с кишками, а колбаса была нечищеной. Но это не омрачило их застолья. Когда они опустошили первую бутылку, Титя то ли вспомнила о своем предназначении, то ли сказалось воздержание из-за низкого спроса ее услуг, обошла стол и села с ним рядом. Ее руки принялись ласкать его, забравшись под одежду, а в глубине глаз замерла испуганная настороженность. Лешка теперь смотрел на нее по-другому и не испытывал былого отвращения. Да и сам долгие два месяца оставался на голодном пайке, удивляясь, как раньше обходился без этого. Счастливая Титя, вопреки своему знойному темпераменту, доведенная многолетней привычкой исполнять любую прихоть клиента до полного бесстыдства, вела себя целомудренно и сдержанно, изливая на Лешку потоки ласки и нежности. Продолжили они застолье нескоро.

Глава восьмая

Лешка шел по загону и шлепал ножом плашмя по телячьим мордам, выбирая быка построптивее. Резать покорных ему не нравилось. Очередной бычок в ответ на шлепок пригнул голову и двинулся на него. Выбор был сделан. Вскоре привязанный к столбу короткой цепью бычок рухнул на колени с глубоко рассеченным горлом, хрипя и вскидываясь всем телом в попытке встать на ноги. Кровь широкой лентой, вскипая розовой пеной, стекала по жестяному желобу. Только инстинкт самосохранения, слепой и сильный, удерживал его на коленях. Через мгновение он перестал биться и завалился на бок, натянув короткую привязь недостающей до земли головой. Лешка прошелся губами по окровавленному ножу. Этому его научили старые забойщики, чтобы кровавые дневные дела не снились по ночам. Средство оказалось верным. Лешку из-за его малого роста забойщики не хотели принимать в свой коллектив, считая, что тот будет мучить скотину. Они пользовались старым проверенным способом, сначала глушили бычка ударом по голове, а уж потом вспарывали горло и спускали кровь. У Лешки для такого способа сил не хватало, но, видя, как ловко он орудует ножом, признали, что и такой способ приемлем, раз не удлиняет агонию животного. Свежевать туши он не любил, находя этот процесс чуть ли не более жестоким, чем само убийство, зато ему нравилось разделывать туши. Это у него неплохо получалось уже тогда, когда помогал колоть и разделывать своих свиней и бычков. Длинным ножом с тонким острым лезвием без помощи топора он быстро расчленял туши. Человек привыкает к крови и перестает видеть в этой красной жидкости что-то сверхъестественное и даже мистическое. Лешке теперь были смешны его переживания по поводу утопленных им котят. Он хорошо помнил те переживания, а еще ярче помнил полученную в тот день порку за то, что так долго мучил котят в той злополучной луже. После порки мать объяснила, наконец, как это делают сердобольные люди. В очередной раз он уже топил котят без лишних переживаний, памятуя о той нестерпимой физической боли, связанной с этой процедурой. Похожие чувства жалости и отвращения он испытывал, когда помогал резать первую свинью и первого бычка. Его мутило от запаха крови и внутренностей. Теперь это не вызывало у него никаких эмоций, он просто делал свою работу. Особенно ярко запомнился боров, которого он уже не просто помогал держать, а резал сам. Ему еще не исполнилось и тринадцати, когда однажды во время очередного забоя мать сказала Степану, чтобы он передал нож Лешке. Того уже давно ничего не удивляло в поведении и решениях жены, и он без лишних слов отдал нож. Тем более, что ему претило это занятие, и не будь он в такой безоговорочной зависимости от жены, никогда не стал бы это делать сам. По какой-то причине борова поздно кастрировали, и он не успел к морозам ожиреть: был поджарым и резвым, щетина на загривке была поднята, как у дикого кабана. Он бегал, увертываясь, по загону, и только после многих попыток Степану, наконец, удалось поймать за заднюю ногу и, используя ее как рычаг, завалить его на спину. Лешка навалился на борова всем телом, отвел в сторону переднюю левую ногу, как это обычно делал отец, и с силой вогнал нож по самую рукоятку. Боров продолжал истошно визжать и стал вырываться с удвоенной силой. Лешка, едва удерживаясь на нем, дрожащей рукой крутил ножом в его теле, но ничего не менялось. «Режь горло», – прохрипел выбившийся из сил отец. Лешка послушно вонзил вынутый из раны нож и, вонзив в горло, нанес глубокую и широкую рану. Кровь, которую обычно бережно собирали в тазик, широкой лентой полилась на землю, а боров все еще отчаянно вырывался. Когда уже казалось, что он вот-вот вырвется из затекших рук, он затих. Когда тушу разделали, отец показал Леше сердце борова, с одного края порезанное на ширину лезвия, а с другого – пористое и рыхлое. Получилось, что боров умер от разрыва сердца, а не от ножа. Невольно припомнилась памятная порка за мучение котят, но на это раз обошлось. Мать сама была поражена не меньше Лешки силой стремления к жизни животного. Люди не имели такой силы. Лешке приходилось видеть пьяные драки с поножовщиной. Даже далеко не смертельная рана выводила одного из драчунов из строя, и он уже не только не пытался отстаивать свою точку зрения на проблему, но и вообще переставал защищаться. Годы эволюции притупили в людях инстинкты, в том числе и инстинкт самосохранения, так сильно развитый у животных.

После ареста и отсидки Лешки под следствием Наталья потеряла уже в который раз весомый, но ненадежный заработок и приложила все свои старания, чтобы устроить его на бойню. Чем она руководствовалась, выбирая для него работу, он как-то не задумывался. Наверное, эта работа была не такой тяжелой, как в артелях по заготовке леса или катания валенок, и тем более на стройке. А может, просто здраво считала, что искупаться в молоке да не напиться – так не бывает. На бойне понемногу воровали все.

Рабочий день заканчивался, Лешка прошел в подсобное помещение, наточил нож, потом снял с себя длинный, до пола клеенчатый фартук и резиновые сапоги, переобувшись в свои хромовые, все отмыл от пятен крови и направился в контору к весовщику и одновременно учетчику якобы узнать выполненную им за день норму. На самом деле он шел за своим дневным дополнительным заработком, составлявшим порой сумму больше официального заработка. Весовщик занижал в документах живой вес скота, а Лешка после разделки должен был высчитать и припрятать разницу. После ее вывозили за проходную с отходами, спрятав в требуху и внутренности. Эта сторона проблемы Лешку уже не касалась. На этот раз он был всего лишь маленьким звеном и довольствовался этим, не пытаясь глубже вникать в дело и тем брать на себя большую ответственность. Он знал, что в деле участвует еще вахтер, но это понял бы любой, без него просто нельзя было обойтись. Собственно, он и эту часть цепочки не отыскивал, кладовщик сам вышел на него. Лешка догадывался, что это мать, устраивая его, дала рекомендацию. Хоть и свежи были воспоминания о тюрьме, отказаться от предложения ему не позволяла теперь уже воровская честь. Получив свою долю, сунутую украдкой при прощании в ладонь, Лешка пошел в одиночестве домой. Товарищей на бойне у него не было. Здесь в основном работали люди средних лет, а то и вовсе пожилые, из старой гвардии, как они себя называли. Лешка для них был слишком молод, его даже не приглашали в дни получек в пивную. Это его ничуть не расстраивало. На проходной собрались почти все рабочие и о чем-то громко спорили. Вахтер, еще крепкий старик, работавший здесь при старом режиме и остававшийся здесь, когда бойня закрывалась, задержал подсобную рабочую, у которой прямо на проходной из-под юбки вывалился плохо закрепленный небольшой кусок мяса. Всего фунта на два. Еще нестарая, но увядшая женщина в неприглядной одежонке. Она испуганно и виновато смотрела на вахтера и от испуга часто и громко портила воздух. Это обстоятельство вконец ее убило, и она беззвучно заплакала.

– Ефимыч, – обратился к вахтеру пожилой рабочий из разделочного цеха, – не мучай ты ее. Отпусти с Богом, другие и поболе воруют, и ничего, а у нее семеро по лавкам, и всем жрать подай. Одна детей поднимает. Тут уж не до совести.

– Не положено отпускать воров, у меня инструкция. Я должен по полной форме составить протокол, а свидетели должны его подписать, – упрямо произнес вахтер, уже, очевидно, уставший спорить с толпой.

– Отпусти, – стали просить и другие. – Никто твой протокол подписывать не станет. Не для того советскую власть устанавливали. Теперь все общее, все наше.

– А сам-то тогда чего не берешь? – насмешливо спросил кто-то крикуна.

– Как это никто не подпишет, – гнул свое возмущенный вахтер. – Быстро в сообщники запишу.

– Чего-о-о? – картинно подставил ухо пожилой рабочий, словно плохо слышал. – Я тебе так запишу, что тошно станет.

– Все едино не положено отпускать воров, – упорствовал вахтер. – Раз украл – протокол, и взашей с бойни в каталажку.

– Да отпусти ты ее, – уже требовали, а не просили собравшиеся. – Не для наживы ведь она, а от нужды.

– Цыц вы, сам знаю, что делать. У меня инструкция.

– Не доводи до греха, – вновь вступил в разговор пожилой рабочий, чувствуя свою правоту и поддержку. – Отпусти с миром, не то и тебе плохо будет.

– Так ты что, стращать надумал меня при исполнении службы? Точно пойдешь с ней как сообщник.

– Вот ты как, – многообещающе и вкрадчиво начал пожилой рабочий. – Или прекращай эту комедию и отпускай ее с миром и мясом, или я возьму грех на душу. Никогда не был доносчиком, но видит Бог, довел ты меня до ручки.

– Что-то не припомню, чтобы я тебе, Макарыч, худо делал или хотя бы пожелал.

– За себя я не стал бы так заступаться, если бы провинился. Ты меня давно знаешь, а я – тебя. Каждый знает, кто чем дышит.

Вахтер напрягся, а толпа затихла, чутко прислушиваясь к разговору.

– Ладно, Марфа, иди, – устало махнул он рукой, – Макарыча благодари да больше не попадайся.

– Идем, Марфа, – подхватил ее под руку Макарыч. – Что ты так неосторожно?

– Да так и не научилась я воровать. Бес меня видно, Макарыч, попутал. Тянусь, тянусь, а через неделю от получки ничего не остается. Устала я от такой жизни, хоть в петлю лезь.

– Ну, это ты брось. И без этого обездоленных детей пруд пруди.

Они ушли, продолжая разговаривать, а толпа быстро прошла через проходную и рассеялась в разные стороны. Лешка вышел последним. Хотел сначала ободрить испуганного прозрачным обещанием разоблачения вахтера, но вспомнил, что тот ничего о Лешке не знает. А потом и вовсе решил, что тот этого не заслуживает. Если воруешь, так, по крайней мере, не мешай другим, а он еще и наказать пытался.

По возвращении домой он сразу сел за стол. Мать привычно нарезала хлеба и налила тарелку картофельного супа с добрым куском мяса. Теперь Лешка вновь садился за стол один, но уже по другой причине. Кормили его тем же, чем и себя. Просто не дождавшись, садились за стол раньше. Он ел и молча наблюдал, как отец пришивает к новому сапогу союзку. Он поднаторел в своем деле и не оставался без работы, имея постоянных клиентов, но так и не изменил привычке работать на кухне все на том же положенном на бок табурете, застланном старым полушубком. Колодки и выкройки он делал в дровяном сарае, соорудив там небольшой верстак. Мать смотрела, как Лешка ест, ее губы мелко шевелились в молчаливой беседе с самой собой. Наконец ей надоело это бестолковое занятие, и она заговорила вслух.

– Нынче снова видела на рынке душегубов твоего отца. На этот раз всех троих. Давненько они вместе не собирались. Я уж и не припомню, когда это было. Никак два года назад, когда Сашку впервой увидала. Я уж не надеялась его в наших краях обнаружить, а он, оказывается, тогда вместе с Иваном и Зиновием отправился. Разузнала я о нем кое-что: где и как живет. Неплохо устроился. Служит чиновником в советском учреждении, дом – полная чаша, от падчерицы внуков нянчит. Нет, видно, никакого Бога и на самом деле, был бы, так не допустил такого. Где это придумано, чтобы человек в земле сгнил, оставив родное дитя сиротой, а его убийца жизнью наслаждался, детей и внуков нянчил. Это и добропорядочным-то людям не всем дано. Черных с Кашкиным, видно, до сих пор не утихомирились. Раз собрались все вместе, жди еще чей-то смерти. Не иначе, как новое преступление задумали. И чего им неймется? Все им мало, все как в прорву. Если бы тогда у твоего отца было мало намыто, они б не стали сбегать из города. Магазин-то свой они бросили задаром, а он немало стоил, – она умолкла, скорбно пожав губы, от чего стала выглядеть старше своих лет. – Так по-людски и век доживут и помрут в постели.

Лешка резко встал из-за стола, не доев, отшвырнул тарелку и пошел задавать скотине корм. Эти периодически заводимые матерью разговоры приводили его в настоящее бешенство. Душившая его злоба и раздражение искали выход. Он пинками разогнал атаковавших его поросят, потом ударил кулаком по морде потянувшуюся к нему корову. Схватив лопату, принялся с ожесточением чистить хлев, выгребая навоз. Теперь волна ненависти перешла на мать. Она продолжала держать скотину и продавать все, что с этого имела, оставляя для семьи самую малость, хотя они с отцом теперь и без этого зарабатывали на безбедное существование. У него почти не оставалось свободного времени. Его ровесники в своем большинстве сейчас отдыхали после рабфаков и средних школ, а он весь день работал, а по вечерам чистил в хлеву навоз. Хорошо еще, что летом коров выгоняли на выпал, а за ночь они не успевали много его наложить. Зимой чистить приходилось чаще. Однажды, выслушав очередной доклад о жизни убийц своего отца и не избавившись работой в хлеву от злобы, он напустился на мать, упрекая ее в трудностях своей жизни. Мать тогда спокойно его выслушала, а потом, когда выговорившись, он остыл и обмяк, она, холодно и зло глядя ему в глаза, предложила все это высказать злополучной троице, которая не знает подобных проблем благодаря его отцу. Дав в очередной раз понять, что она тут ни при чем. После этого уже обычным тоном стала приводить примеры из их жизни, доказывая, что благодаря именно хозяйству им удалось пережить и голод, и холод гражданской войны. Даже когда их лишили этого хозяйства, они продолжали жить за счет него, тратя вырученные и сохраненные с продаж деньги. А при нынешней власти можно каждый день ожидать чего угодно: или деньги возьмут да поменяют, или снова раскулачивать начнут. Лешке пришлось согласиться с ее доводами, в них была своя логика.

В субботние вечера после домашних работ он уходил из дома встретиться с дружками и развеяться. Весь свой заработок он отдавал матери, а левый доход оставлял себе. Она знала о его существовании и в первое время требовала отдавать все, пыталась даже обыскивать, но он проявил редкую твердость в отношении к ней и заявил, что все заработанное им сверх заработка будет его личным. Ей пришлось смириться, но он замечал, что она лазит по его карманам.

По дороге в парк он обычно покупал в магазине чертика водки и выпивал ее прямо из горлышка, чтобы на место прийти в хорошем настроении, но обычно оно поднималось сразу с разлившимся по всему телу теплом. В парке его встречали друзья Петька Вихрев и Витек Кононов. Вихрев, или попросту Вихор, работал в какой-то захудалой артели. Очевидно, и работа, и заработок были не те, которыми можно хвалиться, поэтому Лешка не знал, где именно он работает. У Витька были каникулы. Отец его работал инженером в строительной конторе, он помог ему закончить рабфак и теперь готовил к поступлению осенью в высшую школу. Лешка об этом мог только мечтать. В школе ему прочили многое из-за его способности к учебе, но мать решила по-своему. Она сказала, что он должен зарабатывать деньги, что и родные дети не у всех родителей могут себе позволить столь продолжительную учебу. Все это он уже давно понял, непонятно было, зачем тогда ему дали возможность закончить семилетку. Это считалось очень приличным образованием. Отличников после окончания допускали преподавать в начальных классах. Оба друга были старше Лешки, один – на пять, а другой – на четыре года, но относились к нему как к равному. Опыта жизни у него было больше. Для начала они прогулялись по парку, здороваясь с парнями, собравшимися здесь по случаю субботы со всех концов города. Это было необходимо, чтобы заручиться поддержкой в случае драки или чтобы не натолкнуться просто на кулак одного из них. Сами они не представляли здесь ни одного из районов города, поскольку Вихор с Витьком уже вышли из представительского возраста, а Лешка после ликвидации шайки ни с кем не водился, считая себя гораздо выше этой шпаны. Потом пошли на танцплощадку, где играл военный духовой оркестр. Послушали музыку, оставив без внимания выжидательные взгляды жмущихся к деревянному ограждению площадки девушек. Здесь собирались не те, которые могли заинтересовать их. Эти романтичные дурочки предпочитали реальным удовольствиям призрачные мечты о них. Откровенно заскучав, покинули танцплощадку и сели на лавочку в ближайшей аллее.

– Ну и что дальше? – спросил Витек.

– Да надо бы пропустить грамм по нескольку, – предложил Лешка, выпитые сто грамм уже не ощущались. – Выкладывайте, у кого что есть.

Собранных денег не хватало даже на поллитровку. Лешка на неделе потратился на обновку, купил модные хромовые сапоги, Витька отец не очень баловал, а у Вихра они попросту не водились. И в день получки он угощал друзей по полной программе, и все остальные дни в его карманах не звенели даже медяки. Однако его такое, казалось бы, унизительное положение не обескураживало. Наделенный двухметровым ростом и силой молодого бычка, он был незаменим в их проказах и похождениях.

– Ладно, пошли на охоту, – поднялся со скамьи Лешка и направился к выходу из сада.

Они покинули сад и вышли на ближайшую темную и тихую улочку. Витек с Вихром спрятались за растущим у обочины разлапистым кленом, а Лешка стал прогуливаться рядом. Вскоре в конце улицы обозначились два неясных силуэта. Они приближались мучительно медленно. Наконец стали видны высокий, крепкого телосложения парень и под стать ему стройная девушка. На ней было короткое белое платье, а на нем – темный костюм с выпущенным наружу отложным воротничком белой сорочки. На ногах поблескивали лаковые штиблеты. Парень был далеко не их круга, но Лешка без тени сомнения шагнул навстречу.

– Молодые люди, купите спички.

– Я не курю, мне они не нужны, – как от мухи отмахнулся от него парень, проходя мимо, но Лешка поймал его за руку.

– Да мне много не надо, на литр водки. Согласен и без закуски.

– Слушай, недомерок, чеши от суда подобру-поздорову, – легко освободился от Лешкиной хватки парень.

– Ты чего жмешься, – вновь прицепился к нему Лешка, – бедный что ли? У человека во рту с утра капли водки не было, а ты жадничаешь.

– По-хорошему, значит, не понимаешь, – многообещающим тоном произнес парень, и Лешка хоть и ожидал выпада, уйти от молниеносного отработанного удара не успел. – Ну, как, – с иронией спросил он потирающего подбородок Лешку, – торговлю сворачиваешь или продолжим.

– Продолжим, конечно. Теперь это дело принципа, – заносчиво ответил Лешка, нанося не менее быстрый удар парню в твердый, как камень, живот.

– Ты чего это ребенка обижаешь? – появился на дороге Вихор.

– Да вот торговец ночной отыскался, – вполне серьезно ответил парень, не поняв подвоха, – спички за литр водки продает.

– Так в чем проблема? Есть деньги, покупай, нет – проваливай. Только тебе самому же стыдно будет перед девушкой, что у тебя нет денег на коробок спичек.

– Так вы одно шайка-лейка, – наконец прозрел парень, – я и тебя при нужде отделаю, – решительно двинулся он на Вихра.

– Не советую, – спокойно произнес тот и вытянутой рукой сжал плечо нападающего. Парень нанес несколько ударов, не доставая противника, и сник.

– Чего вы тут из-за литра водки концерт устраиваете, как в голодный год за краюху хлеба? – появился на сцене Витек. – Мой тебе совет, купи, парень у ребенка спички. Мы ж не грабим тебя, а настоятельно рекомендуем купить спички.

– Виктор, – капризно слезливым голосом заговорила молчавшая до этого девушка, – да купи ты эти злосчастные спички. Пусть подавятся этими деньгами.

– Такие не давятся, мужичье. Им хоть оглоблю в горло, – зло и упрямо произнес парень. – Потакать им нельзя. Сегодня деньги, а завтра ключи от квартиры.

– А вот это уже не шутка, а откровенное оскорбление, – произнес громким шепотом Вихор, притягивая одной рукой парня за отвороты пиджака к себе, а другой нанося прямой удар в лицо. Девушка истерично завизжала. Дело начинало принимать неприятный оборот, но парень быстро поднялся на ноги, тихим голосом успокоил ее, бросил на дорогу скомканные деньги и увел свою подругу, пообещав достать обидчиков из-под земли, а друзья некоторое время стояли в растерянности, потом подобрали деньги и пошли в коммерческий магазин. Такого сопротивления и откровенной ненависти они еще не встречали. Но их настроение оставалось подавленным до первого стакана водки. Распив одну из купленных бутылок, они вернулись в парк и отправились на аллею, где собирались пропагандирующие свободную любовь веселые девицы. Исходя из понятия, что все женщины устроены одинаково, не выбирая, повели на берег реки первых встречных, где в густых зарослях ивняка молодежь летом устраивала дом свиданий. Время от времени милиция проводила здесь облавы, но ничто не могло убить извечной тяги полов друг к другу. Перед тем как разделиться на пары, пустили по кругу очередную бутылку водки. И без того безотказные девушки после такого угощения становились просто бархатными. Позже, когда осчастливленные девицы с визгом и смехом забрались в черную под звездным небом воду реки, парни, не делясь уже с ними, выпили еще одну бутылку и перед ними встал вопрос, как закончить субботний вечер, а вернее ночь, поскольку вечер закончился еще на той злополучной улице.

– Знаете что, мужики, пошли на мою улицу, – предложил Вихор. – Соседка на постой взяла четырех девчонок, они на рабфак поступать хотят. Две хорошенькие такие. У нас еще водка осталась, а если не хватит, соседка самогона одолжит. Она понемногу гонит в тихую.

– Так девчонки уже были, – запротестовал Лешка, – зачем еще. Если не хватило, так вон они, еще не убрались. Сейчас чистенькие и свеженькие на берег выберутся. Можно поменяться.

– Так когда-то и с порядочными надо знакомство заводить. Не век же бобылем по блудням промышлять, – с затаенной обидой произнес Вихор. – Ты-то, Леон, еще салага для женитьбы, а нам с Витьком пора об этом подумать.

– Оно, конечно, с хорошей девчонкой пройтись по улице одно удовольствие, – поддержал его Витек, – только мне еще рано об этом задумываться, предок не позволит, пока не выучусь. И все едино пошли, когда-то начинать надо.

– Так после нашего визита они станут такими же, как и все эти, если уже не стали, – предположил Лешка уверенным тоном.

– Зря ты так обо всех, – заметил Вихор, – ведь мы все не от кого-то родились, а от родной матери. Пойдем в гости и там проверим, все одинаковые или нет.

– Да что тут проверять, – продолжал упрямиться Лешка, – вон на танцплощадке этих дурочек сотни принцев ждут, а потом и под извозчика бы рады, да не нужны, время упустили.

– Что-то я тебя не пойму, – потряс головой Витек.

– А что тут понимать, распущенные девицы всегда будут иметь спрос, а если еще и мозги есть, то и замуж выйдут за принца.

– Пошли в гости, – решительно поднялся Вихор.

– Идем, – неохотно согласился Лешка, – только время не гостевое.

– Так суббота для всех суббота, не спят они, – заверил Вихор. – Они и в такие дни на лавочке за полночь засиживаются, песни поют разные. Здорово у них получается, заслушаешься.

Девушки действительно еще сидели на лавочке, но не пели, а тихонько разговаривали. Когда парни подошли, они умолкли. С первой минуты возникло неприязненное напряжение с их стороны. Дальше приветствий дело не пошло Девушки отказались и от водки, и от общения с пьяными, и ушли в дом.

– Я же говорил, что не все одинаковые, – напомнил Вихор.

– А я говорил, что все, – напомнил Лешка, – кто же с пьяным незнакомым парнем в кусты пойдет? Пошли, поищем еще чего-нибудь.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросил Витек.

– Да ничего я не имею. Просто с горла уже не лезет. Стакан нужен.

– Так мой дом рядом, – напомнил Вихор.

Последнюю бутылку они распили на лавочке у его калитки, закусывая хлебом и зеленым луком.

– Мужики, а может, на дело сходим, – предложил вконец опьяневший Лешка, вдруг вспомнив свое воровское прошлое.

– Мы ж не воры, – возмутился Вихор.

– Да мы и не будем воровать. Просто на следующий выходной денег может и не быть. У тебя уж точно не будет. Что, снова по мордам получать от несознательного прохожего?

– Что ты предлагаешь? – обиженно спросил Вихор.

– Да есть тут парикмахерская одна. Запор совсем простенький, а сторожа и вовсе нет. Никакого риска, но и навара может не быть.

– Пошли, – с пьяной готовность поднялся Витек, – с вами на любое дело подпишусь. Я в этом деле дока, еще мальцом по огородам лазил.

– Ну, раз и дока у нас есть, то пошли, – обреченно вздохнул Вихор.

Парикмахерская располагалась в частном секторе в небольшом рубленом домике. Когда-то дом состоял из двух половин, в одной находилась бакалейная лавка, а во второй жил сам бакалейщик с семьей, но из-за ветхости жилую половину со временем снесли, а в лавке обосновали парикмахерскую. Вход с бывшей жилой половины сохранили, и теперь в небольшое строение было два входа, причем служебный с улицы виден не был. Вырвать запор из полусгнившего косяка не составило труда. Обыскав при свете спичек все помещение, они обнаружили лишь металлический ящик весом с полпуда. Долго возились с ним, но, не имея опыта, открыть так и не смогли. Тогда решили забрать его с собой. Что было дальше, восстанавливали общими усилиями уже вечером второго дня. Вихор с сейфом на плече отправился домой. Витек увязался за ним, но по дороге отстал, проснулся в чьем-то огороде меж картофельных грядок. Лешка не помнил, как добрался, но проснулся дома. Куда делся сейф, Вихор вспомнить не мог, но до дома он его не донес. Смутно припоминал, что бросал его со всего маха на дорогу, очевидно пытаясь вскрыть, и запомнился всплеск воды. Колодцев на его пути было много. Такими выпавшими из памяти были почти все летние субботы.

Глава девятая

Август – грустный месяц. Лето не закончилось, а вроде и нет его. Еще и дни выпадают знойные, а река уж не манит свежей прохладой. Да и не выглядит она свежей: летняя жара и ее измотала. Исхудавшая, с зеленой плесенью на прибрежном галечнике, она выглядит старой и усталой. Нет в ней весеннего буйства сил и вод. Осенние дожди вернут ей утраченное, но не вернут весенней жизнеутверждающей силы. Только протомившись зиму в борьбе с морозами, ограничивающими наледью русло, она по весне понимает цену свободы. Река похожа на жизнь человека, оттого, наверное, так притягивает к себе.

Лешка смотрит на убегающую воду и чувствует себя вне всего этого. После работы он не пошел сразу домой, а пришел на берег, где когда-то мыл внутренности. Утром он проснулся с твердым убеждением, что настал момент выполнить данные себе клятвы. Раньше он думал об этом под действием действительности, не задумываясь о деталях. Боль наказаний и обида искали выхода, и он клялся, что отомстит тем, кто сделал его жизнь такой. Он ни разу не усомнился в правоте действий своих приемных родителей. Во всем были повинны люди, повесившие его отца. В субботу с утра мать предупредила, что на завтра собирается за опятами. Соседка уже две корзины принесла из леса, так и прозевать пору можно, остаться на зиму без грибов. Одна она ходить в лес не решалась, и Лешка не пошел после работы, как обычно, к друзьям, а пораньше улегся спать. На рассвете он разбудил мать, и они отправились за город. Путь предстоял неблизкий. Опасения матери оказались ненапрасными, в пригородном лесу опят они не нашли. Все было собрано до них более расторопными грибниками. Так в поисках они зашли глубоко в лес, куда никогда не забредали. Наконец Лешке повезло, он наткнулся на поваленное гнилое дерево, густо усыпанное переросшими опятами. Молоденькие, конечно, лучше, но на безрыбье и рак рыба. Он окликнул мать, которая шла параллельно метрах в пятидесяти, периодически перекликаясь с ним. Через пару минут он увидел ее между деревьев, она шла на зов быстрым шагом, но внезапно остановилась, выронив лукошко и прижав сжатые в кулаки ладони к подбородку. Время шло, а она продолжала стоять, словно окаменевшая. Лешка не на шутку испугался и стремглав подбежал к ней, прихватив по пути подвернувшуюся толстую ветку, но ни от кого защищаться не пришлось. Мать с застывшим выражением лица смотрела на высоко повешенный труп мужчины. Судя по всему, повесили его не так давно, труп еще можно было опознать.

– Вот, полюбуйся, – низким хриплым голосом предложила она Лешке, – отца-то не видел в таком положении. Нестарый, тоже, наверное, сирот оставил. Хлебнут теперь горя без кормильца. Вот так-то зло плодится и множится, и никто его не наказывает. Этот тоже останется неотомщенным. Одни деревья – свидетели.

– Вы ведь как-то узнали, кто моего отца порешил, но почему-то властям не сообщили.

– Да я поняла, кто это сделал уже здесь, когда встретила их. Вот тогда все сопоставила и последила за ними. Они так и не бросили своих занятий, но с чем мне в милицию идти? Там факты и свидетели нужны. Может, и этот горемыка – их рук дело.

– Вы никогда не говорили, откуда могли их знать. Подельниками были? – напрямую спросил Лешка.

– Когда мы со Степаном обвенчались, кроме его грошовой пенсии, никакого дохода не было. Приходилось вертеться. Но ничего серьезного. Ты же знаешь, я только в качестве посредника выступаю. К грязным делам никакого отношения не имела и не имею. Чего это ты мне настоящий допрос устроил? – недобро посмотрела она на Лешку.

– Потому что надо быть уверенным на сто процентов, когда собираешься мстить.

– Уж не ты ли собрался мстить? – со злой откровенной иронией спросила мать. – Я уж думала, ты простил им за давностью лет.

– Я никому ничего не простил, – раздельно произнес Лешка, твердо глядя матери в глаза.

– Ладно, мститель, пойдем, срежем опята, раз уж пришли. Ему теперь без разницы, сколько еще висеть.

В город они вернулись во второй половине дня. Мать одна пошла в отделение ГПУ, сказав Лешке, что ему ни к чему напоминать милиции о себе. Вернулась она только к утру, коротко рассказала о событиях ночи и легла спать, а Лешка пошел на работу, и вот теперь смотрел на воду и думал о предстоящей мести впервые как о реальном деле. Уверенности в своей правоте и праве на месть придало то обстоятельство, что, как стало понятно из рассказа матери, повешенный мужчина тоже был старателем и возвращался с прииска и что, как и в его случае, надежды на раскрытие преступления не было. О пропаже старателя его жена уже сообщила в милицию, поэтому опознание трупа было так быстро проведено. Мать не забыла во время короткого рассказа сделать акцент на обездоленных детях, которых у того оказалось только малолетних пятеро. Эти постоянные напоминания о сиротской доле выводили Лешку из себя, будя в нем все худшие качества и захлестывая волной лютой злобы.

Все последующие вечера недели Лешка навещал улицу, где когда-то давно по приказу матери следил за кряжистым мужиком, одним махом расправившимся с незадачливым гоп-стопником. Он тогда так и не узнал, убил тот его или только покалечил, но теперь, привыкнув убивать, по запомнившимся ему звукам, мог твердо сказать, что убил. Справиться с ним будет непросто. Такого только с ружья можно завалить, а его-то как раз и нет. Можно, конечно, у кого-то одолжить или даже купить, но это обеспечит не только надежность, но и лишние проблемы. Действовать придется привычным инструментом, надежным и бесшумным, ну а если удача окажется не на его стороне, смерть спишет невыполненное обещание. Жаль, конечно, но риск остается, даже когда бычка режешь. Его прогулки не остались безрезультатными. Ему удалось увидеть и Черных, и Кашкина. В субботу вечером Кашкин приходил к другу с березовым веником и ушел по темну, изрядно выпивши. Если баня была закономерностью, то в следующую субботу можно было приступить к исполнению клятвы. Третьего подельника Лешка не знал, мать ему не показывала, но обращаться к ней за помощью он не хотел. В нем зрел непонятный протест, он боялся услышать от нее очередную нотацию о безнаказанности зла, а еще больше боялся своей непредсказуемой реакции на нее, которая могла выйти из-под контроля. Он стал чувствовать ее отчужденность и испытывал нечто подобное в ответ. Из постоянных напоминаний он усвоил, что третий – это Александр Белкин, самый молодой, образованный и симпатичный. И еще он знал, что у него красивая жена, красивые три дочери, причем у старшей приемной уже есть свои дети. И еще мать говорила, что они встречаются все вместе. Оставалось следить дальше. В любом случае он появится, хотя бы на похоронах.

В воскресенье к Лешке пришли друзья. Мать не любила в доме посторонних, поэтому они вышли за ворота и уселись на лавочке.

– Где ты скрываешься? – недовольным голосом спросил Вихор. – Вчера из-за тебя вечер пропал. Прождали до полночи да по домам разошлись. Ни девочек, ни водки. Денег нет, а вдвоем просить как-то несподручно.

– Подругу, наверное, завел, – предположил Витек, – а показать нам боится, уведем. Парни мы видные, не то, что сам.

– Нашел, – равнодушно буркнул Лешка.

– Познакомь, оценим. Из хороших или так, очередная шалава?

– Сам ты шалава, – незло откликнулся Лешка, – к шалавам на случки ходят, а не на свидания.

– Значит, прощай, дружба, – грустно констатировал Витек. – Как же тогда насчет твоей теории, что все они одним миром мазаны?

– Да никак, – пожал плечами Лешка, – вчера так думал, сегодня иначе.

– Что-то ты темнишь, приятель. На влюбленного ты не похож, а вот на несчастного похож, – заявил Вихор. – Давай-ка выкладывай все на чистоту. Что произошло?

– Да чего вы ко мне пристали, ничего не произошло. Просто надоели вы мне, ясно?

– Ну, коль так, насильно мил не будешь, пошли, Витя, – решительно поднялся Вихор.

– Пошли, – неохотно поднимаясь, согласился тот. – А ты смотри, – обратился он к Лешке, – дружбу за просто так не ломают. Это подругу можно разлюбить и бросить, а друзья остаются на всю жизнь. Разбирайся со своими делами сам, раз не хочешь нас в них посвящать, и в субботу приходи.

Лешка ничего не ответил, он понимал, что их дороги уже разошлись. Да, с друзьями не рвут дружбу, они просто уходят в прошлое и остаются там до конца жизни. Они не отказались бы помочь ему даже в таком деле, если бы знали побудительные причины, но рисковать ими он не мог, да и это было его личным делом.

День уже заметно убыл, и с заходом солнца становилось прохладно. Лешка зябко передернул плечами в своем укрытии. Недалеко от дома Черных рос огромный и густой куст черемухи, под его укрытием стояла ветхая лавочка, на ней-то и устроил он себе засаду. Место было удобным, он видел все, оставаясь незамеченным. Прошло не менее трех часов, как Кашкин скрылся за калиткой дома Черных. Лешка здраво рассудил, что друзьям надо дать хорошо выпить. Пьяный человек становится смелее и увереннее в себе, но зато замедляется реакция. Решив, что этого времени достаточно, он выбрался в темноте из зарослей, подошел к калитке и громко постучал. Во дворе зашелся в злобном лае волкодав. Он продолжал лаять безостановочно, взбудоражив соседских собак, но никто не выходил. Наконец, на освещенной шторе окна заколебался силуэт поднявшегося со стула человека. Негромко заскрипела входная дверь, и по деревянной дорожке застучали неспешные шаги. «Цыц», – произнес хрипловатый голос, успокаивая пса. Загремела и стихла цепь, шаги неумолимо приближались, сейчас этот же голос спросит, кто там, а Лешка никак не мог придумать, что ответить. Он как-то не думал об этом, он просто шел мстить, однако человек за калиткой меньше всего ожидал мести. Он просто не допускал такой возможности, или сделала свое дело выпитая водка. Послышался звук отодвигаемой щеколды, и калитка открылась. Мужчина некоторое время вглядывался в темноте в незваного гостя.

– Тебе чего, парень?

– Тебе привет от Петра Воронова, – с трудом произнес пересохшим ртом давно заготовленную фразу Лешка.

– Кто такой? Что-то не припомню, – почесал голову Черных.

– Тот, что до сих пор на березе висит, – подступился ближе Лешка.

– Погоди, парень, не говори загадками.

– Так ты и не помнишь уже, как почти шестнадцать лет назад моего отца со своими дружками повесили. Он с золотом возвращался. Вот я и пришел напомнить.

– Вон оно что, мститель объявился. Ну, давай…

В его руке неизвестно откуда появился продолговатый предмет. Он резким движением плеч избавился от накинутого пиджака и занес для удара руку. На его стороне были сила и уверенность в себе, но возраст и водка сделали его уязвимым. Лешка успел опередить, нырнув под поднятую руку. Тонкое длинное лезвие вошло под ребра по самую рукоятку. Лешка быстро вынул его и отступил. Черных стоял, зажав ладонью смертельную рану, но все еще оставался здоровенным мужиком, способным убить ударом кулака, и он нанес второй молниеносный удар, полоснув ножом по горлу и отпрыгнув в сторону, чтобы не быть забрызганным кровью. Послышался булькающий звук выходящего воздуха, из руки Черных со звоном выпало его оружие, очевидно металлический пест, и именно им он той ночью убил гоп-стопника, и он умер, не успев упасть. Лешка стоял некоторое время, словно его оглушили, потом машинально поднес клинок к губам и лизнул лезвие. Непривычный вкус крови вернул к действительности. В доме осталась еще одна жертва, его должно обеспокоить долгое отсутствие хозяина, и рано или поздно он выйдет. Что выйти может сама хозяйка, он не боялся, за столом у окна сидели только два человека. Теперь был виден один силуэт. Лешка отступил в тень забора и привалился к нему спиной. Вскоре гость не выдержал ожидания и вышел на крыльцо. Неуверенно преодолел ступеньки, постоял, озираясь, заметил открытую калитку и направился к ней. В глубине двора жутко завыла собака. «Ты чего это смерть кличешь, псина безмозглая», – пьяно обругал собаку вышедший, и та, зазвенев цепью умолкла. «Иван, ты где?» – громко позвал он. Он заметил лежащего на земле и подошел к нему: «Чего здесь-то завалился спать, идем в дом. Крепко ты набрался». Он склонился над товарищем, потряс его за плечо, потом поднес к лицу замаранную руку, лизнул ее. До его пьяного сознания наконец дошло, что это кровь. Он опустился на колени, чтобы лучше видеть. Лешка не стал вводить его в курс дела и читать приговор. Отделившись от забора, одним сильным и быстрым движением перерезал горло стоящему на коленях человеку, точно как бычку на бойне. Кашкин тихо лег на товарища и замер в неловкой позе. Лешка лизнул нож, потом тщательно вытер его о спину трупа и подался прочь, испытывая легкое головокружение и странную неподатливость ног. Покойные ночью ему не снились, значит, действительно подсказанное старыми забойщиками средство было действенным, уравновешивало силы добра и зла. Словно ничего и не произошло. Это подтвердилось и днем, на работе он был таким же, как и всегда. Работая, он раз за разом прокручивал в голове все эпизоды ночи, пытаясь вызвать хоть какие-то эмоции, но ничего, кроме пустоты, не испытывал. Не было ни жалости, ни раскаяния, ни, как ни странно, чувства удовлетворения. Совершенно ничего в его жизни пока не изменилось. Не было даже страха возмездия, он даже не думал об этом. Просто из жизни ушли два совершенно незнакомых ему человека. На очереди был третий. Возможно, такое пространное состояние из-за не выполненной до конца работы, а может, вовсе и неверно утверждение, что месть подают в холодном виде. Не каждое блюдо холодным сохраняет вкус.

На следующее утро, выполнив, как обычно, все домашние дела и позавтракав, Лешка нарядился в выходной костюм и отправился на знакомую улицу. Нет, его не тянуло на место преступления (что сделано, то сделано) ему нужен был третий адрес, а быстро узнать его он мог только там. Был выходной, до обеда было еще далеко, а у дома Черных группами толпились соседи. Каждая группа расположилась обособленно. Часть женщин сидела на лавочке. Те, кому места не хватило, стояли перед ними со скорбными лицами и сложенными на груди руками. Мужчины стояли по другую сторону калитки кругом и отчаянно дымили самокрутками. Подходить к ним Лешка не решился. Неподалеку играли мальчишки, и он направился к ним.

– Пацаны, а где здесь Колька Феклисов живет? – обратился он к ним.

Игравшие в Чижика мальчишки в это время собрались полукругом у лунки, и все дружно повернулись к нему. Самый старший из них оглядел Лешку с головы до ног и пришел к выводу, что перед ним такой же подросток.

– А тебе зачем он нужен? – с откровенным вызовом спросил он.

– Подрастешь, узнаешь, – ответил Лешка, растерявшись не от наглости пацана, а от того, что, выбрав редкую фамилию несуществующего Кольки, попал в точку, – так где живет? Ты только свой пыл поубавь. Перед тобой не такой сопляк, как ты. Ясно?

– Ясно, – скучно отозвался задира, уже и сам понявший, что попал впросак, – я такого не знаю. На нашей улице такой не живет.

– Так сам же спросил, зачем он мне.

– Да это так, для острастки. Ходят здесь разные, а потом трупы утром находят.

– Какие еще трупы?

– Да ты прошел мимо дом. Там дядю Ваню убили ночью и его друга дядю Зиновия. Их на труповозке увезли. Милиции полный двор был, всех соседей допрашивали. Все утро от них покоя не было, выспаться как следует не дали.

– Так за что убили-то? – проявил искренний интерес Лешка.

– Да разное говорят, – вступил в разговор светловолосый худой паренек, – отец говорит, что они варнаками были, вот кто-то и припомнил им старую обиду.

– Да брешет твой отец, – вступился за покойных третий мальчишка, – хорошим дядя Ваня был. Когда мы с голодухи пухли, мать говорит, что он помог.

– Знаем мы, за что помогал он ей, – сально улыбнулся крепыш, и заступник обиженно замолчал. – Я тоже слышал, что они раньше грабителями были. Иначе откуда у них хозяйства, и живут богато, богаче любого на нашей улице. С ними еще третий есть, но тот на грабителя не похож. Земляк или еще что. Он такой мурлатый, интеллигенистый, редко к ним приходит.

– Да вон он, с мужиками стоит, – вытянул руку с выставленным пальцем спасенный покойным мальчишка, – в светлом пиджаке и штиблетах. Он лучше всех одет. Начальник, наверное, иначе как бы так быстро узнал, что его дружков порешили, – с откровенным подобострастием добавил он.

– Так значит, обманули меня, никакого Кольки здесь никогда и не бывало, – потерял интерес к пацанам Лешка. – Ничего, переживем. Пока, пацаны, потопал я назад.

Проходя мимо дома Черных, Лешка бросил равнодушный взгляд в сторону мужчин. Белкин стоял к нему боком, его лицо украшали усы с проседью и бородка клинышком, почти совсем седая. Он действительно никак на бандита не походил, и в душе Лешки зародилось сомнение. Однако, дойдя до своего убежища в кусте черемухи, он оглянулся назад и, заметив, что никто в его сторону не смотрит, быстро юркнул туда. Ждать пришлось недолго. Вскоре мимо быстрым, тяжелым шагом располневшего человека прошел Белкин. Отпустив его метров на пятьдесят, Лешка выскользнул из засады и пошел следом. Белкин шел к центру, где располагались коммунальные дома, то и дело озираясь. Он явно нервничал. Дело усложнялось, в частном доме не только хозяин себя увереннее чувствует. Худшие предположения оправдались, Белкин вошел в подъезд большого кирпичного дома. Судя по его суетливости и спешке, он понял, что это месть и что теперь настал его черед. Значит, внешность обманчива, если не был виноват, так и не боялся бы. Теперь трудно будет подловить, станет осторожным, за просто так не то что ночью, днем на улицу не выглянет. Придется караулить с утра пораньше, хотя если он служащий, то на работу ходит позже, а день еще длинный. Ждать Лешка не мог и не хотел, то ли боялся утратить уверенность, то ли привык быть исполнительным и пунктуальным, сразу доводить до конца любое начатое дело. Перед домом стояло несколько скамеек, на двух сидели старушки, а остальные были свободны. Лешка выбрал самую дальнюю от старушек и подъезда. Шло время, а он продолжал сидеть, не зная, что предпринять. Так прошли час, и два, и три. Наконец дверь подъезда отворилась, и из нее вышел Белкин. Вслед за ним вышли женщина средних лет и две молоденькие прехорошенькие девушки. Все трое были одеты одинаково в ситцевые платья, с той лишь разницей, что на плечи женщины был накинут красивый яркий платок. Они завернули за угол дома, и Лешка поднялся со своей скамейки. До позднего вечера он ходил за семьей, посетившей сначала кинотеатр, а потом гулявшей в парке. Девочки качались на качелях и карусели, а родители сидели под навесом павильона и пили: она – лимонад, а он – пиво. Возвращались так же все вместе. Домой Лешка вернулся усталый, голодный и с каким-то незнакомым чувством щемящей тоски. Мать, было, набросилась на него с упреками за невыполненную работу по хозяйству, но он так отчужденно и холодно посмотрел на нее, что она непривычно быстро умолкла и стала спокойной и внимательной. Сама разогрела ему ужин и после помыла посуду. Такого за ней не водилось, но Лешка оставил это без внимания, словно это была повседневность.

На следующее утро, поднявшись, как всегда, в пять часов, он управился по хозяйству и стал собираться на работу, но никак не мог найти своего рабочего пиджака. Беспокоить мать не решился и надел старую комбинированную куртку. После работы, не заходя домой, он направился к дому Белкина. Устроившись на вчерашней скамейке, приготовился к долгому ожиданию, но не прошло и пяти минут, как во дворе появился Белкин. Он внимательно оглядел двор и вошел в подъезд. Его взгляд скользнул по Лешке, не зацепившись. Очевидно, щуплая фигурка подростка его не заинтересовала. Он просидел до темноты, но так ничего и не высидел. Так было и все последующие дни. В субботу после работы все семейство отправилось в баню, хозяин нес под мышкой березовый веник, но пошли они не в сторону городской бани, а в частный сектор, и вошли во двор большого рубленого пятистенка. Калитку им открыла красивая молодая женщина, очень похожая на жену Белкина. Ждать, когда они выйдут, Лешка не стал. Один Белкин не выйдет, возвращаться будут семьей. Теперь он знал весь уклад жизни Белкина, но не сдвинулся с места, не знал, как выполнить свой замысел. Убить человека средь бела дня было просто нереально. Вообще-то убить можно, только отвечать за это он не хотел. Убивая Ивана с Зиновием, он совершенно не думал о возможных последствиях, а теперь, когда столкнулся с трудностями, понял, что осторожничает из-за страха угодить в тюрьму. Домой в этот вечер он вернулся рано. Мать была в хлеву. Последнее время он приходил домой поздно, и все его обязанности легли на нее. Выполняла она их безропотно, словно так было всегда. В Лешке заговорила совесть, и он, не ужиная, пошел ей помогать.

– Что это ты про свои обязанности вдруг вспомнил? – встретила она его язвительным вопросом, сгребая в кучу навоз.

– Да дела у меня кой-какие появились, подзаработать хочу, – ответил неопределенно Лешка, забирая у нее лопату.

– Про твои дела уже весь город говорит, и до меня слухи дошли.

– Какие еще слухи, – насторожился Лешка, – я свои дела не афиширую.

– А их и не надо афишировать, как ты говоришь, они сами за себя говорят.

– А вы не знаете, куда мой пиджак подевался? – после долгого молчания сменил тему разговора Лешка.

– Сожгла я его.

– Как сожгла?

– В печи. Не стану же я костер в огороде разводить, чтобы его сжечь, – ответила мать, глядя на Лешку с иронией.

– Что-то не пойму я вас. Пиджак-то совсем как новый. Вы шутите, наверное, – вконец растерялся Лешка.

– Да какие уж тут шутки, – серьезным тоном заговорила мать, – наследил ты, улику пришлось уничтожать. Я сначала попыталась кровь с рукава смыть, так краска слиняла, пятно образовалось. Пришлось в печь бросить. Третьего-то нашел или подсказать, где живет? – вдруг напрямую спросила она.

– Нашел, – перестал таиться Лешка, – да подобраться не могу. Как стемнеет, из дома не выходит. Чует, видно, опасность, вот и таится. Если и выходит, так всей семьей.

– Так ведь и днем можно подкараулить. Есть же и в городе безлюдные места.

– Днем я работаю, объясняй потом, что да как. Не хочу я рисковать, хочу как двоих первых.

– Ну, тогда только в подъезде подстеречь.

– Как в подъезде! Прилюдно? – изумился Лешка.

– А ты в подъезд-то хоть заходил? Там же темнее, чем осенью в безлунную ночь. Надо только незаметно войти, а потом выйти так же незаметно. Ой, что-то разболтались мы тут с тобой. Давай ты тут заканчивай, а я пойду, ведра сполосну. Ты ужинал?

– Нет, – отрешенно ответил Лешка, опершись обеими руками на черенок лопаты, и глубоко задумался.

Подъезд оказался не таким уж и темным, как говорила мать. Возможно, она заходила сюда вечером, когда на улице было темно. Квадрат лестничных маршей освещался пробивающимся с улицы через пыльные стекла окон светом дня. Наиболее затемненными были площадки, на которых располагались входы в квартиры. Но здесь ждать Лешка побоялся, в любое время мог кто-то выйти из квартиры. Чувствовал он себя неуютно. Постояв пару минут на площадке между вторым и третьим этажами, он вдруг сообразил, что Белкин необязательно должен жить выше второго, он мог жить и на первом. На верху хлопнула дверь, и кто-то стал быстро спускаться. Лешка запаниковал и стремглав бросился вниз. Только теперь он обнаружил, что на первом этаже действительно гораздо темнее, чем выше. Здесь вместо окна была дверь, и она была закрыта. При входе он открыл ее, и этого было достаточно, чтобы пройти неосвещенный теперь участок. Шаги приближались, Лешка отступил к стене и вжался в нее. Мимо, стуча каблучками, проскользнула тень, открылась дверь, осветив девушку и подъезд. Под первым маршем лестницы была пустота, и Лешка спрятался под ним, удивляясь, как глупо он сегодня все делает. Теперь все встало на свои места, он был невидим для входящих и выходящих, сам же мог видеть все. Через несколько минут дверь начала открываться раз за разом, впуская жильцов. Закончился рабочий день. Лешка ушел с работы чуть раньше, чтобы успеть освоиться. Ушел не через проходную, а через забор. Вахтер мог на него настучать, а свои мужики никогда этого не сделают. Вскоре людской поток иссяк, наступило затишье, во время которого, как уже знал Лешка, Белкин входил в подъезд. Он выбрался из-под лестницы и встал рядом с входной дверью. Для входящего он останется невидимым, пока тот не повернет на лестничный марш. Только бы не вошел первым кто-то другой. Первым был он. Открыл дверь и на мгновение замер, всматриваясь, потом быстро вошел и направился к лестнице. Лешка метнулся вперед, обогнал и встал на середине лестничного пролета лицом к нему. Белкин замер, стоя двумя ступеньками ниже. Теперь они сравнялись в росте, Лешка даже был выше.

– Тебе чего, мальчик? – с легкой дрожью в голосе мягко спросил он.

– Твои дружки привет с того света передают.

– Да какие они мне дружки. Так, несчастье свело вместе. Я с ними не…

Договорить он не успел. Наверху хлопнула дверь, кто-то спускался тихими медленными шагами. Лешка не стал дослушивать Белкина и полоснул его по горлу ножом. Хотел отпрянуть назад, чтобы не замараться, но помешала ступенька сзади, и он непроизвольно сел. Белкин, хрипя, повалился на него, заливая кровью. Испытывая животный ужас, Лешка отпихнул его, вскочил на ноги и, ухватившись за перила, одним махом перепрыгнул труп и оказался на нижней площадке. Выскочив на улицу, бросился к зарослям кустарника в глубине двора. Здесь отдышался немного и огляделся. Во дворе пока все было спокойно. Старушки на скамейке оставались спокойными. Так удачно сложившиеся обстоятельства были перечеркнуты какой-то старухой, которая до сих пор не спустилась. Куртка была залита кровью. В таком виде далеко не уйдешь. Он снял куртку, но кровью успела пропитаться и рубаха. Он чувствовал ее везде: и на лице, и на руках, и даже в подштанниках. Идти он не мог, не мог и оставаться здесь. Труп наверняка уже обнаружили, значит, скоро объявится и милиция. Его захлестнула волна отчаяния и безысходности. Спасти могли только случайность или много холодной воды, чтобы смыть и с себя, и с одежды эту липкую со сладковато-приторным запахом массу. До реки надо было пройти три квартала таких же многоэтажных и многоквартирных домов. Это было нереально. Другого источника ближе он не знал. Ноги в коленях обмякли, и он опустился на жухлую траву. Безысходность положения породила апатию. Некоторое время он лежал без движений, опустошенный до звона. Потом вновь вернулся страх, и он лежа огляделся. Чуть правее сквозь частые ветки тальника была видна устроенная там лежанка. Он тихо переполз туда. Ее, очевидно, устроили мальчишки, чтобы прятаться от других или чтобы покурить подальше от глаз взрослых. Место было устроено с умом, отсюда сквозь ветки был виден весь двор. Во дворе стоял грузовик, около него дежурил милиционер. Из подъезда вынесли тело убитого, за ним вышел человек в штатском в сопровождении двух милиционеров. Труп погрузили в машину, и она уехала. Милиционеры вернулись в дом в разные подъезды, а человек в штатском подошел ко все еще сидящим на скамейке старушкам. Одна из них повернулась в сторону зарослей кустарника и указала на них рукой. Сердце у Лешки оборвалось и яростно застучало в висках, но штатский только посмотрел в этом направлении и стал что-то записывать в записную книжку. Через час он ушел вместе с милиционерами. Старушки разошлись по квартирам, начало смеркаться. Вскоре стемнело совсем, Лешка выбрался из своего убежища, размял онемевшие руки и ноги и побежал домой, стараясь избегать освещенных мест. Он уже успокоился и уверовал в свою удачу, когда из тени подворотни выступили два милиционера.

– Куда так спешим, молодой человек? – подчеркнуто вежливо спросил один из них.

– Домой спешу, – осипшим вдруг голосом еле выдавил из себя Лешка, – у товарища задержался. Мать заждалась, наверное, беспокоится.

– А что это у тебя с одеждой? – приблизился к нему второй милиционер и потянул носом воздух. – Да от тебя запашок такой исходит. Что это за пятна? Отвечай быстро.

– Я поросенка помогал колоть, кровь на куртку попала, – уверенно ответил Лешка.

– Что-то слишком много этой крови. У тебя же и рожа вся ею замазана. Может, ты ранен?

– Да это никак наш мясник, – воскликнул первый, – на разводе ведь предупредили, что им может быть подросток. Пошли, парень, в отделение, там разберемся. И он крепко ухватил Лешку сзади за брючный ремень.

Лешка понял свою обреченность и сопротивляться не стал.

Глава десятая

На первом допросе Лешка молчал. Молчал не от того, что не хотел отвечать. До его сознания не доходил смысл вопросов. Он сидел на привинченном к полу табурете у входа в маленькой комнатушке, ничем не отличавшейся от камеры. Такое же крохотное оконце под потолком, переплетенное толстыми прутьями решетки, такие же шершавые небеленые стены. Единственное различие заключалось в том, что вместо топчана стоял стол, за которым сидел народный следователь Ефим Салов. По отчеству его никто не называл, но он не был в претензии, даже приветствовал это. Это имя было хорошо известно жителям края, под ним он прослыл в рядах красных партизан отчаянным рубакой и ярым борцом со всем старорежимным. Теперь это имя было его визитной карточкой. Добровольно никто не отказывается от популярности и славы, ведь даже носящие знаменитые фамилии женщины, выходя замуж, или вовсе не берут фамилию мужа, или лишь пристегивают ее к своей через дефис. В свое время благодаря своей известности и был избран народным следователем. Времена шашки и нагана канули в Лету, но он этого не хотел признавать и продолжал рубить с плеча, вызывая этим порицание товарищей и нередко недовольство начальства. Однако сначала руководство Дальневосточной республики, а после вхождения ее в состав РСФСР губернские власти стояли горой за героев гражданской войны и революции, что придавало ему уверенности в правильности своего поведения и действий. Всех своих оппонентов он считал контрой и перерожденцами, отдаляясь от товарищей и сослуживцев все больше и больше.

Выведенный из себя Лешкиным молчанием, Салов встал из-за стола, подошел к нему и за подбородок резко поднял голову вверх. «Я заставлю тебя говорить, – угрожающе пророкотал он, – выблюдок кулацкий, офицерское отродье». Он с такой силой сжал Лешкин подбородок, что его толстые пальцы побелели от натуги. Боль вернула Лешку к жизни и пониманию действительности, оскорбление зажгло в душе лютую злобу и ненависть к этому наделенному силой и властью человеку. Следователь не выдержал его взгляда и вызвал конвой.

Потянулись томительные дни ожидания. Минула неделя, а о нем словно забыли. Шоковое состояние первых часов ареста и последовавшие за ним усталая отрешенность и безразличие сменил страх ожидания наказания. Теперь было не все равно, что с ним будет. Он пугался каждого звука за дверью. Когда по коридору раздавался звук шагов, сердце его обрывалось, ноги делались ватными, ему до дурноты становилось плохо. Жгучая тоска не покидала его. Потом страх утих, ушел из сознания и поселился в груди поближе к сердцу. Робкая надежда коварной красавицей заползала в душу. За что его расстреливать, как пообещал следователь, когда он всего лишь доступными ему средствами восстановил справедливость. Однако даже на воле, в привычной обстановке, настроение и состояние души переменчивы. Шаткая, обоснованная лишь на его понимании справедливости надежда уползала, в сознание из укромного уголка возвращался страх. Он был сильнее всех испытанных им ранее чувств, он просто пожирал все остальные, не оставляя даже памяти о них. Тоска в груди становилась невыносимой болью, отчаянно хотелось плакать и каяться. Теряя рассудок, он бросался на дверь и колотил ее ногами и руками, требуя выслушать его. В коридоре звучали неспешные шаги, глазок на двери открывался, и надзиратель сердито и строго пенял ему, терпеливо объясняя, что любое преступление несет за собой заслуженное наказание и что его вызовут на допрос, когда в том нужда созреет. Униженный и пристыженный собственной слабостью, Лешка забивался в угол своей клетки спиной к двери и тихо плакал. После этого обычно приходило временное облегчение. Испытывая страшную усталость и опустошение, он ненадолго засыпал. Трижды в день смотровое оконце открывалось, и через него ему выдавали скудный тюремный харч. Утром и вечером кусок хлеба и кружку воды, в обед чашку жидкой баланды и опять же кусок хлеба. Даже в дни детства его мать лучше кормила, но теперь его это совершенно не волновало. Часто он даже не замечал, как проглатывал свою пайку, не чувствуя ни голода, ни вкуса. Казалось, что физически он уже не живет. Все муки и страдания были душевными. Даже вырваться из этой тягостной камеры он желал душевно, а не физически. Пытка затягивалась, он был уверен, что это дело рук следователя, пожелавшего наказать его за молчание и строптивость. Однако он ошибался. Его арест совпал с пертурбацией в системе следствия. В первых числах сентября вышло постановление ВЦИК и СВК о передаче следственных органов из подчинения народным судьям в подчинение прокуратуре. Отныне прокурор должен был назначать следователя, а Губисполком его утверждать. Кандидатуры старших следователей утверждались Наркомюстом, а кандидатуры следователей по особо важным делам – прокурором республики. Все это требовало немало времени, к тому же кандидатура легендарного Ефима Салона на утверждение прокурором не была подана на утверждение. Теперь он был наделен большими полномочиями и мог не оглядываться на прошлые заслуги героя. Дело Алексея Воронова было передано старшему следователю Евдокимову Илье Петровичу. Приказа об утверждении его кандидатуры еще не было, но прокурор не сомневался, что он будет.

Шаги в коридоре уже не пугают, теперь он ждет их, ждет, когда они в неурочное время замрут у его двери. Это будет значить, что о нем вспомнили и он не сгниет в этой камере заживо. И на этот раз они замерли у его камеры. Он облегченно вздохнул. Дверь тяжело откинулась в сторону, автоматический голос надзирателя произнес: «Воронов, на выход с вещами». Рядом с ним стоял солдат с винтовкой. Лешка не мог знать, что может означать такой вызов, и затаившийся в нем страх взыграл в полную силу. Привычный надзиратель будничным голосом успокоил: «Не тяни резину, выходи. Приказано в общую перевести». Вещей у Лешки не было, так что и собирать было нечего. Окровавленные куртку и рубаху у него изъяли как вещественное доказательство вины. Взамен выдали застиранную нательную рубаху и такую же гимнастерку. Все это было непомерно большим, но заметил он это только теперь, с чувством облегчения, граничащим с радостью, покидая свое опостылевшее жилище.

Общая камера как две капли воды была похожа на ту, в которой он два года назад сидел под следствием, только ее обитатели были другими. Здесь и не пахло блатным духом, и Лешкины опасения насчет того, что снова придется отстаивать свою честь, не оправдались. Про парашу для новичка никто даже не заикнулся. Место ему досталось на нижних нарах, что в блатной иерархии не приветствовалось. Почему, Лешка не знал, но почувствовал себя уязвленным, как старый солдат, вынужденный подчиняться салаге сержанту. Однако он усмирил свое самолюбие, тем более, что обстановка способствовала этому. Никто никого не пытался подмять под себя, никто никого не стращал. Если баталии и шли, то словесные, доходившие до личных оскорблений и крутых матов, которые почему-то крайне редко провоцировали драк. Очевидно, эти люди не считали отсидку в тюрьме для себя закономерностью и старались как-то уживаться, не усугубляя и без того свое печальное положение. Это каждый блатной знает, что рано или поздно попадет в тюрьму, что это его второй дом, оттого и устраивают они из поколения в поколение в тюрьмах и лагерях свои порядки. Каждый хозяин в своем доме. Вопреки осведомленности каждого о каждом, которая наблюдалась в тот первый арест в камере, здесь никто в душу не лез. После приветствия спросили, знают ли родители, где он находится, получили неопределенный ответ и оставили в покое. После длительного одиночества ему очень хотелось поговорить, но о чем можно говорить с этими людьми, он не знал. Рассказать о том, за что попал сюда, он не смог бы даже если спросили. Героем-мстителем себя никогда не считал, просто выполнил свой долг перед отцом и данным себе обещанием. После первых убийств он не испытал ровным счетом ничего, словно зарезал на бойне двух очередных бычков. После последнего убийства чувств и переживаний было предостаточно. Однако, чем больше проходило дней, тем большим становилось их многообразие, к прочим прибавилось чувство неясного недовольства собой и вины. В тот раз он впервые нарушил правило и в панике забыл слизал кровь с ножа. Он пытался объяснять этим свои непривычные чувства и ощущения, но подсознательно понимал, что причина в чем-то другом, чего он не понимает, что попросту выше его понятий, ограниченных рамками воспитания и кругом общения.

Лешка лег на свое место и стал слушать продолжение прерванного его появлением разговора своих двух соседей. Тема, очевидно, была спорной, один из собеседников, пожилой желчного вида мужчина, был крайне возбужден и нервно потирал руки, поочередно сжимая маленькие ладони в кулачек. Его оппонент, моложавый мужчина с лицом потомственного рабочего (хотя теперь по внешности определить социальный статус стало невозможно; как говорит мать: среди суконных рыл столько начальства развелось, что каждому кланяться приходится), был, напротив, совершенно спокоен.

– Да вы, Иван Дорофеевич, сами не знаете, что говорите, – продолжал уверенно он, – вас советская власть обидела, наверное, вот вы и пытаетесь эту войну нам на головы наслать. Никто не посмеет развязать против нас войну, пролетариат не позволит. Пролетариат всего мира за нас и нам сочувствует.

– Что вы заладили, пролетариат, пролетариат. Войны, молодой человек, начинают правительства, и ваш пролетариат ничем помешать им не может. Даже ваш знаменитый призыв «Пролетарии всех стран соединяйтесь» – всего лишь плакат, если написан, и всего лишь звук, когда произнесен. Сочувствие – это не помощь, сочувствие – эмоциональная субстанция. Так вот, отвлекли вы меня своим пролетариатом. Англичане разорвали с нами дипломатические отношения, расторгли все торговые договоры, а это делается только в одном случае, молодой человек.

– После этого разрыва больше года прошло, – прервал его собеседник.

– Дайте мне договорить, – рассердился Иван Дорофеевич, – я вас, Борис э-э-э, запамятовал опять.

– Можно просто – Борис.

– Хорошо, просто Борис. Так вот, Англия, это не единичный пример. А налет на Советское представительство в Пекине, а убийство полпреда Войкова в Польше. Все это предпосылки надвигающихся событий. Союзы долго не продержатся, запад задавит, а это, уж поверьте мне на слово, уважаемый Борис, панацея для народа, вы заведете его неизвестно куда. Развитие общества не терпит насилия, а революция – это насилие, коллективизация – насилие, у любой ценности должен быть один хозяин, настоящий, а не сотни косвенных. А то, что мы с вами здесь, разве не насилие? Это ведь просто инквизиция какая-то. Разве можно человека судить за мысли и убеждения. Ни при каком строе люди не могут мыслить одинаково. Эволюционный процесс должен проходить естественным путем, нельзя в него вмешиваться, тем более такими грубыми методами.

– Возможно, у вас не было возможности следить за ходом событий в последнее время, Иван Дорофеевич, – прервал его Борис, – у англичан с их демаршем ничего не вышло, только торгового партнера потеряли. И во всех прочих случаях чувствуется рука английского империализма. Это они убили Войкова, чтобы стравить нас с Польшей. Только опять осечка, не вышло. Под давлением общественности Пилсудский был вынужден официально осудить наглое убийство и выразить сожаление по этому поводу. Никто Англию не поддержал, а сама она открыто не привыкла выступать, все норовит чужими руками сделать. Нет, не пойдет пролетариат капстран против нас, и империализм не может не учитывать настроение масс. Новая интервенция может стать толчком для начала мировой революции. У них есть теперь живой пример, им будет легче. А на наш образ жизни и строй вы зря наскакиваете. Советская власть существует не полных одиннадцать лет, а сколько за это время уже сделано! Семь лет войны откинули нас на десятки лет назад. Страна была нищей и голодной, а теперь что!

– Теперь вы, рьяный сторонник и защитник идеи большевиков, сидите в кутузке вместе с антисоветчиком, который, кстати, только из-за желания понять происходящее и найти истину выступает в этой роли, – обиженным тоном закончил Иван Дорофеевич пафосную речь Бориса.

– То, что я здесь – ошибка, и она будет рано или поздно исправлена.

– Ну, рано-то уже не исправят. Насколько мне помнится, вы здесь уже месяц.

– Ничего, люди, бывало, всю жизнь тратили на поиски этой самой правды, а тут только доказательства нужны. Я хочу продолжить начатое, о наших коллективных заслугах. Мы теперь не просто первое в мире рабочее государство, мы крепкое всемирно признанное государство. Одиннадцать лет в масштабах истории – срок мизерный, так, один миг, а мы за это время наладили производство отечественных автомобилей, тракторов. Мы, черт возьми, производим самолеты, на которых можно летать через всю Европу. Уже запущены в работу несколько станций по плану ГОЗРЛО. Ведь это все наш раскрепощенный народ строит. И это в труднейших условиях. А какие темпы будут, когда эти условия улучшатся. Просто не хватает фантазии для полета мысли.

– Люди на одном энтузиазме долго жить не могут, дорогой Борис, – печально произнес Иван Дорофеевич. – Он будет продолжаться, пока человек не будет иметь ничего, кроме работы, хлеба и ежедневной порции пропаганды. Как только на свой кусок хлеба он получит кусок масла, поймет, что в жизни есть еще что-то, что гораздо лучше бесплатного изнурительного труда, и он захочет это иметь, а для этого нужны деньги. Вот тогда никакая пропаганда не заставит его работать даром. И чем дальше, тем больше. Получив хлеб с маслом и приличные условия жизни, он захочет большего, а вы отрицаете саму возможность зажиточности, и тогда начнется быстрый спад темпов производства. Зачем гробить себя, работая неизвестно на чье благо и получая за это мизер. Ведь от лозунга, что работать на государство – значит работать на себя, он богаче не становится.

– Мы строим социализм, а после будем строить коммунизм, где не будет никаких денег.

– Вот-вот, оттого-то вам беспорточный мужик милее зажиточного, хотя именно он нас хлебом кормит. Привыкли видеть Русь в лаптях и не хотите расставаться с этой картиной. Вон Никита и здесь сидит в лаптях. Отчего так, Никита?

– Так оно ведь, однако, сподручнее по пахоте ходить. Земля, она ласку любит, зачем ее сапожищами мучить, – охотно отозвался заросший мужик, внимательно слушавший спорщиков с приоткрытым ртом и глуповатым выражением лица, пока речь шла о политике. Стоило заговорить о крестьянстве, рот закрылся, а взгляд стал осмысленным и заинтересованным. – Насчет зажиточного мужика вы очень даже правильно сказали. Премного за это благодарны. Там-то, – кивнул он куда-то наверх, – однако, тоже люди умные сидят, навроде вас, поди, верно рассудят, не накажут. Я ж своих коров защищал, отстаивал, не чужих.

– Не понимаю, – перебил Никиту Борис, – как можно спорить о том, что уже на деле доказано.

– А что, собственно, доказано, молодой человек? Оценку всему происходящему даст время, может быть, только через десятилетия. Вот тогда можно будет точно сказать, что было правильно сделано, а что неправильно; кто был прав, а кто – нет. Истина всегда рождалась в спорах. Первое время после революции спорили, а теперь вы без всяких споров всегда правы, как догматики. Все, кто пытается с вами спорить или хотя бы пытается указать на явную ошибку, враги, и их быстренько в кутузку. Нельзя так. Каждый человек имеет право на собственное мнение.

– Это в вас просто обида говорит. Вас не поняли или, наоборот, хорошо поняли и решили изолировать. Мы еще не настолько сильны, чтобы пренебрегать опасностью, – уже раздраженно произнес Борис, – а что касается того, что мы, как вы говорите, любим голытьбу, так на ней революция взошла и держалась. Для них она и делалась. Так почему мы должны потакать кулачеству и зажиточности.

– Что вы заладили: мы да мы. Вы к революции никакого отношения не имеете. И потом эти самые «мы» сейчас за пределами тюрьмы находятся, – рассердился Иван Дорофеевич. – Я в этой революции с первого до последнего часа, и вот на тебе: даже в ваше «мы» не попал.

– Так вы член партии меньшевиков, эсер, так сказать, – с ехидцей воскликнул Борис.

– Сам ты меньшевик, молокосос, – зло сплюнул Иван Дорофеевич, переворачиваясь на нарах и отворачиваясь от собеседника. – Надо быть человеком, а не членом, – дополнил он и окончательно замолчал.

– Все вы перерожденцы одинаковые. Не можете в споре отстоять свою точку зрения и начинаете оскорблять, – заключил побледневший от обиды Борис и тоже замолчал.

– Иван Дорофеевич правы, они правильно говорят, – воспользовался наступившей паузой волосатый мужик, – не любят у нас зажиточных крестьян, косятся. Нет, чтобы работать. Меня вот, за собственных коров в каталажку…

– Надоел ты со своими коровами, – сердито отозвался сосед волосатого, к которому тот обратился. – Раз привязались с этим колхозом, труба дело: хошь, не хошь, а вступать придется. Не отвяжутся, с властью не спорят, власть всегда права.

– Колхозы – гиблое дело, – заговорил кто-то, не видимый Лешке. – Вот у нас в селе дело было. Советская власть дала одному мужику землю. Мужик еще совсем молодой, только обженился. Ни кола своего, ни двора, а тут на тебе. Бедняга ошалел от счастья, давай он с этой землицей нянчится, давай ее холить. С утра до ночи взрыхлял да унавоживал, от пролитого пота и дождей не надо было. Землица она как, ты к ней душой, она тебе – урожаем. Стал мужик разживаться. Денежка в кармане зазвенела, а с ней и горы свернуть можно. Известно, что деньги к деньгам идут. Стал мужик середняком, уважать его стали крепкие хозяева, а лентяи да лодыри кулаком называть стали. Мужику все нипочем, знай себе, трудился от зори до зори и выбился в богачи. Тут уж все его кулаком звать стали и решили раскулачить. Мужик говорит, какой же я кулак, если все своими руками заработал. А ему в ответ, нет, мол, у нас такого закона, чтобы кто-то богаче других жил. Так ведь и бедным быть нет закона. Для чего тогда революцию делалась? Для того и делалась, чтобы таких, как ты раскулачивать. Если не хочешь на выселки ехать, веди скотину в колхоз и сам записывайся. В России вон уже сколько колхозов, а мы отстаем. В общем, сроку тебе два дня, не вступишь в колхоз – пожалеешь. Жалко мужику стало кровно заработанное в чужие руки отдавать, взял, да и спалил все свое хозяйство. Я, говорит, докажу вам, сучьи дети, кто на селе кормилец: хозяин или колхозник. Насидитесь не жравши, так быстро поймете.

– Посадили, поди? – с сочувствием спросил кто-то наверху.

– Кого там! Как запалил, так и дал стрекача. Ему ж два дня сроку дали, а у него, я говорил, деньги водились, – засмеялся рассказчик тихим счастливым смехом.

В камере наступила тишина. То ли обдумывали услышанное, то ли вспоминали достойные рассказа эпизоды из своей жизни. С верхних нар спрыгнул красивый крепкий мужик с кучерявой светлой бородкой и пошел к бачку с водой, глаза его подозрительно влажно блестели. Судя по всему, это и был рассказчик. По смертельной тоске в его переполненных слезами глазах Лешка вдруг ясно осознал, что рассказывал он о себе. К горлу подступил комок, глаза резало, как от песка. Лешка судорожно сглатывал этот комок, глуша рвущиеся наружу рыдания. В конце концов, он проиграл, рыдания со стоном вырвались наружу. Он перевернулся на живот и уткнулся в жесткую подушку, чтобы заглушить хотя бы звук. Он ждал от окружающих чего угодно: смеха, сочувствия, откровенной издевки, но ничего этого не было. В камере было тихо, словно все вдруг заснули. Эти первые часы жизни в общей камере стали для него настоящим откровением. Он совершенно не знал о жизни, происходящей за пределами дома и его личных интересов.

Через некоторое время разговор возобновился. Начал его дородный старик интеллигентной внешности в пенсне и измятом сером костюме.

– Оно, конечно, трудно строить новое. В мире нет аналогов, мы первые в своем роде, до всего надо своим умом дойти. Ошибки всегда были, есть и будут. Ошибка и удача – постоянные оппоненты, исключающие друг друга, и прав Иван Дорофеевич, что истина рождается в споре. Даже несколько ошибочных мнений в сумме дадут хотя бы сотую часть истины. Но нельзя за ошибки так строго судить. Ведь не по злому умыслу, не из-за незнания, не из-за халатности, просто человек находится в поиске. Это жизнь сама находит свое правильное или неправильное русло и идет по нему до конца, после которого только и можно сделать вывод, да и то уже не самому хозяину этой бывшей жизни. Даже река в половодье, выплеснувшись через высокий берег, сначала каждый камушек, каждый бугорок обтекает, пока не наберет силы, а уж потом, как в силу войдет… – старик никак не мог подыскать нужное слово и крутил пальцами около виска. – В общем, нельзя так с человеком. Не нашел с первого раза правильное русло, тебя в каталажку. Это ж просто игра в русскую рулетку.

– Ох уж мне эта новая власть, – заговорил, прохаживаясь вдоль нар, холеный, чисто выбритый моложавый мужчина с тоненькими усиками актера. Одет он был как на прогулку. – Сами заворовались, а потом крайнего нашли.

– Помолчите, – вмешался Борис, – вы сами отлично знаете, что за дело вас посадили. Три года в заготконторе, а наворовать успели как за десять.

– Тебе-то откуда знать? – возмутился заготовитель.

– О таких подлецах на каждом углу говорят.

– Ой ли. Значит, сплетнями живем. Ты сам-то, что тут делаешь, по делам забежал или с ворованным убегал, да поймали?

– Да я тебе сейчас морду набью, ворюга, – вскочил с нар Борис. – Я тебе покажу вора, – схватил он заготовителя за шиворот, повалил на пол и принялся тыкать кулаками в бока. Однако противник оказался ловчее. Вывернувшись из-под Бориса, он оседлал его и стал награждать не тычками в бока, а увесистыми тумаками. Обитатели камеры реагировали на драку довольно равнодушно. Никто не пытался вмешаться, ни когда Борис был сверху, ни когда, наоборот, оказался снизу. Лешка понял, для всех в камере что вор, что ярый коммунист – все едино. Люди действия крепки физически, а идейные – духом. Побитый, но несломленный Борис лег на нары и до позднего вечера не произнес ни слова, а заготовитель привел себя в порядок и продолжал вышагивать взад и вперед по камере. Теперь он больше походил на петуха, чем на артиста.

Драка закончилась, и разговор возобновился. Говорил старик, приводя данные производства сельхозпродукции, имеющимися в губернии колхозами и частными хозяйствами. Получалось, что частник производит больше. В Лешкином сознании мысли начали путаться, он никак не мог ухватиться за ускользающее от его понимания ситуации с колхозами, которые явно проигрывают частнику. Голос говорящего стал удаляться и затихать, потом, напротив, стал громким и крикливым. К нему присоединились визгливые крики баб, посылающих проклятия на головы Лешки и его товарищей, идущих по базару. Лешка ловко на ходу подхватывает с прилавка горсть махорки и бросает в мешочек торговке семечками. Дружки за спиной весело гогочут. Они берут горсть семечек на пробу у другой торговки, пробуют, театрально с отвращением плюются и разбрасывают семена по базару. Они быстро и дружно всходят, растут и расцветают большими желтыми цветами, которые превращаются в желтоверхие спелые шляпки. Лешка срывает подсолнух и пробует семечки, они горьки табачной горечью. От этой горечи он просыпается. Сон навеял новую волну тоски, он словно укор всей его жизни. Раньше, в детстве, когда боль и обида душили его чаще, чем он получал свой кусок хлеба, ему снились счастливые цветные сны, сейчас он был еще в худшем положении, но сны нимало не отличались от яви.

В камере продолжались разговоры. В переднем углу стоял на коленях и молился волосатый мужик, пострадавший из-за своих коров.

– И много тебе Бог помогал? – спросил заготовитель, когда мужик поднялся с колен.

– Много, ни много, а грех над этим смеяться, куды крестьянину без веры. Мы ж без молитвы и не пашем и не сеем. Без этого никак нельзя. Где же это видано, чтобы крестьянин жил без веры. Рот не перекрестишь, так и кусок не полезет, землицу не перекрести, так и не родит. Нет, мил человек, без веры никак, без веры мы и не крестьяне. Куды нам без нее. С утра помолишься…

– Все ясно, хватит, – отмахнулся от мужика заготовитель, – тебя как динамик не отключишь, а до конца не переслушаешь.

– А ты как хотел, – заговорил кто-то наверху, – без веры жизни нет, каждому она нужна. Только вера-то бывает разной, каждый в свое верует: Макар вон в Господа Бога, у Бориса – своя вера, а у Ивана Дорофеевича – своя. Сколько надежд и стремления, столько и вер. Главное, чтобы она была, эта самая вера. Без веры жизнь впустую проходит, а если зря прожил, то и помирать страшно, поскольку даже этого не заслужил.

Напоминание о смерти вновь вернуло Лешку к действительности. Вновь сознание захлестнули страх и отчаяние. Веры у него не было, не было права на смерть, значит, не было и опоры, ему не на что было отереться. Оттого, наверное, так страшно помирать.

– Тут сложно судить однозначно, – говорил в это время Борис, – конечно, трудно отдать в общее пользование заработанное своими руками, свое кровное, но, с другой стороны, если все станут сжигать свои хозяйства, снова настанет голодное время. А вот насильно загонять в колхозы нельзя. Нужно доказать крестьянину преимущество коллективного труда, используя технику, которую одиночка не в состоянии приобрести, тогда он сам добровольно пойдет в колхоз. Я на парткоме открыто это высказал, а меня сразу оппортунистом окрестили, словно я себе выговаривал поблажку, а когда стал защищаться, так и вовсе стал врагом народа, – грустно заключил он.

– Вы, Борис, простите меня, – тихо произнес Иван Дорофеевич, – погорячился я, нервы все, проклятые нервы.

– Да чего уж там, – растроганно отозвался Борис.

– Мы с вами, Борис, насчет нашей внешней политики разговор начали. Вас недавно изолировали, вы, наверное, знаете, как отнеслась Лига наций к нашему Проекту конвенции о немедленном, полном и всеобщем разоружении?

– Отклонили, к сожалению. США, Англия, Япония и Франция выступили против.

– Жаль, хотя этого следовало ожидать.

Они вновь ввязались в беседу, которая незаметно продвигалась к спору и новому конфликту. Лешке эти разговоры были неинтересны, он в них ровным счетом ничего не понимал. Он лег на спину и стал думать о приятном. Вспомнилась красивая девчонка, с которой он встречался полгода назад. Он тогда влюбился в нее, недотрога, девственница, а позже от ее матери узнал, что та на третьем месяце беременности. Мать думала, что он отец ребенка, все ахала да сокрушалась, что такой молоденький, как семью содержать будет. Вот окрутила бы, теперь, наверное, уже отцом бы стал. Вот смеху-то. Но на самом деле смешно теперь почему-то не было. Он удивился себе самому, своей перемене. Теперь он воспринимал все иначе, с точность до наоборот. Вот и ищи эту правду, когда она меняет всякий раз свой облик.