Kitabı oxu: «Эпитафия»

Глава

Слово от автора

Прежде чем вы прочтёте этот рассказ, я хочу сказать несколько слов о человеке, чьи мысли легли в его основу.

Леонид Владимирович Шебаршин родился 24 марта 1935 года в Москве, в рабочей семье. Он не мечтал о погонах и орденах — в юности хотел стать лётчиком, но в авиацию его не взяли. Судьба распорядилась иначе. Он окончил МГИМО, работал переводчиком посла в Пакистане, затем — в Индии и Иране, где возглавлял резидентуры советской разведки. В 1989 году он стал начальником Первого главного управления КГБ СССР — последним начальником советской внешней разведки. В августе 1991 года, в дни ГКЧП, он в течение суток исполнял обязанности председателя КГБ СССР.

Он был патриотом в самом прямом и неудобном смысле этого слова. Не в том смысле, в каком это слово часто используют сегодня — как идеологический ярлык или политический лозунг. Нет. Его патриотизм был природным, естественным, лишённым всякого камуфляжа. Он не мог быть «немецким, французским или американским националистом» — он был русским, и это определяло всё. «Мы чувствуем себя людьми лишь потому, что у нас есть Родина, — писал он. — На этом мы будем стоять и с этой точки оценивать прошлое, судить о деяниях своих предшественников и современников, взирать в неспокойное будущее».

Он тяжело переживал распад страны, которой служил всю жизнь. В своих книгах — «Хроники безвременья», «Рука Москвы», «Реквием по Родине» — он не искал виноватых и не занимался самооправданием. Он анализировал, свидетельствовал, предупреждал. И шутил. Горько, едко, беспощадно — потому что смех был единственной защитой от отчаяния. Сам он говорил: «Если трезво взглянуть на жизнь, то хочется напиться». А его афоризмы, по точному замечанию критиков, «скорее отдают горечью, чем весельем».

Последние годы он тяжело болел. Он терял зрение — и 29 марта 2012 года записал в дневнике: «17:15 — отказал левый глаз. 19:00 — полностью ослеп». На следующий день его не стало. Ему было 77 лет.

Он оставил после себя не только книги и афоризмы. Он оставил вопросы — те самые «проклятые вопросы», которые сопровождали его всю жизнь: «Главный вопрос, который рано или поздно встаёт перед каждым человеком, — зачем я? В чём смысл моей жизни? В чём смысл моей работы?». И его ответ был ясен: «Смысл жизни — в служении делу. Не служба, а служение».

Этот рассказ — не биография. Это попытка услышать его голос. Голос человека, который видел крах империи изнутри, но не сломался. Который потерял зрение, но не потерял ясности ума. Который ушёл, сохранив достоинство.

Я не знаю, как правильно назвать то, что вы сейчас прочтёте — рассказом, эссе, памятником. Пусть это будет просто разговор. Разговор, который состоялся. И который, я очень надеюсь, не закончился.

Пролог

Спустя годы

Я до сих пор храню этот диктофон. Старый, с потёртой кнопкой записи, он лежит в верхнем ящике стола — рядом с очками, которые я уже почти не ношу, и пожелтевшей визиткой, на которой выцветшими чернилами выведено: «Шебаршин Леонид Владимирович, генерал-лейтенант в отставке».

Но главное — не диктофон. Главное — тетрадь. Та самая, в потёртой кожаной обложке, которую я взял со стола в тот вечер. Я не спрашивал разрешения. Просто взял — потому что не мог не взять. И теперь она лежит рядом с диктофоном, и я иногда открываю её, чтобы перечитать строки, написанные дрожащей рукой.

Иногда, когда за окном идёт дождь — такой же монотонный, как в тот вечер, — я достаю диктофон. Вставляю кассету. И слушаю.

Голос звучит глухо, с паузами, с этой его манерой произносить афоризмы так, будто каждое слово — последнее. Я до сих пор не могу понять, было ли это позёрством, или он действительно так думал. Наверное, всё-таки думал. Потому что позёрство не сочетается с той пустотой, которая стояла в его квартире. С тем запахом старой бумаги и оружейного масла. С тем остывшим чаем на столе.

Я пришёл к нему за сенсацией. Мне двадцать три, я был уверен, что мир устроен просто: есть прошлое, которое можно разложить по полочкам, и есть настоящее, которое можно объяснить через это прошлое. Я готовился к интервью неделю. Выписал вопросы на карточки. Отрепетировал вступление.

Он разрушил всё за пять минут.

Я не запомнил, как мы перешли от вежливых фраз к тому разговору. Помню только, что дождь усилился, что в комнате стало темно, что я забыл выключить диктофон. И что он говорил, говорил, говорил — афоризмами, цитатами, обрывками мыслей, — и каждая фраза падала в тишину, как камень в воду.

Я ушёл, потому что не мог больше дышать. Не от запаха — от того, что он говорил. От той безнадёжности, которая не кричала, а шептала. Я вышел на лестничную площадку, прислонился к стене и стоял так, наверное, минуту. Потом услышал выстрел.