Kitabı oxu: «Иноки – воины России: шаги в бессмертие»

Русский пехотинец, победивший Ясу Чингизхана
Пролог

Солнце было пронзительно ярким, оно слепило и обжигало глаза, вызывая радужные всполохи, но тепла не давало, прижимало к земле холодным потоком света и вместе с зимней поземкой пело великую, унылую песню пустыни. Взрослые, откинув пологи юрт, ругались и хулили богов, прикрывая слезящиеся глаза руками…

Весь мир великой Гоби ненавидел этот яркий свет, заунывную песню ветра, и только ребятня была довольна. Солнце почему-то не резало им глаза, и ветер не мешал. Дети с визгом гонялись друг за другом и, что было совсем недопустимо, хватали за хвосты мохнатых лошадок. Удивительно! Маленькие, злобные, кусачие животные снисходительно прощали то, за что взрослый был бы оглушен крепким, как седые гобийские камни, копытом. Возня и шум раздражали жителей стойбища, которые, завернувшись в скверно пахнущие овчинные шубы и, продолжая богохульствовать, начинали заниматься своими взрослыми делами.

Высокий, плечистый мальчик в большом, грубо скроенном тулупе, стоял в стороне от взрослых и от детей; их примитивные заботы и мелочная суета вызывали у него раздражение. Его плоское некрасивое лицо с широкими даже для монгола скулами выражало холодную отчужденность. После того, как он злобно, по-звериному, поколотил двух подростков – заводил детских бесшабашных игр – его побаивались и не трогали. Дети вполголоса его звали «чокнутый», но дразнить боялись. И отводили глаза, когда упирались в его равнодушный брезгливый взгляд. Мальчик преуспел в воинских искусствах, стрелял из своего особенного лука лучше, чем многие взрослые.

У плечистого молодчика была еще одна странная причуда – ходить в юрту Ноорта-нойона и наблюдать за пленниками-китайцами. Его глаза явно оживлялись, когда он начинал смотреть на крохотную, хрупкую китаянку – Сю Джу, жену китайского сотника, захваченную вместе с мужем во время недавнего похода монголов. Несмотря на то, что подростку-кочевнику не было и 11-ти, он был на две головы выше китайской пленницы. С удивлением взирал он на маленькие, угловатые ступни китаянки, которые были чуть не в два раза меньше его широких костистых пяток. Глаза его резко сужались от нестерпимого желания подойти и потрогать руками белоснежную кожу на пухлых щечках пленницы, вдохнуть аромат волос, уложенных в пышную замысловатую прическу. Боясь насмешек, подросток грозно поводил широкими плечами и брезгливо-презрительным взглядом окидывал пышно убранную юрту. Его не интересовали богатства, яркие шелковые китайские ткани, развешанные вдоль округлых стен вперемежку с золотыми украшениями. Ему безразлична была судьба мужа маленькой китаянки, который содержался отдельно. Он еще более чем сородичи презирал малорослых и слабосильных китайцев, склонных к роскоши и раболепию. Решительно разворачивая плечи, молодой монгол небрежно откидывал полог юрты, широким шагом проносил ногу через порог (у монгол считалось дурной, смертельной приметой наступить на порог юрты) и уходил в белую кипень снега и солнца.

Ему не нравилось устройство этого мира. Он презирал каждодневную суету соплеменников, замешанную на примитивных повадках дикарей-кочевников. Он считал мерзкими короткие военные набеги на таких же диких и свирепых соседей или на развращенных роскошью слабосильных китайцев. Житье одним днем. Без будущего. Без устремлений.

Нежная, крохотная Сю Джу будила неясные, но жгучие, подавляющие своей огромностью мысли. Зарождалась страсть. Не любовное томление, вызванное неутоленным желанием. Нет, то была страсть переделать мир. Сделать свою слабую рассеянную человеческую суть великой и незыблемой, началом начал… Мальчик презрительно сплевывал сквозь зубы, сопровождая плевок коротким рычанием: «Разве с этими людишками можно что-то сделать, разве можно переделать этот их мир!?». И следом приходила великая идея – их мир надо разрушить. До основания. И построить другой, собственный, по новым, созданным именно им правилам жизни.

Обычные размышления подростка прервались непривычным гвалтом и гомоном взрослых голосов. Случилось что-то важное. Все обитатели становища сбежались поглазеть. А зрелище было необычайное, даже для видавших виды старых воинов. Пленные китайцы взбунтовались! Точнее один из них – муж крохотной Сю. Он ухитрился серьезно поранить спрятанным игрушечным кинжалом доблестного монгольского воина, который принялся за свое обычное дело: удовлетворять свою мужскую похоть с пленниками. Сегодня настала очередь китайского сотника. Он стал единственным, кто не хотел покориться. И вот теперь всему племени удалось увидеть окровавленный мужской орган старого крепкого воина и вывалившиеся из широкого разреза в нижней части живота несоразмерно маленькие красно-белые бусины кишок. Воин, отважно проявивший себя во многих кровавых стычках, вдруг завыл необычайно тонким предсмертным воем. Сородичи раненого в растерянности стояли полукругом. Старший брат умирающего держал в левой руке безжизненной куклой избитое, изломанное тело китайского сотника, казавшегося рядом с громоздким монгольским воином карликом-марионеткой. Наконец кто-то принялся оказывать помощь раненому, а его старший брат пошел искать древесный ствол покрепче. Через минуту застучал зазубренный монгольский тесак, оттачивающий орудие казни. Одно лишь помешало озадаченному палачу: китайский сотник никак не хотел приходить в сознание. Пришлось сажать его на кол без услаждающих душу воплей.

Когда раздетый донага китаец скукожился и безмолвно поник на бок на суковатом колу, все молча разошлись. Ни у кого не было никаких эмоций: ни сожаления, ни злости. Процедуру прерывал лишь тонкий вой жертвы, приглушенный войлоком юрты. Палач, брат умирающего, оставшись один, пробормотал неуместную хвалу богу Сульдэ и отправился вглубь становища, подальше от предсмертного воя.

Рослый подросток, стоявший позади толпы, не спешил уходить. У него не было интереса к казням, к зрелищам. Просто надо было знать и понимать холодным трезвым умом что это и зачем это. Когда толпа начала расходиться, молодой монгол почувствовал спиной ЕЕ. Словно маленький, но сильный когтистый зверек пробежал жесткими колючими лапками по оголенной коже. Крохотная Сю стояла сзади маленькой сгорбленной статуэткой. В ее застывших глазах не было боли, страха. Только застывшая вселенная. Точнее, умирающая вселенная, бывшая некогда огромным миром чувств, мыслей, ощущений, насыщающим жизнь в мириадах клеточек мозга и тела, соединенных великой гармонией бытия. Теперь все умирало, гасло. Во всей полноте монгольский юноша вдруг ощутил величественную скорбь умирания, распада маленькой вселенной. Спокойным, плавным движением развернул широкие плечи и, взяв за тоненькое запястье, увел китаянку в ненавистную, вонючую юрту Ноорту-Нойона…

В эту ночь подростку не спалось. Разразилась обычная в это время года снежная буря. Очень странным был ветер: он яростно визжал, словно тысячи погибающих насильственной смертью вдруг решились объединить свой предсмертный вопль. Тем не менее звуки человеческих голосов проникли сквозь откинутый полог юрты: китаянка сбежала! Ее для проформы поискали вокруг вздрагивающих от ветра юрт. Но никто не пошел вдоль цепочки крохотных следов на север от становища: даже привычным к буранам монголам преследование в такую ночь казалось непосильным.

Мальчик собрался почти мгновенно. Одев свою прочную, толстую меховую шубу, натянув на голову большой треух из грубо обработанной овчины, неслышной тенью скользнул из юрты. Кошачьим зрением, угадывая в темноте быстро исчезающие под напором ветра следы, заскользил на север. Скоро темные, округлые вмятины скрылись под сугробами. На какой-то миг удача улыбнулась ему: из-под сугроба выглянуло что-то пушистое, бурого цвета. Но тщетно, развороченный сугроб оказался пустым. В руках мальчика лишь бились по ветру маленькая беличья шубка китаянки. А самой ее нигде не было. Понимая, что счет идет на минуты, монгол бешено заметался концентрическими кругами… Бесполезно. Жаркий пот под шубой скоро стал похожим на ледяной душ: беснующийся ветер проникал под одежду и отнимал последние силы.

Но ветер не знал, с кем имеет дело. Монгол был научен всему, что необходимо для выживания. Выбрав сугроб побольше, мальчик вырыл узкую норку и ужом скользнул в нее, завалив вход и оставив небольшое отверстие для дыхания. Свернулся калачиком, прикрыв каждый кусочек тела большой овчиной. Заледеневшие ноги ощутили приток жизненного тепла. Вместе с теплом пришел сон, точнее – погружение в странные, неведомые ранее грезы. Знойным ветром ударили в лицо видения, яркие и четкие – загадочные дороги в безлюдных каменистых пустынях, по которым неспешно продвигались воины, одетые в диковинные доспехи, грозно позванивающие в душном воздухе. Вскоре выплыли сверкающие голубой эмалью купола, высоченные колоннообразные строения, огромные, утопающие в зелени города, обнесенные высоченными стенами. И тысячи, сотни тысяч опущенных голов, покорно склоненных перед ним, покорившиеся именно ему. Услышал подобострастный шепот: «Повелитель! Повелитель Вселенной!». А еще он увидел тысячи, десятки тысяч отрубленных голов с выкатившимися белесыми глазами, сложенных в громадные зловонные горы. Смрад заполнил все пространство вокруг. Почувствовав, что задыхается, монгол рванулся к заваленному выходу, отчаянно заработал руками, но поверхность оказалась неожиданно близко. Внешний мир встретил ярким и мощным ударом солнечного луча. Утреннее гобийское солнце на свежем морозном воздухе резко и жестко кололо своими лучами. Но главное – всего в двух десятках шагов из сугроба торчал клочок иссиня-черных волос. Одним рывком преодолев пространство, монгол лихорадочными движениями откопал китаянку. Она лежала ничком. Ветер растрепал ее прекрасную прическу, тело сжалось в скорбный комочек, но на лице осталась теплая, восхищенная улыбка. На щеках крохотными алмазами застыли прозрачные капли. Несомненно, это были слезы счастья. Она нашла свой рай.

Широкие плечи подростка вздрогнули. Монголы не знали поцелуев, поэтому, нагнувшись, он лизнул хрустально белую щеку и ощутил солоноватый привкус… И в тот же миг мир остановился и стал другим, совсем другим! Это было как рев тысячной стаи хищников! Как удар тысячи молний! Он узнал свое предназначение; он понял, какой надо устанавливать порядок! Он подчинит весь мир этому порядку, и все будут счастливы. И каждый получит то, чего достоин. Порядок и справедливость – вот для чего он явился на этот свет. И пусть тысячи, сотни тысяч умрут по его велению во имя этой цели! Мальчик поднял к небу руки и низким хриплым голосом сказал что-то. И был услышан. Серебряная молния скользнула с небес к воздетым рукам, и нечто вошло в молодого монгола.

Его имя было Темучин. Позже его стали называть Чингисханом, покорителем Вселенной. Он создал великую военную империю, основой которой явилась знаменитая Яса. Долгое время Яса была столпом огромной и могучей державы. Но пришло время столкновения миров. и победил в этой схватке человек, которого назвали Игуменом всея Руси!

Монахи-воины

Будущее любой нации создается сплавом прошлого и настоящего усилиями больших масс людей. Каждая страна выбирает свой путь, покоряясь каким-то странным неизведанным закономерностям. Для могучей, огромной России явственно проявлена важнейшая закономерность: порою устремленность и жертвенность совсем небольшой части народа, превысившей таинственную критическую массу, в короткий, сжатый невидимыми силами момент времени спасает от падения, увядания, гибели всю нацию и приносит благодать многим последующим поколениям, не всегда понимающим и принимающим этот великий дар из прошлого. Пробудить это понимание – значит дать последний шанс выбраться из очередного, самого сложного тупика национальной истории

Преподобный Сергий Радонежский¹ короткой летней ночью 17 июня 1370 года не спал, вдыхая пряный аромат дубравы, слушал уханье ночного филина. Он только что узнал время своего ухода из этого мира, возрадовался, что еще успеет услышать о разгроме ненавистной Орды и падении оков с многострадальной Руси. Он ожидал в эти дни прибытия в обитель очень важного, загадочного посетителя.

Вспомнились годы юности и молодости, когда он почувствовал свое предназначение и начал нести Слово Божие. Тогда он впервые познал, насколько велика разница между духовным учением Спасителя и миром плотских забот, в который были погружены люди, озабоченные стремлением выжить в этом жестоком обманчивом мире.

В проповедях, звучавших как колокола тревоги, он призывал к терпению и покорности воле Божией, к смирению, но бесконечно думал о страданиях простого люда, о том тумане и мраке, которым закрыто было будущее русского народа, утерявшего веру в себя и своих правителей.

А правители Руси, копируя повадки ордынцев, рвались рьяно к одному – получить от всесильной Орды право на сбор ясака – дани с русских княжеств, использовав право сильного, ободрать как липку, да оставить тайком себе треть собранного. Таковы были нравы князей. Все они хотели властвовать, опираясь на дикую силу Орды. Ордынские ханы с насмешкой и издевкой наблюдали за этой позорной, зачастую кровавой междоусобной враждой князей да бояр.

Могучая Орда все глубже вторгалась в русские просторы. Огромный паразит пустил ядовитые щупальцы в самое сокровенное – в сознание русского человека, истощив его внесенным ощущением бессилия и безнадежности будущего. Превращенные в вечных данников – райя², русские люди уже почти смирились с неизбежностью проживать жизнь согбенно, влачить свои кандалы от младенчества до старости.

Преподобный со скорбью осознавал, что матери не хотят рожать рабов-данников, что все меньше становилось ратников в княжеских дружинах. Россия тихо увядала. Первым уходил сломленный Киев, могучий некогда и мудрый. Еще жила Киево-Печерская лавра, еще западали в душу киевлян проповеди православных иерархов, еще воодушевлял духовный подвиг монашеских общин. Но увядание побеждало. Невидимый червь точил народную душу. И вот уже хозяйничают в Киеве литовские князья. Речь литовская и польская на улицах забивает русскую. Да все чаще звучит речь кипчакская³. И смиренно горбятся плечи русичей, придавленные иноземным мечом и иностранным словом.

Об этом выстраданно думал Отец Сергий. И великое таинство свершалось бесконечно долгими ночами, когда молитва уже не успокаивала душу Преподобного. Знал и понимал: духовный подвиг его становился безупречным примером. Тысячи разуверившихся молодых русичей шли к нему как к последнему жизненному приюту на земле, постригались в монахи с одной мыслью – уйти от безысходности, уйти от гнета, обрести духовную свободу, дорога к которой была закрыта в мирской жизни. Но более всего им хотелось уйти от печальной обреченности.

Победиши враги твои

Игумен узнал посетителя сразу. Узнал по глазам. Десять лет назад угловатым хрупким подростком он приходил в обитель с группой псковских паломников. В тот далекий день чудотворца Сергия посетили странные образы будущего. Такое с ним случалось и ранее, но в этот раз будущее предстало перед ним совершенно иначе: с грозным лязгом мечей и победными криками русского воинства. Он увидел эти дальние образы в восторженных глазах подростка, узрел события, которым только предстояло произойти в отдаленном будущем. Глаза паренька излучали не только восхищение и преданность. Они словно пытались рассказать о чем-то необычайно важном для судеб русичей.

Тогда, десять лет назад, великий Игумен Земли Русской увидел мгновением и запомнил образ из будущего – молодого крепкого мужчину в необычной одежде, с непривычным оружием. Мужчина с ясными, пылающими внутренним светом глазами словно рассказывал о своей судьбе, вплетенной в судьбу России. В его горящем взгляде виделись развивающиеся победные стяги возродившегося русского воинства.

Преподобный запомнил в тот момент каждую деталь встречи. Внутренний голос тогда назвал дату – ровно десять лет спустя мальчик, став именитым воином, вернется и принесет благую весть, благодаря которой широко распахнется дверь для всей страны в новый мир. И вот теперь этот славный воитель, Даниил, стоял в центре храма, низко склонив голову. Преподобный глазами приказал страннику подойти поближе. Осенил его крестом и сказал, глядя в глаза:

– Я ждал твоего прихода. Не отходи никуда. После службы надобно с тобой поговорить. Разговор будет долгим, поэтому пройди на монастырскую кухню и скажи, что я велел принять тебя. Они знают, что это значит. Ступай…

Преподобный знал о посетителе много, ему была дана эта удивительная способность познания внутренней сути каждого человека, но ему важно было охватить объемным взором, осмыслить все развилки его жизненного пути, оценить сделанный выбор. Даниил не любил рассказывать о себе, поэтому его повествование было сбивчивым, нестройным. Родился он на западной окраине псковских земель. Родители его были из захудалых бояр, до того обедневших, что сами, всем своим небольшим, попавшим в немилость родом, запахивали небольшой семейный надел скудной земли. Семья решила уйти подальше от политики, войн, разбойничьих налетов шаек грабителей и жить простой сельской жизнью. Даниил, сбиваясь, перескакивая с одного участка жизненного пути на другой, рассказывал о многом: о своей службе в монгольских войсках, о дисциплине, превращающей монгольские рати в жестокую военную машину, бездушную, непоколебимую, не знающую ни страха, ни пощады. Описывал искусство стрельбы из удивительных составных монгольских луков, чью тетиву не мог натянуть даже крепкий русский ратник. А еще он рассказывал о тайных разведчиках, купцах, скоморохах, юродивых бродягах, дервишах, князьях, полководцах, снабжающих монгольских ханов самой важной, глубинной информацией о противниках. Поведал и о том, что, попав новобранцем в ордынское войско, с усердием изучал воинскую науку монгол, кавказских народов, грузинского царства, великой Трапезундской империи. Немало места в его рассказе было посвящено новому оружию, выбрасывающему с неслыханным грохотом свинцовые шары на дальние расстояния. Особо описал фортификацию каменных оборонительных стен и башен, способных выдержать любые штурмы и тяжелые удары катапульт. Такого оружия, таких знаний на Руси не было. Не было и воевод, владеющих воинским искусством нужного уровня.

В первый же вечер доверительной беседы Данилы положил перед Игуменом Земли Русской широкий тяжелый пояс, крепившийся изнутри к плечам, набитый золотыми монетами, тяжелыми золотыми перстнями с бриллиантами и драгоценными камнями высшей пробы. Рассказал, как добыл и сберег все эти сокровища для того, чтобы передать великому Игумену, поскольку ему одному дано знание пути возрождения земли русской.

Потом поведал Преподобному о дерзких, не поддающихся привычному осмыслению планах защиты Русского народа от ига Орды и, что еще опаснее – от покорения западным крестоносным воинством под руководством папских легатов.

Семья отрока Данилы

Каждый вечер в условленное время Даниил являлся к Игумену и продолжал свой рассказ о себе, об открывшемуся ему миру Золотой Орды, о тайных силах степной империи и ее уязвимостях. Но более всего Преподобного заинтересовала печальная история семьи молодого человека, решившего посвятить всю свою жизнь служению Отечеству.

Семье Данилы, жившей в небольшом уютном селе Озерном (название это пришло от озера, на берегу которого деревня и расположилась) долгие годы детства и отрочества, несказанно везло в неспокойное время, когда крестьянин сажал сбереженную голодной зимой пшеницу не зная, будет ли он ее собирать. В любой момент могли налететь разбойные ватаги, стремившиеся ограбить всех, кто встречался на пути. Они не могли напасть на города, охранные крепости. Зато добычей становились крестьянские семьи, когда нерадивые княжеские дружинники не замечали прорыва грабителей в охраняемые волости и села. Грабительские шайки состояли не только из ордынцев. Бывало, что и свои, русские, и православные литвины налетали с целью пограбить, взять силой накопленное серебро, продовольствие и припасы, отложенные на черный день, да забрать в полон, свезти на невольничьи рынки женщин и детей.

Однажды Данилка, которому только-только минуло двенадцать, возвращался домой из соседнего села, где гостил у родного дяди, добродушного гиганта Митяя. Начало смеркаться и он решил срезать обходной путь и пройти через густую березовую рощу, лежащую на полпути от дома до деревни Митяя. В самой густой чащобе услышал стон – то был стон мужчины, терпящего тяжелую, невыносимую боль. Услышал и призывы к Господу Богу о даровании легкой смерти. Поняв, что страдает человек православный, Даниил свернул с тропинки и громко позвал:

– Слушай, дядя, я Данила Кулагинский, хочу помочь тебе, поскольку я православный человек и должен тебе по силам помочь.

В ответ в густом кустарнике, совсем недалеко от тропинки, он увидел в кустах человека среднего роста, русоволосого с белым веснушчатым лицом, лежащего раскинув руки в зарослях орешника. У мужчины была разбита голова. Огромная рваная рана, нанесенная, похоже, булавой, была покрыта сукровицей, наползающей на левый глаз. В левом бедре застряла обломленная стрела. Рядом с раненым валялся лук необычной конструкции и наполовину заполненный колчан с толстыми длинными стрелами. У правой руки лежала кривая татарская сабля в отделанных серебром ножнах. Отец научил Данилу разбираться в оружии и снаряжении, потому он понял, что перед ним один из злейших врагов русских крестьян – бродник. Из тех, что небольшими, злобными, опасными разбойничьими шайками бродят по растерзанным татарами русским землям. Раненый разлепил спекшиеся губы:

– Слушай меня, Данила, я младший княжич из Галицких. Слышал о таких? Зовут меня Михаил. Никакой я не бродник, просто к ним подался, чтоб смерти избежать от моих родных братьев. Они заподозрили меня в намерении захватить княжеский престол и решили тайком убить. Наняли дружинников Ольгерда, самых опытных убийц. Помоги мне вылечиться, либо похорони достойно, если от ран помру. А я найду, как тебя отблагодарить. Запомни, тебе моей благодарности на всю жизнь хватит.

Мальчик не терял времени. Пока раненый рассказывал о своих печалях, развязал заплечный мешок. Достал малую бутылку из обожженной глины, открыл затычку и подал ее княжичу. Потом вынул завернутый в тряпочку кусок пирога и отрезал третью часть. Подал ее раненому. Тот жадными глотками поглощал родниковую воду из бутылки. Напившись, перекрестился:

– Пришла ко мне божья благодать, верую теперь, что буду жить и смогу тебя, мальца, отблагодарить. Я ведь тоже ребенка жду. Недавно женился и очень хочу, чтоб был у меня сын, такой вот как ты.

Ощупал раненую ногу, измерил взглядом направление вхождения в ногу стрелы:

– Знаешь, голову мне не очень сильно повредили: просто содрали кожу с левой стороны. Это ничего, заживет с Божьей помощью. А вот рана ноги куда опаснее. В живых останусь с Божьей помощью, если вот эту поганую стрелу вытащу, а ты мне поможешь. Наконечник должен мимо кости пройти. Я вот сейчас навалюсь. А ты помоги мне упереть обломок стрелы. Вот воткни в землю поглубже мой меч. В него упрем стрелу. Помогай!

Данила вытащил саблю из ножен. Прицелил ее рядом с раненой ногой, воткнул в податливую почву и уперся рукой в навершие. Прошептал: «Давай!».

Княжич перекрестился, и ухватившись одной рукой за колено мальчика, напрягся в неимоверном усилии, проталкивая наконечник стрелы через живую плоть, зарычал от боли, чтобы не потерять сознание. Когда каленый наконечник с зазубринами, щедро политыми кровью, показался из раны, Данила потянул наконечник на себя, обернул тряпкой и обломил. Следующим движением ухватился за обломок с оперенной части и потянул стрелу на себя. Древко с чавканьем вышло из раны. Княжич дернулся и затих, потеряв сознание.

Данила, удивляясь себе, туго перевязал тряпицей рану, прижал пальцами входное и выходное отверстие, чувствуя горячее биение кровотока. Долго держал руки на ране, унимая кровь, подтянул узел на тряпице, останавливая кровь. Раненый очнулся и сразу ухватил Даниила за правую руку:

– Сам Бог тебя ко мне послал и матушка с того света подмогла. Теперь точно жить буду и долги отдавать. А я ведь многим должен. Тебе первому – добром и духом, серебром, да чем захочешь. А есть и те, кому булатом, стрелой с каленым наконечником. Лучше меня в нашем роду стрелков нет. А к тебе просьба – ты уж обо мне никому не говори. В звериное время живем. Ищут меня наемные убийцы, опытные, матерые, обозленные хуже зверей – троих из них я положил из лука своего татарского. Расскажешь отцу, матери, брату, соседу – мне живым не быть. Тогда все твои труды по моему спасению напрасными будут.

На рассвете следующего дня Даниил принес княжичу кринку парного молока и половину краюхи хлеба. Матери отдал кусочек рубленого серебра, взятый у княжича, и пояснил, что пообещал принести продукты торговым людям.

Через два дня на третий княжич стал подниматься и осторожно прохаживаться в стороне от тропинки. Времена были такие, что тот, кто будет долго лечиться да отлеживаться – обречен на скорую гибель. Тем более ему, за кем охотятся наемные убийцы, надо быть подобным молодому волку – зализать свои раны, да продолжить охоту на охотников.

Михаил оказался князем памятливым, добрым. Через три месяца, осенью, в село въехала небольшая дружина . Всадники были в добротных кольчугах и латах, Предводитель в теплом ярко синем кафтане поверх кольчуги, нашел избу Данилы, поклонился в пояс родителям, обнял Данилу:

– Неужто не признал?

Молодой князь представился:

– Я князь Михаил Галицкий. Парню вашему жизнью обязан. Теперь мы с ним братья. Через пару лет в дружину к себе возьму. А пока пусть со мной в Коломну к дяде моему в гости съездит. А вам в дом дарю пару добрых коней и десять рублей серебром.

Кивнул небрежно через плечо, принял от помощника мешочек с серебром, передал деньги отцу.

Через месяц с небольшим Данила вернулся возмужавшим, с богатыми подарками, дорогим монгольским луком, двумя колчанами толстых крепких стрел, мечом из булатной стали. Главным подарком князя был вороной конь редкой стати: высокий, с длинными мускулистыми ногами, гордой осанкой, большими умными глазами. Такой конь мог проскакать версту за одну минуту. На конях этой редкой породы ездили знатные князья благородных кровей. Вечером всей семьей пошли в лежащую рядом с селом березовую рощу, где показывал родителям, братьям, сестрам искусство верховой езды, стрельбу из лука. Правда, стрелял из лука обычного русского. Монгольский лук ему предстояло еще долго осваивать. Ведь монголы обучали мальчиков стрельбе из степного лука с трех лет. К пятнадцати годам монгольские мальчики били в цель с четырехсот шагов, пробивали любую броню. Но Данила стал хорошим учеником. По всему было видно, что воинские навыки он освоит быстро и ни в чем не уступит монгольским всадникам.

Вся семья радовалась успехам Данилы и свалившимся на них благоденствиям. Решили через месяц перебраться в Псков. Беда пришла за несколько дней до намеченного переезда. Грабители пришли ночью перед рассветом, бесшумно взяли деревню в кольцо так, чтобы никто не успел выскользнуть, предупредить о смертельном нападении…

Это был один из столь частых в те времена набегов небольших, злобных шаек, создаваемых тевтонами для охоты на простых людей-землепашцев в псковских и новгородских землях. Русь переживала тяжелые времена – с востока беспощадная Орда выжимала все соки, не сумевших заплатить дань сельчан обращали в рабство, угоняли в Сарай-берке, Укек, Казань. Оттуда колонны плачущих детей и женщин гнали в Кафу для продажи в рабство османам. Более жестокими становились набеги с проклятого Запада.

Литовский плен

Набеги тевтонов и литовцев были для селян не меньшей напастью, чем Ордынское иго. Там хоть ордынские законы поддерживались ханами и мурзами, зачастую бродяжьи шайки ими же уничтожались. А вот налеты меченосцев, а потом тевтонов были куда опаснее.

В селе кто-то успел ударить в тревожное било. Отчаянный звон разбудил селян с опозданием. Деревенские пахари непроизвольно, в гневе безнадежности оказали сопротивление. Один из мужиков простым крестьянским топором разбил шлем налетчика, удар пришелся по виску. Убитый оказался сыном предводителя. Озверевшие бандиты, возглавляемые тевтонским рыцарем, учинили жестокую расправу, перебили всех мужчин. Спалили и семейный дом Данилы, главу семьи зарубили мечами, а жену и детей забрали в полон.

Предчувствуя грядущую смерть, отец Данилы, Михаил, обхватил лицо парнишки холодными ладонями и заговорил каким-то чужим стальным голосом, как будто вещал с того света:

– Смотри на меня! Глаза в глаза! Слушай и запоминай в душе и сердце, поклянись самой страшной клятвой. Затаись! Не показывай свои ратные умения. Потом, в нужное время глухой ночью перережь охрану и спаси мать, братьев и сестер. Чую, меня убьют. А ты сделай вид, что покорился, что слаб, немощен. Поплачь, погорюй по-детски по моей кончине. Пусть гудит большим колоколом у тебя внутри мой родительский и Божий наказ – отомсти и спаси семью, заклинаю тебя!

Отец умер кротко и покорно, вышел к грабителям безоружным, со склоненной головой, в надежде, что жену и детей не тронут – ведь они —дорогой товар для продажи. Когда длинный литовский меч с широким лезвием с хрустом вошел Михаилу в верхнюю часть живота, он все же успел посмотреть в сторону Данилы ясным предсмертным взглядом, передавая ему остатки жизненных сил.

Бандиты завершили свое черное дело к рассвету. Ранним утром погнали связанных пленников на запад. Спешили уйти от дружины псковского посадника. Прошли трое суток безжалостным маршем. Кнутами из крепкой бычьей кожи нещадно хлестали пленных – знали, псковские ратники могут пойти по следам, и тогда их ждет мучительная расправа. Таких наемников в плен не брали. В этой гонке четверть пленных – двадцать человек не выдержали, упали на родную землю и были добиты бандитами.

Даниле в ту пору было 13 лет. Несмотря на юные годы, он хорошо усвоил уроки княжича Галицкого – метко стрелял из лука, стал хорошим мечником, убойно метал копье. Об этом не знали немногочисленные охранники, сопровождавшие несколько полоненных семей, женщин и детей в жестокий тевтонский плен. Юный Данила вел себя покорно, безропотно сносил побои и издевательства, нарочито громко плакал, когда его пинками погоняли в дороге. Только мать всей душой прочувствовала, как с холодной, тщательно скрываемой страстной ненавистью подросток готовил страшную месть. В одну из ночей, когда до тевтонской крепости остался всего один дневной переход, когда холодным смертным дыханием повеяло тевтонское рабство, пришла пора мести. В предрассветное время, как это часто бывает, тяжелый сон сделал бесчувственными самых крепких бойцов. Даниил освободился от небрежно завязанной пеньковой веревки, завладел мечом, луком со стрелами. Ему потребовалась всего минута для того, чтобы пятью стрелами поразить всю охрану – пятерых заснувших стражников, хлебнувших перед сном хмельной браги. Стрелял в упор, в открытые шеи. Потом добивал копьем и мечом, хладнокровно, с непонятно откуда взявшимся умением. После этого так же не спеша разбудил мать, двух младших братьев и двух сестер, оседлал всех лошадей, пристроил торбы с едой на дорогу, собрал все оружие и увел всех лошадей охранников лесными узкими извилистыми дорогами. В дороге накрепко внушил матери, братьям, сестрам – никому не рассказывать о том, как были уничтожены пятеро охранников.

Выручили захваченные лошади, на которых усадили мать и девочек, закрепили тюки с едой и оружием. Через четыре дня бесконечной гонки по лесным тропам в изматывающем страхе погони беглецы были в Пскове…

Данила в сердце Орды

Псков встретил беглецов холодно, даже враждебно. Не выручало и то, что Прасковья и Данила с братьями рассказывали о гибели деревни, о негаданном ночном освобождении незнакомыми ратниками. Им не поверили. Даниле удалось продать за полцены угнанных лошадей и семья смогла купить небольшую избу в деревне Чернуха в трех верстах от Пскова. Там удалось закрепиться, благо попались доброжелательные соседи. Да и священник, крепкий еще старец Серафим, взялся помогать семье в делах житейских: поспособствовал выделению земельного участка, с семенами. Наконец, Данила стал у плуга, в нем быстро укрепился невидимый стержень главы семьи. Он рьяно взялся за хозяйство: в первый же год поселения засеял большой участок неприхотливой рожью, благо семена выделил сам священник. И не прогадал. В засушливое лето почти вся засеянная односельчанами пшеница сгорела, только рожь и выручила. Всей семьей собрали серпами урожай. Свезли рожь на мельницу и получили отличную ржаную муку на всю зиму. Научился с братьями ловить бреднем рыбу в соседней речушке. Каждый вечер, несмотря на усталость, кровавые мозоли на руках, Данила брал хорошо припрятанный лук со стрелами, кривой степной меч, щит, копье и упорно тренировался в просторном сарае, оставшемся от прежних хозяев. Не знал, что слухи о его воинских умениях сослужат ему подлую службу.

Псков и Новгород не знали оккупации, не испытали на себе могучую военную силу Орды. Но рука захватчиков дотянулась и до псковщины. Сильна была Орда и взимала ежегодно дань серебром, товарами, людьми. Подлые псковские бояре и воеводы во всем потворствовали захватчикам. Воинский навык Данилы не стал секретом для бояр, искавших рекрутов для ордынского войска. Когда ему подступал семнадцатый год, группа конных дружинников из Пскова приехала в Чернуху с одной целью – забрать крепкого паренька на бессрочную воинскую службу в ордынское войско. Руки ему сразу на всякий случай повязали и предупредили:

– Будешь сопротивляться – спалим дом и заберем в псковскую казну все имущество.

В те страшные для Руси времена русские рекруты в рядах монгольских армий сражались в далеком Китае, брали штурмом огромные, населенные сотнями тысяч жителей, окруженные толстыми стенами города в Малой Азии. Немало из них несли сторожевую службу в Афганских горах, погибали в засадах в горных ущельях непокорной Грузии, отбивались от косогов (предки современных абхазов) – гордых конников, облаченных в крепкие кольчуги.

Вся ордынская пехота, как и конница, была поделена на десятки, сотни, тысячи, корпуса в десяток тысяч. Везде десятками, сотнями, тысячами командовали избранные воинами командиры. Никакой чингизид не мог стать воинским начальником, если его не избрали воины. Так говорила Яса (главная книга наставлений Чингиз-хана). И никто не смел ее нарушать. В этом была огромная сила монгольского войска.

Монголы берегли как зеницу ока свою конницу, состоящую из монгол и татар, но с набранной на покоренных землях пехотой не церемонились. Везде в первых рядах, на самых опасных участках стояла разноплеменная пешая рать, скрепленная страхом смерти за любое нарушение приказа, за любую попытку сберечь свою жизнь. Если с поля боя сбегал один воин, казнили весь десяток, трусил десяток – истребляли всю сотню.

Данила верил в свое предназначение, легко и внешне беззаботно, без лишних трагедий влился в воинскую учебу. С первых же дней воинских тренировок показал свои умения стрелять из добротного степного лука, умело отбивал удары монгольской сабли, ловко орудовал копьем. Глава учебного отряда, где новобранцев обучали военному ремеслу, кипчак Бердибек с начала обучения выделял его и ставил в пример остальным рекрутам. Пришедший проверить обучение воинов тысяцкий Маматкул остановил тренировочный бой, пристально глядя на Данилу вытащил свою саблю и сам испытал будущего ратника. Для этого молчаливый Бердибек передал ему собственное оружие. Данила ни одного удара не пропустил и заставил его изрядно попотеть, вращаясь вокруг соперника словно бабочка вокруг лакомой добычи. Тысяцкий, изрядно вспотевший и разозленный, использовал в конце концов преимущества своей гибкой сабли дамасской стали и хитрым приемом, воспользовавшись способностью прочнейшего клинка пружинить и изгибаться, выбил из руки Данилы его тяжелую саблю. Но и здесь Данила не оплошал. Длинным кувырком обошел стальной наступательный круг сабли противника, перевернулся через голову и легким движением ухватил рукоять выбитого оружия. Этому приему его обучил лучший мечник западной Руси, князь Михаил. Маматкул расслабленно махнул уставшей рукой, вложив саблю в отделанные серебром ножны. Посмотрел исподлобья на Данилу, удивленно зацокал языком и приказал Бердибеку на кипчакском:

– Этот гулям скоро будет в первой сотне моего тумена. После первого успешного боя назначь его десятником, а там посмотрим, начну обучать его конному строю. Нам такие гулямы очень нужны.

Маматкул развернулся и косолапо переставляя кривые ноги направился к своему боевому черному, с коричневым отливом скакуну.

Данила с трудом привыкал к питанию, установленному в монгольской армии. И всадников, и пеших гулямов во время походов кормили вяленым мясом, густо просоленным и выдержанным в специально устроенном подседельном пространстве. Еду запивали кумысом. Во время стоянок варили шурпу из баранины, заправленную ржаной мукой с добавлением степных трав. Питание было добротным, но однообразным. Благо армию Орды кормили многочисленные покоренные народы. И еще одно отметил про себя Данила. Все монгольские всадники старше тридцати лет страдали подагрой. Пешком они передвигались косолапо и неловко. Зато всадниками были отменными. Если надо и спали на ходу. Особое восхищение вызывали монгольские лошади. В скорости передвижения они уступали лошадям российских, кавказских пород. Зато эти кони были до фантастических пределов неприхотливы. Зимой они могли выковыривать из-под снега остатки прошлогодней травы и питаться даже прелыми листьями. Незаменимы они были в бою, передвигались быстро, послушно. Каждый монгольский конник, ведя за собой две-три заводные лошади, мог за день преодолевать расстояние в сто двадцать верст!

Данила, словно предчувствуя свое предназначение, внимательно, увлеченно изучал быт, воинские навыки монгольского войска. В многонациональных татаро-монгольских туменах было много рекрутов из мордовских сел, Волжской Булгарии, многочисленных кавказских народов. Но более всего Данилу интересовали китайцы, искусные саперы и лекари, без которых не было бы ни одной победы монгольской державы. Искусные китайцы имели тысячелетний опыт создания различных метательных орудий: катапульт, баллист, стрелявших огромными камнями, горшками из обожженной глины с горючей смесью, гигантскими стрелами. Китайские инженеры владели тайнами изготовления зажигательных порошков и земляного масла, применяемых при штурме крепостей. Теперь Данила понимал, почему крупнейшие российские города держались всего несколько дней и не могли устоять против мастерства китайских инженеров.

Особое восхищение вызывало искусство китайских лекарей, умело лечивших самые тяжелые болезни. В те времена любая, на первый взгляд, неопасная рана, несла угрозу смертельной лихорадки от заражения крови. В результате большинство раненых умирало. Кроме того, большая часть армии зачастую гибла не в сражениях, а от различных болезней, таких как кровавый понос (дизентерия), выкашивающих при эпидемиях основную часть воинов.

Китайские лекари придирчиво осматривали, ощупывали новобранцев, заставляли раздеваться догола. В первые недели пребывания в войске в учебном отряде поили их отваром из целебной степной колючки, строго требовали коллективной гигиены. Так Данила узнал, какую воду нельзя ни в коем случае пить в походах, как уберечься от заражений разными болезнями, как сохранять воду в бурдюках при рейдах по безводным пустыням и кипчакским Сары-озекам. Впервые увидел, как китайские врачи, применяя опиум, обезболивают проведение непростых хирургических операций. Однажды на его глазах неопытный всадник упал с лошади на полном скаку и, ударившись о пенек, разбил себе голову. Неудачника отнесли к китайским лекарям, которые, опоив его маковым раствором, вскрыли специальными бронзовыми и калеными стальными инструментами череп, удалили скопившуюся под черепом кровяную жижу и скобами особой конструкции скрепили черепную коробку. И через неделю неудачливый гулям начал выходить на прогулки, а вскоре и вовсе поправившись, гарцевал на своем строптивом скакуне.

Так постигал Данила тайны побед многонациональной татаро-монгольской армии и учился иноземному воинскому искусству…

Еще одним увлечением стал кипчакский язык – язык детей великой степи. Монгольский язык в Орде был незаметно утрачен и все ханы, все племена, пришедшие с Бату-ханом, в Астрахани, Сарае-Берке, Укеке, Казани говорили на кипчакском. Язык давался Даниле легко. Так простые, звучные сельские припевки на молодежных вечерних посиделках в русских селах легко запоминаются и звучат словно эхо птичьих перепевов в утреннем лесу. Данила с удивлением обнаружил: тюркский (кипчакский) язык оказался необычайно звучным и выразительным и потому легко усваивался. Данила настойчиво досаждал десятника Бердибека вопросами, выясняя, как звучит то или иное слово. Учился гортанному произношению слов, слогов, произношению слогов с резкой грозно шипящей буквой «к» и последующих гласных «а», «ы». Старался напевать мечтательные, порою заунывные тюркские песни.

В учебных поединках в полную силу «работал» только с сотником, десятниками. С товарищами по обучению старался не показывать рьяно свои преимущества, не пользовался их заторможенностью, промашками, за что его неоднократно поругивал Бердибек, который, выстроив новобранцев, внушал:

– Все вы сейчас легкая добыча для степных шакалов. Вы должны стать настоящими мужчинами, способными одолеть любого врага. А сейчас вы похожи на баранов, которые покорно идут на бойню. Вы жалкие людишки! Учитесь драться насмерть, прикрывая друг друга. Кто не научится – тот мертвец в первом же бою. И помните, наш главный секрет, наше главное умение – быть одним телом, одним духом войны!

После таких внушений Бердибек становился злым, жестким, придирчивым, направо и налево раздавал пинки и оплеухи, оставлявшие приличные синяки на телах рекрутов.

Однажды вечером в старую дырявую юрту новобранцев ввалился Маматкул. Многозначительно, начальственно оглядел всех рекрутов, нашел Данилу и поманил крючковатым пальцем. Шумно задышал перегаром кумыса и фряжского вина и жестом приказал ему идти рядом на полшага сзади. Приостановился, шаркнул ногой несколько раз по твердой красно-коричневой земле и медленным скрипучим голосом сказал:

– Слушай, урус, ты станешь великим воином, если, конечно, не будешь прикончен в первом же бою, как это обычно и бывает. Через три дня мы выходим в поход на косогов. Они хорошие воины. Но мы их побьем, разобьем конные ряды, после останутся только их кости по степи. Но и мы, как водится, принесем богу войны Сульде свои жертвы, то есть вас, плохо обученную и слабо вооруженную пехоту. Вы будете приманкой для их конницы, а конники и солдаты они отменные, много лучше ваших хиляков. Мы сделаем вид, что убегаем и выведем их лучшие части на вас. Они постараются перебить вас всех без остатка. Знаешь, такая бойня – как охота, увлекательное занятие. Так вот, пока они будут с вами возиться, мы их окружим с флангов и зажмем в мешок. Уничтожим всех. Но и вас почти всех тоже к этому времени никого не будет в живых. Я не должен тебе все это рассказывать. Но я видел твою отвагу, твои умения и решил дать тебе такую вот маленькую возможность выжить, – сотник показал Даниле маленькое, сжатое пространство между большим и указательным пальцем правой руки. Добавил:

– А еще я видел твои умные глаза. Ты знаешь много, ты стараешься узнать и понять все больше и больше. И у тебя есть предназначение. Грех не дать тебе совсем маленького шанса выжить. Поэтому я дам тебе ничтожную возможность остаться в живых. И сохранить свою жизнь и честь. Ты заслужил это. А получится у тебя или нет – решит Всевышний.

На следующий день всем новобранцам выдали оружие: короткие копья, кривые сабли в примитивных ножнах, круглые остроконечные шлемы и небольшие тяжелые деревянные щиты. Данила внимательно осмотрел все – копья с короткими наконечниками были малопригодны в ближнем бою. Даже неумелый всадник с легкостью перерубит древко. Такие копья можно только метать с близкого расстояния. Круглые тяжелые щиты наспех сделаны из непросушенной березы. Стрелы такой щит не пробьют, увязнут. Но уж очень тяжелыми, неуклюжими оказались эти щиты, неудобны толстые кожаные ремни, в которые нужно продевать левую руку. Зато выданные сабли стали лучшей частью вооружения. Умеренно кривые, длиной почти в метр с крестовиной в десять сантиметров, с плавным изгибом и небольшим весом. Данила повращал саблю хорошо заученным движением кисти руки. Вокруг собрались новобранцы, нерешительно примеривающие, пытающиеся осваивать непривычное оружие.

Появился мрачный Бердибек, что-то беззвучно шепчущий толстыми губами.

«Проклинает весь белый свет», – понял Данила. Ведь за плохо обученных рекрутов ему головы не сносить. А впрочем… Война все спишет.

Наконец, мурза перестал шептать и хрипло бросил Даниле :

– Тебе Маматкул приказал явиться. Только не задерживайся.

Данила быстрой походкой прошелся по хаотично суетящемуся лагерю и успел вовремя: конь Маматкула уже стоял оседланный у его юрты. Маматкул вручил ему два настоящих степных лука и два колчана мощных длинных стрел с особым черным оперением. Не гладя в глаза, хлопнул его по плечу:

– Аллах Акбар! Я хоть и принял мусульманство, все же буду просить Бога Сульде, чтобы он тебе помог.

К берегам Саксинского моря

Через три дня тумен конников (десять тысяч воинов) на добротных конях вышел в дальний поход к Саксинскому морю⁴. Для многоопытной и непобедимой конницы этот поход не был дальним. Данила увлеченно рассказывал вышагивавшим по пыльным дорогам товарищам трагическую эпопею разгрома родной Руси.

Всего век с небольшим минул с тех пор, как несколько туменов конницы во главе с ханом Бату выступили примерно по этому же маршруту и направились в сторону Европы. По пути они взяли мать городов русских – Киев, вырезав всех жителей. А так как великий киевский князь Даниил Галицкий с семьей, в сопровождении дружины бежали под крыло венгерского короля Белы, то монголы двинулись по их следам дальше – в Европу. Конные армии шли к европейским границам с невиданной доселе скоростью – преодолевали ежедневно почти по сто верст (каждый всадник имел по 2—3 запасных коня). Всего несколько недель потребовалось монгольским туменам, разделившимся на две группировки, разгромить в генеральном сражении 9 апреля 1241 года польско-силезско-тевтонскую армию (с присоединившимися полками франкских рыцарей). Венгеро-хорватская армия погибла в генеральном сражении всего двумя днями позже, 11 апреля. Была с ходу взята венгерская столица Пешт и несколько десятков польских, чешских, венгерских, хорватских городов. Монгольская конница подошла к Адриатическому морю и готова была захватить всю остальную часть Европы. И тут монголы остановились и спешно повернули назад. Римский папа провозгласил победу над степняками, объявил стремительный уход вражеской орды следствием собственных обращений к Господу Богу. Однако настоящая причина была в другом – скончался великий хан и предстоял курултай, на котором могли победить враги главного командующего монгольской армии, Бату-хана. А это означало для него верную смерть и полное уничтожение его большой семьи.

Дальние дороги

Дальние дороги сплачивают, располагают к общению. Данила рассказывал новобранцам, товарищам по несчастью, обреченным на рабскую участь, истории тех времен, которые он услышал от начитанного галицкого княжича Михаила. Вокруг него на стоянках собирались десятки слушателей, о чем не преминули доложить сотнику и тысячнику. Все ожидали смертельного наказания Данилы. Однако реакция была обратной. Подъехавший к месту стоянки Маматкул, не слезая с коня, широко улыбнулся Даниле:

– Яшанг! (молодец!) Больше рассказывай славных историй о силе монгольского оружия, о Великой Ясе. Пусть все твои слушатели знают – в завтрашнем сражении мы будем победителями. Головы наших врагов на ваших пиках будут вам всем наградой. В знак уважения из личного бурдюка Маматкула отлили целую чашу выдержанного кумыса и вручили ее Даниле. Пришлось выпить все до дна, отчего у неудачливого рассказчика весь день недовольно урчал живот.

Великое, безбрежное Время, казалось, слилось с поражающими сознание просторами степей и перелесков, плывущих навстречу новобранцам. Первую часть пути по правому берегу Итиля (древнее тюркское название Волги) две тысячи пехоты, приданной лучшей монгольской коннице, прошли пешком. Здесь, у небольшого глинобитного города Укек их встретили всадники на крепких длинноногих скакунах – бродники, вольный народ. Данила много слышал о них от молодого Галицкого князя, нашедшего в свое время пристанище в бродницких становищах. На первый взгляд, этот народ представлял собой разношерстную, лишенную всякой дисциплины толпу. Более половины из них были русоволосы, имели простые русские крестьянские лица, курносые носы и голубые глаза. Все бродники разговаривали на русском языке. Из чего Данила заключил, что большинство из них – это беглые русские крестьяне, сбежавшие от русских бояр и князей, либо те же русские крестьяне, попавшие в басурманский плен и сумевшие сбежать. Но было среди них также много смуглолицых, узкоглазых, с иссиня-черными волосами в типично кипчакской одежде. Бродники никому не выдавали беглых и никто не смел посягать на их вольности, поскольку они были союзниками монгол еще с времен сражения на Калке. (В 1223 году, когда разрозненное русское воинство подверглось страшному разгрому. Сам Субэдей-Багатур от имени Чингисхана даровал им особые привилегии.) Часть из них имела кафтаны хорошей выделки, добротные сапоги из тщательно выделанной кожи, кожаные колпаки с заостренным верхом, опускающимся на правую сторону. Но большинство было одето в простые льняные рубахи и кожаные панцири, усиленные большими стальными бляхами. Особым выглядело вооружение бродников – длинные тяжелые копья с полуметровыми закаленными трехгранными наконечниками, легкие овальные щиты, обтянутые бычьей кожей. Многие всадники имели степные добротные луки, у некоторых к седлам прикреплены самострелы, сработанные в итальянских мастерских в Кафе (город на Крымском полуострове вблизи современной Керчи). Вооружение завершали добротные кривые сабли, схожие с теми, что получили рекруты несколько дней назад. Разношерстное воинство, на первый взгляд, представлялось простым сборищем степных искателей легкой добычи. Однако такое впечатление оказалось ошибочным. Внезапно прозвучал длинный пронзительный свист, за ним два коротких посвиста более высокого тона – словно дротики, внезапно брошенные в цель. Тотчас бродники выстроились в линию четким длинным прямоугольником по двадцать пять всадников в ряду, всего четыре ряда, повернувшись лицом к Волге. Ровными рядами в небо смотрели длинные наконечники копий.

Перед строгим строем конников появился всадник в богатом доспехе, в нарядной стальной кирасе с черным отливом и островерхим черным шлемом. Всадник громко прокричал что-то, подняв вверх правую руку с длинным изогнутым клинком. Потом произнес короткую речь. Говорил по-русски. Ветер относил его слова. Однако Данила все же уловил отдельные фразы. Сотник говорил о воинском долге, о славе, о добыче. Упомянул о Великом хане и беклярбеке Мамае. Следом раздались два длинных свиста и один короткий пронзительный. Сотня мигом развернулась и неспешно тронулась вдоль берега.

Данила понял, что бродники организовали свое войско по монгольским правилам (десяток, сотня, тысяча, десять тысяч). Все перестроение прошло за несколько минут без суеты, окриков, ржания лошадей. Вглядевшись увидел, что в рядах славянские лица, обрамленные длинными русыми волосами перемеживались не только с кипчакскими, но и с кавказскими, отличавшимися гордой посадкой головы, носами с горбинкой. Сотник что-то громко вещал вслед, из обрывков фраз было понятно, что он опять говорил на русском языке. Едкая степная пыль, поднятая копытами конников, желто-серым облачком накрыла уходящую сотню. Уплывающая колонна всадников словно мираж растворилась в горячем степном мареве.

Данила провожал их долгим взглядом, мысленно воспарив над стройными рядами всадников. Внезапно ощутил себя в самой середине уходящих всадников. Под ним был вороной длинноногий конь, нервно перебиравший копытами, словно собирающийся сорваться в карьер. Понял – вот она судьба, затаенная пока в образах. Подсказка была явная – найти момент и уйти к бродникам, прихватив с собой с десяток соратников, только вот как уйти? Ведь беглых гулямов даже бродники выдадут всесильным ордынцам. Остаться в ордынской пехоте – значит, стать бессловесным придатком неумолимой ордынской военной машины и обречь себя на бесславную гибель посреди безлюдных степей.

Выход один – надо ждать большого сражения, в котором все они, ордынские пехотинцы, станут добычей для противника. В кровавой мясорубке надо суметь защититься, затаиться, выжить и потом незаметно уйти, выбравшись из горы трупов. И только на войну спишут их исчезновение…

В висках застучало так, что Данилу качнуло в сторону. Он ткнулся в плечо Павлу, рекруту из мордовского села по кличке «Плясун» (это прозвище рекрут заработал за неловкое подпрыгивание при обучении бою на саблях). Плясун едва удержался на ногах, спросил незлобливо:

– Ты чего? Размяться захотел?

Данила криво улыбнулся:

– Знаешь, пятка вот зачесалась. Теперь прошло. Не боись. Более не буду.

Южнее, в сотне верст от Укека многочисленную пехоту погрузили на большие, почерневшие от воды и ветра баржи и, отталкиваясь длинными шестами, поставив небольшие квадратные паруса, двинулись вниз.

Пока грузились на баржи, разбирали увесистые черпаки; ими всю дорогу предстояло черпать накапливающуюся воду с днища. В неспешной утомительной работе Данилу сопровождали образы, целые картины событий, которые рождал его неугомонный мозг. Эту черту – мыслить образами, замечать молниеносные движения противника – заметил в нем его наставник, молодой Галицкий князь. Он был немало удивлен, когда Данила рассказал о том, что может видеть полет стрелы, пущенной им в цель. За сотую долю секунды до опасного выпада он улавливал движение напарника в учебном поединке. Особо князь удивлялся рассказам о событиях, в которых участвовал отец, сопровождавший новгородского князя в Сарай-Берке. Было много пересказанных отцом сцен его участия в битве при Синих Водах, когда татарское войско побежало под ударами русско-литовских отрядов, и потом было перебито. Тогда рассказы отца превращались в голове Данилы в реальные картины, в которых он как бы просто стоял рядом и смотрел со стороны, с возвышения, как в страшной рубке падают люди и кони, как летят отрубленные руки, а тяжелые стрелы пробивают кольчуги с чавкающим, звонким шлепком.

Вот и сейчас Данила видел, как идет безжалостное сражение, как вокруг его товарищей нарождается защитный завал из мертвых лошадиных туш и человеческих тел. Потом виденье ушло, поскольку легким толчком его заставили взять ковш и выгребать воду за борт. Вернувшись в реальность, Данила увидел, что, несмотря на усилия рекрутов, вода на днище судна не убывает. Дело в том, что баржа под весом пехоты погрузилась в воду и в результате появились новые щели из плохо проконопаченных швов между досками. Так в течение трех дней новообращенная ордынская пехота черпала воду из старой черной баржи. Все ругались сквозь зубы, но недовольства не показывали. Ведь иначе пришлось бы топать сотни верст и нести на себе все снаряжение и запасы еды.

Великая Замятня

В десятке новобранцев был кипчак по имени Тохта, с загадочным прошлым – бывший телохранитель великого чингизида, хана Абдуллы по имени Тохта. Он являл собой типичного монгольского воина. Среднего роста, крепкий, кривоногий, с могучими пологими плечами. Тохта за минуту выпускал точно в центр мишени два десятка убойных стрел, умело бросал в цель копья. Особо он поразил рекрутов умением выписывать своей кривой саблей дамасской стали смертельный круг, в пределы которого не могла залететь и птица. Пояснил, что так тренировали кешик – монгольскую охранную гвардию. С самого своего основания эти профессиональные убийцы уничтожали заговорщиков и смутьянов из числа родственников и приближенных великих ханов. Тохта доверительно рассказал Даниле о своей истории службы в секретных элитных войсках монгольской империи. Родился он в жарких кипчакских степях, воспитывался в семье сотника охранных войск крымских Чингизидов из рода Джучи. Тогда по всей Орде начались кровавые междуусобные стычки. Чингизиды воевали между собой за власть необычайно жестоко. Однажды Тохта, перебравший настоявшегося кумыса, в один из душных вечеров рассказал Даниле о своем недавнем прошлом, о том, как он попал в самый центр кровавой межклановой свары. Его взяли в охрану хана Абдуллы, который волею судьбы вознесся очень высоко по тем временам – стал ханом Золотой Орды, опередив с десяток соперников. Тогда чингизиды обратили свою беспредельную жестокость друг на друга, устраняя всех возможных соперников. В одну из осенних ночей 1363 года Абдулла вызвал к себе своих лучших нукеров и приказал уничтожить «под корень» всех своих родичей-соперников мужского пола. Десятку, в котором состоял Тохта, было поручено истребить род одного из младших Джучидов, в него входило шесть детей в возрасте от полугода до пяти лет. Глубокой ночью головорезы ворвались в богато отделанные юрты и, выхватывая мальчиков из постелей, перерезали всем горло. Тохта не смог. Услышав детские предсмертные крики, мольбы о помощи, он вскочил на коня и ускакал в степь. Знал, что за это наказание будет одно – смерть, но не смог участвовать в этом зверстве. Про себя решил: «Уж лучше смерть, чем убийства детей».

Тохта несколько дней и ночей скрывался в камышах, потом ушел к родичам в Сары-Озеки. Через год узнал, что Абдулла и его мать Тайдулла⁵ предательски убиты. По обычаю всех детей, близких родственников даже младенцев его рода вырезали.

Захвативший в Орде власть царевич Мухаммед-Балак простил Тохту, сохранил ему жизнь, но направил его рядовым пехотинцем для искупления вины (хотя в отношении этого властителя никаких, даже самых малых проступков он не свершил. Его преступление, тем не менее, было самым тяжким – он нарушил дисциплину, не выполнил приказ, поколебал веру в кешик; за это карали смертью).

Тохте было запрещено садиться на коня. Лишить монгола права восседать на степном скакуне – это было тяжелейшим наказанием для мурзы (к которым себя, как и все кешик, относил Тохта).

Через три дня ордынская пехота высадилась на берег и форсированным маршем пошла в сторону Дона. Впереди них пылила конница бродников, выбрасывающая на десятки верст вперед группы лихих всадников, ведущих разведку в безлюдной степи. У монгольских военачальников одной из ведущих военных заповедей было – знать все об обстановке вокруг движущегося войска. Для этого чуть ли не ежечасно в разные стороны галопом уходили небольшие разведывательные отряды с запасными лошадьми. Позже Данила узнал, что у ордынцев существовала и «дальняя» разведка: сотни разведчиков под видом купцов, странствующих дервишей, или просто слепцов в сопровождении мальчиков-поводырей. Монголы вербовали информаторов и в правящих элитах стран, с которыми предстояло воевать. Вся сила, весь опыт Орды были устремлены на одно – на войну, на победу и захват новых территорий, новых данников, новых рабов. Монстра войны научились кормить за счет побежденных.

Вечерами, когда уставшее воинство засыпало мертвым сном, Данила с Тохтой вели долгие беседы о том, как уйти из отрядов смертников, каковыми являлась монгольская пехота, как вырваться из смертельной хватки Орды.

Тохта однажды рассказал Даниле увиденную им сцену уничтожения монгольской конной сотни в одном из горных ущелий Кавказа. Сотня опытных всадников возвращалась из карательного рейда в отдаленное горное село. Поселение приказали разорить, население уничтожить за дерзкое сопротивление степной державе. Такие показательные акции стали обязательным кровавым примером для устрашения всех покоренных народов и неукоснительно выполнялись. Но кто-то успел предупредить гордых горцев. Часть населения они успели увести в горы. Остались только старики и старухи. Их перебили, забрали коров и баранов из загонов, поэтому каратели возвращались назад медленно. Это и погубило грабителей.

Горцы устроили им засаду. Дождавшись обремененную добычей сотню, завалили огромными валунами и осколками скал вход и выход у одного из горных ущелий с крутыми, местами отвесными склонами. Потом обрушили горы камней на идущую медленно колонну. Это была смертельная ловушка. Часть конников, получив смертельные удары огромными камнями, корчилась в предсмертных судорогах у копыт своих лошадей. Другие всадники, оглушенные грохотом камней, задыхаясь от удушливой каменной пыли, застыли в растерянности. И тут случилось невозможное: горцы – мужчины, подростки, оголенные по пояс, с обритыми наголо головами, вооруженные только длинными кинжалами (другого оружия, кроме кинжалов и матыг, у них и не было), выскочили из-за огромных валунов и низко пригибаясь нырнули под лошадей, целясь в их незащищенное подбрюшье. В один миг сотни отборных монгольских скакунов забились в предсмертных судорогах, придавив упавших всадников, залив их кровью, засыпав резаными кишками. В следующий миг горцы уже резали глотки всадникам, едва успевшим натянуть всесильные луки. Несколько монгольских воинов пытались подняться вверх по крутым склонам, яростно отбиваясь от нападавших. Им даже удалось зарубить с десяток горцев. Но тем страшней была их смерть, поскольку они успели осознать, что разбудили такую ненависть, от которой нет спасения. Последний из оставшихся в живых, сотник в желтой епанче, знаменитый в монгольском войске лучник уверенно уходил вверх по склону. Навскидку бил из своего лука без промаха по преследователям, поднимаясь все выше и выше. Эту сцену увидел Тохта, взобравшийся по валунам с другой стороны завала, поскольку шел со следующей сотней, посланной вдогон погибающей, для перегона ожидавшейся обильной добычи.

Сотник бил расчетливо, поражая тех, кто приближался к нему, и медленно уходил вверх к спасительной верхней кромке завала. Один из горцев подхватил тело убитого стрелой подростка, со скорбным криком выставил его перед собой и с нечеловеческой силой, прыжками, стал приближаться к лучнику. Тот заметно занервничал, стрелял уже не так точно, бессмысленно тупо пробивая уже поверженное тело. Преследователь последним рывком настиг его, выбил лук и сжал костистые ладони вокруг горла. Грабитель захрипел, забился в предсмертной судороге; кровавыми пузырями пошла пена из сведенного гримасой смерти рта.

Таким Тохте запомнился финал этого побоища. Тогда он по-настоящему усомнился в могуществе Ясы, в непобедимости монгольского войска. Сомнение породило крамольные мысли и поставило ряд вопросов о праведности незыблемых правил кочевой империи, пришло внутреннее перерождение, поиски нового жизненного пути на острой грани жизни и смерти.

Тохта вел свое повествование шепотом, маскируя за обычными фразами безумную кровавую судьбу своего народа, чья трагическая история слилась с трагедией горцев. Старался не описывать кровавых подробностей. Но сам смысл и трагедии его рассказов запали глубоко в душу, меняя привычное видение мира и людей.

Помолчав, он сказал:

– Ты, Данила, умный, ты умеешь управлять своим умом и другими людьми. Ты видишь будущее. Я пойду за тобой, поскольку для меня, да и для других, кто пойдет за тобой, это единственный путь продолжения жизни в этом сумасшедшем мире. Ты придумаешь и, наверное, уже придумал, как нам вырваться из западни, в которую мы все попали.

В самом деле, у Данилы родился спасительный план, он предложил выбрать пару десятков надежных пехотинцев и в самый напряженный момент смертельного сражения создать вокруг вал из телег, поверженных лошадей и тел погибших, затаиться. Для этого нужно хорошее оружие, надежные длинные копья, хотя бы пять-шесть отменных лучников. А главное – лишить наступающую на пехоту конницу основного преимущества, коней. Об этом был особый разговор.

Главная сила жизни на земле русской

Игумен Земли Русской спал мало, в скорби о потере времени садился за трапезу. Считал с сожалением каждую минуту, потраченную на житейские дела. Драгоценного времени не хватало на очень важное, на то, что пылало ярким пламенем, потом обдавало дикой зимней стужей – размышлениям о напастях, о тяжелейших испытаниях, выпавших на долю русского народа. Все больше сил и времени забирали хлопоты о создании новых монастырей, чья жизнь становилась обязательным условием жизнеспособности Земли Русской. Правящие Русью князья и бояре первыми попали в кровавую мельницу, которая перемолола всех без разбора, оставив лишь внешнюю видимость чести и достоинства. Сознание власть предержащих было раздроблено правилами степной державы, больше похожими на угрозу удара топора по оголенной шее – держать в страхе и подлой корысти всех и вся. Страх, созданный великим воителем Чингисханом, был всеобъемлющим, а корысть – простым и надежным инструментом порабощения княжеских и боярских душ.

Яса – закон великой власти («Их засаг хууль») собрал воедино огромную массу народов великой степи. Превратил разрозненные массы кочевников в единую военную машину, сокрушающую на своем пути малые и большие народы, стирающие с лица планеты целые цивилизации. В 1206 году от Рождества Христова Яса соорудила в массовом сознании народов огромный котел, в котором плавились народы, претерпев великую боль и адские муки. В нем почти все страны, многочисленные этносы превращались в самый прочный в мире сплав, самое могучее оружие, несущее смерть, разрушение. И новый великий порядок.

Преподобный понимал, что нравственные основы русского народа год от года владычества Орды становятся все более хрупкими. И потому одна мысль пролетала вспышкой молнии в сознании великого человека: «Успеть бы!».

Уединение и молитва – вот к чему он стремился всю свою жизнь. Об этом мечтал – приблизиться к великому таинству служения Господу Богу, отдать всего себя великому делу духовного окормления соотечественников. Однако мирские дела имели свою степень притяжения, свою меру необходимости.

Первые мысли о новых делах, о нарождении всенародного отпора, выстраданного полутора веками рабства и унижений, посетили великого игумена, когда он покинул созданную им обитель Живоначальной Троицы. Причиной его молчаливого ухода стало безудержное стремление его родного брата Стефана стать игуменом созданного Свято-Троицкого монастыря. Это происшествие стало полной неожиданностью и большим потрясением для всей обители. Преподобный Сергий не стал спорить, убеждать брата, собирать общину. В один вечер собрался в дорогу и, никого не предупреждая, ушел из обители.

Переночевал один в глухом лесу, погружаясь в размышления о путях Господних, о слабости духа человеческого, не способного противостоять житейским соблазнам. Глубокой ночью, в глубине чащи, насыщенной ночными звуками, уханьем ночных охотников филинов, к нему пришло видение мальчика, восхищенного встречей с Преподобным и ушедшим от него с неясной еще, но очень сильной идеей служения Родине. Вместе с мальчиком он прошел череду тяжких испытаний и становления истинным воином, чья невиданная внутренняя сила создавала вокруг духовную атмосферу, способную преодолевать неимоверные испытания. О чем мечтал юноша Даниил сейчас? О том, чтобы быть услышанным самим Преподобным и услышать его совет, одобрение или порицание. Особо важно было поделиться еще только зреющим планом построения могучей защиты и возрождения России, о создании единой духовной и военной силы, способной скрепить духовной силой всю военную мощь государства. Великий Игумен всея Руси прочел молитву и обратился к небесным покровителям с просьбой сохранить Даниила и дать ему силы и умения свершить задуманное. Сила, исходящая от Великого человека, была настолько велика, что весь лес вокруг замер в страхе и недоумении, в невольном желании склониться перед великим действом…

Утро принесло успокоение. Бессонная ночь принесла Преподобному очищение и бодрящую утреннюю свежесть, насыщенную уверенностью в пророческом предназначении ночных видений. Игумен всея Руси омыл лицо утренней росой и направился в Махрищский монастырь, где игуменом стал его духовный друг Стефан. Там он был встречен так, как встречает близкого семья. Вся монашеская братия собралась послушать проповедь великого человека, чье слово становилось безусловным руководством к действию для каждого верующего христианина на Руси.

Но недолго гостил он у друга. На следующий же день в сопровождении инока Симона обошел много пустынных, заброшенных мест и нашел пристанище на реке Киржач. Там он и основал новый монастырь. Впереди был очередной, трудный этап Великого Строительства государства российского. В эти дни у Преподобного все чаще случались видения, в которых настойчиво звучал голос мальчика из далекого псковского княжества. Вначале паломники с тех мест, коих он, как всех других, опрашивал о судьбах простых христиан, живших в провинциях, рассказали об уничтожении целого псковского села. Потом пришла весть о спасении маленького Даниила и его служении младшему князю Галицкому. Затеми паломники рассказали о печальных судьбах русских новобранцев, призванных на монгольскую воинскую службу.

Между тем великий Игумен все чаще видел события вокруг молодого воина. Всей душой ощущал нравственный подвиг и призыв юноши, решившего посвятить всего себя служению Отечеству под руководством великого Наставника. Не раз в своих видениях Преподобный помогал укреплению его духа, способного свершать подвиги и защищать жизни своих товарищей по несчастью.

Уловил Игумен Земли Русской и попытки пытливого ума молодого сотника разгадать загадку успехов монгольской армии и найти пути спасения Родины от ордынского ига. И поразился творческому, многогранному взгляду молодого воителя, способному заглядывать в будущее, рождать новые идеи и тактику военного преобразования Отчизны. Мысленно представил себе смертельные опасности и неимоверные трудности пути молодого воина и послал ему благословение и нравственные силы для преодоления всех напастей.

Выжить любой ценой

Две тысячи ордынских пехотинцев словно растворились в бескрайней степи. Все они ощутили себя песчинками, унесенными могучим степным ветром в неизвестность, в бескрайние просторы. На пятый день пути они ушли от Волги на юго-запад. Стоял август. Удушливая жара испепеляла, выжигала мозг даже у самого крепкого человека. Далеко впереди ввысь поднимались столбы пыли – это тумен тяжеловооруженной монгольской конницы двигался к Величавому Дону, главному водному духу здешних мест. А потому назвали Аланы все реки этой местности как последующие после него – Ардон, Фиагждон, Урсдон, Кармадон. И где-то вдали за горизонтом их ждало вожделенное море, до которого они вряд ли дойдут. Где-то ближе к морю они должны исполнить свою роль подсадной утки и безвестно покинуть этот негостеприимный мир.

Отупляющее движение, строгие порядки монгольского войска рождали внутреннее смирение, готовность безропотно умереть в предстоящем сражении. К Дону шли дальней дорогой: то ли пытаясь скрыться от разведчиков врага, то ли проводники были негодными. Более сотни верст, пройденных за три дня, поглотили все силы горе-пехотинцев. Под вечер третьего дня они увидели вдоль левой обочины степной дороги неровное бугристое поле, сплошь усеянное гипсово-белыми то ли корневищами огромных, вырванных с корнями деревьев, то ли костями животных. Когда подошли поближе, поняли, что второе предположение было ближе к истине – только кости были человеческие. Сотни выбеленных солнцем и степными ветрами скелетов лежали в разных позах. Часть из них разбросали в разные стороны по полю какая-то дьявольская сила или дикие животные. В нескольких десятках метров от основной груды скелетов лежали фрагменты черепов, ребер, бедренных костей.

Передние шеренги уставшей пехоты оторопело остановились, шедшие следом невольно навалились на них. В пыльном степном воздухе повисла зловещая тишина. Ее прервали визгливые крики сотников, десятников: «Вперед! Что столпились как бараны?».

Идущий рядом с Данилой Тохта выругался по-кипчакски, смачно сплюнул и вполголоса рассказал:

– В прошлом году этим же путем шла небольшая ордынская армия наказывать горцев – аланов. Здесь и произошло сражение. Даже не то, чтобы сражение, так себе, обычная в наше время резня. Только вот погибла в основном ордынская пехота, полегло примерно полтысячи таких же, как мы новобранцев. Остальные разбежались. Правда потом ордынский конный тумен потрепал аланскую и грузинскую конницы. Только вот мертвых пехотинцев хоронить никто не стал. Знаешь, свыше нам не случайно показали, какая судьба нас всех ждет. Так что давай вечером будем решать, как нам всем не стать жертвенными барашками.

Во время короткой ночевки Данила, Тохта, Плясун и еще пятеро новобранцев – Митяй, Никодим, Муслим, Сергей, Никита – жарко обсуждали будущее. Последнее слово было за Данилой. Он презрительно пнул ногой легкое копье, лежавшее рядом:

– У нас один путь – продержаться во время лобовой атаки конницы. А для этого нам нужно хорошее оружие. Во-первых, копья с коваными длинными наконечниками, с длинной металлической окантовкой, чтобы копье не перерубили, чтобы оно не сломалось от удара об лошадиный панцирь. Такие копья есть у бродников. Придется выкупить. Надо также выкупить полуметровые прямые, острые, как бритва, кинжалы – вспарывать вражеским коням подбрюшье. Затем, перед нашим и соседним десятком надо выкопать узкую длинную, неглубокую траншею, чтобы первый ряд коней сломал передние ноги и полег перед нашим строем. Чтобы траншеи выкопать, надо хотя бы пять-шесть заступов (лопат). Я видел, они тоже есть у бродников, притороченные к седлам. Кроме того, нам надо достать хорошие щиты. Те, что нам выдали, разрубят мечами в первые минуты. Что очень важно: нам нужно в бою работать парами. Один с щитом и копьем, второй с луком. Для того, чтобы отстоять небольшое пространство, нам нужно создать с десяток таких вот пар бойцов, умеющих стойко стоять плечо к плечу, спина к спине…

Решили собрать денег для покупки у бродников всего необходимого. Те, конечно же, запросят тройную цену – ведь нет рядом торговых рядов, не с кем торговаться, нет кузниц и кузнецов, способных отковать такое оружие. Данила расстелил льняное полотенце с вышитым красной нитью жаворонком (подарок матушки в дорогу) и аккуратно уложил на нее весь свой резерв – три рубля серебром – увесистые граненые, ровно обрезанные бруски с маслянистым матовым отливом. Тохта не спеша снял с шеи и достал через голову свое сокровище – закрепленную на сыромятном ремешке, завернутую в тряпочку фигурку. Развязал ткань и осторожно уложил фигурку в центр полотенца. Это был золотой Будда, искусно выполненный талантливым мастером, сумевшим передать неземное божественное блаженство на лице. Вскоре на чистой ткани лежали несколько рубленых кусочков серебра, два золотых перстня и золотой Будда.

На следующий же день представилась возможность выкупить у бродников оружие и заступы. Данила еще раз убедился, эти степные жители – жестокие дети великой степи, заматеревшие в неимоверно тревожной, непредсказуемой жизни, наученные всем правилам выживания, готовые к любой неожиданности. С разрешения сотника Данила с Тохтой сходили вечером в стан союзников. Взяли с собой примерно половину собранных денег и драгоценностей. Разговор поначалу не заладился. Бродники не шли на дружеские контакты. Однако, когда Данила сказал, что их пехотные начальники разрешили закупку оружия (ведь они союзники!), торги начались. Когда Данила откровенно заявил, что у его друзей-пехотинцев есть лишь одно желание – выжить в предстоящей войне, взгляд у бродницких начальников потеплел.

По наблюдениям Данилы, они были людьми, привычными к обманам и в то же время являли собой наивных детей степи. Среди них выделялся тот самый сотник, что выстраивал конную сотню неподалеку от их строя. Он являл йстатного молодого мужчину тридцати лет по имени Вакула, с васильковыми глазами, словно освещающими собеседников голубыми лучиками из смуглого, обожженного степными ветрами лица. Во время торгов он внимательно рассматривал новобранцев, словно давал какую-то важную оценку каждому из них. Прервав на минуту начатую торговлю, кивнул Даниле:

– Пойдем, потолкуем. Понимаю твои мысли, вижу в них отражение своих, и потому хочу дать тебе один совет.

Когда они отошли на десяток метров, Вакула резко развернулся на каблуках, приблизил свои сверлящие въедливо васильковые глаза к лицу новобранца:

– Мы, бродники, – тоже русские люди, православные, те, кто ушел от князьев и бояр, главных губителей народа. Мы – вольные люди, сами себе хозяева. Все мы вырвались на свободу, ушли от несправедливости нынешних правителей и осваиваем земли на Дону и Волге. Мы принимаем русских людей, кавказцев, бегущих от рабства, от хищников-князей и бояр, пьющих кровь простого народа. Ты вот не знаешь, что наши предки, бродники, на Калке охотились особо за князем Мстиславом Удатным, негодяем из негодяев. Хотели мы его в плен взять и судить вместе с другими за все преступления. Так он бежал позорно, да при бегстве перерубил и утопил все лодки на переправе, чтобы русское войско не переправилось вслед за ним. Обрек на гибель всю киевскую рать. Тогда все бродники думали, что русские князья одумаются, прекратят усобицу, войны и грабежи, сплотятся и отведут страшную беду от настрадавшейся Руси. Ан, нет, алчность князей выросла в разы, а вместе с ней вспыхнули бесчисленные распри. Так что спустя двадцать лет после Калки вся Русь в ордынское рабство попала – это Божья кара. И жаль, что более всего простому люду все беды достаются.

– Ты, чую, малец упорный, задумал жизнь свою и своих друзей спасти. Это правильно. Мне тоже не нравится, что вас, русских людей, превратили в живую приманку. Но ты должен усвоить, что уйти тебе к нам, бродникам, никак нельзя. Мы вас не примем. Договор у нас есть с Ордой. Старый договор, еще с тех пор как мы вместе с монголами сокрушили все русское и половецкое воинство при Калке. И хотя случилось это почти полтора века назад, у нас, у бродников, свежа память о подлых князьях – главных виновниках всех бед русской земли. Так вот, запомни, мы не выдаем всех беглых, кроме тех, кто служит в ордынской армии. Жаль, конечно, но на нас не рассчитывай. Если хочешь выжить и друзей своих спасти – уходи от Орды на Кавказе. Там легко затеряться.

Между тем торги продолжались. По кругу пустили большой тяжелый деревянный ковш со свежесваренным пивом. А когда бродники увидели золотую фигурку Будды, их глаза загорелись, руки задрожали в стремлении прикоснуться, погладить неведомого Бога, сделанного руками искусного мастера. Тохта это тоже отметил и с азартом стал выторговывать оружие. Особо его интересовали копья с длинными коваными трехгранными наконечниками. К наконечникам были приварены тонкие стальные трубы метровой длины – в них вставлялись прочные деревянные древки из просушенной сосны. Такое копье трудно сломать или перерубить. Пехотинец мог упереть копье в землю и принять на него несущегося во весь опор коня.

В свой лагерь вся кампания вернулась довольная, пригибаясь от веса тяжелых копий, хищных кинжалов, добротных степных луков. Их удалось прибрести аж пять штук! Настроение у пехотинцев заметно улучшилось. Оружие сразу же распределили среди двух десятков бойцов. С разрешения сотника и десятников стали тренировать пехотинцев в создании углубленной линии обороны. Сотник и десятники не возражали – им тоже хотелось выжить.

От пехотных начальников пришла весть – разведка бродников заметила разъезды вражеской конницы. В эту или следующую ночь они могут напасть на спящий лагерь.

Данила с Тохтой собрали своих сторонников, усадили в широкий круг. Тохта предупредил, что конница аланов налетает обычно на рубеже ночи и рассвета, когда сон самый крепкий. Бьют зажигательными стрелами по юртам. Потом, дождавшись, когда люди проснутся и вскочат, обстреливают мощными стрелами с коваными, тяжелыми наконечниками суетящихся, едва очнувшихся от сна людей. При этом самих всадников не достать, их не обстреляешь, поскольку они скачут конными лавами вдоль границ лагеря. Каждый всадник успевает за минуту выпускать по двадцать смертоносных стрел. Так что защита от такого нападения одна – остаться лежать, прикрывшись щитом, немного приподняв одну его сторону, противоположную нападающим.

Данила в ту ночь рассказывал товарищам о предупреждении бродницкого начальника Вакулы, о прошедшей полтора века назад битве на Калке, показавшей всю ничтожность русских князей и бояр, не способных защитить свой народ от Орды. Он рассказывал о своей мечте – посетить еще раз единственную надежду русской земли Святую Троицко-Сергиевскую обитель, увидеть и услышать Преподобного Сергия, ощутить особый смысл Священного писания. Его пытливый ум бился в поисках истины, в поисках смысла жизни. Проповеди Преподобного звучали по всей Руси как призывный колокол в ночной тиши, предупреждающий о бедствии! Особо звучал призыв к любви и милосердию!

Время вверять себя Богу

Данила, Тохта, Плясун и еще двое новобранцев направились к сотнику и испросили разрешения усилить ночную охрану. Сотник уже знал о возможном нападении врага. Разрешил добровольцам укрепить постовых. Тохта широкими жестами указал направление движения вражеской конницы. Данила сразу же разметил линию, по которой начали копать небольшие узкие траншеи – ловушки для лошадей. В их распоряжении были семь заступов, выполненных из добротной кованой стали с прочными березовыми черенками. За пару часов с небольшим выкопали два ряда траншей в локоть глубиной. Данила сам делал все разметку, располагая линии траншей перпендикулярно предполагаемому движению конницы. Траншеи замаскировали срезанными ветками кустарника.

Спать никто не хотел. Ночь была темной, едва улавливались силуэты ночных стражников и добровольных помощников. Тохта, житель степей, вещал вполголоса:

– Обычно ночами в степи поют разные птицы, пищат, пересвистываются сурки, мыши, выбравшиеся на поверхность. На них охотятся крупные степные птицы. Они громко хлопают своими могучими крыльями. Сверчки поют свои звездные песни. Эту ночную жизнь можно слушать до самого рассвета. А сегодня никого не слышно. Вся живность попряталась под землю или ушла подальше от нас, потому что знают, что такое конная лава, несущаяся во весь опор. Значит, враги где-то рядом. Ждут своего времени. Их мингбаши (командиры тысяч) строят конников так, чтобы они друг другу не мешали, не закрывали во время скачки пространство для стрельбы. Для этого каждый лучник должен скакать строго в своем ряду на определенном расстоянии. В каждом ряду будут двигаться всадники с факелами, указывая сектор обстрела. Так великая степь научила своих детей истреблять друг друга.

Даниле показалось, что весь мир застыл в ожидании. Скоро задул холодный, насыщенный странными запахами ветер.

– Дух смерти, – подумал он.

Под утро всех начало клонить в сон. Плясун как-то нелепо захихикал:

– Эх ты, Тохта, знаток военного дела! Светлеет уже, а никого и близко нет. Видать испугались они нашего воинства, особенно доблестного Тохту.

Когда он завершал свою нелепую шутку, в мертвой тишине небо на востоке осветилось каким-то особым, кроваво-красным цветом, земля глухо загудела, затряслась мелкой дрожью. Это тысячи конских копыт глухо застучали по застывшей в тревожном ожидании земле. Вздремнувшему Даниле показалось, что кто-то неведомый, всемогущий и всеведующий принялся трясти земную твердь, жестокими короткими ударами заставляя ее болезненно дрожать, принимая боль от ударов огромной массы конских копыт.

Данила молвил: «Началось». Плясун громко икнул, нижняя челюсть его затряслась в такт сотрясениям земли.

Тохта успел прокричать: «Ложись!». Все новобранцы растерянно ощупывали вокруг себя жесткую колючую землю в поисках щитов и оружия. И всего через несколько секунд утробный гул наполнил воздух. Тысячи толстых оперенных стрел прошли над ними на высоте человеческого роста, разорвали и зажгли походные шатры. Стрелы с зажженными наконечниками, смоченными земляным маслом (так называли нефть, добываемую близ Баку), шли так плотно, что срезали центральные и боковые опоры шатров. Для этого часть стрел имела широкие плоские наконечники, заточенные под тупым углом. Новобранцы вскакивали, пытаясь отбежать от горящих тканей и сразу же падали, сраженные мощным потоком стрел.

Тохта и Данила громко кричали: «Лежать! Лежать!». Но эта команда была услышана лишь несколькими десятками пехотинцев, получившими эти установки от них заранее. Остальные же метались по лагерю даже после ранения стрелами, не успев пробудиться от сна, превратившегося в ночной кошмар. Данила, громко ругая себя, прокричал: «Всем ползти на мой голос! Щиты, копья, луки держать при себе». Через минуту, когда прошла первая конная лава и ливень из стрел прекратился, три с небольшим десятка пехотинцев со щитами подползли к ним. Тохта прокричал:

– Всем слушать меня! Кто хочет остаться в живых, пусть лежат рядом и слушают мою команду! Прикрыться щитами! Сейчас я всех расположу так, что когда встанете, составите единый строй. Укрываемся щитами и выставляем копья. В первом ряду становятся все, кому достались длинные копья бродников. По моей команде встаем и упираем пику тупым концом в землю. Скоро они ударят по лагерю конным строем. Слушать мою команду!

Второй раз конная лава, двигаясь в обратном направлении, прошла вплотную к лагерю спустя десяток минут, когда стали различимы силуэты всадников. И опять лавина стрел ударила по ордынскому воинству. Только в этот раз не было никакой паники и суеты. И живые, и мертвые лежали ничком на негостеприимной земле. Живые со всей силой, с желанием выжить прижимали щиты к себе. В этот раз попаданий стрел в живую силу было на порядок меньше.

Не успел стихнуть топот копыт, как Тохта закричал: «Все в строй! Первая линия будет здесь». Его крик дружно подхватили сотники и десятники.

Данила окриками собрал небольшую команду и заставил воздвигнуть перед строящимися войсками небольшой вал из остатков шатров, кусков войлока. Сюда же подтащили походные телеги с имуществом, сбросив с них продукты, бурдюки с водой. В это же время с десяток пехотинцев лихорадочно копали длинную узкую траншею – ловушку для конницы. Кому не хватило заступов, копали чем попало: топорами из обозного имущества, кончиками сабель. Сотники, десятники зычными голосами подгоняли работающих. И все это под аккомпанемент стонов и криков о помощи раненых, которым некогда было помогать. А убитых и раненых было много – больше четверти воинов не смогли встать в строй. Часть раненых все же встали в задние ряды. Лекари и товарищи успели их перевязать, остановить кровь. Все понимали – сейчас их жизнь зависит только от них самих. Десятники, сотники обходили ряды, делали страшные лица, говорили о почетной смерти на поле боя и позорной смерти трусов.

Благодаря усилиям и прозорливости Данилы и Тохты десятки центральной части строя понесли совсем небольшие потери. Это были как раз десятки Тохты и Данилы. Оба они, по молчаливому согласию формально назначенных командиров, вступили в командование десятками этой группы строившейся пехоты.

Счет шел на секунды. Тревожное ожидание столкновения и кровавой резни, казалось, растянулось на века, превратив ожидание в горячий сгусток отчаянного желания выжить. Когда раздался громобойный рев боевых труб, напряжение лопнуло, разбило хрупкую защитную скорлупу надежды. Безмолвно замершие ряды совсем молодых юношей, не успевших стать воинами, разом выдохнули, мысленно произнеся «Началось!».

Тохта развернул Данилу к себе и бросил, словно ударил кнутом:

– Плохо, это смешанный тумен, там грузины и аланы – лучшая бронированная конница. Нас сомнут.

Грохот тысяч копыт уходил ввысь и оттуда, с небес, опускался на головы стоящих в строю новобранцев, словно вещая им приближение божьей кары. Остановившись, Данила успел посмотреть в глаза Тохте, дерзко и уверенно бросил:

– Не боись, мы все смогем! – Потом добавил: – Я беру, как договаривались, семерых. Передние кони свалятся со сломанными ногами, идущие сзади всадники замедлятся, и мы нырнем под коней, вспорем им животы снизу. А ты пока берись за лук. Сбивай всадников у наших траншей, там они замедлятся.

Еще раз обошел первые ряды, словно и не было перед ними бешеного конского галопа. Предупредил свою команду, которую мысленно назвал «конорезами»:

– Как только конники напорятся на строй копий, ныряем вниз, под лошадей. С собой берем только пычоки (те самые полуметровые кинжалы особой заточки), никаких щитов, сабель, ничего более. Все делаем, как договаривались. Каждый вспарывает по три коня, и сразу ныряем обратно, к своим.

Успел увидеть лица приближающихся всадников. Передние конники летели бешеным галопом с длинными копьями наперевес. Скачущие следом держали в руках занесенные сабли. Вот передние кони угодили в траншею и разом с десяток лошадей рухнули, переломав передние ноги. На миг конское ржание, в котором взорвалась боль этих крупных разумных животных, перекрыло все звуки боя. Сзади защелкали тетивы тугих степных луков, стали густо падать всадники и конная лава напротив центра пехотинцев дала слабину. С десятка два всадников, утеряв ударную силу, на небольшой скорости все же врезались в строй. В этот момент Данила и его люди нырнули под лошадиные туши, уворачиваясь от конских копыт. Данила успел вспороть животы у нескольких коней, потом почуял, что его заметили, за ним началась настоящая охота; уклоняясь от зловещего посвиста клинков, рванул назад к пехотному строю. Скользнул за воинов первых шеренг к своему оружию – сабле и луку. Через пару секунд его лук, щелкнув тетивой словно самостоятельная машина войны, сразил статного всадника из первых рядов. Через три минуты первый колчан опустел. Множество конников бессильно свесились со смятенных коней, ломая, руша конский строй. Откуда-то слева заорал Тохта: «Урр!» (Бей!). Его призыв подхватил Плясун: «Урр!». Вся пехота завыла, воинственно зарычала: « Урр!». То был вопль за жизнь, за последний глоток живого воздуха, за последний шанс увидеть голубое небо и ощутить земную твердь под ногами. А еще каждый воин разноплеменной пехоты увидел глаза близких, посылающих спасительные лучики любви и надежды и настойчивый призыв: «Выживи, родной!».

Данила рывком бросил взгляд налево, направо и ужаснулся – атакующая конница смяла ряд пехотинцев справа и слева. За спиной десятков Данилы и Тохты шла страшная рубка, в которой словно подкошенные падали зарубленные, слабо обученные пехотинцы. Его взгляд встретился с глазами вражеского всадника, одетого в богатые кованые доспехи синего цвета, в золоченом высоком шлеме. Тот зычным голосом стал призывать своих воинов, указывая своей саблей в сторону Данилы и его друзей. Данила понял – сама смерть прицелилась в него. Коротко бросил, обращаясь то ли к всаднику, то ли к смерти: «Врешь! Не в этот раз!».

Поднял свой монгольский лук и пустил стрелу, целясь в конскую голову, следом – вторую, прямо в конский глаз. Конь закружил, забил копытами и упал, сбросив всадника.

В этот момент в звуки боя ворвался грозный рык боевых монгольских труб. Данила понял – ловушка, в которую заманили вражескую конницу, захлопнулась, и закончилось заранее спланированное жертвоприношение «подсадных уток». Они вырвали у судьбы право на жизнь!

Оглядевшись, понял, что они стоят на островке, окруженном конскими тушами и павшими с обеих сторон воинами. В живых из его команды осталось пятеро лучников, но стрел в колчанах почти не было. Прокричал зычным голосом: «Стреляем только если на нас будут нападать! А так пусть уходят! Пусть уходят…». Боковым зрением заметил, как один из вражеских всадников уступил своего коня военачальнику в богатых, отделанных серебром синих доспехах. Вражеская конница с места ушла галопом. Островок из живых пехотинцев обтекали с двух сторон, не вступая в схватку, надеясь успеть к спасительному выходу из горловины окружения и вырваться из кольца смерти.

Обессилевшие воины собрались вокруг Данилы и Тохты, присевших на свободный от трупов и крови клочок земли. Данила пересчитал – 13 бойцов с ранами, кровоподтеками, но живых. В руках одного из воинов появился бурдюк с водой и пара чашек. Воду пили жадно, словно вливая в себя энергию жизни.

Монгольская конница, военачальники появились под вечер. По заведенному правилу основная часть конницы ушла в погоню за остатками вражеских войск. Их будут гнать долго, пока не перебьют всех для того, чтобы уничтожить живую силу и выкорчевать дух сопротивления.

Тем временем ордынская пехота принялась собирать раненых и хоронить убитых. Разгром был ужасный. Восемь из каждых десяти пехотинцев были убиты. Из числа оставшихся в живых много было раненых, покалеченных. Основная часть из них – славяне и мордвины, поэтому подъехавшие конники-кипчаки не спешили помогать раненым. Они разбили шатры, принялись варить пищу для оставшихся в живых. Павших укладывали рядами вдоль выкопанной траншеи. Никто из монгольских начальников не горевал. Они одержали славную победу и не стеснялись праздновать ее у горы трупов воинов своей же армии. Их воинское мастерство оценивалось не по количеству погибших своих воинов, а по убитым конным воинам врага. Уничтожить конницу противника в генеральном сражении – это самое главное, так учила военная наука монгольской державы.

Данила, Тохта, Муслим, Никита не спеша прошли к местам, где они готовили ловушки для вражеской конницы и поразились – количество лошадей со сломанными ногами было огромным! Рядом лежали трупы растоптанных всадников. Хитро продуманными ловушками они спасли себе жизнь, уничтожив отборную часть передовых отрядов конной лавы, состоящую из лучших коней и всадников. Павших воинов уже успели обобрать мародеры, содрав все мало-мальски ценное. Теперь вся эта законная военная добыча должна быть поделена между победителями…

В этот момент у одного из пехотинцев случился тяжкий приступ рвоты. Он достойно держался в самые тяжелые моменты боя. А вот теперь, возвращаясь из мира войны в обыденную жизнь, не выдержал. Его внутренняя суть мирного землепашца не выдержала кошмара массовой резни. Парня с трудом увели с поля смерти к расчищенной от трупов площадке, где были разведены походные костры, и готовилась обильная еда.

Им не дали отдохнуть. На следующий день погнали вперед. Раненых загрузили на телеги, тем из них, кто мог держаться в седле, дали лошадей. Остальные, чуть более двух сотен, пошли пешим ходом на юго-запад. Славное море Балык-денгиз (рыбье море) осталось в стороне. А Данила так надеялся увидеть знаменитое море, переправиться через пролив в Крым, увидеть город чудес – генуэзскую Кафу! Он словно забыл, что этот город стал центром работорговли, где каждый день продавались сотни рабов, в основном русичей, булгаров, мордвин).

Теперь они шли по следам боев, где ордынская конница уничтожала арьергарды разбитых аланов и грузин. Преследуемых гнали безжалостно, догоняли и резали как баранов.

Ключ к заветной двери

Оставшиеся в живых новобранцы, прочувствовав на себе могучую мощь и безжалостную логику мощной военной машины Орды, не переставали удивляться ей. На всем протяжении пути встречались трупы убитых всадников и павших от бешеной гонки лошадей. Большинство убитых были из числа вражеской конницы, преимущественно грузины. Несмотря на бешеный ритм погони, спешившая ордынская конница находила время для того, чтобы ограбить трупы, снять, содрать подвязанные к поясам кошели, ценное оружие, добротно выделанные кольчуги, латы (их можно выгодно продать). Монголы не опасались отстать от алано-грузинской конницы, ведь у каждого из них припасено по паре запасных коней. А бежавшие остатки вражеской конницы таких резервов не имели и были обречены на бесславную гибель.

Никто не ожидал сопротивления этому истреблению. И все же преследуемые смогли удивить всех врагов своим мужеством, лихой удалью. На одном из отрезков пути дорога, утоптанная тысячами копыт несущейся конницы, делала крутой разворот, огибая округлый холм. Вдоль тракта шел глубокий овраг. Проезжая часть на повороте суживалась. С одной стороны разверзалась почти отвесная пропасть в глубокий овраг. С другой – на путь напирал крутой склон холма. Даниле подумалось: «Вот здесь самое удобное место для засады». И оказался прав. Один из мужественных начальников вражеской конницы избрал это место для того, чтобы задержать преследование и посчитаться с ордынцами. Спрятавшаяся за крутым склоном грузинская конница пропустила несколько сотен преследователей. Затем коротким ударом отсекла их от основной массы вражеской конницы. На окруженных вражеских всадников обрушили всю силу своей ненависти, замешанной на отчаянии. Вдоль дороги лежало множество трупов погибших ордынцев. Но эта маленькая победа далась недешево. В отдельных местах, где шла отчаянная рубка, были видны трупы погибших грузин и аланов. Большинство из них сражено стрелами в упор. Оставшиеся в живых грузины захватили ордынских запасных лошадей, воду в бурдюках и ушли на юг. Они вырвали себе жизнь из глотки у ненасытной смерти, заплатив за это дорогую цену. Данила наметанным глазом оглядел место кровавой стычки и увидел у кромки обрыва в овраг уже знакомый ему дорогой шлем с золотой насечкой. Отраженный ярко-желтый лучик от нее стрельнул ему прямо в глаза. Жестами он позвал с собой Тохту и Плясуна, и мягко, по-кошачьи зашагал к шлему. В голове слегка зашумело, зароились мысли: этот шлем – хорошая добыча, но им нужна не столько добыча, драгоценности, которые можно вмиг потерять. Может, шлем этот – веха, которая укажет им нужный путь… Его Данила сразу накрыл сброшенным с плеч кафтаном. И тут же заметил кровавый след, ведущий от него в овраг. Подойдя к кромке, Данила понял, что им несказанно повезло: на одном из уступов крутого спуска виделся силуэт лежащего грузинского воина. Он был жив и смотрел на Данилу тяжелым мрачным взглядом. Его левая рука безжизненно висела вдоль тела, в правой он держал длинный, хищно отсвечивающий кинжал. Данила заговорил на кипчакском, делая примиряющие жесты, убрав саблю в ножны. Раненый замотал головой и внезапно сказал по-русски:

– Будь мужчиной и подходи, возьми меч в руки. Сразимся. Я тебя узнал. Это ты там, в лагере устроил нам ловушку, убил моего лучшего коня. Если б не ты, я бы ушел. Равных моему коню нет, а ты его убил. Вообще вы зарезали с полсотни наших лучших коней, убили исподтишка моих лучших воинов. Так мужчины не воюют!

Данила, не успев удивиться, принялся успокаивать раненого:

– Не беспокойся. Мы тебя спасем. Ты нам нужен для того, чтобы все мы вернулись на родину. Мы на этой войне – невольники, рабы. А нам надо вернуться домой живыми, чтобы там растить хлеб, воспитывать детей, если придется – защищать своих сестер, матерей, жен. Мы не хотим воевать за этих прожорливых хищных ханов, беков, мурз. Мы нужны тебе, а ты нужен нам. Мы спасем друг друга. Мы тебя не предадим. Мы выйдем в спокойное место, найдем тебе коня и отпустим тебя домой. А там, на Кавказе, мы уйдем к тебе, в твое царство, из которого не так уж трудно попасть на Русь. Соглашайся! Мы тебе дарим жизнь и свободу. И я в тебя верю, ты потом выручишь нас, поможешь вернуться домой.

Тохта и Плясун хорошо говорили на русском, но вначале они ничего не поняли, их словно оглушили. Никто из них не представлял, что Данила нашел тот самый путь спасения, возвращения домой, в котором они так нуждались. Данила первым ощутил, что лежащий перед ними раненый – их шанс выжить на этой войне, их пайцза (охранный символ, своеобразный пропуск на свободу в Орде) в опасном пути домой.

Раненый бессильно опустил руку с кинжалом, посмотрел на Данилу мутными от боли глазами, пробормотал:

– Кажется, Бог услышал мои молитвы! Но как вы меня проведете сквозь свою армию? Ведь меня сразу узнают и растерзают…

Данила жестом остановил грузина:

– Я все продумал. Сейчас мы тебя переоденем в воина ордынской пехоты, закутаем тебе лицо, скажем, что у тебя разрублена щека. Говорить не можешь. А через 5—6 дней найдем способ посадить тебя на коня и отправить домой, к своим. Как тебя звать?

– Давид. Я из рода великого Давида Строителя. При нем Грузия была от одного моря, Каспийского до Черного. То была держава. Теперь не осталось и половины. Остальное – жалкие ограбленные бесплодные места.

Переодевание свершили быстро, без лишней суеты. Давид как-то сразу обмяк. В какой-то момент зрачки его помутневших карих глаз уплыли вверх и их место заняли сине-белые белки – сознание улетело, бросив тело на попечение нежданных друзей. Обмякшего безвольного воина втроем донесли до одной из телег, хорошенько припрятав шлем и кинжал в богато отделанных ножнах. Потеснив раненых, лежащих на душистом сене, побрызгали на лицо прохладной водой и поднесли к распушим от жажды губам прохладной воды. Очнувшийся раненый пил жадно, опорожнив одну за другой три чаши. Данила улыбнулся:

– Жить будешь, земляк.

И тут же глазами показал: «Будь настороже! Не ляпни что-нибудь по-грузински!».

С Тохтой и Плясуном договорились дежурить у раненого поочередно. Благо после побоища им стали делать послабления.

Тохта вдруг ухватил Данилу за плечи:

– Ты станешь великим вождем! Ты способен менять мир. Такие рождаются раз в сто лет. Мне и нам всем повезло, да и ему, этому грузину, тоже. Вчера ты спас полсотни человек. Завтра спасешь тысячу, потом сто тысяч! Буду молиться за тебя. Дай тебе Аллах силы! А мы всегда будем рядом. Я за тебя жизнь отдам!

На рассвете прискакал Маматкул и объявил приказ: все выступают на Гянджу – оплот мятежа против хана. Пообещал всем богатую добычу. Подъехал к Даниле. Не слезая с лошади (он терпеть не мог ходить пешим ходом), громко своим каркающим вороньим голосом провозгласил:

– Я не ошибся в тебе, урус. Ты становишься великим воином. У тебя редкое сочетание умной головы и стальной руки. Назначаю тебя сотником. Твоя доля в добыче теперь будет в три раза больше. Купишь себе пару рабынь. Я разрешу тебе таскать их за собой в обозе. Хе! Тебе это понравится!

Привычным жестом сжал коленями бока своего скакуна арабской породы и с галопа ушел на юг (теперь многие ордынские начальники отказались от малорослых монгольских лошадей и предпочитали ездить на дорогих породистых арабских скакунах). Скоро колонна пришла в движение. Шли на новую войну. Впереди их ждал загадочный и многоликий, истерзанный войнами Кавказ.

Гянджа

Копыта монгольских коней ступили в Кавказ в далеком 1223 году от Рождества Христова. Тогда два тумена монгольской армии во главе с могучим Субедэем и известным воителем Джебэ железным катком прошли по кавказским дорогам и направились в южную Русь. В битве под Калкой они наголову разбили объединенное русско-половецкое войско, и десятки русских князей были подвергнуты мучительной казни (их казнили за предательское убийство монгольских послов; такого преступления монголы не прощали и мстили за это нещадно). Спустя полвека потомок Чингизхана Хулагу во главе огромной армии покорил беспредельные пространства Ближнего Востока, вторгся в плодородные долины Кавказа. Все народы Кавказа стали вассалами великой монгольской империи.

Но в 1260 году началась первая в истории монгольского государства война между чингизидами. С этого момента монгольская империя перестала быть великой державой. Однако это не принесло облегчения покоренным народам. Скорее, наоборот. Многочисленные отряды Ильхана с юга и ордынские войска с севера нападали на села и города Кавказа, убивали, грабили, уводили в рабство тысячи мужчин, женщин, детей. Они даже не пытались превратить их в райя (данников, населения второго сорта, беспощадно эксплуатируемых захватчиками).

Вот и в этот раз Золотоордынский беклярбек Мамай (он управлял Ордой, поставив во главе улуса марионеточного хана-чингизида) решил «быстрой» наживой пополнить свою казну. Ему не нужны были данники: от них лишь тонкой струйкой потечет небольшая дань, которую к тому же надо выколачивать из нищего населения и хитрых местных князьков. Испытанный прием пополнения казны – полное разграбление территорий, городов, сел. Когда задача одна – взять все, что можно превратить в звонкую монету, взять женщин, девочек и продать их безмолвно страдающей массой в османские гаремы, мужчин – в серебряные и оловянные балканские рудники. Деньги приходили сразу. Города и села уничтожались под корень. Сады вырубались, разрушались веками создаваемые храмы, дома, засыпались каналы и колодцы. И неважно, что звон монет не мог заглушить стоны убиваемых мужчин и юношей, продаваемых в рабство женщин и детей.

Многострадальная Гянджа безмолвно ожидала своей участи. Жизнь отмерила обитателям города всего двадцать четыре часа. Всего двадцать четыре часа – ничтожно малый отрезок времени оставался на то, чтобы хотя бы чуть-чуть насладиться вкусом жизни и мечтами о богатом кладе. Ведь недаром Гянджа переводится с языка пехлеви как клад или сокровище. В прошлые века курдский клан Шададдидов, правителей древнего города, и в самом деле словно нашел клад в этом счастливом месте с удивительно целительным климатом.

Город несколько раз подвергался нападениям то воинственных сельджуков, то хорезмшаха Джелальэтдина, то могучей, хорошо обученной грузинской армии. Завоеватели осаждали город, убивали правителей, но щадили население, накладывали на них дань. А потом еще и оказывали покровительство ремесленникам, создающим прекрасные цветные шелковые ткани, знаменитые на весь Кавказ клинки и кольчуги, славящиеся во всем мире украшения. Со временем город стал настоящим культурным центром всего Кавказа. Здесь создавал свои знаменитые поэмы Низами Гянджеви.

Но жители города были беспечны и погружались в греховные забавы, за что кто-то свыше послал на них монгольские орды, пришедшие вначале с юга, а потом с севера, с Золотой Орды. Беклярбеку Мамаю не нужны были данники, он презирал людей. Его гулямам нужно было сразу все – и богатства города и жизни людей, которые они научились обращать в звонкую монету.

Престарелый богатый горожанин Вагиф, которого называли «шелковый султан», уныло брел в сумерках по узким улочкам к своему красивому уютному дому. Он устал от жары, от склок во дворце правителя города, от слухов о бандах грабителей и войске кочевников, которые вот-вот войдут в город. Он устал бояться и ждать, когда жизнь подбросит ему очередную напасть. Он хотел спокойной, безмятежной, сытной старости, пения певчих птиц в клетках его роскошной, занавешенной розовыми шелковыми тканями спальной комнаты. Но судьба, похоже, готовила ему новые испытания. Он чувствовал это всемсвоим нутром. Особенно, когда вглядывался в глубокие черные глаза своей молодой жены Афак, что украсила его дом совсем недавно. Он любил ее искренне и почти безоглядно. Только вот охватывая взглядом ее гибкое соблазнительное тело, чувствовал, как где-то глубоко внутри, в самом центре живота возникала ноющая боль и приходили мысли: «Пора посвятить себя безбедной старости. А эта молодая, красивая, капризная и требовательная женщина отберет у него давнюю мечту о сытости и покое». Вагиф-эффенди мальчишкой и юношей пережил и голод, и побои, и издевательства. Несколько раз он начинал свое любимое дело – производство шелковых тканей. Несколько раз разорялся из-за мора шелкопрядов, вырубки его плантаций тутовника конкурентами. Но самое страшное – нападение грабителей. Вот только в последний десяток лет выбрался в спокойную заводь. Капризные шелкопряды покорились, целые плантации тутовника давали удивительные урожаи. Деньги год за годом пополняли его богатейшую казну. Но страх не покидал его душу. Ведь он всю жизнь боялся – побоев, голода, рабства. На закате лет он отладил производство и торговлю, наел себе жирок, стал богатым, но беспокойство не уходило, жгло изнутри. Он ненавидел этот нестабильный, непредсказуемый мир, внушающий ему неизбывное чувство страха. Мечтал уехать на край света, в сказочную страну, где нет войн и грабежей, где ложишься спать твердо зная, что среди ночи тебя не разбудит тревожный набат.

Дом встретил его уютом и прохладой. На обед искусный повар приготовил любимую шурпу с радужными кружками жира нежного молодого барашка. Но Вагиф ел механически, без аппетита. Беспокойство по-прежнему жгло изнутри. Чай с медом и любимыми сладостями не избавил от этого чувства.

Ранним утром «шелковый султан» одел свой видавший виды стеганый халат, прицепил к широкому внутреннему поясу кошель с тяжелыми золотыми монетами и отправился к начальнику городской стражи по имени Бугай.

Бугай – крепкий пятидесятилетний военачальник, прославившийся во время сражений с грузинским войском двадцать лет назад, разжирел и обрюзг. Спокойный период выдался у него в последний десяток лет. Кочевники угомонились. Монголы потерпели поражение от мамлюков. Монгольские наследники легендарного Хулагу устроили междоусобную свару с золотоордынскими ханами. А кавказским княжествам и султанатам выпало мирное время. Было тихо, если не считать налетов дикой туркменской конницы на окрестности. В город их не пустили. Да они на то и не рассчитывали. Пограбив окрестности, банды быстро уходили, опасаясь лобовых столкновений с войсками эмира.

Тревожные мысли о хрупкости окружающего мира молоточками стучали в висках Вагифа, когда он вошел в душную приемную начальника. Могучий храп, издаваемый доблестным начальником стражи, явственно сотрясал грязные занавески, прикрывавшие обшарпанные входные двери. Сколько раз Вагиф приходил сюда для улаживания проблем безопасности своих дел, сколько золотых монет он оставлял здесь в обмен на безопасность!

«Шелковый султан» хорошо знал все слабости начальника стражи: и любовь к красному вину с медом, которое он употреблял с ненасытным удовольствием, и еженощные греховные забавы с продажными женщинами, и полуденный сон до заката, и наконец, полное небрежение своими обязанностями начальника городской стражи.

Знал Вагиф и средство, способное разбудить этого заплывшего жиром пьяницу. Он достал из кошеля прохладную, посылающую на высокий потолок мехмонханы (приемная для гостей) золотые лучики монету и постучал ею о медный кувшин с вином. В тот же миг храп прекратился и осипший голос возгласил:

– Проходи, старый плут, владетель всего шелка Гянджи и самых красивых женщин. Заходи и я угощу тебя самым лучшим в мире вином – за твой же счет. Ты же самый богатый человек в городе. И хорошо, что я об этом молчу.

Вагиф вошел в большую комнату, увешанную персидскими коврами (подаренными им же доблестному начальнику по разным предлогам), и сразу попал в атмосферу, насыщенную запахами немытого тела, смешанными с винным перегаром и вонью от огромной собаки, валявшейся у изголовья кровати.

А Бугай уже наливал вино в две вместительные чаши, вопросительно поглядывая исподлобья на посетителя:

– Ну, говори, какие страхи тебя опять привели ко мне. Я вот слышу звон золотых монет у тебя на поясе – значит, что-то тебе срочно понадобилось, значит, очередной твой страх не дает тебе наслаждаться на ложе любви с первой красавицей города.

Вагиф приложился к чаше, сделал маленький глоток и, загадочно прищурив глаза, прошептал:

– Говорю тебе тихо и осторожно. Что-то долго мы живем тихо и мирно. Мне сказали, что скоро, очень скоро придут монголы. Данники и выкуп им не нужны. Они захватят город и всех вырежут. В живых останутся только те, кого можно будет продать на невольничьем рынке в Кафе. Сейчас там большой спрос на невольников.

– Да кто тебе об этом сказал? – Бугай сердито почесал раздувшийся живот. – У меня разведка послана во все стороны, службу несут верно. Сообщат, если что.

Вагиф опять прищурил глаза:

– Сторожевую службу они несут так же, как и их начальник. Так что спокойным мне быть никак нельзя, – запустил руку в кошель и достал пять золотых монет, уложил их стопочкой у края стола. – Мне нужен ключ от Кызыл эшиг (в переводе «Красная дверь»; в Гяндже существовал подземный ход, ведущий от неприметного домика у городского базара к старому кладбищу в сотне метров за городской стеной). Понимаешь, что-то гложет меня изнутри, предчувствие какое-то. А через пару недель, если все будет в порядке, ключ я тебе верну. А целых пять золотых монет останутся у тебя.

Бугай незаметным кошачьим прыжком оказался у стола и неприметным жестом сгреб монеты в карман широченного халата, пробурчав:

– Эх ты, старый развратник, ты же знаешь, что сделает со мной эмир, если узнает, что я доверил кому-то тайну подземного хода, тайну «Кызыл эшиг». Меня повесят вниз головой, а потом еще живого скормят голодным охотничьим псам. Но ты умеешь молчать. Это я в тебе ценю.

Через десять минут Вагиф и Бугай неспешным деловым шагом шли по кривым улицам. Пройдя мимо городской площади, свернули на одну из узких улиц, веером расходившуюся в разные стороны от центрального городского базара. Остановились у неприметного дома, невзрачного и унылого, как и все дома на этой улице. Бугай постучал известным только ему перестуком в прочную дубовую дверь. Изнутри негромко громыхнул стальной засов, дверь беззвучно отворилась, и начальник стражи решительно шагнул внутрь. У двери стояла худая пожилая женщина в черном платке, закрывающим половину лица. Во второй комнате на стене висел тяжелый персидский ковер, немного истрепанный, но сохранивший былую красоту. Бугай откинул угол ковра, и перед ними предстала могучая дверь из дуба, оббитого стальными полосами. Бугай снял с шеи висевший на серебряной цепочке ключ и вставил в замочную скважину. Повернул два раза. Замок сработал бесшумно и дверь неожиданно легко качнулась внутрь. Зажженная свеча высветила полого спускающиеся ступеньки. С левой стороны к стене были прикреплены пять факелов, от которых шел явственный запах земляного масла – нефти. В боковой нише лежало покрытое шелковой тряпкой кресало. Бугай спустился вниз, потянув за собой Вагифа, и на нижней площадке, вытянув руку со свечой, высветил неожиданно высокий туннель, обшитый досками из граба и дуба, пропитанными особым маслом. Ход выглядел так, словно его построили пару недель назад. Удовлетворенно рыгнув, Бугай закрыл дверь, сунул в руку женщине медную монету и, вытянув указательный палец, помахал им перед ее лицом. Жест означал: надо забыть об этом посещении. Женщина усердно покачала головой и замерла в низком почтительном поклоне. Позже он узнал, что у этой женщины есть сын, который учится в медресе. И его обучение проплачивает начальник стражи в обмен на сохранение тайны подземного хода, о котором на всем белом свете знают только Эмир, Бугай и эта женщина.

Когда вернулись в здание охраны, Бугай посмотрел в глаза «шелковому султану»:

– Теперь ты знаешь тайну «Кызыл эшиг» и тебе за это знание придется выложить еще пять монет. В твоем кошеле как раз столько осталось.

Вагиф торопливо сунул руку за пояс и выложил на стол пять сияющих желтых кружочков и протянул руку, словно прося милостыню. Подумал тоскливо: «Сколько же меня будет учить жизнь! В этом обрюзгшем неповоротливом борове таится много сил. Да к тому же он насквозь меня видит, словно я лишен одежды. А может, он думает о том, как меня потихоньку прикончить где-нибудь в темном переулке?».

Через долю секунды в его руку маленькой тяжелой гирькой лег небольшой черный ключ с диковинно изогнутыми зубчиками в торце. Уже около двери его догнал насмешливый голос:

– Мне не выгодно тебя убивать. Скорее наоборот, хочу, чтоб ты жил долго и был поближе ко мне, приносил мне эти прекрасные, обворожительные, с живительным сиянием кружочки. Какой дурак назвал их золотом!? Это неправильное название, эти кружочки – гимн жизни. Только ты, старикан, этого не понимаешь. Такие, как ты, умеют добывать эти замечательные кружочки. Но не умеют получать жизненные радости от них. Поэтому ты мне нужен, и я буду тебя беречь! И не надо меня бояться. А сейчас я дам тебе в сопровождение своего телохранителя. Пусть охранит тебя в пути домой…

Этой ночью «шелковый султан» не мог заснуть. Потом впал в какое-то дремотное состояние – в ночной полет кошмаров, в которых видел себя молодым, полным сил и… убиваемым. Убивали его разными способами: разрубали мечом, протыкали копьем, перерезали горло… В конце концов Вагиф проснулся, посидел молча, прибавив огня в плошке, заправленной чистейшим дорогим маслом. Не спеша достал из потайного железного шкафа заветные шкатулки, заполненные золотыми безделушками, массивными перстнями с большими, излучающими неземные переливы света бриллиантами, блистающими изумительным светом изумрудами. Ощутил знакомое трепетное ощущение погружения в волны изумрудной энергии. Потом достал широкий многослойный шелковый пояс серо-голубого цвета и стал заботливо вкладывать в аккуратно вышитые ячейки свои драгоценности, что-то пришептывая, лаская глазами, поглаживая руками. Потом не спеша тщательно прошил пояс аккуратными стежками прочными шелковыми нитями. Обернул его вокруг себя, стянул вшитыми застежками. В полутьме нащупал небольшой, искусно инструктированный слоновой костью сундучок и достал оттуда (кто бы мог подумать!?) грязную, латанную, с заскорузлыми отвратительными пятнами на сгибах одежду дервиша-накшбендийца. Там же в сундучке хранилась баночка с плотно подогнанной крышкой. Запустив туда указательный палец, Вагиф мазнул себе лоб и щеки, глянул в зеркало – на него смотрело незнакомое лицо старика, покрытое зловонными струпьями. И только в этот момент почувствовал удовлетворенность и усталость. Так и заснул крепким сном, прогнав ночные кошмары.

Вряд ли ему удалось проспать более получаса. Ночная тишина взорвалась воплями боевых труб и гулкими ударами враждебно-тревожного набата. Свершилось… Ночной город доживал последние секунды сонно-счастливого бытия.

Вагиф пробудился мигом, мгновенно покрывшись липким холодным потом. И первым его действием стало поглаживание драгоценностей в поясе и крепкого стального ключа на шее, нагретого его телом. «Шелковый султан» счастливо улыбнулся. Это могло показаться улыбкой сумасшедшего. Но он не сошел с ума. Он просто благодарил высшие силы, предупредившие его о том самом страшном, чего он боялся всю жизнь.

Быстрыми шагами он поспешил в спальню жены. Та безмятежно спала, разбросав роскошные волосы по подушке. На безмятежном лице явственно проявились капризные складки у полных, изящно очерченных губ. Любит ли он ее? Этот вопрос он часто задавал в последние месяцы совместной жизни. За два года, прошедшие после женитьбы, он ощутил, насколько молодая жена далека от него. Порой, приближаясь к ней, к их супружеской постели он явственно ощущал, как сильно она его презирает и ненавидит. Вот и сейчас он будет спасать ее, тащить на себе ее бессмысленные безделушки, которые она станет сейчас собирать, наплевав на угрозу смерти и плена. А зачем? Чтобы ощущать ее брезгливое презрение всю оставшуюся жизнь?

Вагиф резким движением ухватил жену за плечо и начал трясти. Фитили освещавших спальню плошек с ароматным маслом заколебались, по стенам побежали мрачные тени. Афак открыла глаза и в страхе завизжала фальцетом, режущим ушные перепонки.

– За что мне такое наказание? – Вагиф закрыл уши двумя ладонями, потом еще раз резко тряхнул ее плечо и ту же секунду получил в ответ глубокую царапину на щеке.

– Старый болван! – Афак возмущенно отодвинулась к изголовью. – Ты зачем приперся в вонючей одежде. И воняет от тебя, как будто ты обгадился!

Вагиф сурово сжал губы:

– Три минуты тебе на сборы – монголы в городе. Только быстро.

– Уж лучше с ними, чем с тобой! – Афак не представляла, что этими словами она сделала фатальный выбор, о котором потом будет не раз тщетно жалеть.

Вагиф провел рукой по кровоточащей щеке и медленно повернулся к выходу, запахнув полу дурно пахнущего дервишского халата… Из дома он выходил уже твердым решительным шагом, ничего не сказав пробудившимся слугам. Сделал три десятка шагов, повернулся, облил овал лица горячими ладонями: «Великий и милосердный, прости прегрешения мои! Аллах Акбар!». Когда он подходил к заветному тайному дому, в городе уже слышался звон стали скрещивающихся клинков, тугие хлопки тетив монгольских луков, вопли погибающих городских стражников, хладнокровно истребляемых монгольскими воинами. Городская стража и стоящий в городе конный полк были застигнуты врасплох и теперь платили собственной кровью за свою беспечность.

Город готовился к смерти в стенаниях и муках.

«Шелковый султан» постучал в дубовую дверь условным стуком. Дверь открыли сразу, словно ждали именно его. Вагиф решительно оттолкнул оторопевшую женщину и зло бросил:

– Закрой дверь и больше никому не открывай.

Шагнул к тайной стене и откинул в сторону нижний угол ковра. Ключ мягко и беззвучно провернулся в замочной скважине и дверь, не издав ни одного звука, откинулась в сторону. Он зашел в нишу, зажег факел и не спеша закрыл за собой дверь на ключ. Туннель встретил его прохладным воздухом, насыщенным духом земляного масла – им были пропитаны опоры и балки перекрытия. Вагиф решительно зашагал вперед, в неизвестность.

На войне есть смерть милосердная

После гибельного для новобранцев сражения темп движения оставшихся в живых пехотинцев изменился.

Ордынская армия двигалась теперь быстро, преодолевая за день многие десятки верст. Данила не переставал удивляться умениям ордынских военачальников быстро перемещаться в нужном направлении. Вокруг движущихся колонн веером рассыпались дозоры, составленные из лучших всадников. Все встреченные – будь то пастухи, купцы, странники – все без исключения уничтожались, либо продолжали движение уже вместе с войсками. В живых оставляли немногих, только тех, кто способен был заплатить хороший выкуп…

Новшеством того времени для Орды стало создание пехотных подразделений. В этом они скопировали организацию армии великого Амира Тимура. И пехоту научились перебрасывать на довольно большие расстояния, используя сменных лошадей. Их изымали из арьергардных тысячных отрядов конницы. Часть пехотинцев сажали на телеги, которые тоже передвигались быстро. Вообще в вопросах войны ордынцы отличались деловитостью, высокой дисциплиной. Однажды рекруты стали невольными свидетелями расправы с нарушителями дисциплины, упустившими на водопое нескольких коней. Разъяренный мингбаши (командир тысячи всадников) отстегал виновных могучим кнутом, сплетенным из бычьих жил. Один из избитых потерял глаз, второй скончался в процессе движения. Его труп даже не захоронили.

Новобранцы бережно ухаживали и следили за грузинским царевичем, который буквально в несколько дней восстановился, употребляя тройные порции еды и могуче храпя во время ночевок. Повязку с его лица не снимали. Для вида ее периодически заливали кровью свежезабитых баранов.

Скоро впереди показались мощные горные хребты. Вдалеке белесыми пятнами высветили горизонт присыпанные снегом вершины гор. Горные массивы хмуро взирали на движущееся войско. Потом встретили нежданных гостей ураганом, насыщенным градом величиной с грецкий орех. Вечерами вокруг лагерей монгольского воинства в горных ущельях грозно стучали друг о друга камни, скатывающиеся с крутых склонов.

За пару часов пешего хода до Гянджи сделали короткий ночной привал. Как выяснилось позже, командир передового отряда лучников городской стражи с сообщниками был завербован ордынцами и этой ночью должен был открыть северные ворота города. За это ему и подельникам была обещана весомая часть предполагаемой добычи. Поскольку конские копыта гулко, слишком громко гремели в ночной тиши, первыми в приоткрытые створки ворот вошла сотня Данилы. Воины бесшумно вышли на предворотную площадь, прошли три сотни шагов и быстро выстроились в две шеренги, ощетинились копьями, прикрывая вход в ворота бронированной ордынской конницы. Когда первые конские копыта застучали по мощеной булыжниками площади, море зажженных факелов устремились на пехоту по радиально расположенным улицам. Это городская стража бросилась к открытым воротам – навстречу своей гибели. Несколько волн тяжелых ордынских стрел с коваными бронебойными наконечниками буквально скосили городских стражников, большинство из которых не успело надеть кольчуги и панцири. Спустя несколько секунд прямо по поверженным телам, ломая ребра, пробивая черепа крепкими, как камень, копытами пошла вперед конница. Кони, привычные к сражениям, приученные крушить копытами тела вражеских воинов, шли вперед нахраписто, уверенно, иногда спотыкаясь о поверженных, но сохраняя устойчивый ритм движения вперед. У передовых конников был четко прописан в головах маршрут движения к восточным и западным воротам (ордынская разведка успешно выполнила все задания, дав точные маршруты движения по городским улицам). Через какой-то час они были захвачены без особых потерь. А вот за южным въездом бежавших из города состоятельных жителей ждали главные ордынские темники. То был старый монгольский прием, рожденный для успешной охоты – взять дичь в кольцо, оставив открытой один сегмент, превращенный в ловушку, куда и попадала самая богатая добыча.

Когда воющая от страха толпа, состоящая из богатых городских семей, смешавшись с обезумевшими стражниками, ринулась от центра к южным воротам, пришел час охотника, когда забывается все человеческое, когда исчезает жалость, страх, боль, сострадание, когда превращаются в прах все человеческие добродетели. И даже чувство родительского и сыновнего долга покидает бушующее сознание побежденных и победителей. Ордынские начальники, забирая главную добычу, отдали город с многочисленным населением своим гулямам на разграбление. По опыту они знали – лучше сейчас не трогать воинов, охваченных диким, сжигающим все человеческое удовольствием от убийства, насилия. Все в их умах затмило это чувство победителя-убийцы. В такие моменты воинов не трогал ни один опытный начальник. Знали, что нужно дождаться, когда истощится этот самый сильный в мире наркотик, когда сознание покинет бес войны, сжирающий в доли секунды тысячи душ.

Данила со своей сотней шел по темным улицам незнакомого города. Громко приказал: «Поднять щиты, выставить копья, натянуть тетивы луков». Сам шел впереди, в первой шеренге рядом шагали Тохта, Плясун, Давид (с забинтованным лбом и шеей). Зорко выискивали отблески с занесенных клинков, наконечников копий. Но их опасения были напрасны. Воля к сопротивлению у жителей была подорвана. Так налетевший ураган вырывает с корнем могучее вековое дерево и небрежно бросает его мертвое изломанное тело поперек дороги. И если кто-нибудь из жителей города возмечтал покорностью и коленопреклонением спасти себе жизнь, то он безнадежно ошибался. Единственный шанс выжить был лишь у тех, кто сделал ставку на сопротивление, кто решил рискнуть и ответить ударом на удар. Для этого нужно было всей своей внутренней сутью осознать, что продолжение твоей жизни возможно лишь путем победы над своим страхом и безволием, лишь способностью превратить свою слабую, размытую человеческую суть в твердый как сталь сгусток энергии – энергии мужества жизни.

В числе немногих, решившихся на смертельный бой, был начальник стражи – старый пьяница Бугай. Уж кто-кто, а он хорошо знал повадки и обычаи монгольских воинов. Он твердо усвоил, что с ордынцами можно справиться только силой, помноженной на хитрость и мужество. Достал с пояса специальный маленький рог, приложил губы к узкому мундштуку, и надув щеки, выстрелил в воздух звуком пронзительно высокого тона. Почувствовал, как остро заныли его собственные барабанные перепонки. Спустя несколько тревожных минут ощутил движение на улице: к дому спешили его лучшие солдаты. Многие не успели одеть доспехи. Но вооружены все были неплохо: копья, луки, сабли, кинжалы. Некоторые захватили по два клинка, подвязанных сзади к спине, что являлось признаком лучших «двуруких» воинов, умело управляющиеся двумя саблями одновременно, способные срубить подлетавшую стрелу.

Всего набралось двадцать восемь гулямов, остальные разбежались или сгинули под ордынскими стрелами и клинками. Бугай вслух поблагодарил:

– Хвала Аллаху! Вы здесь, мои друзья. Значит, будем жить!

Добавил:

– Мы имеем дел с Ордой! Тот, кто хочет выжить должен знать – сдаться в плен, значит отдать себя на пытки, истязание и только после этого – позорную смерть. Они уважают только силу. Единственный путь – драться с ними, прорубить себе дорогу. Наша дорога к спасению должна быть устлана их телами. А сейчас разберите из моих запасов доспехи, кольчуги, панцири, по два копья с длинными наконечниками, метательные копья, лучшие щиты, обшитые металлом. Ваши деревянные никуда не годятся. И вперед! Я знаю дорогу, которая выведет нас. Аллах Акбар!

Скоро перед ним стояли одетые в броню, крепкие, готовые к резне, безжалостные гулямы. И вовремя – небольшая квадратная площадь перед его зданием задрожала от грохота копыт и стала наполняться всадниками. Бугай, приглядевшись, понял, что ему несказанно повезло – то прорвалась вторая волна конницы, в которой не все всадники имели доспехи. Если в первом тумене все кони были защищены специальными кольчугами и панцирями, то во втором – конская броня отсутствовала.

Начальник стражи мгновенно оценил обстановку и прорычал:

– Идем вдоль левого ряда домов. Всех, кто на пути и правее, рубим. Коней бьем копьями. Максуд (лучший лучник), со своими солдатами идешь во втором ряду и стреляешь в лица и шею из малых луков⁶.

Воины Бугая пошли вперед подобно живому валу из стальных клинков и копий, сплавленному с жилистыми руками воинов. Через несколько минут воинство начальника стражи свернуло в переулок, направляясь к городскому рынку, к заветной «Красной двери». Позади оставались разрубленные тела врагов и бьющиеся в конвульсиях кони. Приближаясь к базару, столкнулись с группой конных ордынцев, заканчивающих расправу над обороняющимися стражниками. Эти противники оказались куда сильнее и коварнее. Один из них протрубил в боевую трубу, призывая подмогу. Бугай вновь прорычал команду. И вперед ринулись «двурукие» гулямы. Сам бек взялся за лук. Выпустил в живые цели весь колчан за пару минут. И результат был потрясающим. Всадники падали с коней так, словно невидимый игрок сшибал их загадочным образом, выбрасывая из седел с невиданной силой.

Воины Бугая пробились, оставив позади груду кровавых тел. Но и их группа уменьшилась вдвое. К заветному дому пробивались тяжко, прикрываясь щитами от тучи стрел. Бугай постучал в дверь условной дробью. Дверь не открыли. Тогда он заревел в полный голос:

– Фатима, открывай, стерва. Иначе убью твоего сына!

С той стороны лихорадочно задергали подклинивший засов. Когда дверь отворилась, в живых осталось четверо гулямов, двое из них были ранены. Бугай захлопнул входную дверь, задвинул засов, рванул к заветной стене, достал тяжелый запасной ключ и отворил дверь, подталкивая к входу соратников. Дрожащие руки долго не могли высечь искру. Тогда кремень в руки взяла Фатима, спокойно зажгла все факелы. Бек зловеще посмотрел ей в глаза:

– Почему не открывала?

– Твой Вагиф велел мне никому не открывать

– Ну и дура! Я – не все. Но я этого «шелкового султана» еще достану!

Бугай принялся закрывать дверь, бросив Фатиме:

– Уйдешь с нами.

Женщина отстранилась, прошептала шипяще:

– Пойду к сыну, в медресе. Защищу его или умру вместе с ним.

Решительно шагнула наружу (она не могла знать, что всем ученикам медресе, по приказу мингбаши, перерезали глотки, дабы они не призывали правоверных к сопротивлению). Прикрыла ковром вход и отправилась в дальнюю комнату, где заготовленным стальным ломиком отогнула решетку и гибким кошачьим движением выпрыгнула из окна. И вовремя – преследователи нашли бревно и начали выбивать входную дверь.

Через шестьдесят минут бек с оставшимися в живых гулямами выбрался из подземного хода, выходившего на окраину городского кладбища. Отодвинул крышку надгробия и выполз наружу. Помог выбраться своим воинам. Кладбище встретило их загадочной тишиной, в которой явственно ощущалось сотрясение земли и непонятный утробный гул. За городской стеной в боли и страданиях умирал великий город, один из культурных центров Востока, родина великого Низами.

Афак

Мать Афак была половчанкой. Она была почетной пленницей; ее, после недолгих размышлений, отдали замуж за незнатного бека, занимавшегося в Гяндже торговлей клинками, которые ковали в его мастерских знаменитые мастера. Случилось редкое в те времена – красавица половчанка искренне полюбила этого бека, по рассказам бесцеремонных современников невзрачного, худосочного мужчину; в свои тридцать пять лет он был неженатым, замкнутым человеком. Прознав про пленение половчанки (ее захватили в обозе попавшего в засаду отряда половецкой конницы), он не пожалел средств и фактически выкупил ее из плена, заплатив правителю круглую сумму, в результате чего тот освободил и подарил ему обворожительную пленницу. Как неразговорчивый, нелюдимый бек очаровал своенравную половчанку – загадка. Но вся знать Гянджи была изрядно удивлена, увидев явно счастливые лица новобрачных. Они счастливо прожили двадцать долгих (по тем временам) лет. Единственную дочь назвали Афак, ведь именно так звали музу обожаемого супругами поэта Низами. Но недолгим было их семейное счастье. Родители скончались от оспы, ушли из этого мира с разницей в три дня. Дочь осталась на попечении дяди, который долго не церемонился, поскольку финансовые дела у покойного отца девушки пошатнулись и алчному дяде не терпелось получить за красавицу Афак солидный куш, который ему предоставил «шелковый султан», недавно похоронивший старую жену, оставшийся к тому же бездетным. Кто знал, что Вагиф проклянет тот день, когда его сердце учащенно забилось при виде Афак, шедшей навстречу ему по одной из узких улочек, идущих от базара. Ему так и не удалось завладеть сердцем своенравной красавицы.

В свои восемнадцать лет Афак выглядела юной и обольстительной девой, которой еще не коснулась мужская длань. У нее было удлиненное лицо с высоким лбом. Темно-карие глаза смотрели на мир дерзко, вызывающе и в то же время обольстительно. Небольшой, изящный носик выдавал в ней существо любознательное и озорное. Изящно очерченные, полные притягательной женской энергии губы часто застывали в полуулыбке, не означающей ни «да», ни «нет». Густые черные волосы с золотистым отливом обрамляли лицо пышным овалом, наполняя его неземной красотой и каким-то особым магическим притяжением.

Мужа она едва терпела, категорически не хотела делить с ним супружеское ложе. Последняя встреча с ним, переодевшимся дервишом, вывела ее из себя. Кипя гневом она прохаживалась по спальне. Вдруг до ее сознания дошло сказанное Вагифом, и она с ужасом стала звонить в колокольчик, вызывая прислугу. По застывшим лицам служанок и повара Мавлюда, единственного в доме мужчины, она поняла, что ее ждет. Спустя полчаса запертая на засов дверь содрогнулась от ударов. В дом вползал свой апокалипсис, вызывая потерю ориентации, обездвиживая, лишая людей даже малейшей надежды на спасение. Едва шевеля омертвевшими губами, Афак пролепетала: «Открывайте дверь, быстрее открывайте, нам все равно конец, так лучше быстрее».

Первым в дом, прикрываясь щитом от возможных ударов и стрел в упор, вступил Данила. Следом в прихожую, пригибаясь, пряча голову за щиты, вбежали мелкими шагами его лучшие воины. Сотник приказал:

– Тохта, собери десятников и распредели их по всем домам вдоль улицы. Пусть выставят надежную охрану и никого не впускают. Это наша территория и наша добыча. Таков закон войны. А сейчас приступайте – обыскать весь дом. Допросить хозяев и слуг. Собрать самое ценное вот на этом месте. – Данила указал на расстеленный на полу персидский ковер.

В голове крепким молотом билась мысль, сотни раз приходившая к нему во время длинных переходов и бессонных ночей: тебе нужны деньги на великие, благие дела. Набрав деньги и ценности, ты уйдешь в Троицко-Сергиевскую обитель. Только там эти деньги способны превратиться в великое благо для Руси. Эти деньги помогут выковать новых воинов, готовых беззаветно служить отчизне. Бесконечное число раз Данила просил Бога помочь ему, клялся, что не загубит при этом ни одного мирного человека. И вот пришло время исполнения этой страстной просьбы. Бог дал ему этот шанс.

Он склонил голову перед Афак и заговорил по-кипчакски (ощутил, что его понимают):

– Госпожа, мне надо поговорить с тобой. Пройдем в дом.

По-прежнему прикрываясь щитом, мягко, по-кошачьи, следовал за женщиной. Войдя в большую спальню хозяйки, хорошо освещенную масляными светильниками, внимательно осмотревшись, приложил щит к стене и начал говорить, настойчиво глядя ей в глаза:

– Я русский. Я в этой армии Орды – чужак, но скован ее законами и дисциплиной. Твой дом – один из самых богатых в городе и сам темник поручил мне забрать все самое ценное. Ты должна помочь мне и тогда я смогу помочь тебе – сохранить тебе жизнь и честь. Для тебя, похоже, честь на первом месте. И я клянусь тебе, что никто не посмеет к тебе приблизиться. Слышишь – никто, начиная с меня. Поверь, это сделать очень трудно. Сама понимаешь, все ордынцы сейчас – звери, почуявшие добычу. Им нужно насилие, нужна кровь, золотые монеты, драгоценности. Еще раз внушаю тебе: поможешь мне – и я смогу помочь тебе. И вот еще что: скоро сюда пожалует темник, и я должен показать ему, что взял тебя насильно, как берут насильно пленных женщин. Тебе придется покричать и поплакать. Мы должны порвать на тебе одежду. Ты меня поняла?

Афак неотрывно смотрела в глаза Даниле и слегка кивала головой. Подошла к нему поближе:

– Ты красив, урус, в тебе есть честь и сила. Я покорюсь тебе, я подыграю. Я понимаю, что ты хочешь сберечь мне жизнь и честь, я верю в тебя, и делай со мной все, что пожелаешь, только спаси! Вот только с деньгами и драгоценностями дела плохи. Мой муж – очень богатый человек. Самый богатый в городе – «шелковый султан». У него много денег и драгоценностей. Мой муж откуда-то прознал про ваше нападение и в самый последний момент собрал все самое ценное и сбежал. Меня бросил. А сейчас пойдем, покажу тебе, где припрятаны оставшиеся деньги, серебро…

Спустя час на ковре в прихожей тяжелой грудой лежали куски серебра, серебряные монеты, серебряные блюда, пара золотых кубков и с десяток золотых перстней, принадлежавших хозяйке. Сотник бережливо уложил их в кожаный мешочек, пришитый к поясу. Пояснил гулямам, что это для темника. Потом, услышав цокот копыт у дверей, взял Афак за руку, повел к двери, бросив воинам:

– Скажите темнику – я насилую хозяйку, чтобы была покорной и раскрыла все клады этого дома.

В спальне Данила снял с себя рубашку и жестко бросил женщине:

– Хочешь жить – раздевайся и кричи, издавай стоны, вопли, рыдай. Притворяйся, как можешь. Учти, темник опытный, умный, хитрый. Будешь плохо притворяться – тебя отдадут солдатам, в круг. А меня просто прикончат. Поняла?

Афак быстро разделась и протянула ему ночную рубашку из розового шелка, прошитую замысловатым узором из красных и синих нитей вдоль пояса. Резким рывком сотник разорвал платье и бросил его на пол. Поднял глаза на обнаженную, подумал: «Она прекрасна, наверное, свела с ума многих. Помоги Бог, чтобы темник не догадался!».

Послышались тяжелые грузные шаги, и Данила легким скользящим движением улегся на обнаженную женщину и зашептал ей в ухо: «Ну же! Кричи!». И дождался. Афак запричитала, потом завыла и прошлась острыми ногтями по спине сотника. Вошедший в спальню Маматкул громко рыгнул и выдал довольную тираду:

– Ах, урус, ты вырос и стал настоящим мужчиной. Да еще честно собрал драгоценности. Давай-ка, слезай. Я еще дам тебе времени для удовольствий.

Данила одним движением слез с кровати и подтянул приспущенный пояс. Сунул руку в кожаный мешочек и достал полтора десятка золотых перстней, протянул их ордынцу. Маматкул икнул от удивления и с жадностью накрыл своей широкой ладонью кучку драгоценностей. Хитро взглянул в глаза сотнику:

– Дарю тебе эту черную сучку. Бери ее с собой, пусть будет в обозе и ублажает тебя каждый день.

Икнув еще раз, Маматкул засобирался в дорогу – шел дележ добычи и надо было зорко за всем наблюдать. Беклярбек Мамай ошибок в разделе добычи не прощал.

Данила притормозил его и доверительно положил руку на его плечо:

– Маматкул, муж этой женщины успел сбежать и утащил с собой золото и драгоценности. Позволь я возьму с десяток своих гулямов и эту женщину. Она покажет, где его найти и через день-другой я привезу тебе целую кучу золота. И ты разделишь его по своему усмотрению. Ты меня не обделишь, я знаю. Дай мне только два десятка лошадей и пайцзу⁷.

Маматкул еще раз икнул, в этот раз с удовлетворением, посмотрел внимательно, изучающе-одобрительно:

– Ты, малец, растешь на глазах. Я буду у южных ворот. Через два часа дам тебе лошадей и серебряную пайцзу. И пусть удача осветит тебе дорогу.

Спустя полчаса Данила собрал надежных пехотинцев, всех, кому доверял и кого проверил в боях. Пояснил, что настал их час. Найдут они драгоценности или нет. Они уходят в Грузию с грузинским царевичем, а оттуда – в родные места. Еще через полтора часа одиннадцать всадников покинули несчастный город и ушли на запад.

А город умирал в конвульсиях медленно и неотвратимо, теряя последние жизненные силы. Тысячи жителей погибли. Проходя мимо их трупов, содрогаясь от ужасного, всепроникающего запаха смерти, оставшиеся в живых завидовали павшим, потому что теперь они видели, что такое Орда, понимали, что такое стать ее пленником, ее добычей, ее жертвой всесильному богу войны.

Темник выделил хороших лошадей. Дал и одиннадцать запасных, с бурдюками воды и овсом для лошадей. Ловким рассчитанным движением бросил Даниле серебряную пайцзу.

Афак была опытной наездницей, сидела в седле, как влитая, и с первых минут скачки держалась рядом с сотником. Предупредила – впереди опасное место для конников, много ямок, вырытых сурками. Попади конская нога в нору – быть ей сломанной и лошадь будет потеряна, никто не возьмется ее лечить. Так что до рассвета пришлось ехать медленно и осторожно, чтобы не губить лошадей.

Афак довольно точно указала, куда будет направляться ее муж – в селение в тридцати верстах от Гянджи. Знала она и дом, в который направлялся Вагиф.

Утро пришло внезапно. Так бывает на Кавказе. Темная ночь окружает, окутывает густым черным покрывалом путников и кажется, что нет конца этой тьме. И вдруг, за несколько быстротечных минут весь мир вокруг меняется. Вначале на востоке появляется белесое, растянутое по горизонту пятно. Оно выглядывает из-за горного хребта, который словно гигантский ночной призрак начинает выдвигаться из ночной мглы. Потом весь восток озаряется неровным, переливчатым светом, и мгновение вокруг путников рождается мир света, буйных красок и начинается движение ее величества жизни.

Беглецы

Рассвет озарил каменистую дорогу, ведущую к предгорному селению. Сюда в летнюю жару перебиралась городская знать; здесь, в тенистых садах можно было спрятаться от зноя.

Первым беглецом был дервиш, нетвердой походкой вышагивающий последние километры до вожделенных садов. От него изрядно отстала группа городских стражников, впереди которой шел Бугай. Он с хрипом вдыхал раскаленный воздух, его организм безвозвратно терял влагу и липкий пот пропал, не принося хотя бы немного прохлады пылающему телу. Земля под ногами начала раскачиваться, все сильнее сбивая ритм шагов.

В пяти верстах позади бодро двигался конный отряд то ли преследователей, то ли беглецов (кто они в этот момент, трудно сказать; стремление к свободе, родным истокам – вот что сейчас было для них главным). Тоска по родине спаяла, объединила этих разных людей, превратив их в единокровных братьев по несчастью.

Меньше часа потребовалось сотнику с друзьями для того, чтобы догнать беглецов и увидеть их последнюю смертельную схватку за жизнь. Первым к показавшимся из-за горизонта глинобитным домам и садам по сухой, зачерствевшей земле бежал дервиш. Вернее, ему казалось, что он бежит. На самом деле он едва переставлял ноги. Когда услышал приближение погони, прибавил хода, и расстояние между ним и начальником стражи увеличилось. Но это усилие ему дорого стоило. Он почувствовал, как земля под ногами поплыла куда-то в сторону и вдруг стала резко наклоняться, уходить из-под ног и он, жалкий, испуганный, скатился в смертельную бездну по ставшей вертикально земной тверди.

То, что «шелковый султан» упал, мгновением превратившись в комок грязной разодранной одежды, сразу заметил и Бугай. Уж он-то хорошо понимал, какое богатство сокрыто в широком, пухлом поясе Вагифа. В какой-то момент погони интуиция и воинский опыт заставили его развернуться и увидеть преследователей, находившихся на расстоянии полета стрелы. В безнадежной ярости он оглядел своих спутников, двое из которых обвязаны грязными кровавыми повязками – ни у кого из них не было ни луков, ни стрел, ни копий. Все это они оставили в тайном домике, стремясь быстрее нырнуть в тесный подземный ход. У всех остались только сабли и кинжалы. Один из «двуруких» серьезно раненый в предплечье правой руки, оставил себе только один клинок.

Данила с Тохтой подъехали к беглецам. Тохта натянул тугой лук – он знал подлые повадки гянджийских гулямов, которые могли незаметно метнуть кинжал в незащищенное горло. Поэтому предупредил по-тюркски:

– Одно движение и всех перебью. Я бы давно это сделал, да скажите спасибо моему сотнику, он урус, а урусы врагов щадят. Он дарит вам жизнь.

Данила добавил:

– При одном условии: вы сейчас же сворачиваете на юг и идете только туда, к своему султану. – Он отстегнул бурдюк с водой и бережливо опустил его на землю. – Есть у меня еще одно условие: пощади в следующий раз своего пленника, пленницу, не губи их жизнь, так же как я это делаю сейчас.

Всадники развернули коней и галопом рванули вперед. Бугай шаркающими шагами подошел к бурдюку, почувствовал в руках его сохранившуюся с ночи прохладу. Вынул затычку и поднес было к пересохшим губам, но вовремя вспомнил о раненых. Подхватил бурдюк, показавшийся неимоверно тяжелым, и поднес ко рту первого раненого, который был уже совсем плох. Поднял глаза ввысь и поблагодарил Аллаха за милосердие.

Через пару дней он с соратниками вышел к владениям султана Тогрула, который проявил милость и взял его с гулямами в личную охрану. Бек постарался забыть об упущенных сокровищах, ведь Аллах подарил ему жизнь. Он начал ценить ее как великий дар. Запомнил и наказ вражеского сотника, загадочного уруса. Потом не раз выполнял этот наказ, пока время не развеяло в прах, не унесло все воспоминания об этом человеке, посвятившем всю свою жизнь войне.

Когда Данила с друзьями подъехал к лежащему дервишу, солнце уже опаляло придорожные рытвины неумолимыми обжигающими лучами. Он спешился, поспешно снял бурдюк, притороченный к коню Тохты, и поднес костяное горлышко к губам старика. Тот сделал спасительный глоток, очнулся, пугливо отпрянул, увидев взгляд воинственного Тохты. Сотник улыбнулся своей мягкой юношеской улыбкой и сказал по-кипчакски:

– Не бойся, мы не тронем тебя. Живи и радуйся. Вот и твоя жена, Афак с нами, забирай ее и уезжай куда-нибудь в спокойное место, встречай там старость и смерть в мягкой постели.

Данила смочил ладонь водой и протер Вагифу лоб. Потом влил в его пересохшие губы новую порцию воды. Вагиф захрипел:

– Не надо воды. Не надо жены. Она меня ненавидит. Я сейчас умру. Пришел мой час. Ты не погнушался ухаживать за мной, старым, грязным, вонючим. Ты добрый, и я дарю тебе все мое богатство. Оно здесь, в поясе. Ты знаешь, я даже рад, что так все получилось. Я много накопил денег, но не умею получать радость от них. Меня все время преследует страх, и чем больше у меня денег, чем ближе моя старость, тем более в меня вселяется страх. Я устал безмерно от такой жизни, от своего страха. А ты хороший человек, я душой чувствую – ты потратишь деньги с огромной пользой для других людей, для своей Родины. Ты сделаешь тысячи людей счастливыми. Поэтому я принимаю свою смерть с миром и спокойствием. Это легкая смерть и ее мне даровал Милосердный Аллах и ты, незнакомец. У меня только она просьба к тебе – похорони меня по-человечески.

Вагиф отказался принять еще глоток воды и погрузился в предсмертный горячечный бред. Повторял имя: Афак, Афак, просил прощения и говорил гневные слова. Через десяток минут он затих.

Тохта положил руку на плечо Данилы:

– Ты знаешь, он тебя благословил. Такое благословение дорогого стоит. Его деньги принесут тебе счастье. А ведь у тебя было предчувствие. Выполняй свое предназначение. Все мы хорошо запомнили, что ты уже заранее знал, что к тебе придут большие деньги, и ты направишь их на великое дело, передашь их великому святому человеку на святую цель…

Похоронив «шелкового султана» на сельском кладбище и щедро отблагодарив местного муллу, прочитавшего над покойником поминальную молитву, путники устроились на ночлег, выставив часовых. В предрассветной мгле всадники покинули село. Беглецы помнили – вездесущие ордынские конные разведчики прощупывали все пространство вокруг разграбленной Гянджи. Им выдался редкий шанс незаметно уйти от всесильной Орды (ведь никто не будет искать исчезнувший десяток людей, пропавших в кипучем водовороте войны всех против всех). А для них открылся путь на Родину, долгий и опасный. И нельзя было нигде задерживаться. Нельзя было расслабляться. С обретением сокровищ все они стали данниками великого замысла Данилы. После полудня их нагнал разъезд ордынской конницы на свежих, резвых скакунах. Поначалу на их главаря пайцза оказала магическое действие. Потом, посовещавшись, несколько всадников свирепой наружности прошлись по вьюкам, тщательно ощупали их, запустив жадные костлявые руки в плотные мешки, забитые овсом для коней. Остальные конники в это время достали луки и держали маленький отряд под прицелом. Потом глава дозора визгливо гикнул, презрительно оглядев путешественников, и степняки пустили лошадей в галоп, развернувшись на восток.

Теперь впереди ехал грузинский князь. Скоро они должны были встретиться с разъездами грузинской конницы, которая в те смутные века в бесконечных стычках отстаивала право на безраздельное господство от Кара-денгиза (Черного моря) до седого Каспия.

Дорога завораживала. Данила ощущал, как его сознание, стремительно меняясь, рождало новые образы, порой неясные, смутные, иногда пронзительно четкие. В каком бы направлении не устремлялись мысли, на первое место вставал образ великого человека, Великого Игумена Всея Руси. С уходом из жизни митрополита Алексия, главным светочем всей Руси стал именно он, внушивший всему разобщенному, раздавленному гнетом народу надежду на возрождение российского государства, способного защитить каждого своего гражданина, спасти от произвола и насилия. Тысячи паломников потянулись в славную обитель со всей Руси – из западного Галича, с непокорного, своенравного Новгорода, с увядающего Киева, из Смоленска, разоренного литовским нашествием. Отовсюду шли униженные, немощные, женщины с младенцами на руках, старики. Приходили и сильные крепкие мужчины, многие из них прославили себя в ратных делах. Все они шли к Преподобному, устав от несправедливости и неустроенности, от каждодневного, истощающего душу ожидания налетов, пыток, грабежей. Каждый шел сюда с одной надеждой – почерпнуть силы для дальнейшей жизни, не дать прерваться жизненным нитям, связывающим их с родным домом, Отечеством, погружающимся в бездну неверия. Каждый из них мысленно повторял слова святого князя Александра: «Не в силе Бог, а в правде». Сказанные полтора века назад слова стали и призывом, и пророчеством. Ведь на чем стоит и держится от гибели русская земля? На русском характере, на вере в справедливость, отказе от стяжательства, извечном поиске правды, милосердии, общинности. Эта вера бесконечна и способна все стерпеть, пройти самые тяжкие испытания, преодолеть немыслимые преграды.

Данила мало спал ночами, прислушивался к ночным шорохам и крикам диких животных. Непомерный груз тревоги, беспокойства за судьбы своих спутников, за исполнение великого замысла подточил его внутренние силы. Великий замысел, вошедший в его сознание и ставший его внутренней сутью, смыслом его жизни, не давал ни сна, ни покоя. Широкий тяжелый пояс с драгоценностями стал его крестом, который ему предстояло нести необычайно долго, может всю жизнь.

Их путь протекал по окраинам Нагорного Карабаха, по скалистым ущельям и горным долинам, поросшим великолепными, метровой высоты горными травами. Сюда в прежние века приводили своих коней на откорм могучие завоеватели, которых Кавказ притягивал словно невидимый центр силы и могущества. Чем ближе подходил к Тифлису путь, тем увереннее становилась осанка Давида, тем громче он храпел по ночам, вальяжнее поглядывал на Афак, не стесняясь ухаживать за ней. Князь все более чувствовал себя хозяином на родной земле.

Данила безмерно устал от недосыпания, от бессонных ночей. Он обостренно ощущал, насколько опасен и враждебен окружающий мир. Чувствовал, что именно он ответственен за всех спутников и ощущение тревоги нарастало день ото дня. Но главная ответственность затмевала все – за всепоглощающую идею создания справедливого и сильного российского государства, в которую он уверовал всей душой. Он обрел свою правду, ему очень важно донести до Преподобного выстраданную им идею о создании костяка новой русской армии, способной защитить и возродить единую, неделимую Русь.

Давид, хорошо знающий историю родного края и всесильной ранее Византии, вечерами пересказывал ее спутникам. Во время одной их опасных ночевок поведал Даниле таинственную историю о Трапезундской империи, основанной в далеком 1204 году византийскими принцами Алексеем и Давидом при поддержке грузинской армии. (Эта империя просуществовала 300 лет и осталась в памяти потомков как сказочное христианское государство мира и благоденствия). Давид предложил Данилу кратчайший и относительно безопасный путь домой из Грузии – через Трапезунд, кораблем через Черное море в крымский портовый город Кафа, с правителем которого у Давида установились дружеские отношения. Но до Грузии еще предстояло добраться целыми и сохранить то сокровище, что сама судьба предназначила для великого дела.

Засада ждала их в одном из ущелий западнее Нагорного Карабаха. Первым чужих почуял Тохта. Когда въезжали в узкое, местами стиснутое отвесными скалами ущелье, он приостановился и бросил Даниле через плечо:

– Что-то очень уж тихо здесь. Птицы не пищат и не летают. И запах такой странный. Не знаю, как его назвать. Так пахнет мужчина, воин, месяцы проведший в походе. Пот у него становится таким густым и пахнет по-особому – кислым и протухшим. Путники мгновением развернули коней к входу, там спешились и укрылись за огромными, причудливой формы валунами. И тут случилось неожиданное – вперед на вороном коне вырвался Давид, успевший одеть кольчугу и свой золоченый шлем. Привстав на стременах он громко прокричал по-грузински:

– Слушайте, вы, те, кто прячется здесь, передо мной! Я Давид из царского рода Багратидов. Я сражался с Ордой по велению великого царя Бакура II Аспаруга. Мое войско почти все погибло, но и монголов мы положили столько, что они теперь до Грузии не дойдут. А значит, и вас всех я спас от вторжения! Я выжил и убил много врагов. Не верьте, если кто-то сказал, что я погиб. Я щедро награжу тех, кто поможет выйти к грузинским крепостям. А если кто-то посмеет напасть – за мной идет тысяча всадников союзных алан. Так что выходите и получите обещанную награду. Я Давид Багратид клянусь, что сдержу свое слово!

Впереди слева по склону из-за валуна показалась фигура воина в высокой меховой шапке, прошитой стальными пластинами. Он был одет в кожаный панцирь, укрепленный стальными бляхами. В правой руке воин сжимал длинный прямой меч, в левой – маленький круглый металлический щит. Он что-то прокричал гортанным голосом и несколько раз крутанул мечом над головой. И долина мгновением ожила, зашевелились кусты, зашелестели каменные осыпи. Показалось не менее сотни воинов, живописно одетых и вооруженных.

Давид гордо улыбнулся:

– Это сваны. Наши союзники. Все в порядке.

Как выяснилось, горцы уже в течение нескольких дней выслеживали их. Установив, что их всего одиннадцать человек, решили устроить засаду и захватить чужеземцев в плен, либо убить и взять законную добычу. А добыча ожидалась богатая! Одни только лошади являли собой для них огромную ценность. Засада была устроена таким образом, чтобы запереть их в тесной долине и в случае отказа сдаться, перебить всех камнями, которые они успели подкопать и подготовить к сбросу с крутых склонов. Спасло путников от уничтожения только то, что камни могли покалечить лошадей. Ведь человеческая жизнь ценилась здесь куда как ниже, чем хорошие скакуны.

Сваны оказались гостеприимным народом, очень простым, в чем-то даже наивным и удивительно доброжелательным в общении. Как это совмещается с их непреклонной воинственностью? Ответ на этот вопрос в первые моменты общения пытался искать Данила. Он почувствовал, что грозная опасность, пусть на время, отступила. И ему было интересно познакомиться с этим удивительным народом, живущим в неприступных горах. Но спустя несколько минут на него снизошло состояние сонного расслабления. Он засыпал на ходу и на одном из поворотов чуть не свалился с коня. Увидев это, к нему подъехала Афак и всю дорогу заботливо поддерживала его за плечи, не замечая ревнивых, обжигающих взглядов Давида, ехавшего на своем великолепном коне сзади. Грузинский вельможа после встречи со сванами по-настоящему преобразился. Он теперь являл собой особу из царственной семьи и видного военачальника могучей грузинской армии, к которой даже крестоносное воинство шло на поклон.

Их привезли в одно из сванских селений, находящееся совсем недалеко от злосчастного ущелья. Гостеприимное застолье сразу сняло напряжение с путников. А Данила к своему стыду заснул прямо за столом. Хозяева его простили и отправили ночевать в уютную большую комнату глинобитного дома. Данила провалился в благодатный сон, принесший удивительные видения, смешавшие настоящее, прошлое и будущее.

Во сне он бродил по родным дубравам, слушал шепот берез, обнимал мать, сестру и брата. Главным в этих видениях были пронзительно ясные человеческие образы. Все время хотелось рассказать окружающим о великом плане, который вызревал в его голове.

Ставшее послушным чьей-то воле время перенесло его в детство. Вот они всей семьей, с улыбающимся живым отцом во главе, едут, вместе с другими паломниками в Троицко-Сергиевскую обитель. Телега, наполненная душистым, недавно скошенным сеном, мягко покачивается. Дети смотрят снизу вверх на статные высокие дубы, растущие вперемежку с березами и осинами. И кажется, что весь мир кружит вокруг них таинственный и прекрасный хоровод. Даниле тогда было 10 лет. Но память так ярко и могуче явила видения этой поездки и встречи с Великим Старцем, что сладко заныло сердце и захотелось еще глубже погрузиться в тот прекрасный мир, в котором их семейное счастье соединилось с образами паломничества в Троицко-Сергиевскую обитель. Он тогда еще почувствовал – Преподобный меняет многострадальную Русь, создает для нее новую жизненную основу, дает ей невиданные ранее силы и новый путь развития, превращая ее в мир праведности, справедливости и нравственности. Перед Данилой предстала образная сцена встречи с Преподобным, когда он, десятилетний мальчик, смотревший на него с восхищением и надеждой, встретился глазами с Отцом Сергием. И почувствовал какой-то могучий, таинственный импульс энергии, превращающий его из ребенка во взрослого, сильного, целеустремленного человека. Преподобный сказал тогда:

– У этого мальчика высокое предназначение. Пусть Святая Богородица осветит его путь. – Посмотрел еще раз в сияющие детские глаза. – Запомни, через десять лет мы встретимся Данила. Обязательно встретимся!

Данила хорошо запомнил черты его лица, жесты, а главное – его глаза и последние слова, что прозвучали в соборе у иконы Божьей Матери. Именно у этой иконы Преподобный молился денно и нощно… Тогда, закончив молитву, игумен сказал: «Отрок Даниил, тебя ждут великие дела. Я буду ждать тебя через десять лет, чтобы благословить на служение Отечеству». Во сне Преподобный говорил еще что-то, поддерживающе, одобрительно склонял голову и благословлял. Говорил удивительным языком об отдании всех жизненных сил великому делу, которое навсегда останется тайной для тех, во имя кого это грандиозное дело задумано…

Данила вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха, что возвышающие потоки, приносящие могучие видения, иссякли и покинули его. Приподнялся над постелью, очнулся и ощутил вкус губ Афак. Женщина страстно целовала его, удерживая сонную голову обеими руками. Потом приподнялась на коленях, насмешливым жестом приложила указательный палец к своим обольстительным губам и исчезла в предрассветной тиши.

После этой первой спокойной ночи, окутавшей защитным ореолом необычных путников, накрепко связанных волей одного человека в единое целое, на Данилу снизошло просветление. Пробудившись ранним утром от удивительного поцелуя восточной красавицы, он словно воспарил над землей и увидел сверху пройденный путь как строгое, важное испытание себя и своих друзей. И каждый шаг этого пути позволял все более просветленно осознать свое предназначение. Самое важное в этих видениях наяву было четкое уверенное осмысление дальнейшего пути. Ему и его друзьям обязательно надо вернуться на Родину и достичь духовного центра земли русской – Троицко-Сергиевской обители.

Перед ним словно разложили огромную карту, на которой были четко расставлены вехи его пути: уютный Тифлис с его замечательными термальными банями, покоем и негой. Следом предстали свинцовые волны Черного моря, насыщенные суровыми осенними ветрами. И удивительная столица того сказочного края, важная веха на пути домой – Трапезунд.

Громкий насмешливый голос грузинского князя вырвал его из мира грез:

– Ты не думай одним махом получить себе в подарок драгоценности и эту красивейшую женщину. Не забывай – ты всего лишь солдат-наемник, у которого нет будущего без сильного покровителя и защитника.

Данила ответил сразу, спокойно и твердо, смотря в глаза Давиду:

– Сейчас я думаю об одном, как помочь своей Родине. Для этого я должен попасть к нашему великому наставнику, Преподобному Сергию Радонежскому, припасть к его ногам и отдать ему все драгоценности, способные послужить земле Русской. Только он поможет найти им должное применение. Только он способен решить судьбу нашей страны. И ты, Давид, должен знать – у меня нет и не будет других мыслей, кроме как о моем долге. Ты должен понять – стоит мне уйти с этого пути, вся моя жизнь окажется пустоцветом. Ты должен помнить – твоя жизнь спасена этим великим человеком, его помыслами милосердия и служения Отечеству. Ты ведь православный человек! И теперь твой долг помочь мне и моим спутникам добраться до Московского княжества, до Троицко-Сергиевской обители. А что касается Афак – да она мне очень нравится, но полюбить ее и отдаться этой любви – значит предать мою идею, мою землю, мое Отечество. Поэтому Афак я оставлю на твое попечение. Я уверен – ты не будешь ее принуждать, ты достойно обойдешься с нею.

Данила не знал, что Афак стояла рядом, за прямоугольным проемом, занавешенным шерстяной тканью, и слышала каждое слово, молча роняя слезы.

Гордый грузинский вельможа растерянно смотрел на Данилу, его гневливая ревность внезапно ушла в небытие. Так решился конфликт, способный рассорить самых близких друзей.

Тифлис

Путешественники поневоле прожили в Тифлисе две легкие, праздные недели. Это был и заслуженный отдых, и погружение в феерическую жизнь огромного культурного центра Кавказа. Их поселили прямо в фамильном замке Давида, на окраине города. Спустя всего пару часов после прибытия в Тифлис на небольшой площадке перед домом и в прилегающих улицах собрались родственники и друзья князя, восторженно приветствующие его. Для всех их явление молодого, сильного духом вождя живым и здоровым в самом деле казалось чудом. Ведь оставшиеся в живых воины ушли от погони после того, как Давид смелым ударом отсек преследователей, перебил несколько сотен ордынцев. Спасенные конники, элита грузинской армии и принесли печальную весть о том, что он доблестно погиб в неравном бою, дав возможность лучшим всадникам захватить трофейных запасных коней, оторваться от погони. Несколько дней в память о его геройской гибели в городе читали заупокойные молитвы. А его мать приняла решение уйти в монастырь. Что и должно было произойти уже на следующей неделе. Отец Давида сложил голову десять лет назад в тяжелой битве на Тереке с турками-сельджуками. Весь город горевал по поводу гибели славной ветви Багратидов, прерывающейся на Давиде.

Пока Давид купался в лучах славы и скромно упоминал о роли Данилы в его спасении, беглецы осматривали город, посещали православные храмы, молились за успех их замыслов и за благополучное возвращение на родину. Тохта, не причислявший себя к сторонникам православия, во всех этих посещениях не отставал от них, стоял в храмах со свечой в руках и что-то шептал полными, круто изогнутыми губами.

Князь Давид купался в лучах славы и всеобщего почитания. Все общество Тифлиса считало, что именно благодаря жертвенности Давида и его воинов удалось отвести ордынские войска от нашествия на Грузию, на Тифлис, что было по тем временам настоящим подвигом. Если с многочисленными завоевателями (сельджуками, крестоносцами-франками, хорезмийцами, кочевниками Кара-Коюнлу) можно удавалось находить общий язык, то с Ордой было бесполезно разговаривать. Ордынцы приходили с одной целью – захватить города, села, все разграбить, сжечь, население перебить и взять небольшое количество пленных для выкупа и продажи.

Данила, побродив с друзьями по городу, посидев на пирах, остро почувствовал зов родной земли. Он стал каждый вечер тревожить Давидами просьбами о срочных сборах в дальнюю дорогу. Давид ссылался на неотложные дела, на очередные набеги кочевников, доходивших до окрестностей Тифлиса.

Афак. на перепутье

Афак в эти дни редко появлялась на публике. Она искала уединения, в поисках тишины бродила по замку. Иногда выходила в город в сопровождении преданных слуг князя.

Все попытки Давида прорваться в отведенные ей покои прерывались с отчаянной решимостью. Уязвленное самолюбие вельможи требовало сатисфакции. И однажды утром Давид, наполненный холодной злобой, решительно вошел в покои Афак. Женщина сидела у маленького стола, инкрустированного полудрагоценными камнями. Она была одета в самое скромное платье из того шикарного гардероба, что щедро выделил ей князь. Он холодно спросил:

– Ты пренебрегаешь мною, моим гостеприимством. Ты прекратила общаться и разговаривать, словно попала в дом к твоим врагам. А ведь все было сделано для того, чтобы спасти тебя от страшной беды. Требую, чтобы объяснилась. Может, кто-то смертельно обидел тебя?

Женщина встала и повернулась к раннему визитеру, скромно и покорно склонила голову:

– Прости меня, князь, я виновата. Но я и сама не понимаю, что со мной происходит. Я потеряла свою прежнюю жизнь. Мой муж умер. Мой дом исчез с лица земли. Родственники наверняка убиты или находятся в плену. Вы с Данилой спасли мою жизнь и мою честь, за что я вам бесконечно благодарна. Но я теперь застыла на перепутье. Я не знаю, куда и с кем мне идти. Я тебя очень ценю, Давид, и прошу дать мне время для того, чтобы сделать свой выбор.

После этого разговора князь стал собираться в дорогу, что было по тем временам делом весьма непростым. По всему пространству Трапезундской империи бродили небольшие, но необычайно подвижные, крайне жестокие шайки сельджуков, хорезмийцев. Ходили слухи о военных приготовлениях мамлюков, сумевших разгромить даже монгольские орды. С моря вторгался мощный венецианский флот.

Всемогущий Константинополь, разгромленный и униженный крестоносцами, не мог оказать серьезной помощи православной империи. Скорее наоборот, константинопольские правители не раз обращались за помощью к Трапезунду и Тифлису в надежде защититься от агрессивных соседей.

В этих условиях Давид решил нанести визит вежливости императору Трапезунда во главе тысячного конного отряда. Тем более что с императором он в свое время провел в Тифлисе более года, обучаясь у самых лучших учителей империи. То были лучшие годы в жизни Давида. Был жив и крепок отец. Страна в течение нескольких лет не подвергалась налетам воинственных соседей. Но скоро краткое спокойствие рухнуло, а вместе с ним и тот привычный сытый и спокойный мир… И теперь пришла пора укреплять союзнические отношения Грузии с молодой православной империей. Никто в те времена и предположить не мог, что спустя шесть столетий русские войска войдут в многострадальный Трапезунд с надеждой возродить ту удивительную цивилизацию⁸.

Со дня на день Данила ожидал решения о выступлении в поход. Спокойный, ленивый образ жизни грузинской знати втягивал, превращался в привычку. Уже в обеденное время подавали изумительное хачапури, искусно приготовленный шашлык из молодой баранины, множество блюд из теста с сыром. Все это надо было запивать выдержанным красным и белым вином из неисчерпаемых подвалов замка. Зачастую изысканный обед плавно перетекал в вечернее застолье.

В этот вечер Данила, обычно сдержанный в винопитии, поддался тостам, которые пламенно произносил хозяин замка, трижды принимал огромный рог вина, торжественно подносимый самим Давидом. Потом долго сидел во внутреннем дворике замка, вспоминал родителей, брата, сестер и мечтал о будущих свершениях, об освобождении Родины от ордынского ига… Где-то глубоко внутри заныло, защемила тоска по дому. Внезапно вспомнилась красивая соседская дочка Ольга, ее сочный поцелуй на Пасху, когда внезапно она поцеловала его прямо в губы… Следом перед глазами представилась обнаженная Афак, смотрящая ему в глаза долгим испытующим взглядом и говорящая: «Делай со мной что хочешь…». Данила встряхнул головой и смущенный отправился в свои покои.

Там быстро разделся и нырнул под теплое одеяло из мягкой козьей шерсти. Поленился встать загасить плошку. Сквозь сомкнутые веки уловил колебание язычка пламени и рывком присел: перед ним стояла Афак. Обольстительно покорная и решительная, она подошла к кровати, взяла его за плечи, едва шевеля губами, смотря Даниле прямо в глаза, своим низким завораживающим голосом сказала:

– Смотри мне в глаза, Даниил! Я пришла к тебе попрощаться и сказать: «Я люблю тебя, твои глаза, твое тело, твою душу так, как никогда никого не любила. Я знаю, ты не можешь стать моим мужем. Так подари мне всего одну ночь. Я знаю, ты любишь меня, но ты верен своему долгу и никогда нам не стать мужем и женой. Твой долг выше нашей любви. Так прими меня всю на эту единственную в моей жизни счастливую ночь.

Данила обнял молодую женщину и почувствовал, как проваливается в другой, неведомый ему доселе мир…

Ранним утром, полусидя на кровати, вдруг сказал тихим умиротворенным шепотом:

– Я спросил себя: «Что это было?». В голове зазвучал ответ, кто-то неведомый сочувственно произнес проникновенным голосом: «Лучше не спрашивай… Потому как ответ может поразить твое сердце. Ты выбрал жизненный путь, путь служения. А сегодня ты познал великую тайну любви. Ты узнал, что это такое – любимая женщина, ее душа, плоть, руки, обнимающие тебя. Это божественный дар и тяжелейшее испытания для тебя. От того, как ты его пройдешь, зависит весь успех твоего дела, твоей жизни. Тебя старались защитить от этого. Но любовь взяла свое. Есть у нее такое свойство – таинственное умение преодолевать, обходить все преграды. Ты стоишь на перепутье и выбор только за тобой. И никто не вправе вмешаться…

А в это время Афак читала стихи Низами, пыталась переложить с персидского на тюркский:

Сдавать сердца – невыгодный обычай.

Ты сердцем яр. Опомниться спеши.

Разгневан ты, я ж молвил от души.

В любви к Ширин тебе какая радость?

Сладчайшая в душе влюбленной – сладость.

Ты зришь ее всю ночь, как небосклон?

Когда усну. Но недоступен сон.

Когда гореть не станешь страстью злою?

Когда усну, прикрыв себя землею.

И поклялась она, взор поднимая свой,

Всезрящим разумом, душою огневой.

Предвечным куполом, высоким, бирюзовым,

Истоком пламени и солнцем вечно новым,

Всей райской красотой, всей прелестью небес

И каждой буквою всех, всех земных словес.

Тем поклялась живым, кто будет жить вовеки,

И тем взирающим, кто не опустит веки…

Афак с грустью посмотрела на любимого. Она всей душой понимала его состояние. Понимала она и то, что Данила застыл на перепутье, раз за разом переживая состояние мучительных сомнений. И неправильный выбор может стать причиной его жизненного крушения.

Спустя полчаса Афак принесла Даниле томик Низами в богатом переплете. К корешку переплета было закреплено несколько изящных шелковых лент. Выбрав наугад одну из закладок, прочел подстрочный перевод на русский, написанный чьей-то заботливой рукой:

Зачем тебе унижаться перед подлецами?

Зачем быть игрушкою недостойных?

Что ты склоняешь головой перед всякой затрещиной?

Зачем ты покорно принимаешь всякое насилие?

Выпрями спину как гора.

С мягкосердечными будь суров,

Унижение несет внутренний ущерб,

Смирение перед несправедливостью рождает вялость.

Будь словно шип с копьем на плече —

Тогда возьмешь в объятия охапку роз⁹.

На следующий день Данила остался в своих покоях, сослался на внезапную болезнь. Два дня он не выходил из комнаты, не принимал пищи. Пил только воду. Молился перед иконой Божьей Матери, просил наставления. Мысленно многократно обращался к Преподобному, просил помочь, поддержать.

На третий день побледневший, осунувшийся Данила вышел во внутренний двор замка и с наслаждением вдохнул свежий утренний воздух. Он выбрал дорогу самоотречения. И теперь ничто не могло помешать ему.

Трапезунд

Через два дня путники собрались в дорогу. Накануне Данила собрал всех друзей для откровенного разговора. Каждый из них должен был выбрать свой путь. Всего из обреченной Гянджи выехало 11 путников. Прекрасная вдова Афак оставалась в Тифлисе. Остальные девять: Данила, Тохта, Плясун, Ахмат, Петр, Олег, Сергей, Михаил, Евпатий решили возвращаться в родные места. Тохта и Ахмат захотели идти вместе с друзьями на службу к великому князю Московскому. Князь Давид, как и обещал, собрался проводить соратников до Трапезунда и помочь им добраться до Руси. Данила сказал так:

– Дорогие мои, я несу на себе ответственность за ваши жизни до перехода границы Московского княжества. Там, вы знаете, я должен явиться в Троицко-Сергиевскую обитель и исполнить свой обет. Судьбу мою будет решать сам Игумен. Вы же вольны выбрать любой путь – идти на службу к Великому Московскому князю или избрать другой путь. Сейчас я каждому из вас даю по десять золотых монет. Остальное – неприкосновенное достояние Отечества. Его я передам Преподобному. Себе не хочу оставлять ничего. А

сейчас давайте дадим клятву – стоять друг за друга горой, разделять поровну все смертельные опасности. Даже тела любого павшего не оставлять врагу. Все вместе мы сила и мощь. Будем жить вместе, или умрем достойно вместе!

То был торжественный момент. Даже князь, не планировавший давать клятву, подошел последним к Даниле и поклялся как все, положив руку на библию, написанную на грузинском языке. Тохта и Ахмат дали клятву, приложив руки к листку желтоватой бумаги, на которой арабской вязью была написана важная выдержка из Корана. Афак смиренно подошла к Даниле и неожиданно встала перед ним на колени, порывисто поднялась и сказала, словно прочла неизвестную молитву спокойным, уверенным голосом:

– Ты великий воин, ты мой спаситель. Ты и жизнь свою решил посвятить спасению людей. Ты уже стольких спас от мучительной и бесславной смерти. А меня ты спас от участи пострашнее смерти. Я буду молиться за тебя, за то, чтобы Всевышний помог тебе выполнить все задуманное. Я остаюсь здесь, не хочу быть тебе обузой, но моя душа улетает с тобой в то славное будущее, которое ты построишь своим братьям, соотечественникам. В своих мыслях и мечтах я всегда буду с тобой.

Наутро путники покинули гостеприимный Тифлис. Во главе отряда ехал Давид со своим знаменосцем, следом Данила с друзьями. За ними двигался почетный эскорт – тысяча отборных конников. Время требовало, чтобы визит вежливости братских стран наносился с участием грозной конницы – лучшей на Кавказе. Всадники сопровождения хорошо знали свое дело – далеко вперед, вправо и влево постоянно уходили конные дозоры на великолепных скакунах. Дозорные, возвращаясь, докладывали своим военачальникам каждую деталь увиденного: следы конников, животных, пеших путешественников, опросы странников, подозрительные облачка пыли и т. п.

В дороге просвещенный грузинский князь увлеченно погружал своих новых друзей в историю Ближнего Востока. Он любил рассказывать о своих предках, о великом грузинском монархе Давиде Строителе, царице Тамаре, некогда могучем грузинском государстве, простиравшемся от Черного до Каспийского морей.

Однако Данилу и его друзей более всего поразил рассказ о рождении и гибели целых цивилизаций, об исторических драмах, происходивших на Ближнем Востоке.

Византийская империя к тому времени еще не оправилась от разрушительного, подлого IV крестового похода, подорвавшего веру в справедливость и истинность крестоносной идеи. Разрушение идиллий завершилось уже в XIV веке французским деспотом Филиппом Красивым и папой Клементом V, уничтоживших орден рыцарей Тампля и сжегших живыми на кострах магистра Жака де Моле и его сподвижников. (Исследования историков показали, что все обвинения против тамплиеров были ложными, что все обвиняемые подверглись чудовищным пыткам, под воздействием которых признались в самых нелепых преступлениях. А обвинители руководствовались одним – стремлением овладеть деньгами тамплиеров и их многочисленными замками.) Борьба за власть и деньги привела к всеобщему кризису христианства.

На Ближнем Востоке к этому времени появились новые силы – монгольская бронированная конница во главе с монгольским ханом, чингизидом Хулагу. Высочайшая дисциплина, воинская выучка обеспечили разгром всех местных эмиров и удельных князей. Участие в походах мощного корпуса китайских инженеров-саперов, специалистов по постройке мостов и стрельбе из мощнейших по тем временам катапульт позволили им без труда взять Багдад и другие крупные города и крепости Малой Азии.

Следом вторглись турки-османы, решившие «очистить от скверны» огромные территории Малой Азии. Османы были одинаково безжалостны как к христианским государствам, так и к осколкам мусульманских эмиратов, к ордынским ставленникам. В то время новую турецкую державу возглавил султан Баязед, талантливый и жестокий военачальник, прозванный «Молниеносным» за многочисленные молниеносные победы над европейскими рыцарями, персами, арабами, кавказскими государями. Но по пятам османов неумолимо зашагал новый, невиданный хищник из Центральной Азии – Тимур, прозванный «Ленг» (хромым).

Даниле и его друзьям сказочно повезло: крупных войн в это время не было. По всей Малой Азии бродили лишь небольшие шайки грабителей. За ними, как водится, охотились специальные подразделения армий многочисленных правителей Кавказа и Ближнего Востока. Могучая османская армия воевала в Европе, захватывая все новые королевства, порабощая сербов, болгар, венгров, хорватов.

Повезло путникам и с погодой: стояли спокойные, теплые безветренные дни. Лишь по ночам с севера дул ледяной ветер, напоминая о близком приходе зимы (зачастую и зимы в этих местах были теплыми, приносящими лишь холодные дожди). На юго-восточном побережье Черного моря их ожидало редкое природное явление – головной отряд всадников накрыло легкое невесомое облачко из маленьких паутинок. Несколько мгновений приостановившиеся путники очарованно смотрели на фантастическую картину – тысячи паутинок, отражая солнечные лучи, создали феерию нежных пастельных красок, словно теплые мягкие разноцветные лучики осветили им путь. А Даниле сказочные лучики нарисовали в небесной синеве портрет прекрасной Афак. Он просуществовал в прозрачном воздухе всего лишь минуту и милосердно растаял, спасая юношу от завораживающих грез.

Значительная часть пути путешественников пролегала вдоль побережья. Была поздняя осень и море штормило, накатывая на берег свинцово-серые валы. То и дело попадались рыбацкие поселения, состоящие из пары десятков утлых домиков, наспех сооруженных из серой глины и крытых соломой. В двух верстах от одной из сел расположился наблюдательный пост трапезундской армии. Он представлял собой высокую квадратную стену, выложенную из прочных, небрежно подогнанных глыб известняка. Внутри стены располагались казарма и высокая башня, сработанная из мощных стволов ливанского кедра. Башня возносила высоко в небеса небольшое кубическое помещение, выполненное из тщательно подогнанных бревен, щели между которыми были заделаны специальной глиной. Наверху, на крыше наблюдательного пункта громоздилось сооружение странной формы.

Все это путники успели заметить благодаря странным манипуляциям маленького гарнизона. Там, наверху, издавая странные скрипучие звуки, заработал какой-то механизм, отражающий солнечные лучи в определенном направлении. Первым к наблюдательному пункту подъехал заместитель Давида, облаченный в нарядную, темно-коричневую кирасу с серебряным обрамлением. Он прокричал несколько фраз на греческом языке, заставивших весь гарнизон засуетиться и выстроиться в церемониальную шеренгу у немедленно открывшихся ворот. Оказывается, их ждали. А приспособления на крыше наблюдательной вышки представляли собой систему зеркал, передающих сообщения следующей вышке, находящейся на много верст западнее. Была в пределах видимости и вышка на юге, также принимающая и передающая кодированные сигналы.

Данила с Тохтой и Давидом поднялись на башню. С восторгом и изумлением изучали систему поворотных зеркал. Потом начальник гарнизона показал на небольшую кучку ровно нарезанных дров, пропитанных специальным составом. В случае нападения врага в пасмурную погоду или ночью дрова зажигались и давали светодымовые сигналы, оповещающие о вторжении врага. В резерве стражники держали и специально обученных почтовых голубей. Все пространство внутри стен тщательно убрано. В образцовом состоянии содержалась бетонная цистерна с питьевой водой, продовольственный склад, конюшня, лазарет. Начальник гарнизона не без гордости рассказал, что три года назад этот пункт подвергся нападению. О вторжении своих успели предупредить дымовым сигналом и выпущенными почтовыми голубями. Нападавшие принадлежали к мародерам из числа хорезмийцев, наиболее свирепых врагов империи. В живых они никого не оставляли. Эти разбойники были хорошими наездниками и непревзойденными мастерами в стрельбе из лука. Стражники оказали им серьезное сопротивление – знали, что капитуляция означает мучительную смерть, поэтому дрались до последнего. Показали врагу искусство скорострельной стрельбы из арбалетов. Положили у стен много коней и всадников. А когда хорезмийцы все же забрались на стены – дрались до последнего. Помощь подоспела, когда в живых оставалось всего восемь стражников, да и те были ранены. Хорезмийцы ушли не солоно хлебавши. Погибших стражников с почестями похоронили. Среди выживших оказался и нынешний начальник. Он получил за свой подвиг сразу две награды – трапезундский орден «Утренняя звезда» и добротный участок пахотной земли близ столицы.

Между тем сигналами посредством зеркал путешественникам передали, чтобы они передвигались скорее, так как через два-три дня ожидался ураган. В это время года ураганы были частым явлением и приносили много вреда. Бывало, в такие ураганы ветер уносил лошадей вместе с всадниками, бросал их на острые прибрежные скалы.

Данила и его друзья были поражены продуманностью, внимательным отношениям к безопасности властей. К тому же предсказание и предупреждение о непогоде стало для них настоящим потрясением.

Результатом посещения армейского поста стало ускорение движения. Перед этим кони и люди основательно подкрепились. Всем всадникам дали установку на то, чтобы через два дня быть в Трапезунде. Скоростному передвижению помогло и то, что за каждым всадником из полка охраны закреплялись запасные лошади – жизнь научила грузинских и греческих воинов брать пример с кочевников…

Император

К Трапезунду подъезжали в странной, обволакивающей все окружающее пространство тишине. Воздух превратился в густую субстанцию, не желающую насыщать легкие целительным кислородом. Встретившие конный отряд конные воины городской стражи торопливыми жестами просили, умоляли путников ускорить движение. Когда городские ворота со скрипом захлопнулись за ними, гости поняли, чего так опасались стражники. Налетевший шквальный ветер начал сбивать с ног городских стражников. Кони испуганно заржали. Их едва удержали от панического бегства по улицам города. Данила представил себе, каково им пришлось, опоздай они хотя бы на полчаса… Спустя десяток минут весь город накрыла свирепая пылевая буря, заставившая все население попрятаться по домам.

Вскоре, после того как буря ослабла, их принял сам император Алексей III с титулом Императора Востока, Иверии и Ператии.

Давид знал об этом приеме еще в Тифлисе, поэтому путников тщательно готовили к этому. Ему Вспомнилось, как лучшие портные Тифлиса, работая ночами, подготовили в нужные сроки великолепную одежду для Данилы и его товарищей: камзолы из парчи, бриджи из плотных шерстяных тканей, шелковые и хлопчатобумажные рубашки, обшитые золотыми и серебряными нитями пояса. Не забыли снабдить серебряными нитями и кожаную обшивку колчанов для стрел и ножен для мечей и кинжалов. Во время последней примерки путешественники собрались в обеденном зале замка и – ахнули от удивления. Они выглядели словно знатные грузинские вельможи, пришедшие на званый прием. Собственно, так оно и было: их готовили к приему у правителя одного из сильнейших государств того времени¹⁰.

Знаменитый владетель лучших земель Ближнего Востока представлялся путешественникам крупным, властным владыкой с громоподобным голосом, от которого дрожали враги. На деле император оказался невысоким, хрупким мужчиной с красивым лицом поэта и мечтателя, грустными серыми глазами. Было видно, что его тяготит придворная церемония встречи, которая должна показать гостям все величие имперской власти. Не дожидаясь завершения придворного церемониала, он спустился с возвышающегося трона и поспешил заключить в объятия князя Давида, трижды поцеловал его и воскликнул:

– Я так ждал тебя, мой лучший друг. В последние дни вспоминались наши детские игры, шалости. Ты тогда был старше и был так снисходителен ко мне, так помогал мне пережить расставание с родиной, родителями. Ты мне был настоящим старшим братом и останешься им на всю жизнь.

Потом император поздоровался с каждым из гостей, смотря прямо в глаза прямым, изучающим взглядом. Первым в ряду выстроенных в линию путешественников стоял Данила. Обойдя весь ряд, император вернулся к нему, внимательно, словно стараясь проникнуть в самые сокровенные мысли, осмотрел его. Встретившись глазами с императором, Данила ощутил в его взгляде насыщенность могучей, всепоглощающей энергией. То была энергия властной силы, способной казнить и миловать, одним взмахом ресниц решать судьбы тысяч людей. Такие глаза отдавали приказы, которые невозможно было не выполнить.

Император несколько бесконечно длительных минут стоял напротив Данилы, словно считывая его внутреннюю суть и решая, стоит ли ему доверять. Потом изящно сделал два шага назад, повернулся к Давиду и заключил:

– Знаешь, старший брат, этот мóлодец способен изменить мир. Такие люди – большая редкость в наше время. Я бы рекомендовал тебе приблизить его к себе и сделать своей правой рукой в управлении всем грузинским войском. Но я тебе не дам такого совета, потому что этот молодой человек уже заряжен какой-то могучей идеей. Скорее всего он жаждет спасти и возвысить свое отечество. Ох, как нам нужны союзники на севере, в Руси, граничащей с дикими степями, где рождаются свирепые орды кочевников, разбойников и потрошителей. Сколько еще зла они принесут цивилизованному христианскому миру, прежде чем уйдут в небытие… И остановить их смогут только такие, пока неприметные воители как этот молодой русич. Скажи, Давид, тебя от смерти спас именно он?

Давид принялся рассказывать властителю историю своего чудесного спасения. Но тот уже был во власти других дум и хлопот. Обняв друга за плечи, повел его в соседний зал, махнув призывно рукой всем остальным. Когда раскрылись двустворчатые двери справа от трона, друзья увидели длинный широкий стол, уставленный блюдами с дичью, изысканными сладостями, гранатами, фруктами и кувшинами с лучшими винами. И начался настоящий праздничный прием с многочисленными славословиями, приветственными тостами. Пир был насыщен изысканной едой, питьем и, конечно же, выступлениями артистов, шпагоглотателей, канатоходцев, искусных гимнастов. Император ушел в самый разгар веселья, уводя с собой Давида. Следом за ним шагнул к выходу и Данила. Заметив это, император усмехнулся и сказал по-русски:

– Мой молодой друг не приемлет веселья и развлечений, так как душу его жжет неисполненный долг и жажда сотворения справедливости. Мне это очень хорошо знакомо и я постараюсь помочь тебе. Через неделю в Кафу отправляется мой корабль с полномочным посланником к тамошнему правителю. Тебе и твоим людям выделят места на этом корабле. Мои люди помогут тебе и дальше проплыть по морю, которое кипчаки называют Балык Денгиз – рыбное море. За день до отъезда приходи ко мне. Хочу тебя кое о чем расспросить. А пока наслаждайся моим городом. Он прекрасен…

Утром следующего дня Данила с друзьями отправился исследовать город. Данила за свою жизнь видел всего два города – Псков и Москву. То были смутные детские воспоминания. Тогда ему все виделось непомерно большим, начиная с городских стен и кончая православными церквями с вознесенными в небо колокольнями. В памяти остался колокольный звон, в котором для мальчика звучал непонятый призыв, словно кто-то неведомый старался пробудить его от сна и вознести в новый мир, насыщенный запахом ладана и мыслями о любви, справедливости и божьей благодати. В Трапезунде все было другим. В Пскове и Москве в это время уже стояли морозы, дороги затягивало снежными поземками. А здесь ярко светило солнце, посылая отраженные от венецианских стекол лучики прямо в глаза, словно предлагая разделить радостное ощущение жизни.

Кругом звучала разноголосица. Мужчины и женщины говорили громко, порывисто, часто повышали голос, срываясь на крик. Говорили более всего на греческом, кипчакском, но довольно часто звучала речь народов Апеннинского полуострова, на которой громко и бесшабашно разговаривали между собой венецианцы, пизанцы, миланцы. Кое-где звучали цветастый франкский и воинственный германские языки.

Городские улицы, строгие, ровные, словно солнечные лучи, исходили из городского центра – огромного рынка, состоящего из многочисленных построек – богатых купеческих магазинов, рядом размещялись строения попроще. Поближе к границам города расположились совсем скромные лавки, выстроенные в длинные ряды на небольшом удалении от высоких каменных оборонительных стен.

Данила с друзьями дважды обошли весь рынок, дивясь многочисленным товарам, шелкам, льняным, шерстяным тканям, детским куклам, забавно подмигивающим почти живыми глазами. Пожалуй, самым большим был участок рынка, на котором торговали оружием. Здесь выставлялись напоказ фигуры рыцарей, закованные в великолепные латы, диковинной формы шлемы с приподнятыми забралами, непробиваемые, изящные кольчуги из тончайших прочных стальных колец, мечи, сабли, боевые топоры, копья, луки, арбалеты разных конструкций с могучими болтами, хищно оперенными стрелами. В отдельном ряду продавались длинноствольные тюфяки¹¹.

Данила остановился у этих рядов, несколько минут смотрел на тюфяки, приподнял один из них над прилавком и принялся расспрашивать продавцов о новом оружии. Внезапно почувствовал сзади сбоку чей-то взгляд. Словно в него целился опытный стрелок, не знающий промаха. Резко, рывком повернулся и встретил взгляд васильковых глаз из недавнего прошлого. Память услужливо воспроизвела лагерь бродников, лихих союзников ордынцев, их военачальника, ладного крепкого воина с васильковыми глазами. Что они делают во вражеском для них городе? Может они только разведчики, следом за которыми, прячась и маскируясь, шествует ордынская конница?

Данила легкими плавными, быстрыми движениями обошел толпившихся у оружейных рядов людей и встал перед Вакулой глаза в глаза, проговорил по-русски:

– Здоров будь, Вакула! Вижу, узнал ты меня. Да чтобы поняли мы друг друга правильно, скажи, ты здесь как разведчик прибыл? Если Орда тебя послала, то нам не по пути. Выдавать тебя не стану, но и пребывать здесь не позволю. Мы здесь среди друзей и союзников. А ты?

Вакула улыбнулся широкой открытой улыбкой:

– И ты здоров будь. Я здесь по делу. Мы со здешним императором переговоры ведем. Он нас на службу к себе зовет. Мы ж православные и он православный государь. А с Ордой мы не воюем. Нам это не сподручно. Нам надо находить с Ордой общий язык. Ваш князь Александр Ярославич в свое время понял это и сохранил Русь. Вот и мы также, выживаем. А о тебе мы уже много слышали, как ты в главном сражении выжил и друзей своих сберег. И как ты на Кавказе с друзьями своими исчез без следа. Наверное, мой совет вспомнил…

Данила посмотрел в васильковые глаза, улыбнулся тепло, доверительно:

– Видно, судьба неслучайно нас тогда свела. Нужны мы друг другу по жизни. Ты приходи к правым воротам в цитадели завтра утром, потолкуем. Чувствую, нам еще не одно дело надо вместе сделать.

Вместе с Вакулой и своими соратниками небольшой плотной группой подошли к рядам с огнестрельным оружием. Тюфяки, разложенные на грубо оструганных досках прилавков, притянули Данилу. Он забросал продавцов десятками вопросов – благо рядом стоял Вакула, знавший греческий язык, на котором изъяснялись оружейники. На какое-то время он забыл об окружающем, внимая только рассказам мастеровых, погрузившим его в другой мир, в нем виделись удивительные сцены потешных сражений, перестрелок и настоящих битв.

Через полчаса продавцы, Вакула, Данила со своей командой вышли за городские стены, неся с собой несколько тюфяков и миниатюрные деревянные бочонки, наполненные черным зельем. Вскоре подошли к уединенному месту – плоской площадке, окруженной густым колючим кустарником. Мастеровые с подручными быстро расставили мишени из толстых досок. Данила мысленно загадал дальность стрельбы – 70—80 шагов и был немало удивлен, когда подмастерья отсчитали более сотни шагов и плотно закрепили квадратные мишени на заранее установленных столбах.

Главный оружейник, Никол, обладатель густой, наполовину седой броды, лукаво глянул на Данилу и стал что-то быстро говорить, размахивая руками и подталкивая Данилу назад, на несколько шагов в сторону от устанавливаемых на сошки тюфяков. Вакула пояснил:

– Для первого раза тебе и твоим друзьям стоит немного отойти назад и закрыть ладонями уши. Иначе оглохнешь. А из ушей пойдет кровь. И вообще, ты ему понравился. Он хочет уберечь тебя от ошибок и как следует обучить тебя и твоих друзей мастерству стрельбы из этого нового оружия. И еще он говорит, что люди, полководцы и правители пока не оценили этот вид оружия. Пока они не понимают, что в будущем побеждать в сражениях будет только тот, кто овладеет искусством стрельбы из тюфяков, умением обращения с черным зельем – порохом.

Тем временем сноровистые подмастерья закрепили на спусковых механизмах трех готовых к стрельбе тюфяков потрескивающие запальные фитили, горящие сине-желтым пламенем. Никол прорычал густым басом команду и для верности махнул рукой. Спустя секунду Данила и его товарищи ощутили мощный, оглушающий удар воздушной волны. Воздух наполнился удушающим запахом серы. Но стрелки, не обращая на это внимания, широкими шагами приближались к маячившим вдалеке мишеням. Данила с Вакулой бросились вдогонку, стремясь первыми подойти к закрепленным деревянным щитам. Приблизившись, оба застыли от изумления. Один щит был разбит полностью; причем массивный свинцовый шар, раздробив доску, ударил по вбитому в землю кругляку, переломив его. У второго щита пятисантиметровая доска была сломана пополам. Лишь третий щит сохранился, пуля лишь срезала левый нижний угол. Взбешенный Никол зарычал и бросился, засучивая рукав шерстяной рубахи на стрелка, стрелявшего из третьего тюфяка. Тот быстро оценил опасность внушительного кулака, твердого как сталь, и предпочел спасаться бегством в близлежащий кустарник.

А Данила тем временем осматривал, ощупывал мишени, дивился необычайной поражающей мощи свинцовых шариков. Даже самая мощная стрела была не в силах произвести такие разрушения.

Вернувшись на исходную позицию, оружейники принялись заряжать тюфяки. Данила тут же предложил назвать их «громобоями» за мощный громкий звук и поражающую силу. Второй залп был удачнее – все три мишени были повержены. Никол, довольно потирая руки, справился, сколько «громобоев» Данила намерен закупить. Услышав, что тот заказывает десять штук, не стал скрывать своей радости: такие заказчики не часто обращались к нему. А потому позволил третий залп произвести гостям. Данила уже успел к этому времени присмотреться к приемам стрельбы, внимательно выслушал советы Никола – как прицеливаться, учитывать поправку на дальность. Научился плотно прижимать приклад к плечу, готовить мышцы к принятию сильной отдачи. Особо старался усвоить приемы заряжения, насыпки пороха с помощью мерного стаканчика, запрессовки пыжей специальным шомполом. После очередной серии выстрелов один из «громобоев» дал трещину в районе зарядной камеры. Темпераментный Никол схватился за голову и начал что-то говорить речетативом, осеняя себя крестными знамениями. Вакула усмехнулся:

– Никол просит господа Бога, чтобы ты не передумал покупать у него «громобои».

Данила улыбнулся:

– Успокой его. Громобои мне очень нужны и я обязательно куплю их. Только я сам проверю, чтобы он укрепил конструкцию. А для этого хочу завтра же сам прийти в его мастерские и все проверить на месте.

В свои покои путешественники вернулись поздно. Их встретил обеспокоенный Давид. Выслушав Данилу, он саркастически улыбнулся. Выяснилось, что он уже знаком с тюфяками и даже как-то сам стрелял из них, после чего целую неделю не мог поднять правую руку. В результате Давид решил отказаться от этого дорогого, тяжелого, опасного для самих владельцев оружия, предпочитая проверенное поколениями предков традиционное вооружение бронированной конницы.

Потом Давид предупредил Данила, что их отплытие состоится через пять дней. Позже выезжать нельзя – по всему Черному морю начнутся такие штормы, с которыми не управится ни один капитан. И еще: император предупредил, что в море близ побережья появились киликийские пираты – лихие люди; их боятся даже лучшие мореплаватели, генуэзцы и венецианцы. Главный пират Средиземного моря Илия, прозванный «потрошителем» за неимоверную жестокость, решил взять под контроль все Черное море. Капитан согласился на плавание только под жестким давлением императора и его военачальников, спешивших передать важное послание московскому Великому князю Дмитрию.

Ранним утром следующего дня Данила с друзьями уже стоял у горна в большой просторной мастерской, где пахло особым всепроникающим горьковатым запахом расплавленного металла, паленой кожи (это искры и кусочки плавленого металла прожигали толстые кожаные фартуки оружейников). Вдоль одной из стен стройным рядом стояли заготовки – толстые стволы тюфяков, сваренные из закрученных особой спиралью стальных листовых полос. Чуть в стороне стояли приклады, изготовленные из ливанского кедра. Главный мастер Никол постукивал небольшим молотком по полосе металла, убирая видные только ему изъяны.

– Ты второй из покупателей, кому я позволил увидеть все тайны моего ремесла. Первым был сам император, решивший выкупить у меня три десятка громобоев. Он мудрый человек. Понимает, что это оружие будущего. Данила лично отобрал десять стволов, проверил качество металла в тыльной части ствола, где и взрывался заправленный порох, выбрасывая с огромной скоростью один или несколько свинцовых шариков. Заметив отставленный в сторону ствол, Данила принялся его ощупывать, оглядывать, прищурив один глаз. Дело в том, что ствол был изготовлен не обычной, круглой формы, а овалом. Подошедший Никол заливисто рассмеявшись, выпалил:

– Так и знал, северянин, ты заинтересуешься моим изобретением. Правда, тебе этот громобой не подойдет, поскольку он предназначен для морских сражений. И вот чем он будет стрелять, Никол достал из кармана кожаного фартука два стальных шара, скрепленных прочной кованой цепью. – Вот смотри, что будет после выстрела, – он раздвинул шары, растянув цепочку и показал, как летящие с огромной скоростью и силой шары будут крушить тонкие мачты, крепежные канаты, паруса и натянутые веревки вражеского корабля.

Данила задумчиво улыбнулся:

– Знаешь, Никол, мне ведь через пять дней садиться на корабль, который пойдет через кишащее пиратами море. Так что этот громобой я у тебя покупаю. Может, это и есть самая важная для меня покупка.

Когда возвращались в город, Тохта глубокомысленно заметил:

– Сдается мне, ты опять заглянул в будущее и увидел, что там нам позарез понадобятся эти громобои, особенно те, стреляющие цепными шарами. Ты в очередной раз решил нас всех спасти. Слава Аллаху! Знаешь, Данила, рядом с тобой можно думать о будущем, о своем будущем, в котором я хочу жениться, завести детей. Сегодня ночью мне снились детские ножки, топчащие, щекочащие мне живот. Я слышал, как смеется мой сын, мой наследник, моя кровинушка!

Через два дня Данила с друзьями бодро шагали к знакомому стрельбищу, привыкая к переноске тяжелых громобоев. Два из них были оснащены овальными стволами. К каждому громобою был закреплен на прочной веревочке небольшой мешочек, плотно забитый овечьей шерстью. Его надлежало прикладывать к плечу для того, что сберечь плечо стрелка от могучей отдачи. Стреляли многократно, немного добавляя в заряды черного, маслянистого на ощупь пороха, прилаживая, регулируя закрепленные на стволах прицельные приспособления с подвижной мушкой. Более всего поразила стрельба Данилы стальными шарами, скрепленными цепью. Со зловещим гулом они разбили мишень, а потом буквально выкосили дорожку в густом кустарнике, что вызвало восторженные вопли сопровождавшей толпы зевак. Возвращаясь в город, шли по набережной вдоль моря, ощущая его дыхание, притягательную силу, понимая, что вскоре им предстоит полное опасностей путешествие. Этой ночью Данила слышал глухой рев морской волны, скрип деревянных шпангоутов корабля, ощущал изматывающую, тошнотворную качку, вдыхал запах просмоленного тела судна, дрожащего от напора свинцовых водных валов.

В следующие дни Данила и его команда вплотную занялись подготовкой к морскому походу. Главным делом Данила посчитал покупку и пристрелку громобоев, особенно тех, что были предназначены для морских сражений. По его настоянию Никол со своими оружейниками наварили дополнительные гнутые полусферой стальные листы к зарядным камерам, с тем, чтобы громобои надежно выдерживали ударные нагрузки взрывающегося пороха. Во время пробных стрельб он предложил ускорить заряжение, приспособив специальное крепление малых бутылочек с отмеренными порциями пороха к поясному ремню. Потом провели своеобразные соревнования на скоростную стрельбу. Научились стрелять из разных положений, в том числе с положения «стоя» с плеча подручного. Когда удалось добиться слаженной работы всей команды, на тренировку вместе с Давидом прибыл один из императорских полководцев. Увидев его, Данила усложнил упражнения, увеличив дальность стрельбы на двадцать шагов и прибавив щепотку пороха в зарядные порции. Эффект был потрясающим. Военачальник, потерявший пышную каракулевую шапку после первого залпа, самолично проверил мишени и, многозначительно посмотрев на Данилу, что-то сказал Давиду на греческом. Тот перевел:

– Ты Данила великий воин. Он предлагает использовать твой талант на благо империи и сегодня же доложит об этому императору.

Для следующего залпа громобои зарядили разработанной Данилой картечью. Каждую картечину сверлили по центру тонким сверлом и увязывали прочными шелковыми нитями порциями по семь штук. Такая связка летела смертельным метровым кругом на расстояние в сто шагов, поражая все на своем пути. Повторный залп вновь принес успех, разрушив все поставленные мишени, и вызвал восторженные возгласы гостей.

После этого вся команда дружно отстреляла весь боезапас «на скорость», поразив все вновь выставленные мишени, разбив их в щепы.

Истекал срок подготовки к отплытию. Император пригласил всю команду путешественников к себе на прием: ему было очень важно еще раз увидеть их и задать значимые для него вопросы.

Алексей III встретил гостей в церемониальном зале в пышном одеянии из ярко-желтой ткани, искусно прошитой золотыми нитями. На голове его, нависая над худощавым лицом, красовалась шапка, щедро осыпанная драгоценными камнями, которые были огранены так, чтобы отбрасывать в глаза входящим посетителям и гостям отраженные, многократно усиленные лучи от света ярких светильников, расположенных у верхних пределов высоких стен. Данила, как и его друзья, невольно прикрыл глаза от этой оптической атаки. Стоящий рядом Давид заливисто рассмеялся, успев, впрочем, успокоить его:

– Дорогой друг, это иллюзия, направленная для гипнотического воздействия на варваров, входящих в этот священный зал. Ты, конечно же, не варвар, ты северянин, русский; вас здесь уважают и ценят. А отраженные бриллиантами лучи, попавшие вам в глаза, пусть принесут вам ощущение восторга и уверенности в будущем. Сейчас вам такие ощущения очень пригодятся, потому что, если вы не пересечете сейчас огромное Черное море, то надолго задержитесь здесь. А это совсем не входит в ваши планы.

Алексей величественным жестом снял церемониальную шапку и плавными шагами спустился к гостям:

– Мой брат Давид прав, вам всем надо зарядиться верой в доброе будущее и уверенностью в своих силах. В свою очередь я постараюсь сделать все, чтобы ваше возвращение на родину было спокойным и безопасным. Совместить сейчас ваше неуемное стремление попасть домой с опасностями предстоящего путешествия совсем непросто. Помимо штормов вам грозят еще и появившиеся в море киликийские пираты. А это, поверьте, очень грозная опасность. Сейчас пиратов опасаются и воинственные венецианцы, и драчливые генуэзцы и даже византийский императорский флот. Но я вам выделяю один из лучших своих кораблей, а главное – командует этим кораблем мой лучший капитан. Император обошел выстроенных в ряд гостей, пожал каждому руку (что было необычным явлением для трапезундских владык). Потом сделал прощальный жест рукой, предложив гостям покинуть зал. В тот же момент он взял под руку Данилу, поманил пальцем Давида и прошел с ними в небольшую дверцу, расположенную за богато украшенным троном.

Там они оказались в небольшой комнате со скромной мебелью, лишенной окон и других дверей. Сюда попадали для доверительных бесед только самые близкие Алексею III люди.

Миновав дверь, базилевс превратился в простого улыбчивого интеллектуала, видевшего в жизни множество поводов для юмора, легкого, жизнелюбивого. Одним изящным движением он сбросил с себя тяжелое церемониальное одеяние на край массивного, инкрустированного перламутром кресла. Усадив обоих посетителей на стоящий напротив атласный диван, владетель внимательно всмотрелся в Данилу:

– Извини меня за бесцеремонность, но не могу обойтись без нескольких очень важных вопросов в твой адрес. Ты стал популярным в городе человеком за несколько дней. Тебя характеризуют как мудрого и отважного человека, мастерски освоившего стрельбу из нового опасного оружия. И теперь люди используют придуманное именно тобой слово «громобой», рассказывают о твоей доблести, воинских умениях и спасении тобой моего верного брата Давида. О тебе уже ходят легенды. А мои военачальники молят меня оставить тебя на военной службе, поручить тебе командование лучшими воинскими частями. И я хотел было это сделать, но сейчас понимаю, что это бессмысленно. Ты никогда на это не согласишься. Потому что ты другой. Ты уже выбрал свой путь и предназначил себя служению отчизне. И свою родину ты совмещаешь с одним замечательным человеком, который известен как «Игумен всея Руси», наставник всей русской земли. Мы с тобой православные люди, но по-разному относимся к пониманию служения Богу и Отечеству. Я не всегда совмещал эти два понятия. А вот для тебя смысл этот слов неразрывен. Скажи, что за загадка в тебе и твоем наставнике, почему вы с ним совмещаете духовное, нравственное со служением Отечеству, вполне материальным деянием, точнее деяниями.

Данила наморщил лоб, медленно группируя слова, взвешивая смысл каждой фразы, стараясь не уйти от главной мысли:

– Видишь ли, ты правитель огромной могучей империи, строишь церкви, дворцы, создаешь армии, ведешь войны, казнишь и награждаешь людей, потому что так поставлено во всем мире. И ты лучший правитель из тех, кого я знаю. Но как бы ты ни старался, плохих людей, преступников в твоих землях не убавляется. Не прибавляется и хороших людей. Все идет твоим чередом, зачастую независимо от тебя. А великий Сергий Радонежский видит мир совсем другим. Да и страна наша, в отличие от твоей благополучной державы, стоит на грани гибели. С одной стороны – псы-рыцари, католическая рать, готовая истребить нашу веру, превратить в покорных римскому папе рабов. С другой стороны, с Востока – безликая, безжалостная Орда, превращающая всех русских в вечных данников (райя). Если все так и пойдет, то Русь скоро и вовсе исчезнет, растворится в других народах, в других верованиях. Есть только один путь сохранения народа – в нравственном служении Отечеству и Вере Православной. Только в этом спасение. А чтобы спасение стало явью нужны люди, отвергшие корысть и мирские желания. Пусть их будет немного. Их количество, перейдя определенный предел, и станет основой, стержнем нового государства. Только такое государство и будет жизнеспособным. Только такая группа людей – беззаветных служителей, иноков, отрекшихся от мирской жизни, способна выполнить до конца нравственный и воинский долг. Они и смогут создать государство-долгожитель с могучей исторической памятью, которую никто не сможет сломить, предать забвению. Эти люди должны совершить подвиг самоотвержения, отречься от свойственных человеку слабостей и отдать всего себя служению Отечеству. Только таким путем государство и сможет преодолеть самую главную опасность – внутреннюю распрю, корысть правителей всех рангов, готовых на любое предательство ради денег и власти.

Базилевс (так стали называть императоров Византийской империи, начиная с VII века н. э. Это же слово закрепилось за императорами Трапезундской империи, которая образовалась в 1204 году) задумался, прикрыл глаза ладонью, потом повернулся к книжным полкам, занимающим всю восточную часть комнаты. Достал с полки скромную книгу с обтрепанной обложкой, бережно смахнул невидимые пылинки и протянул ее Даниле:

– Передай, дорогой друг, эту книгу твоему наставнику. В ней вековая мудрость наших предков. Пусть она хоть отчасти заменит нам общение. – Раскрыв обложку, прочел вслух: «Евангелие от Луки. 198 год от Рождества Христова». Базилевс, полузакрыв глаза, заговорил горячо и быстро, прижав массивную книгу к груди:

– Эта книга – великий дар из прошлого. В ней не просто история нашего Спасителя, но призыв к осмыслению человеческой жизни. Здесь подлинно изложена Нагорная проповедь Иисуса. Пусть эта замечательная книга осветит вам путь в будущее вашей великой страны…

На следующий день ранним утром небольшая команда Данилы в сопровождении князя Давида и его свиты подошла к причалу, к борту небольшого крепкого судна «Мария». На пристани их уже ожидал Вакула с двумя сопровождающими его бродниками. Они тоже возвращались на родину на имперском корабле. Заканчивалась погрузка необходимых грузов. Грузчики взялись было за тщательно завернутые в прочные просмоленные ткани громобои, но Тохта решительно отстранил их, и воины осторожно, расчетливо пронесли на палубу и уложили в заранее приготовленный ящик двенадцать массивных свертков. В другой, дубовый, ящик, оббитый листовой медью, поставили десяток крупных увесистых бочонков с порохом. Кроме этого, по наставлению командира, все воины закрепили на поясах мелкие емкости из обожженной глины с отмерянными порциями могучего зелья. Капитан корабля, грек по имени Ахилл, уважительно осмотрел всех бойцов, подчеркнуто почтительно поздоровался с Данилой и отдал команду к отплытию.

Давид вытер набежавшую слезу, бережно взял товарища за локоть и отвел в сторону. Протянул ему запечатанное письмо. Отводя в сторону влажные глаза, прошептал:

– Это тебе от Афак. Просила вручить тебе в момент отплытия». – Хлопнул товарища по плечу. – Спасибо за подаренную мне жизнь. Ты настоящий мужчина, настоящий друг, настоящий воин. Буду тебя помнить всю жизнь и ждать от тебя светлых вестей. Тебя ждут большие дела! Если нужна будет помощь – дай знать, и я приду, приведу с собой целую армию! Весь свет переверну, а тебя выручу из любой беды! Буду молиться за тебя и твоих друзей!

Давид крепко обнял товарища и низко поклонился всему его малому воинству. Широко перекрестил всех по православному обычаю. Гулко захлопали прочные паруса, наполняемые порывистым ветром, словно владыка морей, рассерженный дерзостью моряков, выходивших в осеннее море, решил предупредить их о грядущих опасностях.

Жестокое и милосердное море

Данила, как и все его соратники, впервые плыл на корабле по морю. Они только слышали о коварстве моря, о многочисленных опасностях, ждущих их в плавании. Знали они и о том, что капитан корабля выбрал опасный путь – напрямую через огромное Черное море. В то время большинство кораблей плавало вдоль берега для того, чтобы в случае опасности успеть пристать к берегу и сберечь свою жизнь. Вдоль берега курсировали и военные суда, способные отогнать пиратов. Но в этот раз капитан избрал прямой путь на Кафу, на вожделенный Крым. То был прямой короткий путь над километровыми глубинами коварного моря. Данила смотрел на причал, стараясь запомнить тоскливое выражение лица своего названного брата, которого искренне полюбил за добрый веселый нрав, за удаль, бесшабашность, за открытую душу и искреннее желание отблагодарить ту небольшую воинскую команду, что подарила ему жизнь. Осенний ветер разметал густые черные волосы князя, который не стесняясь, по-мальчишески неловко утирал бегущие слезы тыльной стороной крупной мужской ладони. Они прощались навсегда, зная, что жизнь более не даст им шанса на встречу…

Данила прощался с этой страницей своей жизни, понимая, что он – носитель великой жизненной идеи, сейчас особо ответственен за жизнь своих людей, переживших быть может самые страшные опасности в жизни. Эти чудом вырвавшиеся из лап смерти бойцы доверили именно ему себя, своих будущих жен и детей, свою грядущую, быть может, долгую, полную печалей и радостей жизнь. В этот момент уловил настойчивый взгляд Тохты, стоявшего рядом. Вспомнил его недавние слова о том, что он и его товарищи вручили любимому командиру все свои надежды на будущее. Сказал громко, обращаясь к неведомым слушателям: «Будем жить!» и отправился к капитану корабля с твердым намерением обсудить все опасности их морского путешествия. Почувствовал, как где-то глубоко в солнечном сплетении тревожно заныло, скрутило ощущение большой и неотвратимой опасности. То было знакомое ощущение, вслед за которым пришла жизненная сила, уверенность в могуществе собственного предназначения, способности души и тела вершить жизнь и побеждать смерть. Данила вошел в капитанскую каюту уверенным в себе, сильным человеком, расставшимся с иллюзорными представлениями о жизни, которая редко дарит жизненные блага, скорее, наоборот, старается все отнять, заставив барахтаться в невзгодах.

Капитан со странным именем Ахилл тепло улыбнулся и первым начал беседу:

– Первым делом расскажу тебе о своем необычном имени. Дал мне его отец, служивший воином, наемником в Византийской императорской армии. В одном из боев его ранили в левую ногу. Вражеское копье пробило ему коленную чашечку и он стал инвалидом. Слава Богу, император выделил ему за доблестную службу приличный участок земли в Элладе близ Коринфа. Тогда отец и женился, произвел на свет меня и трех братьев, двух сестренок. Жили мы скромно, но не бедствовали. Моя мать наизусть знала все сочинения Гомера и вечерами читала отцу. Больше всего ему нравилось сказание о греческом герое Ахилле, непобедимом воине, покорившим славную Трою. Потому он и решил назвать меня Ахиллом. И был огорчен, когда я начал грезить о морских путешествиях и стал, в конце концов, моряком.

Ахилл отхлебнул из медного кубка вина, не спеша налил вина Даниле и продолжил:

– Не буду рассказывать тебе о своих морских путешествиях. Скажу только, что когда меня вызвал к себе главный стратег города и приказал готовиться к плаванию к Кафу, я понял, что моя морская карьера закончилась. А точнее так – пришел конец моему жизненному пути. Потому что я точно знаю, что мне очень трудно будет справиться с морскими бурями. Но это возможно. А вот с киликийскими пиратами нам не справиться. Это точно! Надежные люди шепнули мне, что у пиратов есть в Трапезунде свои лазутчики, которые уже сообщили главному разбойнику Илие о том, что корабль наш везет в Кафу письмо Императора и несметные сокровища. Ты должен знать, этот Илия – сущий дьявол. Он прославился тем, что ни разу не упустил свою добычу, даже если ее охранял императорский флот. Он имеет информаторов по всему свету, у него лучшие в мире корабли. Он держит в страхе всех христиан, всех мусульман, всех иудеев. Даже вездесущие венецианцы боятся его и регулярно выплачивают ему солидную дань. Его прозвали «Потрошителем», потому что он не просто убивает своих пленников, а потрошит их, насаживает на стальные крюки. Я доложил обо всем верховному стратегу. Он выделил мне «солидную» охрану в 20 крепких солдат-гвардейцев, у них лучшие в мире по дальнобойности арбалеты, булатные мечи, копья; они во всех смыслах – лучшие воины наших мест, с ними могут сравниться только варяги-наемники (сейчас они в обнимку со своим оружием мирно храпят в трюме, в оборудованных каютах). Но это меня не успокоило, потому что Илия сразу же узнал об этом и наверняка утроил свои силы. Так что, друг мой, готовься к худшему. И кстати, расскажи мне о новом оружии, которым ты и твои головорезы искусно владеете. Успокой мою душу!

Данила отхлебнул добротного красного вина с медом, отложив на потом свой рассказ, принялся расспрашивать мрачного, наполненного дурными предчувствиями морского волка о свойствах его корабля, об особенностях нападений пиратов, о тактике морского боя, о способах управления и защиты корабля, об оружии, применяемом в морских сражениях.

Оживившийся капитан достал свинцовый карандаш и помятый лист желтой маслянистой бумаги. Начал рисовать схемы морских сражений, показывая тактику пиратских нападений на торговые и даже на военные корабли императорского флота. Рассказал о приемах нападений пиратов, о дальнобойности и поражающей силе больших и малых катапульт, о метании каменных ядер и крупных, прочных глиняных горшков из обожженной глины с горючей смесью. Данила молча слушал, впитывая сумбурную, наполненную яркими описаниями речь капитана. В сознании рождались образы морских сражений, гул и скрежет снастей кораблей, уничтожающих друг друга моряков, у которых под ногами не было матушки земли, только враждебное море и безжалостные пираты. Потом опять задавал вопросы: «Какое построение кораблей применяют пираты при нападениях», «Где у них уязвимы места?», «Какова толщина мачт пиратских кораблей, насколько они прочные?», «Какие паруса нужно сбить в первую очередь, чтобы корабль потерял ход?», «Где устанавливаются на вражеских кораблях катапульты и как их повредить?».

На второй день путешествия выглянуло солнце, прекратилось волнение и корабль легко заскользил по искристой темно-зеленой воде, слегка перекачиваясь с одного борта на другой. Но, по мнению Ахилла, эта добрая погода и попутный ветер были всего лишь уловкой кровожадного покровителя пиратов, Посейдона, который получал от них щедрые жертвы – кровь растерзанных моряков, купцов и путешественников. Он через каждые пятнадцать минут доставал из-за широкого пояса длинную оптическую трубу, нашпигованную тщательно изготовленными вручную линзами (дар могущественного дожа Венеции) и тревожно вглядывался в горизонт. Морские просторы были девственно чисты, что вызывало все более тревожное состояние капитана.

В какой-то момент Данила почувствовал странное состояние тоски. Яркие солнечные лучи не радовали, а вызывали желание уйти, спрятаться от солнца, от моря, от товарищей, от жизненных хлопот. И тут же в районе груди, слева что-то начало болезненно сладко жечь. Он понял – это Афак, ее непрочтенное письмо. Спустившись в свою каюту, Данила распечатал конверт и прочел строки, странные, возвышенные и унылые, мечтательные и мрачные. В словах, написанных округлым, убористым почерком, звучали несбывшееся жизненное счастье, радость любви и боль расставания:

«Сама не знаю, зачем пишу тебе это письмо. Может, потому, что я приняла православие, в котором любовь к человеку поставлена на пьедестал. Может, чтобы передать всю силу моей любви к тебе? Ты и так почувствовал ее. Но, боюсь, не понял, не распознал все то, что я чувствую к тебе. Знаешь, я уверена – то, что я чувствую к тебе сейчас, останется навсегда во мне. Все мои чувства к тебе будут такими же через 10, 20 лет, столько, сколько я буду жить на этом свете. Это большая редкость в нашем мире. Только избранным дается вся высота этого чувства. Меня избрали и тут же дали почувствовать всю боль разлуки. Нет, я не сетую на то, что моя любовь безответна. Я чувствую, что ты тоже любишь меня. Но ты себе не принадлежишь. Ты не можешь позволить себе человеческого счастья. Я всей душой понимаю это и всей душой страдаю. Вся моя жизнь разделена теперь на три части: до тебя, с тобой и после тебя. «До тебя» было просто ожиданием, бездумным сонным, ленивым; я спала и даже не грезила; я читала любимого поэта Низами и плохо понимала его. «С тобой» было таким коротким, таким ярким, переполненным счастьем, что воспоминаний об этом хватит на тысячу лет. «После тебя» пройдет в страстной молитве, в обращении к Господу Богу в бесконечных просьбах спасти тебя от бед и опасностей, дать тебе долгую жизнь, за которую ты исполнишь все задуманное, свершишь удивительные, славные подвиги.

Прошу тебя, вспоминать меня, представлять, как я молюсь за тебя! Прощай, буду любить тебя даже после смерти, вечно!».

Данила читал письмо раз за разом, впитывая смысл, дух каждой фразы. Достал икону, подаренную Давидом, и долго молился, благодарил Бога и просил, просил, просил…

Потом очнулся, вернулся в свой мир бесконечной войны, принял решение – подходит момент смертельной опасности, а значит, в эти спокойные дни надо усиленно тренировать своих людей. Спустя полчаса он уже был на палубе, собранный, решительный. Вместе со своими соратниками он привлек к воинским тренировкам и тех гвардейцев, что выделил в охрану корабля император и приказал им подчиняться ему. Он давал «учебные» вводные:

– Слева по борту две галеры, сзади справа парусник, размерами побольше нашего корабля. Всем к бою!

По этой команде были распакованы заветные ящики и вдоль бортов выстроились бойцы с громобоями. С наиболее опасной стороны встал сам Данила с двумя усиленными тюфяками. Стрелки делали пробные выстрелы, прицеливаясь в брошенные в воду старые доски и бочонки. Гвардейцы дивились дальности и кучности стрельбы Данилы и его помощников. Соглашались с тем, что их дальнобойные арбалеты многократно уступают в убойной силе громобоям. После этого он воспользовался своим правом приказывать и начал обучать часть гвардейцев заряжать наиболее мощные арбалеты, для того чтобы лучшие стрелки стреляли по вражеским кораблям без пауз.

Капитан, с интересом наблюдавший за тренировками, сказал к вечеру второго дня:

– Ты успокоил мое сердце. Я поверил в тебя. Ты из тех военачальников, которых любит Госпожа Победа-Спасительница. Только вот твои люди должны лучше знать, какие цели нужно поражать в первую очередь, как стрелять по катапультам, как попадать в гребцов, сидящих за деревянными щитами и делать так, чтобы весла сталкивались, сбивались с ритма.

И опять начинались изнурительные тренировки. Люди уставали. Тем более что придирчивый капитан периодически сажал гвардейцев и людей Данилы за весла, предвидя гибель своих штатных гребцов. Но никто не жаловался. Все понимали – началась борьба за их собственные жизни, а за них предстоит «выкладываться по полной».

В четвертую ночь капитан уложил всех спать пораньше. Перед сном расщедрился – каждый получил по кружке добротного вина с медом. К нему пришла уверенность – завтра все случится, завтра каждый из них встанет на границу жизни и смерти…

Ранним утром Данила был разбужен капитаном, неловко ущипнувшим его за плечо. Через минуту они уже были у кормы корабля. Ахилл долго водил подзорной трубой по горизонту, потом молча передал ее командиру. Тот уже и без трубы высмотрел три точки на горизонте. Они шли сзади слева одним курсом. Еще один корабль с большим квадратным парусом шел с северо-запада, быстрее других приближаясь к вожделенной добыче.

Капитан криво усмехнулся:

– Знаешь, а ты везучий. Илия самонадеянный человек. С ним всего четыре корабля и он почти ничего не знает о тебе. А знал бы – взял бы с собой с десяток судов и побольше абордажников. Притом самых лучших. Добавил:

– Мне ночью пришла удивительная мысль – в самый напряженный момент боя у тебя появится возможность убить Илию. Он обязательно пойдет на риск. И ты не промахнешься. Я знаю это твердо. А теперь смотри внимательно. Во время боя этот потрошитель будет стоять на мостике. Обычно его прикрывают специальным толстым деревянным буковым щитом, обитым стальным листом. Такой даже твои громобои не пробьют. Но если стрелков будет двое, то у тебя хороший шанс. Первый стрелок разобьет щит, выбьет его из рук щитоносца. А второй поразит и самого пирата, поскольку тот ни за что не уйдет с мостика. Стоит убрать Илию – и все они раскиснут, растеряются, многие выйдут из боя. Я знаю, мне было видение – все случится именно так. Я уверен. А сейчас пойдем будить людей. И никаких тревожных сигналов, заткни трубача-сигналиста. Пусть твои люди просыпаются со спокойной душой. Пойду, предупрежу и своего сигнальщика.

Всходящее солнце щедро выплеснуло свои могучие лучи в глаза обоим, словно предупредило – впереди день и бой, который решит судьбу многих, очень многих людей, разрушит чьи-то планы на жизнь или, наоборот, вознесет на победный пьедестал, превратив мечты в реальность.

Капитан прибавил парусов, и мачты заскрипели, принимая на себя всю силу ветра, дувшего на северо-восток. Сильное тело корабля откликнулось на могучие порывы ветра. Но точки на горизонте не уменьшались. Пираты того времени имели лучшие корабли и лучших моряков. Ахилл прохрипел сквозь сжатые губы:

– Игра началась. Сейчас посмотрим, какой еще сюрприз подготовил нам наш давний знакомец Илия-потрошитель.

Капитан достал свою любимую оптическую трубу и стал прощупывать каждый сантиметр горизонта. Нащупал где-то на западе искомую цель и резким взмахом руки подозвал Данилу. Проговорил встревоженно:

– Как я и думал, охотники в сборе. Они уверены, что нас теперь гарантированно загонят в ловушку и распотрошат. Только вот не знает их главный мерзавец, что на моем корабле ему тоже приготовлена ловушка. И подготовил ее знаменитый северянин Даниил.

Ахилл подозвал дежурного матроса и одному ему понятным жестом дал какую-то команду. Через пять минут на самом центре возвышенной площадки капитанского мостика стояло шикарное кресло со стальными ножками, которые крепились специальными болтами к металлическим пластинам на дощатом полу.

– Сегодня это твое тронное место, северянин, – капитан сделал широкий жест рукой. – Сама судьба дала нам тебя для того, чтобы наши дети не росли сиротами. Располагайся и отдыхай. Можешь вздремнуть. Эти гончие псы не скоро нас достанут. Наш корабль не уступает им. Разве что у них побольше отменных гребцов. Но это нам же на пользу. Они устанут, когда приблизятся к нам и не смогут успешно по нам стрелять. А на абордаж им и подавно сил не хватит.

Прошло почти два часа и стало ясно: пираты догоняют. Особенно старался тот корабль, что шел с запада, наперерез их курсу. Данила спустился на палубу и собрал вокруг себя свою команду и гвардейцев. Расписал всем порядок ведения боя. Главной задачей для первого этапа боя было сбить с курса боковой корабль, не дать ему приблизиться и задержать их. Приказал специально отобранным гвардейцам заряжать дальнобойные громобои. Потом раздал дополнительные мешочки с отмеренными порциями пороха. Приказал перенести все бочонки с порохом в трюм, прикрыв их толстостенными влажными войлочными щитами.

Скоро уже можно было увидеть детали оснастки и вооружения вражеского судна, шедшего им наперерез. Это была галера с двумя рядами весел и огромным квадратным парусом. В центре палубы располагалась мощная катапульта, над которой вился дымок – это канониры накаляли чугунные ядра, способные вызвать пожар на корабле-жертве. Верхний ряд гребцов размещался на палубе, на длинных деревянных скамьях. Рядом с ними лежали абордажные сабли, луки, стрелы, короткие копья. Все гребцы – крепкие, черноволосые, поджарые воины – несомненно были одновременно и составом абордажной команды, готовой, бросив весла, ринуться в бой. Гулкие удары пузатого черного барабана регулировали железный ритм гребли. Данила скомандовал:

– Первым залпом прикончить центральных гребцов. Тохта, сними барабанщика и разбей их барабан.

Его голос прервал гулкий хлопок – пристрелочный выстрел катапульты. Ядро ударило всего в тридцати метрах от борта корабля. Данила понял – пора. Дождался, когда корабль слегка качнуло, зная, что шары, сцепленные цепью, рванут из ствола через треть секунды. Сказались многотрудные тренировки и природный глазомер, доведенный до совершенства – первым же выстрелом была срезана одна из верхних веревок, крепящих парус. Через полминуты Данила выстрелил из второго заранее заряженного супер-громобоя. Слетела вторая веревка, и парус с верхней рейкой беспомощно рухнул вниз, накрыв готовую к стрельбе катапульту. Тотчас один за другим прогрохотали выстрелы из остальных тюфяков, выкосив две скамьи срединных гребцов. С треском лопнул барабан и рухнул на палубу крепкий пожилой барабанщик с простреленной грудью. Часть весел верхнего ряда попадали вниз и притормозили все движение. Вражескую галеру стало разворачивать в сторону. К тому же вспыхнул парус, упавший правой стороной на жаровню.

Вся команда северян, гвардейцы, матросы закричали, запрыгали, благодаря судьбу. Громче всех вопил Ахилл, тиская в объятьях Данилу. А тот поднял вверх стволом свой громобой и начал всех успокаивать, показывая стволом на три оставшихся, догонявших их корабля. Все поняли, что опасность все еще очень велика, что главный многоопытный пират теперь сделает все для того, чтобы догнать и наказать беглецов. Все знали – бандит по обычаю пообещал всей своей пиратской команде деньги, золото; случись поражение и его авторитет мог неотвратимо покинуть его. Этого он никак не мог допустить. Впереди была главная схватка.

Три вражеских корабля прошли мимо горящей галеры. Никто не кинулся помогать своим товарищам, спешно прыгающим за борт в надежде на помощь соратников. Корабли лишь прибавили хода. Заметно резвее других двигалась небольшая двухрядная галера, шедшая слева сзади. Был слышен бой барабана, отмерявший бешеный ритм весел. К нижней части центральной мачты умелые руки закрепили дополнительный парус из прочной парусины. На самом носу галеры появился живописный пират огромного роста, с лысой, тщательно обритой головой, одетый в волчью шкуру. На его макушке красовалась волчья голова с разинутой пастью, полной острых желтоватых зубов. В руках он держал длинную черную дубину, усыпанную острыми стальными шипами. Он что-то громко кричал, сопровождая слова громоподобным рычанием и непристойными жестами. Капитан обратился к Даниле:

– Давай, подстрели его. Это Афлаим, самый жестокий из пиратов. Тысячи матерей, детей которых убил этот изверг, скажут тебе спасибо и будут молиться за тебя.

– Нам сейчас это невыгодно. Они начнут осторожничать, искать дополнительные варианты защиты. А сейчас этот полоумный играет нам на руку. Пусть подойдут поближе, на расстояние выстрела и мы выбьем треть гребцов и срежем все паруса. Тогда наши силы с пиратами немного выровняются. Ведь сейчас их в пять раз больше. И помни, наш главный противник – вон на том трехмачтовом корабле. У него очень опасная дальнобойная катапульта.

Спустя несколько минут вся команда северян с громобоями собралась в кормовой части корабля. Первым нажал на курок Данила. Стальные шары с грозным гулом срезали мачту почти по центру, она рухнула, увлекая за собой квадратный парус. Десятки выстрелов поразили гребцов в центральной части. Одна из свинцовых пуль ударила прямо в грудь гиганту, бесновавшемуся на носу вражеского корабля. Полминуты на перезарядку – вновь залп. Галера словно натолкнулась на невидимую преграду, резко замедлила движение, ее стало разворачивать. Весла с громким стуком сталкивались друг с другом, ломались, круша замешкавшихся гребцов.

Данила поднялся на мостик, взял за плечи Ахилла, глядя ему прямо в глаза:

– Вот что я предлагаю и приказываю одновременно. Мы идем еще прямо по курсу минут двадцать. Потом уходим влево, разворачиваемся. Последняя их галера окажется между нами и их флагманом. Мы ее разгромим, а они в это время не смогут по нам стрелять. Так мы уйдем от основной опасности – от их мощной катапульты. Когда мы выведем из строя оставшуюся галеру, займемся их главным кораблем. Вначале устраним главную опасность – перебьем обслугу катапульты, повредим ее саму, потом я займусь их парусами, мачтами. Если мы сейчас не поступим так, то эти два корабля зажмут нас в смертельной ловушке. Тогда никто не выживет. Все понял?

Капитан молча кивнул, вытащил зачем-то из-за пояса подзорную трубу, положил ее на столик, закрепил на поясе саблю, кинжал и отправился готовить к последнему бою своих моряков.

Данила подозвал Тохту, Вакулу. Приказал:

– В схватке у вас особая роль. В нужный момент, когда пираты пойдут на абордаж, по моему знаку спускаетесь в трюм и выносите по бочонку пороха с вставленными фитилями. Это наш главный козырь. Будьте поближе ко мне и прикрывайте себя и меня большими толстыми щитами. Да, не забудьте заранее приготовить мне запальные шнуры для поджога фитилей. На все это должно уйти ровно столько времени, сколько потребуется для прочтения молитвы «Отче Наш»!

Гигантская катапульта главного пиратского корабля выстрелила первой. Направленное твердой рукой каменное ядро угодило в кормовую пристройку и убило нескольких гребцов. Матросы тотчас вытащили кормовые весла из уключин. Капитан прокричал команду, и судно стало резко заваливаться на правый борт. Благодаря этому маневру второе ядро упало в двух метрах позади кормы. А через несколько минут их корабль скрылся за бортом вражеской галеры. Пришло, наконец, время Данилы и его стрелков. После первого залпа от мачты оторвался огромный парус, его парусина сползла на палубу, захлопала на ветру, не позволяя канонирам прицеливаться. Сраженные наповал гребцы с левого борта выпустили из рук огромные весла, которые стали крушить лопасти соседних. Следующими залпами была перебита вся прислуга катапульты.

Наступил самый опасный период сражения. Корабль Ахилла шел, разворачиваясь прямо к борту вражеского флагмана. Даниле едва успевали подносить заряженные громобои. Он стрелял безостановочно, стараясь уничтожить вражеских артиллеристов. Стрелять приходилось с крепкого, надежного плеча Плясуна; это в разы увеличивало скорость и точность стрельбы. Рядом со смертельной точностью выбрасывал картечь громобой Тохты. Скоро вся прислуга катапульты была уничтожена. Удалось повредить и главную мачту пиратского корабля. Но и сами путешественники понесли серьезные потери. Дистанция была близкой и с пиратского корабля полетела туча стрел. Два соратника Данилы, десяток гвардейцев, множество моряков лежали на окровавленной палубе. Лишь трое из них подавали признаки жизни. В какой-то момент боя Ахилл подбежал к Даниле и указал рукой на капитанский мостик пиратского корабля. Хладнокровный Тохта, как это было заранее обговорено, тотчас выстрелил первым, выбив щит из рук охранников. Данила немедленно всадил два стальных шара в грудную клетку пирата. Почувствовал, как дрогнуло тело Плясуна, получившего в грудь сразу несколько стрел. Хорошо, что успел одеть на него свою лучшую кольчугу, покрытую бронированными пластинами. Вакула, одетый в защитную кирасу и шлем, тотчас взял на плечо заряженный громобой. Один из бродников прикрыл их обоих большим прочным щитом. И тут же все они услышали предостерегающий вопль капитана – с вражеского корабля в борт ударили абордажные кошки. Острые крючья зацепились за борт. Данила понял – сейчас все и решится. Трехкратно превосходящий численностью матерый враг высадится на их корабль и лишит шансов на выживание. Бросил осипшим голосом Тохте и Вакуле:

– Быстро спускайтесь в трюм и несите порох. Быстро! Сейчас все решится – жить нам или умереть!

Вся данилова команда взялась за проверенные в бою монгольские луки, защелкали арбалеты оставшихся в живых гвардейцев. Моряки Ахилла также вооружились луками и метательными копьями. Несмотря на большой количественный перевес, пиратам не удавалось собраться вдоль борта и бросить между кораблями абордажные лестницы. Десятка два пиратов были поражены могучими стрелами из монгольских луков. Но главное было в другом – окровавленное тело главаря пиратов лежало на капитанском мостике, и враг был в явной растерянности. Такого никто из них не ожидал, им не верилось, что всесильного потрошителя можно убить. Между тем в пылу боя многие из пиратов, несмотря на гибель вожака и тучу стрел, с натугой тянули абордажные лестницы и расстояние между кораблями сокращалось. В эти секунды, когда баланс между жизнью и небытием качнулся в сторону скорой гибели, Данила, чью грудь щитом защищал Вакула, получил заветный бочонок, зажег фитиль, прикрепленный к пороховой затравке и могучим усилием швырнул его во вражеский корабль. В этот бросок он вложил всю энергию своего тела, помноженную на страстную веру в свое предназначение. Бочонок, описав широкую дугу, приземлился на вражеской палубе и покатился к ее центру. Пираты не обратили внимания на него – ведь большинство из них не знало, что представляет собой черный убийственный порошок. Лишь один из них в последний момент подбежал к нему и протянул руку к шипящему фитилю. В это мгновение рвануло пламя, оглушительно грохнуло, и ударная волна сбросила с палубы всех, кто готовился к абордажу. Часть пиратов попадали в воду, часть устлала палубу и борт поверженными телами.

Через десяток секунд второй бочонок, брошенный Данилой, угодил в капитанский мостик. Взрывная волна с грохотом и дымом рванула в стороны и вверх, с чудовищной силой сбросила тело поверженного главаря прямо на основание мачты, насадив его на стальной штырь, служащий для закрепления крепежных парусных канатов. Смерть взяла свое и свершила невозможное: на лице испустившего дух великого потрошителя застыла гримаса страха, боли и отчаяния! Оказалось, он был простым смертным, и познал когда-то, может быть в детстве, все, что свойственно человеку: стремление убежать, спрятаться от страшного жестокого мира, ощущение безысходности, смертельно-болевые сигналы от частей тела, которые подверглись удару, шоку. И что он решил сделать в ответ с окружающим миром и людьми? Все возможное для того, чтобы боль, страх, бессилие превратить в орудие наслаждения, истребляя в себе остатки простого человеческого чувства сострадания, милосердия. В последний миг жизни он глубже ощущал все эти чувства и переживания, отчего смерть стала для него пришествием апокалипсиса, жуткого и вечного.

Это было последней сценой, четко отпечатавшейся в памяти Данилы. Срывающимся голосом он приказал перерубить все канаты, связывавшие оба корабля. Остро отточенные сабли моряков Ахилла с хрустом резали, кромсали прочную пеньку пиратских канатов. Им никто не пытался помешать. Кованые из закаленной стали абордажные крючья с чавкающими звуками падали в воду. Моряки и гвардейцы с содроганием слушали эти звуки. Все они знали – после успешных захватов купеческих мирных судов на эти самые абордажные крючья за ребра подвешивали сдавшихся в плен моряков. Под хохот и улюлюканье пираты слушали их мольбы о милосердии. Об этом и других изощренных зверствах ходили жуткие легенды. Возмущенные люди требовали наказать извергов-потрошителей. Против пиратов снаряжались целые эскадры боевых кораблей, но бандиты ловко ускользали из ловушек, успевая при этом топить и уничтожать даже военные суда. Ходили слухи, что сам сатана водил их в походы, приучив к немыслимой жестокости и безнаказанности. И вот теперь пришло возмездие, неожиданное и сокрушительное, когда жертвенный ягненок превратился вдруг в карающий меч Господний.

Капитан уже громко отдавал приказы своей оцепеневшей команде – выправлять паруса, натягивать веревки. Освобожденный корабль стал набирать ход, уходя все дальше на север, покидая участок моря, наполнившийся трупами, человеческой кровью, обгорелыми клочьями парусов, кусками канатов, обломками мачт и корабельной обшивки.

Данила немедленно приказал всем оставшимся в живых членам своей команды и гвардейцам сесть за весла и грести изо всех сил, уходя подальше от зловещего места кровавой бойни.

Неожиданно для себя сел на место убитого барабанщика и начал отбивать грозный уверенный ритм движения вперед.

С этим ритмом совместились удары его сердца – то был бой победившей жизни. В этом грозном барабанном бое было все: крики умирающих, их боль, кровь, грохот тюфяков-громобоев, треск ломающихся мачт, широкая дымчатая дуга полета бочонков с порохом, поставивших крест на победах пиратского флота.

Когда горящие вражеские корабли остались за горизонтом, к нему подошел Ахилл, жестом остановил жесткий ритм барабана и вяло махнул рукой:

– Посейдон теперь доволен. Получил столько добычи… К обезображенным трупам в воде присоединилась и главная сегодняшняя посейдонова добыча – Илия-потрошитель. Скоро слава о тебе, победителе главного пирата, достигнет Рима, Венеции, Генуи. Тебя будут поминать в благодарственных молебнах. А я тебе особо благодарен. Этот бандит отправил на тот свет столько моих друзей и родственников! Не счесть! Царствие им Небесное…

Неожиданно оба замерли: не было слышно плеска от погружающихся в волнистое море весел. Все оставшиеся в живых моряки, гвардейцы, соратники Данилы окружили капитанский мостик. Один из моряков охрипшим голосом прокричал:

– Воздадим должное Господу Богу и нашему северянину. Его выбрал сам Господь нашим спасителем, его нам дали как пример служения людям и Отечеству. Моряк упал на колени и начал крестится. Все выстроившиеся полукругом бойцы последовали ему. Встал на колени, и Ахилл, который неожиданно обнял ноги Данилы и судорожно задышал, вложив в этот старинный морской ритуал всю силу переживаний за свою команду, за павших в бою кормильцев, оставивших на произвол судьбы свои семьи и главное – благодарность за свое неожиданное чудесное спасение и избавление от страшной мучительной смерти.

Через несколько минут Ахилл поднялся, подставляя лицо колючему ветру, и, пожевав растрескавшимися губами, добавил:

– Хотел пожелать тебе спокойного сна! И не решаюсь. Тревога еще не ушла. Давай теперь спать по очереди. Нам с тобой победа далась такой дорогой ценой, что придется еще больше ценить земную жизнь и благодарить Господа Бога за каждое мгновение подаренной жизни!

Только теперь все выжившие в сражении словно очнулись и вошли в этот мир заново рожденными.

Вспомнили, что в этом мире надо заняться и другими, скорбными делами. Прежде всего требовалось помочь раненым. У Ахилла числился на корабле лекарь. Он владел искусством лечения простых болезней. Из скромного арсенала лечебных процедур основным являлось кровопускание. Однако Данила категорически запретил ему это. Все раненые и так потеряли много крови. И тут вспомнилось о небольшой шкатулке с порошками, целебными кровоостанавливающими мазями, переданной накануне императорскими лекарями. На каждой упаковке было греческими буквами расписано, для чего лекарство предназначено, и какие дозы надо применять для лечения. Более всего в ящичке лежало лекарств, предохраняющих от заражения крови. Вскрывший шкатулку Ахилл трижды перекрестился и возблагодарил Бога за неожиданную помощь.

Данила первым делом подошел к лежащему на корме Плясуну. Все вражеские стрелы застряли в кольчуге. Лишь один короткий цельнометаллический болт, выпущенный из дальнобойного арбалета, пробил и кольчугу, и стальную пластину, погрузившись в грудь на вершок. Болт уже извлекли, но кровь остановить никак не удавалось. Обильно посыпав рану кровоостанавливающим порошком, Данила прижал ее рукой и начал читать молитву. Плясун, чье тело судорожно сотрясалось, затих и погрузился в сон. Кровотечение прекратилось. Но Данила еще долг сидел рядом, подправлял подложенный под раненого матрас и читал «Отче наш». Раненого укрыли теплым одеялом из верблюжьей шерсти, напоили горячим отваром из целебных трав. Только после лечения всех, получивших тяжелые ранения, оставшиеся в живых стали готовиться к траурным процедурам похорон.

Оказалось, для этих целей в трюме хранился запас тяжелых круглых камней, обвязанных прочными канатами. Камни исполняли роль балласта и при необходимости использовались в траурных церемониях. Их привязывали к ногам покойных.

Среди погибших оказалось 12 гвардейцев, 19 моряков и двое соратников Данилы, прошедших тяжкую школу новобранцев, выдержавших атаку конной лавы в придонских степях, штурм Гянджи, скитания по горным ущельям. Над каждым погибшим прочитали молитвы и по широкой доске спустили обернутые в саваны тела в морскую пучину. Тяжело раненых разместили в каютах в трюме корабля. На вечерней тризне Данила выпил две полных кружки крепкого вина и заснул прямо за столом. Друзья уложили его на капитанскую койку и, осторожно ступая, вышли из каюты.

Кафа

Посейдон принял жертвы и милостиво придержал штормовой ветер, готовый растерзать одинокое судно. Ветер бодро наполнял паруса так, что не было необходимости сажать гребцов за весла. Тем более что большая часть команды полегла в бою.

Через два дня в вечерних сумерках показались огни маяка. На горизонте тонкой полоской в вечерней мгле проявились черные контуры крымского побережья, зубцы городской стены. То была Кафа, долгожданный город, куда стремился их корабль. В представлении моряков и всей команды Данилы то был величайший культурный центр всего морского побережья, где были сосредоточены интеллект и технические достижения Венеции и Рима.

Но жестокая действительность вторгалась в эту идиллию: была и другая Кафа – центр работорговли, жестокий и подлый, уничтожающий все наивные представления о благах Западной цивилизации. Здесь циничные, наглые покупатели из Малой Азии, Северной Африки, Европы выбирали себе рабов, взрослых и детей. Красивых молодых женщин и девочек покупали для гаремов. Мужчин для работы на серебряных и свинцовых рудниках, для восполнения быстро погибающих от истощения рабов-гребцов на галерах. Мамлюки из Египта платили хорошие деньги за крепких задиристых мальчиков из Руси, Кавказа, Золотой Орды. Эти подростки, выращенные в спартанских условиях, пройдя воинскую подготовку, становились искусными профессиональными воинами – ядром мамлюкской армии, сокрушавшей крестоносцев, халифов, и даже непобедимые орды монголов. Пришло время и бывшие рабы, купленные в Кафе, свергли султана и стали сами править страной. Их вождь, Бейбарс разгромил крестоносцев, багдадского султана, чуть позже вторгшееся на ближний Восток монгольское войско. В этой цивилизационной формуле деньги решали все, истребляя любые понятия о нравственности, милосердии, так настойчиво декларируемые христианским Римом. Слезы, страдания взрослых и детей, накопленные годами, столетиями, становились материальной истребительной силой, возвращающей порочному городу, его духу, его плоти всю боль, все страдания. Они стали могучей силой Божьей мести, разрушившей город до основания по Его воле. В городе было много церквей, красивых и величественных. Для их строительства привлекались лучшие архитекторы из Рима и Венеции. Величественные контуры храмов, высокие колокольни словно возносились над богатым городом. Однако никто не задумывался о том, что вся эта красота построена на страданиях, крови и слезах многих тысяч людей. Лишь немногие понимали, что расплата за эти деяния неминуема.

Где-то в небесных сферах уже состоялся высший суд. И был вынесен приговор – полное уничтожение этой обители страданий. Был назначен и палач. Им оказался амир Тимур, мусульманский вождь. У него не было даже мыслей о нравственных мотивах, о наказании грешников. Он просто уяснил себе, что этот вредный город подпитывает энергией денег его врага – ненавистную Орду. А значит, надо его уничтожить, сжечь так, чтобы он никогда не восстал из пепла. Его военачальники и солдаты были профессионалами в этом деле.

И никто в мире не задумался, не усомнился в решении уничтожить эту порочную ветвь цивилизации, подпитывающую подлой работорговлей тело кровожадной Золотой Орды. В те времена это было обычным делом.

Так тимуровы войска стали карающим мечом Господним, направленным против христианских правителей, построивших великолепный город на страданиях пленников, продаваемых в рабство¹².

Даниле и его спутникам и в этот раз повезло. В Кафе – враждебном для них городе продажных работорговцев, у них нашлись надежные друзья, бродники, земляки Вакулы. Как выяснилось, у них в Кафе было собственное подворье, о котором городские власти почти ничего не знали. Голова городских властей знал лишь, что владельцы подворья пользуются покровительством чингизидов – Гиреев, всесильных владельцев Крыма. Власти города знали, что посещавшие дом люди за высокой стеной выполняют какую-то тайную миссию монгольских владетелей.

Никто не догадывался, что на самом деле одной из главных задач бродницкого подворья был выкуп русских пленных и переправка их на Родину. Все бродники бережно сохраняли православную веру, поддерживали связь с Московским митрополитом Алексием и игуменом Сергием Радонежским. Его они почитали более всех российских епископов.

Здесь, на этом подворье, побывали посланцы от Московского, Тверского, Нижегородского, Рязанского, Владимирского княжеств, новгородские купцы, прибывавшие в Кафу для поиска угнанных в рабство русичей. Побывали в убежище боярские дети, совсем малые, едва научившиеся ходить, юные статные девицы, выросшие в богатых теремах, и люди зрелого возраста. Всех их захватывали во время внезапных налетов банды степных разбойников, коих в огромном количестве плодила огромная грабительская Орда. В этих стенах продавцы получали деньги за живой товар. С этого подворья на Родину отправлялись небольшие, тщательно охраняемые караваны, состоящие из бывших ордынских пленников.

Вакула рассказал Даниле несколько историй о счастливом избавлении из плена русских людей. Но таких историй со счастливым концом было мало. Благодаря усилиям Преподобного Сергия Радонежского в последние десятилетия намного больше, чем в прежние годы, пленников обрели свободу. Во всех приходах православной церкви стали собирать деньги для выкупа русских людей, попавших в рабство. Но тут сработало и другое, обратное правило – повысился спрос на живой товар. И стало гораздо больше шаек разбойников, занявшихся невольничьим промыслом. Кафа как центр работорговли стала усиленно процветать и богатеть.

Для путешественников настали странные времена. Если раньше они жили в режиме неимоверной спешки, концентрации всех жизненных сил, когда каждый наступающий день встречался как пролог очередной напасти, смертельной опасности, то теперь все они погрузились в атмосферу зимней спячки.

Примерно так об этом высказался Павел (по кличке «Плясун»), быстро восстанавливающийся после ранения и теперь буквально грезивший возвращением в родное село. Дело в том, что в этом селе осталась его невеста. О ней он успел забыть в период испытаний и невзгод. Лишь на стыке жизни и смерти в нем проснулась память о событиях юности. И началось все с того, что в первую же ночь после тяжелого ранения и последующего периода, который бродники называли «качели смерти», когда он балансировал на грани жизни и смерти, его невеста Мира стала приходить к нему. Она мечтательно заглядывала в глаза, поглаживая мягкими ладошками виски, начинала рассказывать об их еще не родившихся детях. Потом на ее руках вдруг появлялся вихрастый малыш, тянущий ручки к нему, касающийся крошечными пальчиками его шеи, лба, губ. Малыш верещал: «Папа, папа! Дай, дай!». И Павел понимал, что это означает – дай жизнь!

Первое видение было таким сильным, что он проснулся среди ночи, не понимая, где он, с кем он. Но все же четко ощутил возвращающийся к нему ритм жизни, понял, что какие-то высшие силы, а может и сам господь Бог сохранили ему жизнь и послали к нему вестника – возрожденный образ его любимой Миры.

За время сражений и смертельных опасностей образ любимой девушки стерся из памяти, потерял притягательность. И вот теперь случилось чудо – он увидел ниспосланный ему смысл жизни, смысл поступков и выбора жизненного пути. Обо всем этом Павел рассказал Даниле. Не заметил, как по его лицу двумя струйками побежали слезы облегчения и прозрения. Словно он спал тяжелым, полным ночных кошмаров сном и проснулся в другом мире, в котором не было безысходности и дикой жестокости, в котором появился великий смысл жизни.

В один из зимних вечеров в обширный особняк прибыла небольшая ватага бродников, принесшая из родной Руси и Сарая Берке новые вести. Усталые, замерзшие путники передали Вакуле письма и после обильного ужина принялись рассказывать…

Главный рассказчик – бродник Игорь поведал о событиях на Родине и огромной Орде, вошедшей в период, который летописцы назвали «Замятня». То был период хаоса и беззакония, период бесконечных распрей за ханский престол, за власть и деньги. За последние десятилетия Сарай Берке стал предметом ожесточенной борьбы чингизидов, претендующих на ханский престол. Долгое время в Орде после смерти хана Узбека фактической правительницей была ханша Тайдула. Она возвела на престол младшего сына – Жанибека и приказала умертвить другого претендента – царевича Хызрбека, сына другой жены Узбека. Между тем курултай провозгласил ханом Тинибека, старшего сына Узбека. Неутомимая ханша устроила заговор и Тинибек был убит.

В 1357 году Джанибек умер и Тайдула посадила на престол его сына и своего внука Бердибека. Два года спустя другой царевич Кульпа убил Бердибека и стал ханом. Но и в этот раз ханша не смирилась и вновь устроила заговор, в результате которого Кульпа был убит и на престол сел ее выдвиженец Наврус. В 1361 году и этот хан был убит. Вместе с ним было убито много мурз, погибла и всесильная Тайдула.

Эта великая Замятня, кровавая и трагическая, несколько облегчила положение Руси, чем и воспользовался московский государь Дмитрий (тогда его еще не называли «Донским»). У Руси появились шансы на освобождение. Однако не было самых главных составляющих освобождения – армии и воинского духа.

У каждого из русских князей имелась хорошо вооруженные и обученные дружины. Но то была лишь ничтожная часть необходимого. А требовалась профессиональная армия, слаженная и грозная, вооруженная современным оружием, а главное – сплоченная могучим воинским духом. Особо важное значение имела воинская дисциплина, умение «стоять до конца», выполняя приказ.

Бродники много рассказывали об освоении Дона, о множестве станиц, которые они основали на великой, ставшей со временем русской, реке. Им удалось создать свою небольшую, но крепкую, дисциплинированную армию. Силы бродников в последние десятилетия неустанно пополнялись. В основном к ним бежали русские крестьяне, задыхавшиеся под двойным гнетом бояр, князей и ордынских захватчиков. С вольного Дона никого не выдавали. Постепенно бродницкое небольшое государство превращалось в могучую силу. (Век спустя бродников стали называть казаками; они составили лучшую часть российского воинства.)

В уютном подворье Данила со своими людьми и бродниками долгими зимними вечерами рассуждали о судьбе простых русских людей, об опасностях и напастях, в которых строилось государство Российское.

Новые испытания

Предупреждение пришло вовремя: снежная ночь на границе уходящей зимы и подступающей весны как-то разом, одним мгновением перешла в настоящий ураган. Завывающий ветер плотными массами ударил в подворье, словно могучий великан ухватил за углы крепкое здание и начал раскачивать его из стороны в сторону. Данила долго не мог заснуть, лишь на минуты погружаясь в сон, полный обрывочных, но очень четких видений. В них он стоял за стеной из больших прямоугольных щитов, утыканных толстыми крепкими стрелами, болтами из арбалетов. Вот он слышит со стороны свой, ставший незнакомым, хриплый голос: «Бей». И грохот десятка громобоев разорвал все шумы боя. В центре вражеской конницы стали густо падать люди. Данила проснулся. Дом явственно качнулся. Разбуженные обитатели тяжело заворочались, пытаясь вернуть сны. Скоро опять послышался их густой храп. Лишь Данила сел, зажег свечу и принялся рисовать на желтоватых листах бумаги только ему ведомые рисунки. Ранним утром в подворье заглянул сосед-купец, торговавший тканями на местном рынке. Он суетливо обошел небольшой зал, в котором собирались на завтрак бродники, и, ухватив за рукав Вакулу, вывел того в прихожую. Разговаривал там всего несколько минут, потом спешно удалился.

Вошедший в столовую Вакула с помрачневшим лицом махнул рукой, приглашая сотника на разговор. В прихожей он сразу приблизил лицо к Даниле и прошептал:

– В городе объявилась шайка бандитов, которые прицелились на твои богатства. Оказывается, соратники потрошителя не успокоились и решили отобрать твой драгоценный пояс. Точнее – снять его с твоего бренного тела. Самое плохое в том, что в эту банду входят и многие городские стражники во главе с их начальником. Они хотят объявить тебя лазутчиком врагов, готовящихся к захвату города. Они планируют тебя вызвать в дворец к правителю и там арестовать. А в случае чего, если ты не пойдешь к правителю, то наше подворье возьмут штурмом. Это они умеют… Хорошо, что этот купец не испугался здешних бандитов и пришел предупредить. В свое время я ему помог, защитил от вымогателей. Вот теперь он меня отблагодарил.

Данила молча разложил на столе листочки с чертежами:

– Выходим сегодня же. Только вот прикажи сделать таких щитов штук сорок и уложить их на телеги (припасенные телеги уже стояли в обширном дворе).

Данила пристально посмотрел на Вакулу:

– Вот что еще: найми хотя бы два десятка лучников из крымских татар. Пообещай им хорошую плату. Вот тебе и деньги, расплатись с ними вперед, скажи, что будет еще вознаграждение после поездки.

На стол лег мешочек с золотыми монетами.

Сражение у Желтой балки

На улице смеркалось, когда к подворью подошел большой отряд городских стражников. Все были одеты в броню (доспехи ранее они одевали лишь при приближении противника).

Калитку им долго не открывали, пока ее не распахнул пожилой бродник, оставленный присматривать за зданием и конюшней, в которой осталась всего пара старых лошадей. Бродник сообщил, что путники поспешили в Киев, куда их пригласили на службу князья литовские. Предводитель стражников для порядка вошел в здание, осмотрел комнаты и грубо бросил сторожу:

– Я тебя еще проверю, бродник… И никакое покровительство Орды тебе не поможет. Ныне в Орде Замятня. Им не до вас, каких-то нищих бродников.

Ранним утром следующего дня через распахнутые городские ворота выехала внушительная группа конников с запасными лошадьми и направилась в сторону Дона. Все они были одержимы азартом погони.

Вакула уверенно вел небольшой отряд на северо-восток, к Дону. В конце первого дня пути, когда уставшие люди стали роптать и просить остановиться на ночевку, один из бродников задал вопрос: «А зачем нам эти деревяшки? Они же только мешают нам в дороге, силы отбирают. Данила ответил коротко и жестко: «Эти деревяшки тебе жизнь спасут. Еще вспомнишь эти мои слова».

На следующее утро небольшая колонна из всадников и десяти телег с продовольствием, кормом для лошадей и деревянными щитами бодро двинулась в путь.

Данила собрал своих бойцов и наиболее опытных бродников в небольшую группу в конце колонны. Первым выступил Вакула:

– Через день, а может, и раньше они догонят нас. Их будет не менее пяти сотен. Все – опытные вояки, не раз ходили в промысел за рабами на Тверь, Москву, Рязань. Они уверены, что ограбив нас, станут самыми богатыми. А кроме того, не забывайте: я везу секретные письма от императора Трапезундской империи Московскому Великому князю и Игумену Земли Русской Сергию Радонежскому. Но враги наши охотятся конечно за богатствами, предназначенными нашей православной церкви. Поэтому мы должны все сделать для того, чтобы враг был повержен, хотя у них воинов в пять раз более чем у нас. Но среди нас лучший воин нашего русского мира – Даниил. Я сам и наши бродники стали свидетелями, как он громил вражеские войска, в десятки раз превосходивших его отряд. Поэтому с этого момента Даниил становится главой нашей ватаги. Все подчиняются ему беспрекословно. Данила выехал вперед и развернул коня, молча останавливая движущийся арьергард колонны. Посмотрел внимательно, стараясь заглянуть в глаза каждому, и негромко вымолвил:

– Врага мы разгромим. Не сомневайтесь. Для этого у нас есть все: крепкая боевая слаженность, неизведанное пока здесь оружие – громобои, а еще есть ходячая крепость из тех самых деревянных щитов, что лежат на телегах (так я ее назвал). Скоро увидите, что она собой являет на самом деле. Так что бой мы им дадим в месте, которое местные жители называют «желтая балка». Но надо выйти к нему завтра. Поэтому, вопреки всем правилам, будем идти туда часть ночи. Готовьтесь. А сейчас же отправляем трех лучших всадников к передовым бродницким становищам для того, чтобы выслали нам на выручку не менее тысячи всадников.

Вакула согласно кивнул. Могучим посвистом вызвал к себе трех лучших конников, выделил им по три запасных коня, воду, провиант и благословил на дорогу. И уже через пятнадцать минут они превратились в уменьшающуюся подвижную точку на северо-востоке…

Днем выглянуло солнышко и разогнало тучи. Ветер обдул занесенную легким снегом дорогу, и красно-коричневая глина звонко зацокала под копытами породистых бродницких коней. Далеко за полночь заметно уставшие кони и всадники вплотную подошли к глубокому, больше полусотни метров оврагу. Ехавшие впереди конники едва не рухнули в него, спас породистый вороной конь Вакулы, шествующий впереди и вовремя заржавший, предупреждая о смертельной опасности. Данила приказал не таясь разжечь костры и готовить лагерь к ночевке…

Ранним утром, едва только тонкой розовой полоской осветилась часть неба на востоке, Данила приказал всех будить и строить защитный лагерь. Только теперь бродники и пришлые люди стали понимать, для чего нужны деревянные щиты в рост человека, выполненные из просушенной сосны. Стена из щитов намертво скреплялась толстыми металлическими скобами. Чуть более двух часов ушло на то, чтобы стройной дугообразной линией оградить укрепленное пространство. Между щитами оставили щели для стрельбы из луков и громобоев. Тем временем на север и на юг, вдоль глубокого оврага отправилась конная разведка во главе с Вакулой. Разведчики установили, что на 8 верст на север и столько же на юг через овраг с отвесными стенами не переправиться. Надо готовить специальную переправу. Если враг все же прорвется на противоположную сторону оврага, то для защиты бойцов была создана такая же защитная стена из оставшихся деревянных щитов. Потом для защиты стрелков на деревянные щиты укрепили козырьки из тонких, хорошо оструганных досок. В двух местах сделали незаметные проходы, которые открывали быстросъемные щиты, легко сдвигавшиеся в сторону. Через эти проемы обороняющиеся могли проводить убийственные вылазки и контратаки любого противника.

Не менее важными стали проверенные делом противоконные окопы, способные уничтожить самую сильную бронированную конницу. Благо для этих целей в телегах лежали два десятка заступов (лопат), выполненных из кованой стали. Мерзлая земля не сразу поддалась обороняющимся, но после среза оледеневшей поверхности дело пошло быстрее. Оба ряда окопов были тщательно замаскированы срезанными ветками и мощными корневищами степной травы. Работу закончили аккурат к обеду. Изрядно потрудившимся бойцам выдали увеличенные порции пшеничной каши с мясом. Все воины, увидев прозорливость начальника, продуманность каждой детали будущего сражения, изрядно повеселели. Теперь уже ни у кого не было сомнений в победе над коварным врагом. Все пообедавшее общество погрузилось в глубокий сон. Данила решил дать воинам двухчасовой сон. После отдыха сотник провел короткую учебную тренировку, имитировав прорыв линии щитов в центре и по флангам, после чего ему стало немного спокойнее. Рядом с ним было 67 хорошо подготовленных воинов, расположившихся на небольшом клочке земли. Врагу, решившемуся на штурм, придется пролить много крови.

К этой мысли Данила вернулся, когда степь задрожала от грохота почти тысячи хорошо подкованных лошадей. Увидев в сумерках такую массу конницы, Данила похолодел, посерел лицом. Навряд ли удастся сдержать этих бандитов больше нескольких часов. Никакая помощь просто физически не успеет пробиться к ним. И хорошо, что его солдаты не увидели в темноте его лицо. В то же время сотник успел и порадоваться: у нападающих не было катапульт и других метательных машин. В легкоконный кровопролитный бой его врагов гнало алчное, подлое устремление захватить побольше золота, любой, самой кровавой ценой. Заметил Данила и то, что значительная часть преследователей не имела тяжелых кольчуг и лат. Они надеялись взять добычу легкой ценой, уповая на десятикратное преимущество. Их кони также были лишены всякой защиты. Все они – легкая добыча для его громобоев, арбалетов и составных, мощных монгольских луков.

Преследователи опять совершили ошибку, располагаясь на отдых по требованию злобных, нахальных всадников, посчитавших, что сокровища уже в их руках. Выяснилось, что главой преследователей стал сам начальник стражников Кафы по имени Джузеппе. Он воспитывался в Венеции, в бедной семье потомственных моряков. Став взрослым, промышлял морским разбоем. К тридцати годам одумался, но не раскаялся, просто выбрал другой путь обогащения и стал наемным капитаном стражи в Кафе. Там он быстро разбогател на работорговле и стал даже управлять некоторыми сомнительными коммерческими операциям, стремясь вырваться в верхушку правящей элиты города.

Набранные в преследование наемники отличались своенравием и отсутствием дисциплины. К полуночи вражеский лагерь наполнился пьяными воплями и шумом стихийно вспыхнувших драк. Потом загорелся один из шатров, огонь перекинулся на соседние шатры и палатки. Не сразу пьяные вояки ринулись его тушить.

Данила тем временем возблагодарил Бога за возможность спасения и созвал малый военный совет. Предложил, точнее, приказал ночью, когда пьяная кампания уснет мертвым сном, сделать вылазку и уничтожить часть вражеского лагеря. Не все поддержали его дерзкий план. Однако Вакула оглядел тяжелым взглядом несогласных:

– Запомните, завтра эти бандиты проспятся и ринутся на нас всей толпой. Даже если мы треть из них положим на этой земле, нам не выжить. Поэтому вылазка – это ваше спасение, способ вырваться из лап смерти. Иного не дано!

Собравшиеся решили атаковать вражеский лагерь после трех часов ночи, когда все заснут мертвецким пьяным сном. Атаковать решили тремя группами. Первую группу возглавил Вакула, вторую Даниил, третью бродницкий десятник Игорь, лучший лучник защитников. Каждая группа несла с собой большой смолистый факел. Факелами также обозначались проемы в стенах из деревянных щитов.

В назначенный час все группы выдвинулись к вражескому лагерю. И когда разом вспыхнули три факела, началось побоище. Первыми загорелись приближенные к лагерю бродников шатры предводителей бандитов. Только до шатра главаря добраться не удалось. В бандитском логове сразу началась паника. Бандиты, не разобравшись, нападали друг на друга, рубили руки и головы. Бродники и люди Данилы плотными строем пробивались к центру лагеря, где развивалось походное знамя Джузеппе – черный флаг с изображением акулы с разверстой пастью, полной огромных кривых зубов, перекрещенными костями и черепом. Важно было вовремя вернуться в собственный лагерь, оставляя свободными пути отхода. Сзади каждой группы шли лучники. Их задачей было помогать продвижению мечников в первых рядах, и если не убить, то ранить как можно больше бандитов, чтобы они не могли участвовать в завтрашнем нападении на их лагерь.

За защитную стену вернулись не все. Трое бродников сгинули в ночной сече. Еще пятеро получили ранения и выбыли на время из рядов защитников. Особую роль сыграли лучники из числа крымских татар. Они выкосили лучшую часть городских стражников, не успевших со сна надеть кольчуги и панцири. По подсчетам Данилы и Вакулы, бандиты в целом потеряли убитыми около сотни воинов. И еще столько же получили разные ранения, не позволяющие им участвовать в завтрашней схватке.

Только поздним утром бродники и люди Даниила по-настоящему оценили итог ночной битвы. Над вражеским лагерем нарастал утробный гул. Слышались отдельные вопли и голоса. Так прощались с павшими их друзья и собутыльники. Несколько десятков бандитов бранясь и матерясь вышли к границам собственного лагеря, на все голоса стараясь прокричать угрозы в адрес обороняющихся. Многие из них снимали штаны и показывали свои оголенные половые органы, сопровождая это действо воем и дикими воплями. Потом еще несколько часов в лагере преследователей продолжалась суета и траурные тризны. Лишь ближе к вечеру протрезвевшие вояки выстроились в конную лаву, надеясь взять реванш за ночную резню.

Данила, стоящий в центре оборонительной линии, возблагодарил Бога и трижды перекрестился: ночная бойня не прибавила ума бандиту Джузеппе и его воинству. Они не направили вперед разведку, не постарались зайти с флангов. Как и тевтоны, они делали упор на фронтальный удар в конном построении – «свиньей»¹³. Впереди конной лавы были поставлены лучшие конники, одетые в крепкую броню. Атаку они начали, пустив всех коней галопом в в центр вражеских войск.

Когда до защитной стены, показавшейся и защитникам и нападавшим хрупким, хилым сооружением, оставалось чуть более сотни метров, Данила выстрелил первым связкой из закаленных ядер. Следом сразу громыхнули почти два десятка громобоев. Полусотня коней разом рухнула, получив ядра в грудь, либо сломав передние ноги в выкопанных окопчиках. Конское ржание и вопли раненых всадников, придавленных конскими тушами, заглушили все другие звуки боя: щелканье тугих лучных тетив, шипенье летящих стрел и их чавканье при попадании в человеческую плоть. Лишь три десятка всадников доскакали до линии из деревянных щитов. Но как только они приблизились к деревянной стене, тотчас раздался залп из громобоев, луков и арбалетов. Стреляли метко. Ни один из всадников до стены так и не доехал. Выскочившие из-за стены бродники тотчас захватили несколько пленников и добили раненых бандитов. Обороняющиеся потерь не имели. Лишь более двух сотен стрел застряли в деревянных щитах. Теперь у преследователей была одна скорбная задача – забрать с поля боя убитых и раненых и поймать испуганных раненых лошадей.

Озабоченный Данила собрал свое воинство в полукруг и сообщил:

– Вот теперь начинается самое трудное. В этот раз они попытаются напасть на нас в пешем строю. Пленные говорят, что у них осталось человек пятьсот, а это раз в десять больше, чем у нас. И надо учесть, что все воины имеют боевой опыт, в том числе полученный от нас. А помощь нам с Дона следует ожидать в лучшем случае еще три дня…

Ночь для осажденных прошла спокойно. И Данила почувствовал в этом большую угрозу. Понял, что теперь стражники постараются взять их в клещи. Он оказался прав. Утром в лагерь осажденных прилетело сразу с десяток стрел. Беда была в том, что стрелы прилетели с противоположной стороны оврага. Это означало, что их окружили: часть преследователей смогла переправиться на ту сторону и теперь прицельно била по ним. Данила отреагировал на это мгновенно: переднюю линию обороны укоротили, забрав часть щитов на тыльную сторону. Через полчаса враг пошел на них пешим строем, выстроившись в несколько рядов, обильно поливая обороняющихся градом стрел. Данила заметил, что почти все нападающие одеты в меховые или кожаные штаны, не прикрытые броней. Отдал команду, и лучники бродников стали выкашивать целые ряды нападавших воинов, пробивая беззащитные для стрел ноги. Громобои проделали большие кровавые бреши в построениях атакующей пехоты. А когда те приблизились, дали несколько залпов картечью. Обливающиеся кровью стражники, ругаясь последними словами, стали отступать. Бродники тоже понесли тяжелые потери, отбивая атаку на левом фланге.

Опасаясь ночного штурма, Даниил и Вакула дремали по очереди. К Даниилу вернулось состояние тревожного ожидания. Ночной штурм был необычайно опасен для них, потерявших почти половину своих людей и наемных лучников. А подмога с Дона не успевала. Оставалось одно – продать подороже себя, свои тела, сохранив бессмертные души, отобрав у подлого врага даже малую возможность радоваться своей победе. Вдруг в ночной тиши что-то изменилось. Вначале послышался шелест ветра, потом он стал слышать дыхание и отдельные слова. Понял, что пришел Преподобный, для того, чтобы спасти и наставить! Наконец, Даниил услышал голос Преподобного, спокойный и наполненный глубокой внутренней силой:

– Этой ночью, через два часа, будет штурм. Готовьтесь. По центру поставьте второй ряд из щитов. Не давайте далее им шансов перелезть через вторую стену. Когда они окажутся между щитами, бросьте туда семь бочонков с порохом. Так вы победите. А утром придет помощь с Дона. Не сомневайтесь!

Данила разбудил всех оставшихся в живых и приказал переставить все щиты с тыла на передний край, оставив между линиями обороны четыре метра и заперев образовавшийся туннель с обеих сторон. Попавшие в этот тоннель стражники будут взорваны бочонками с порохом и превратятся в обугленные головешки. Штурм будет через два часа. Всем, кто решил выжить – вкалывать что есть мочи. Мы успеем.

Через полтора часа все было готово. А когда послышались шорохи у внешней стены, Данила приказал подтащить пороховые бочонки поближе, расставив своих людей около каждого бочонка. Ждать пришлось недолго. Через переднюю стену стали перелезать люди в легких кольчугах, без копьев и щитов. Вскоре тоннель между щитами был заполнен и воздух заполнился криками нападавших, звоном сабель. Данила зажег фитиль и поднял бочонок высоко над головой и прокричал с неистовой силой: «Бра-асай!». Тотчас высоко вверх поднялись искристые огоньки запальных шнуров и смертельные заряды полетели в сторону врагов. Все оборонявшиеся отбежали на десяток шагов от неровной полоски второго ряда щитов. Через секунду воздух сотрясли мощные взрывы, прозвучавшие как кара небесная. Все, кто оказался в «туннеле» (более сотни человек), получили мощнейший удар, разорвавший барабанные перепонки, выдавивший глазные яблоки, продавивший височные кости. Щиты не устояли, внутренний и внешний ряды были отброшены на несколько шагов, едва не придавив Данилу и его воинов. Окаменевший Вакула только прошептал: «Истинно, кара Божья». Через час пришло утро, принесшее новое известие: отряд бродников численностью в пятьсот человек уже стоит напротив, через овраг и уже стреляет из дальнобойных самострелов по оставшимся в живых стражникам. А те, уже в спешке, бросив раненых и покалеченных, бросились бежать в сторону Крыма…

Как выяснилось, кто-то неизвестный, одетый в строгую монашескую одежду, пришел в основную бродницкую станицу и повелительным голосом приказал срочно собираться и двигаться на юг, спасать от гибели небольшой отряд бродников и посланников из далекого Трапезунда к Преподобному Сергию Радонежскому. И уже в дороге они встретились с воинами, посланными Вакулой и Даниилом за помощью. Помощь пришла вовремя…

Путь к Троицко-Сергиевской Лавре был открыт!

Главная встреча

Накануне долгожданной встречи с главным защитником земли Русской Даниил на несколько долгих минут погрузился в вспоминания, готовясь рассказать о себе и товарищах о судьбах окружающих. Он все более убеждался в том, что смысл всей его жизни – встреча с Преподобным, поклонение ему, глубинное восприятие его духовных замыслов, исполнение его наставлений. Вся сила и мощь замыслов этого великого человека казались едва доступными в понимании. Их величие трудно было осмыслить. И только беспредельная Вера могла помочь в этом.

В памяти сохранилась и первая встреча, когда детские глаза увидели величавого, наполовину седовласого человека, умного, сильного, всезнающего. Поэтому главная встреча Данилы с Преподобным показалась странной. Человек великой мощи оказался обычным пожилым мужчиной хрупкого телосложения. Весь он был благообразным, опрятным и на первый взгляд простым русским человеком преклонного возраста. Умные, живые глаза Преподобного, казалось, уловили тень разочарованности у стоящего с опущенной головой Данилы. Прозвучал его удивительный голос, наполненный уверенностью, внутренней силой, погружающий слушающего в мир духовного осмысления:

– Со временем жизненный опыт и любознательность научат тебя распознавать истинную сущность человека, Внимаю твоим помыслам, чувствую и понимаю твою Веру, твои жизненные устремления. Знаю, что ты решил посвятить свою жизнь служению отчизне и вере православной. А отечество и веру ты считаешь единым целом. Это очень важно и это возвышает тебя и награждает божественной помощью.

Игумен перекрестился и продолжил:

– Я ведь хорошо помню твой детский взгляд, насыщенный силой и могучей, совсем недетской волей. Я ждал тебя и знал, что ты придешь в мою обитель с помыслами служения Богу и Отечеству. Слушал твои молитвенные обращения в мой адрес и старался мысленно помочь тебе в смертельно опасных событиях во время столкновения с аланской конницей, когда ты доблестно спасал твоих товарищей, вместе с ними и грузинского вельможу, который стал вам спасительным пропуском на свободу…

Удивленный Даниил поднял глаза на Преподобного и поразился преображению святого человека, ставшего в миг сильным, возвышающимся над окружающими, властным правителем людских душ. Большой зал, казалось, стал многократно меньше, едва вмещая в себя его и посетителя.

Через минуту молчания Игумен улыбнулся мягкой, застенчивой улыбкой и плавным движением перекрестил сотника:

– Не обижайся на то, что слушал все это время и слушаю сейчас твои мысли. Эту способность даровал мне Господь Бог как великий дар и тяжелую ношу ответственности. Потому что знаю, вижу вокруг столько зла и предательства, что ноша эта становится все тяжелее и тяжелее. Зато этот Божий дар позволяет мне сберечь чистые помыслы и не дать врагу разрушить великие планы преображения Земли Русской. Так знай же, что именно сейчас, в эти годы решается – быть Земле Русской сильной и благородной, матерью-защитницей всех народов или сгинуть в злобном окружении врагов и кануть в пропасть из-за предательства алчных и подлых правителей. И твое служение призвано стать одной из опор, на который будет выстроено новое сильное духом и верой государство.

Преподобный спокойно и плавно обошел вокруг стоящего в центре просторной комнаты Данилу, словно изучая, оценивая готовность его души и тела служить великим замыслам. Встал прямо перед ним глаза – в глаза, словно обнял взглядом его земное тело, вызывая душу на откровенную беседу о самом главном – о смысле его жизни, о предстоящем почти полном отречении от земных желаний.

– Я прошел с тобой рядом весь твой путь за последние годы, все испытания, что назначил тебе Господь Бог. Вижу, ты всегда поступал достойно, по-христиански. Бог услышал мои просьбы, сохранил тебе жизнь и позволил тебе обрести бесценный опыт через череду испытаний. Благодаря им ты становишься проводником воли Господней на земле русской. Будь готов, Даниил, к длинному и долгому пути в будущее, поскольку знай, именно ты незримо, но надежно и уверенно, с верою в душе продолжишь мое дело. Ты создашь земную опору моим замыслам и превратишь вот эту земную обитель.

Преподобный указующим перстом обвел, охватил пространство вокруг, насыщая его энергией будущей жизни, превращая в главную опору страны, в ее спасительницу в самые трудные времена.

Мысли Преподобного о будущем Руси

Восхитительная икона «Донская Божья Матерь» создавалась по замыслу Преподобного знаменитым Феофаном Греком, воспринявшим призыв Игумена как Призыв Божий. Преподобный предвосхитил Куликовскую битву как величественный символ освобождения Руси и становления нового нравственного Российского государства. Понимал, что речь, по сути, идет о создании нового праведного сословия, готового служить Отечеству самоотверженно и бескорыстно. А примером таковых могут быть воины-иноки, чья внутренняя сила – в молитве, беспредельной вере в Бога и Отечество.

И стали приходить к Преподобному крамольные мысли в бессонные и бесконечные ночи о том, вправе ли он, давая духовную пищу, проповедуя нравственность и благочестие, закрывать глаза на страдания народа? Прав ли он, проповедуя непротивление злу и насилию? Прав ли он, видя обреченность и неотвратимость гибели Руси православной, лишь смиренно молиться? Неужели не в силах он хоть что-то сделать и увести соотечественников с дороги увядания и гибели?

Приход Даниила разделил время Преподобного на «до» и «после». «До» было наполнено сомнениями и бесконечно мучающими вопросами о бедствиях Земли Русской. «После» пришло с принятым решением положить все силы на создание могучего и справедливого российского государства, опирающегося на три опоры – православную веру, справедливость и армию. Словно по божьему призыву в Троицко-Сергиевскую обитель стали все чаще приходить ратные люди, разочаровавшиеся в князьях, разуверившиеся в победе русского оружия. Следом за Даниилом пришли и славные воители Пересвет и Ослябя, сложили свои мечи, не знавшие поражений, к ногам Преподобного. Рассказали отцу Сергию о своей великой скорби, о неверии в князей, погрязших в сварах, пресмыкающихся перед Ордой. Скоро счет пришедшим на монашеское служение воинам пошел на сотни мужей.

Вот тогда произошло что-то внутри Преподобного, отдалось гулко знакомым пришествием нового большого сокровенного знания. И нашел в себе силы обратиться к защитнице Руси православной – к Матери Божией, не раз помогавшей своими наставлениями. Она явилась на призыв, долго и сострадательно смотрела на смятенного Преподобного, слушала его горячие речи. Так продолжалось несколько часов, растянувшихся на годы. И печально качнув головой, дала благословение его планам.

По древнему преданию, это событие относят к Рождественскому посту 1379 года, указывая на то, что в наступавших летом 1380 года трудных обстоятельствах (нашествие Мамая) сам великий заступник земли Русской Преподобный Сергий имел духовную нужду в особенном подкреплении, и обращают внимание на то, что Преподобный послал на поле Куликово именно Богородичную просфору. В благодарное воспоминание сего чудесного посещения в обители Преподобного Сергия установлено каждую пятницу с вечера совершать всенощное бдение с Акафистом Богоматери в юго-западном притворе Троицкого собора на том месте, где, по преданию, стояла келия Преподобного Сергия и где красуется теперь величественная икона¹⁴…

Наконец, завершив долгие ночные бдения, стал он призывать к себе после вечерней молитвы отважных и лучших на Руси воителей, возглавляемых Пересветом, Ослябей, Даниилом, Игорем, Петром и другими, вел с ними длинные тайные разговоры о судьбе Руси, о предназначении духовного пастыря, не способного закрывать глаза на страдания народа. С особым смыслом обсуждали вопросы ратного дела, овладения русскими ратниками новым оружием, способным порождать гром и могучую убойную силу свинцовых пуль и снарядов.

И вскоре на специальных закрытых подворьях, потаенных монастырских засеках зазвенели русские боевые мечи и мощные секиры, защелкали гулко тугие тетивы трофейных степных луков. Опытные воины Пересвет, Илья, Никодим, Ослябя, Даниил, десятки других славных ратников в свободное от молитв время учили молодых иноков искусству войны, учили побеждать, либо умирать в строю, не сгибаясь, сбирая с ненавистного врага обильную кровавую плату за свою гибель.

Во вновь создаваемые монастыри опытные воители не спеша выбирали стойких характером, умеющих хранить тайну молодых ратников, успевших побывать в сечах, а также молодежь, еще не ведавшую воинской выучки, не державшую в руках оружия, но чье усердие в молитве уже было отмечено в сельских общинах. Выбирали тех, кто готов был к полному самоотречению от всех мирских благ. Кто готов был отказаться от женской любви и женитьбы, обрекал себя на безбрачие. Кто зарекался от родительского счастья. Кто принимал свой земной путь как служение Богу и Отчизне. Не все соглашались, не всех отбирали ветераны, опытные ратники, обретшие за ратную жизнь опыт прозрения человеческих душ.

Поначалу были заготовлены сотни учебных мечей из крепкого тяжелого дуба. Изготовлены тысячи древков воинских копий из крепкой, хорошо просушенной сосны. Тем временем на десятках кузен звонко и грозно застучали в опытных руках кузнечные молоты, ковавшие мечи и сабли из булатной стали.

В отдельных мастерских создавали новые самострелы искусные мастера, набравшиеся опыта изготовления могучих дальнобойных орудий смерти. С огромной силой сжималась дуга арбалетов, изготовленная из особой пружинящей стали, секретом создания которой поделились чешские мастера. Стрелял такой самострел почти в два раза дальше, чем лучший степной лук. Стальной болт самострела пробивал любой щит, любые латы. Так ковалось оружие возмездия за поруганные города и села, оружие победы. То была первая часть платы за освобождение. Предстояла еще и главная жертва – человеческая, когда была осознана вся сила самоотвержения, когда в сознание каждого воина проникала жизненная необходимость сделать грозное оружие продолжением тренированных тысячами дней и ночей рук, ног, глаз, каждой клеточки тел, готовых погибнуть, но победить во имя жизни нового поколения поруганной страны.

В самых отдаленных монастырях лучшие мастера литейного дела, те, что отливали сказочно- чудного звона колокола, изготавливали из особой бронзы и кованых стальных труб длинные толстостенные трубы. О таких Преподобному рассказывали Даниил и греки, принесшие с собой секреты огнестрельного оружия – пушек. В особой тайне завозился черный порошок – порох. В лесной глуши, тщательно охраняемой и недоступной чужому взору, загремели первые, пока еще неумелые залпы¹⁵.

В эти годы новых откровений и великих дел, по воле Божией и призыву Преподобного строятся Благовещенский монастырь на Киржаче, Старо-Голутвин близ Коломны, Высоцкий монастырь, Георгиевский на Клязьме. Лучшие ученики Преподобного спешно воздвигают более 40 обителей: Саввино-Сторожевский близ Звенигорода, Ферапонтов, Кирилло-Белозреский, Воскресенский Обнорский и десятки других. И во всех обителях величественный Дух Преподобного – равенство и братство, строгая, но справедливая дисциплина, воспитание самоотверженности и жертвенности во имя православной Руси.

С невиданным усердием всем миром создавались новые обители. Сотни, а потом и тысячи молодых русских воинов самоотреченно устремились в них. И нигде ни одна чужая душа не проникла в истинную суть этих тайных военных школ, никто сторонний не мог предугадать, что растет целое поколение иноков-воинов, посвятивших себя служению Богу и Отечеству.

Монахи на Руси издревле обходились скудной пищей. Ели и пили, что Бог послал. Еще в первом своем монастыре Преподобный стал примером скромности в пище и одежде. Нередко братия этого монастыря роптала в отчаянии на своего игумена, равнодушного к еде и оставляющего братию на голодном пайке.

Но строгие военные тренировки молодых иноков в новых монастырях потребовали добротного питания, потому Преподобному пришлось пойти на то, чему он всегда противился всю свою сознательную жизнь. При монастырях появились обширные земельные угодья, где пышно колосилась пшеница, рожь, ячмень, взращивались табуны боевых коней. На монастырских землях трудились и монахи, и крестьяне из окрестных деревень. Следом за великим замыслом пришла хозяйственная, мирская суета, которой всей душою избегал Преподобный. Пришлось смириться ради подготовки Руси православной к ратному подвигу. Пришлось терпеть и то, что недовольное духовенство шумно корило отца Сергия, обвиняло завистливо в сребролюбии.

Да, он терпел, не отвечал на нападки, только возводил с удвоенным усердием молитвы к великой покровительнице земли русской – Пресвятой Богородице.

Лишь один мирской человек на Руси, князь Московский и Владимирский Дмитрий, сын Ивана Второго (нам он известен как Дмитрий Донской) знал о сокровенных идеях, взращенных в новых обителях и тайной военной подготовке на монашеских подворьях. Именно его благословил на воинский подвиг Преподобный, направив к нему отряд воинов в монашеских и мирских одеждах поверх лучших в те времена кольчуг в начале лета 1378 года. Эти стойкие и искусные бойцы были в первых рядах московского воинства 15 июля на реке Воже. Там впервые произошло невиданное ранее – тяжелая монгольская конница мирзы Бегича споткнулась о русский пеший строй. Пехота приняла конницу Бегича на тяжелые длинные копья особой конструкции. А потом первые ряды стальной пехоты русичей, составленные из воинов-иноков, вместо того чтобы обороняться, ринулись вперед, рубя боевыми топорами коней и всадников. Истребление было таким страшным, что оставшиеся в живых монгольские конники бросились бежать, бросив обоз и труп убитого мирзы. Их никто не преследовал – у Московского войска было мало конницы.

Та славная победа воодушевила князя Дмитрия. Он приобщился к великой тайне возрождения воинского духа, уверовал в мощь Преподобного, в могучую силу воспитанников новых русских монастырей, ставших скрытой от сторонних глаз основой русского воинства, и начал готовиться к большой войне с Ордой. Вся Русь, а с нею Литва и Польша застыли в удивлении – более ста лет никто на Руси и не мыслил сопротивляться всесильным воинам Орды. Даже великий Александр Невский вынужденно проявил покорность и склонил голову перед Ордой, был ее данником.

Спустя два года Преподобный благословил объединенное православное воинство на большую битву и очистительную жертву. К княжеской дружине, шедшей к Куликову полю, присоединился отряд воинов в схимах. У большинства из них под монашескими одеждами были боевые доспехи – прочные кольчуги и кованые из лучшей стали латы. Пересвет, Ослябя, зная о своем предназначении стать великим примером, символом Победы русского духа, были без лат и кольчуг. Их открытую грудь защищали большие распятия, освященные самим отцом Сергием, а на монашеские одеяния помощники Преподобного нанесли большие белые кресты. В центре отряда, шедшего пешим строем, везли в телегах завернутые в плотные льняные ткани металлические трубы – громобои, грозное оружие новой русской пехоты. Но главным отличием монахов-воинов было не оружие и не особая физическая подготовка. Самым важным была готовность стоять до конца, не впускать саму мысль о спасении бегством, предательстве. Каждый из них был готов сражаться до самого конца, когда тело уже мертво, но все еще силен дух, когда убитый герой последним усилием закрывает своим телом путь врагу…

Лучшие воины-монахи обучили молодежь, готовясь к новой битве. Главная задача в обучении – приучить воинов к дисциплине, истребить страх смерти, воспитать веру в бессмертие и собственную нравственную мощь – была выполнена. Пересвет, Ослябя, Даниил, Никодим, Игорь составили план предстоящего сражения. В основе его – новый порядок построения русских полков. В середине плотного строя огромной стальной скрепой стали ряды тренированных воинов-монахов. Находясь в центральной полосе, семь рядов закованных в броню ратников должны были остановить любую панику, стать преградой самому мощному стальному клину. На тайном военном совете одному только Великому князю Дмитрию показали, как будут сражаться объединенные русские полки в предстоящем сражении, где будут размещены бронированные шеренги воинов-иноков, способные противостоять любому удару одетой в кованые доспехи конной лавы. Игумен всея Руси и его ближайшие сподвижники тщательно следили, чтобы тайна рождения новой русской армии сохранялась бесконечно долго. Без этого нельзя было надеяться на победу…

Сам же Великий князь, прозванный позже «Донским», решил участвовать в сражении рядовым воином. Быть может потому и остался в живых…

Восьмого сентября 1380 года Преподобный, пока шло сражение, молился беспрестанно и видел всех своих воспитанников, князей, бояр на поле боя¹⁶. Каждый погибший врывался в сознание тяжкой болью. А погибших – тысячи, десятки тысяч. И в первых рядах павших – воины-иноки. Они первыми приняли удар в центре и на правом фланге. И там, в первых рядах нападавших нашли свою погибель одетые в сталь монгольские всадники, порубленные мощными секирами вместе с их конями в кольчужной лошадиной броне. Русские воины падали, окруженные вражескими трупами. На их павших телах продолжилась битва. Там степняки не прошли…

Более всего загодя монахи-воины укрепляли левый фланг русской армии, поскольку там стояли в основном ополченцы, плохо вооруженные и не владевшие воинским искусством. Всем русским военачальникам было ясно – эта часть русского воинства могла в самый тяжелый момент утерять стойкость духа и поддаться панике. Поэтому на коротком предрассветном совете Пересвет, Ослябя, Даниил, Никодим решили поставить на это направление наиболее стойких, хорошо вооруженных иноков во главе с Даниилом. В центре бронированного прямоугольника цепочкой установили 30 мощных дальнобойных громобоев. Он выстроил первые ряды в предрассветных сумерках обычным порядком и распорядился выкопать противоконные ловушки в виде неглубоких двухрядных окопов. А главная его задумка заключалась в том, что позади всех войск левой руки он поставил три колонны иноков, каждый из выстроенных прямоугольников имел острие, обращенное в сторону врага. Даниил провидчески понял, что ордынские многократные удары по необученному ополчению на каком-то этапе вызовут панику и люди побегут, сметая на пути любые преграды. Вот здесь и придется пропустить лавину обезумевших от страха ополченцев между стальными рядами монахов-воинов, прикрытых могучими щитами. Так могучие волнорезы гасят энергию волны, прогоняя между собой и укрощая огромные массы воды. После этого его люди успеют выстроить несколько стойких оборонительных полос, ощетинившихся длинными особыми копьями и превратить прорыв ордынской конницы в месиво порубленных конских туш и трупов. Эту часть отрядов иноков возглавил сам Даниил, поскольку отсюда самым опасным был прорыв во фланг и тыл основным русским силам. Здесь воздух Куликова поля разорвали залпы первых русских громобоев, уничтожив лучших конников вражеской армады. Именно на этом клочке земли решалась судьба битвы, судьба России.

Заученными до автоматизма приемами, пропустив волну обезумевших от страха людей, иноки остановили закованную в броню лучшую часть ордынской конницы. Перебив первую и вторую волну конницы, воины Даниила сражались на конских трупах, безжалостно истребляя копьями и секирами всадников. Вытянувшийся в линию фронт сражавшихся пехотинцев и всадников все более покрывался валом павших. Но нигде ордынской коннице не удалось прорваться. Казалось, вот-вот у горстки воинов-монахов иссякнут силы. Но никто из них не дрогнул. И в этот момент сбоку слева раздался грохот доспехов и грозный крик броненосных воинов скачущего во весь опор засадного полка Боброка и князя Серпуховского. Всего через несколько минут перед стойкими рядами иноков пространство очистилось, виделись лишь высоко вздымавшиеся копыта убегавшей вражеской конницы. Это была Победа. Ее узрел Преподобный глазами Даниила, замутненными ручейками крови из рассеченного лица и лба. Знавший о всевидящем оке игумена Даниил с хрипом выдавил: «Рана у меня неопасная. Выживу. Главное – враг бежит и теперь надолго запомнит нашу победу…».

В своих видениях, отражавших ход сражения, Преподобный видел массовую гибель воинов русской армии, каждый павший воин был ему известен и он с горечью говорил вслух о его гибели. И все же, когда он узнал в полной мере о гибели огромного числа православных воинов, ужаснулся: 480 бояр и 12 князей пали, более двадцати тысяч ратников остались лежать на поле брани. Воины-иноки сражались в первых рядах, не отступив, защищая родную землю, и полегли почти все. Сильна была Орда. Победа далась дорого, очень дорого.

Помнил об этом и хан Тохтамыш, взявший власть в Орде и надеявшийся использовать эти потери для своих грабительских набегов. Спустя два года собрал по степи новую ордынскую армию и повел ее на обезлюдевшую Москву. Двадцать тысяч москвичей, мужчин, женщин и детей погибли сражаясь в осажденном городе, столько же попали в плен и в колодках побрели на невольничьи рынки в Сарае, Укеке, Хаджи-Тархане¹⁷, Тане¹⁸.

Великий князь Дмитрий проявил слабость духа, отчаялся, ушел из Москвы, бросил город на разграбление. Казалось, опять пришли безнадежность и мрак, перед которыми Руси не выстоять.

Не терял веру лишь Преподобный. Молился, строил новые монастыри, следил за ковкой на монастырских кузницах новых боевых топоров и мечей. Тайные военные школы вновь наполнялись молодыми монахами, совместившими молитву с обучением военному делу. Игумен всея Руси верил – скоро придет его черед нанести ответный удар Орде.

Наконец, весной 1391 года пришла весть из кипчакских степей, из ставки Тохтамыша, где верную службу несли разведчики Преподобного: с двухсоттысячной армией идет к ордынской ставке великий амир Тимур. На этот раз Орде не будет пощады, поскольку ордынцы, воспользовавшись отсутствием Тимура, захватили и сожгли родовое гнездо барласов¹⁹ в Карши. И амир поклялся на Коране отомстить Орде²⁰.

В январе 1391 года мощная армия Властителя Семи Созвездий вышла из Ташкента, надеясь к маю добраться до ставки Тохтамыша на волжских берегах. Но путь оказался долгим и тяжелым. Припасы таяли быстро. Оплошали разведчики прежде вездесущего Тимура. Армия прошла по большой дуге по безлюдной пустыне на пути к волжским берегам. В апреле достигли гор Улуг-тау. На одну из вершин взошел Амир. Перед ним далеко простирались бескрайние, как океан, кипчакские степи, и он почувствовал, ощутил как неизбежно надвигается угроза его великой, прежде непобедимой армии. Продовольствие иссякало. Тысячи боевых коней пали от бескормицы.

Армия оказалась без тылового обеспечения. Тимур приказал бекам, эмирам, тысячникам и сотникам есть вместе с воинами суп из муки. Один мешок делился на шестьдесят порций. И это был весь дневной рацион на гуляма²¹.

Тохтамыш, узнав о походе Тимура от гонцов поздним весенним вечером, выхватил длинный кинжал, выскочил из шатра и, визжа от радости, с яростным упоением принялся рубить тугой степной воздух. Не знал Тимур, что Тохтамыш давно старался спровоцировать соперника и подготовил ему ловушку на берегах Волги. Здесь, на восток от великой русской реки, у небольшой речки Кундузча – притока Сока ордынцы собрали огромную армию и ждали Тимура. Они были у себя дома, на берегах родного Итиля²². Их упитанные кони паслись на тучных приволжских лугах. Несметное число всадников одето в стальные доспехи, выкованные на литовских, багдадских, кафских кузнях. Прекрасно оснащенное воинство поджидало гулямов Тимура, выстроившись гигантским полукругом, далеко охватывая фланги приближающейся тимуровой армии, истощенной пятимесячным походом по бескрайним и безжизненным кипчакским степям.

Перед конной армией Тохтамыша была выставлена в значительной мере пехота – Андижанский корпус под началом сына Умар-Шайха, почти пеший туман Берди-бека. За ними стояла конница Мухаммад-Султана, любимого внука Тимура, сына принца Джахангира. На правом фланге Амир решил поставить сына Мираншаха с всадниками Мавераннахра²³ и Хорасана²⁴.

Половина коней армии Тимура пала. Воины, истощенные долгим походом, исхудали. Но боевой дух воинство не утеряло. Хотя все – от знатных беков и мингбаши²⁵ до простых солдат-гулямов – понимали обреченно, что путь назад отрезан. Позади многие тысячи верст безлюдной и безводной степи…

Эти настроения тимуровой армии словно сгущались в воздухе, наполняя его тяжкими предчувствиями.

Амир Тимур привычно уединился в своем шатре, готовясь дать приказы своим военачальникам. Тревога не покидала его. Когда он уже хотел вызвать всех военачальников на последний совет, полог шатра беззвучно отодвинулся и на свет почтительно шагнул начальник стражи.

– Господин, к тебе неизвестные кипчаки. Говорят, что пришли сражаться с Тохтамышем и принесли важные известия из его стана.

Через пару минут перед Тимуром предстали два крепких воина, одетых по-кипчакски, но неукротимый прямой взгляд голубоглазых людей, не знавших поклонов, кроме как перед Отцом Небесным, выдавал в них людей иного склада, чем воинство Тохтамыша. За одеждой степняков не скрыть было сильного Духа, неукротимого, наполненного холодной яростью.

Первым заговорил на кипчакском языке, понятном Тимуру, крепкий воин со впалыми, морщинистыми щеками и огромным, во все лицо сабельным шрамом.

– Мы русские! Я сражался с врагами твоими, кипчаками и монголами на Воже и Куликовом поле. Теперь пришла пора сразиться с ними здесь, у Кундузчи. Извини Амир, но должен сказать тебе прямо: мы пришли сюда не за тебя воевать, а за свою Родину – Русь. Здесь теперь ее судьба решается. Без нас, без нашего наставления ты можешь проиграть, ведь у Тохтамыша войско в два раза больше. У тебя не хватает конницы, много коней пало во время твоего перехода по степям. А отступать тебе некуда. Нет у тебя тыла. Ты сам об этом знаешь. Я тебе сейчас нарисую план построения войск твоего врага.

Тимур хлопнул в ладоши. Нукер²⁶ по молчаливому знаку Сахибкирона принес калам²⁷ и несколько листов плотной китайской желтоватой бумаги. Воин со шрамом начертил большими прямоугольниками центр, левый и правые крылья вражеского войска, указал цифрами количество конных и пеших, тяжеловооруженных копейщиков и лучников. Войска Орды располагались огромным полумесяцем, хищно охватывающим армию Тимура. Затем показал главную коварную задумку врага, стрелками обозначил разворот скрытых за флангами крыльев тохтамышева войска тяжелой панцирной конницы – это была знакомая Тимуру «Тулгама» – окружение его войск. Лучшая конница – всадники, закованные в броню, на самых крепких лошадях – были выставлены за эти фланги.

Стал ясен замысел Тохтамыша – втянуть армию Тимура в затяжную кровавую рубку. Потом, когда резервы иссякнут, развернуть крылья «Тулгамы», окружить и уничтожить всю армию, не выпустив за кольцо ни одного гуляма.

Воин продолжал:

– Нас здесь два отряда, в каждом по 1440 воинов. Это – святое число. Мы остановим основные удары конников на флангах вот здесь и здесь. – Он указал на карте места на левом и правом флангах, там, где должна была свершиться «Тулгама». – Кроме нас никто не сможет. Когда конница Тохтамыша увязнет, а мы все падем, ты сможешь сбоку и с тыла уничтожить их. К тому времени они, встретив смерть от наших копий и секир, потеряют устойчивость и станут твоей добычей. А нам более ничего не надо.

Потом добавил:

– Не сомневайся, так было на Воже двенадцать лет назад, так случилось на Куликовом поле спустя 10 лет. Тогда никто не понял, почему завязла тяжелая конница кипчаков и монгол и кто вырубил несколько рядов всадников вместе с конями. Вот этой рукой – качнул вперед оголенную правую руку с бугристыми мышцами – я зарубил двенадцать всадников. И только тринадцатый смог созвать своих воинов и все вместе они меня ранили. Но я выжил…

Тимур отослал воинов к кострам, приказав накормить их, и жестом вызвал своего духовника, шейх уль Ислама, ждавшего за матерчатой перегородкой. Шейх Сайид Береке, покачивая жидкой седой бородкой, прошамкал:

– Они не лгут. Одержимы своей верой и наполнены Духом. Но на всякий случай поставь сзади лучших лучников из своей личной гвардии. Пусть будет их также по 1440 воинов. И пусть каждый из них прицелится в спины этих солдат. Если что – пустят отравленные стрелы. Но, думаю, это не понадобится. Эти урусы сделают свое дело для твоей победы. Похоже, им разгром проклятого Тохтамыша даже нужнее, чем тебе.

Перед рассветом два отряда урусов, одетых в кипчакскую одежду, под которой были сокрыты непробиваемые русские кольчуги, встали на левом и правом флангах тимурова войска. У каждого из воинов первых двух линий было два удлиненных толстых копья с мощными трехгранными стальными наконечниками, овальный щит с заостренной нижней частью, которая вбивалась в землю, и странной формы секира на крепкой дубовой рукояти. Одна из сторон секиры была похожа на хиный, вывтянутый в сторону врага клюв. способный пробить любую кирасу. Третий и четвертый ряды бойцов имели при себе, кроме секир и метательных копий, мощные дальнобойные арбалеты К поясам бойцов крепились пачки коротких толстых стрел, болтов с тонкими закаленными жалами, пробивающими любую броню на дальней дистанции. Тимур осмотрел внимательно оснащение новых неожиданных союзников, подозвал стоящего рядом Умар-Шайха и наказал ему:

– После Победы, – сказал обыденно, как об уже случившемся, – возьмешь у урусов образцы их оружия. Да наблюдай внимательно, как они будут драться, какие приемы применят.

Новые шаги в бессмертие

Битва двух великих армий была истребительной. Когда тела павших заполнили все поле боя, когда все резервы тимуровой армии, казалось, были пущены в дело, торжествующий Тохтамыш приказал отборной засадной коннице пробить растянувшиеся жидкие фланги противника и окружить их полностью. Вскоре одетые в броню всадники и кони обошли сражающиеся фланги двух армий и вышли на степной простор. Тимуру и Умар-Шайху показалось, что конной лаве нет конца. Стук конских копыт перекрыл все звуки битвы. Стальная лавина катилась вперед неотвратимо, неся гибель всему живому.

Русские ратники стояли плотной стеной. У каждого из воинов первого и второго ряда в левых и правых были толстые длинные копья, упертые в землю. Третий и четвертый ряды успели дали пять залпов из тяжелых дальнобойных самострелов. В конной лаве ордынцев стали обильно падать люди и кони. Но конная масса, забурлив в страшном водовороте, лишь сбавила скоростной напор. Вот уже первые ряды конницы врезались в пехотный строй…

Страшный лязг оглушил Умар-Шайха. Закованные в броню всадники с длинными пиками по всей логике должны были снести дерзкую пехоту. Но случилось неожиданное. Первые ряды конников остановились, словно застыли, напоровшись на крепкие трехгранные стальные жала копий. А потом третьи и четвертые ряды русичей словно взорвались, перелетев через напряженные плечи товарищей, стоящих в первых рядах, и вклинились в месиво падающих коней и всадников. Взвивались на длинных рукоятках и со страшной силой били сбоку, сверху стальные клювы русских секир, впивались в плечи, в грудь кипчакских всадников, пробивали толстые налобники конских стальных шлемов, врезаясь в мозг степных скакунов. Другие русские пехотинцы на четвереньках вползали под вражеских коней, вспарывали мягкие конские подбрюшья острыми, как бритва, короткими клинками и скоро вся площадь перед русскими рядами превратилась в кипящий смертоносный котел конских туш и человеческих тел. Предсмертно ржущие кони бились в конвульсиях, падали, круша копытами собственных хозяев. А русские секиры все взлетали и падали уже в глубине конской лавы, сея хаос и смятение.

Умар-Шайх, участник сотен стычек, больших и малых сражений, завороженно смотрел, как остановилась конская лава, забродила, забурлила в смятении. Такого он не видел. Никогда! Все меньше секир вздымалось в гуще всадников. Многие отважные смельчаки уже утонули в смертном месиве людей и коней… Но то, что они сотворили с непобедимой бронированной конницей, было похоже на нападение мифических существ из страшных сказок.

Умар-Шайх едва не прозевал. Пришло время и тимурова конного резерва. По его знаку заревели боевые трубы, ударили особым боем воинские барабаны. В бурливую конскую гущу сбоку врезались тяжеловооруженные самаркандские конные лавы, ощетинившиеся тяжелыми длинными копьями. Над следующей за ними колонной конницы взметнулись кривые хорезмийские кавалерийские клинки. И уже через несколько минут от конной мешанины оторвались первые кипчакские всадники и устремились в степь, в сторону Волги. А еще через некоторое время вся тохтамышева конница дрогнула и ринулась в разные стороны, стремясь по дуге уйти в сторону реки. Это было началом конца…

За бежавшими остатками ордынской армии ринулась вся конница среднеазиатской армады. Преследование и истребление продолжались до самой Волги. Часть кипчакских беков со свитой пытались спастись на островах, но умелые тимуровы воины достали их и там. Вскоре все они, закованные в цепи, предстали перед Тимуром. Победа была полной. Поверженный враг являл жалкое зрелище.

На следующий день ранним утром Тимур велел призвать к себе выживших урусов. Их осталось немного. Воинское счастье, а может быть чья-то могучая молитва, вознесенная к небесам, спасли жизнь лишь трем сотням бойцов и одному из предводителей, тому самому, с косым сабельным шрамом во все лицо. У Амира было много вопросов, но хотел он услышать ответы лишь на главные, важные для него:

– А тяжело умереть в безвестности? Вы же знали, что скорее всего вас и похоронить будет некому?

– То, за что мы умирали, горит у нас внутри таким огнем, который сжигает все сомнения и страхи. Мы знаем, нас всегда защитит молитва великого человека. А за ним – вся Русь православная. Ведь наши души бессмертны. Когда молятся за тебя, душа будет жить и радоваться. Вечно! А еще будет греть душу счастье свободы, которое мы дали нашим людям. Это дорогого стоит!

Тимур еще раз оглядел воина и знаком вызвал казначея. Шакарим Кудайберды, вышколенный чиновник, худой, седовласый в высокой белоснежной чалме вошел в шатер через минуту, склонился в низком поклоне. Тимур велел:

– Выдай этому воину тридцать тысяч дирхемов. Золотом. Немедля. А еще каждому из оставшихся в живых – по пять пленных, самых крепких молодых рабынь и рабов. Дай им вина и женщин. Они заслужили. Пусть разделят наш дастархан²⁸. Ступай.

Воин со шрамом сделал полшага вперед. Не поклонился, только наклонил гордо голову:

– Благодарим, амир! Но мы денег не возьмем, деньги монахам не нужны; не возьмем и рабов, у нас нет рабства. У нас уже есть все для монашеской жизни. Мы отпразднуем твою и нашу победу молитвой. Вознесем ее к небесам, к Спасителю и наши души возрадуются!

Помедлил мгновенье:

– И еще позволь дать тебе совет: Орда живуча, может восстать, почуяв запах наживы²⁹. Придет время, когда жизнь заставит смести ее окончательно. Мы тогда придем завершить наше дело. Сами придем!

Весь день, вечер и ночь православное воинство собирало раненых и погибших. Трупы обмывали водой и оборачивали льняными саванами. Под утро к стану подъехали телеги, покрытые свежей соломой. Глядя вслед быстро удаляющимся на север траурным повозкам воинов-монахов, увозившим погибшую рать, Тимур знаком поманил к себе Умар-Шайха, Мухаммад-Султана и Саида Береке. Оглядел их пристально и приказал:

– О том, что на нашей стороне сражались русские монахи, никто не должен знать. Мы сами, наши храбрые воины разгромили самую сильную в мире армию. Только мы и никто более! Пусть весь мир содрогнется и замрет в почтении!

Все трое склонились в низком поклоне.

Потом историки, описывавшие битву при Кундузча (Гияс ад-дин Али, Низам ад-дин Шами, Хафиз Абру, Самарканди и другие), удивленно отмечали, что Тимур применил в этой битве особое расположение правого и левого крыла. Ни до этой битвы, ни после нее Тимур не выставлял авангарды перед дальними флангами. Почему он решил в этот раз расположить свои войска таким образом? Ведь такие авангарды обречены на полное истребление в случае конных атак противника? На этот вопрос никто не дал ответа.

Лучшая часть Орды вливается в Русь

Долгие беседы с Даниилом дали Преподобному пищу для размышлений, которые вначале казались ему крамольными. Вся Русь по его наказу овладевала новой воинской наукой, основы которой удалось частично заимствовать у монголов и их союзников. Главными в этой новой науке были не боевые приемы, способы построения войска и даже не качество мечей, копий, защитных лат и кольчуг. Самым важным условием победы была воинская дисциплина и чувство долга, умение выполнять приказ, стоять до конца, готовность в любой момент пожертвовать собой.

Преподобный установил еще одно важнейшее условие становления российского государства – привлечение на свою сторону лучшей части монгольской знати, испытывающей неистребимое желание уйти от бесконечной ордынской грызни, от полного крушения нравственности и милосердия в междоусобных сварах. Они хотели уйти от кошмаров ордынской резни и слиться с русским миром. Лучшие монгольские ратники, как выяснилось, относились к русичам, к русской культуре, русским городам с большой симпатией. Им хотелось, в подражание русским людям, жить в прекрасных теремах, теплых избах, посещать величественные соборы, наполненные светом и запахом ладана. Они готовы были принять православие и найти приют после степных скитаний, полной опасностей и невзгод жизни в седле, довольства просоленным куском сырого вяленого мяса и перебродившим конским молоком. (Из-за такого образа питания, полного преобладания белковой пищи, почти все степняки старше 30 лет страдали мучительной подагрой.) А главное – им хотелось уйти от непредсказуемых прихотей самодуров ханов-чингизидов, темников, беклярбеков (военачальников из бедных родов, пробившихся к власти за счет военных талантов) и их прихвостней, у которых вельможи с легкостью попали в немилость, и тогда реальностью становилось ночное вторжение наемных убийц. Нарождающиеся распри как правило выливались в массовую резню детей и женщин. Жестокость, безжалостность и беспринципность не имели пределов. Мало кто из мурз, а тем более ханов, умирал своей смертью.

Знаменитая Яса Чингизхана, державшая прочнейшей волосяной петлей за горло и мурзу-чингизида и рядового воина, ослабла, перестала быть ритуальной основой жизни. А следом пришел хаос. Чингизиды начали воевать между собой, началось взаимное истребление – военное, экономическое, нравственное. Тогда-то от московского великого князя (которого долго настойчиво призывал к этому Преподобный) поступили приглашения ордынской знати к переселению в московские пределы. И лучшая часть монгольской знати, даже чингизидов, потянулась к русской цивилизации. Они почувствовали необходимость и необратимость перемен. В русской цивилизации, в православии, в той его сущности, что воплотил в жизнь Великий Игумен Всея Руси они увидели прочную основу, которая способна стать фундаментом сильного, справедливого, милосердного государства. Они были готовы честно служить такому государству и доверить ему судьбы своих потомков.

Преподобный убедил московских князей в том, что привлекать таких инородцев в свои земли – значит засеять поле российской государственности благодатными семенами, которые взрастут притоком новых сил в новое поколение защитников отечества. В их лице Россия обретет радетелей крепкой власти, нерушимости границ, защиты от вторжений иноземных сил.

По наставлениям Преподобного все больше мурз стали проситься на службу в Московское княжество. А через годы поток монголов и татар на российскую государеву службу стал большим притоком свежих сил. Первое переселение татар пришлось на 1391 год, после тяжелейшего поражения Орды в битве на реке Кундузче, когда более половины армии Тахтамыша погибла, а оставшиеся воины разбежались по дальним улусам. Через пару недель после сражения более двухсот мурз с родственниками, дружинами явились к Московскому великому князю и попросились в русское подданство. По настоятельному совету Преподобного все они получили земельные наделы и были приняты на воинскую службу. Большинство из них крестились и обрели православные имена. Появились новые служилые люди Карамзины, Державины, Касимовы, Юсуповы, Суворовы, Ушаковы, гордо называющие себя русскими. Они стали надежной пограничной ратью, образцово охраняющей южные и восточные границы русских земель. Только князь Василий Темный, следуя заветам Преподобного, привлек на службу более пятисот знатных татар из Орды. Они пришли на службу вместе со своими дружинами, приняли православие и стали надежным приграничным заслоном от набегов степных разбойников.

С тех пор многие славные русские люди: историк Карамзин, поэт Державин, князья Юсуповы, государственный деятель Касим, военные гении Суворов, Ушаков достойно служили Отечеству. В генной памяти их – законопослушание, верность государю, державе и законам. Особое, глубинное понимание смысла слова «верность» возвысило их в российской истории.

Не случайно в смутные времена, в критическом периоде российской истории, два века спустя, в период Смуты, верность государственным интересам хранили многие татарские отряды, давно влившиеся в русское общество, почти растворившиеся в нем.

А что нужно для привлечения этой лучшей части отпрысков знаменитых татарских родов? – Доверие и доброжелательность. Благодаря Преподобному переселение лучшей части Орды в Русь стала живительным процессом укрепления русской цивилизации с опорой на православие и соборность.

Следующие Московские князья Василий первый и Василий второй (тот, которого назовут позже «Темным») будут бесталанными воителями, слабыми политиками, но вот укрепить Государство Российское они смогут без войн и кровавых подвигов. Видно, так Господь Бог все решил: строить им московское княжество не столько огнем и мечом, но и умом, сердцем, открытостью и добросердечием. После первого вторжения амира Тимура и страшного разгрома на Кундузче два десятка ордынских мурз попросились на службу к князю Василию первому. Пришли к нему со своими дружинами, приняли православие и показали себя верными слугами, преданными друзьями, на которых можно положиться. Пришедшие на службу к русским государям стали предметом зависти их родственников в Орде, переживающей смутное, тревожное, смертельно опасное время. О службе Московскому князю теперь мечтали многие мурзы.

Преподобный Сергий Радонежский стал первым духовным лидером России, который на рубеже XIII и XIV веков увидел великое благо в обновлении и укреплении правящей элиты общества. Приток свежих сил из Орды, превратившийся впервые в своей истории в донора, возвысил Московское княжество, дал новый импульс строительству России. Кичливая, капризная, алчная верхушка князей и бояр, увидев пример достойного служения стране, почувствовав жесткую конкуренцию в деле служения отчизне, вынуждена была преобразиться. Стало публичным позором для правящих бояр несправедливое отношение к крестьянам, трудовому люду. Страна решительно зашагала к благоденствию. И последователи Игумена всея Руси рассказывали правителям о переселении как о великом благе. Убеждали, показывали, сравнивали. Им удалось сломить вековой стереотип, наладить душевное отношение к переселенцам.

Амир Тимур. бессонная ночь на Оке

Стоял август. Было тепло. Шумели дубравы диких лесов. За дубравами огромные красивые города сильных, статных людей, которых в армии Тимура называли урусами.

Бессонная ночь вносила порывами тревогу в мысли Властителя Семи Созвездий. Ведь тревожиться не было причины: почти все враги повержены, народы склонились в покорности и подобострастии. Хотя наглый и самоуверенный Тохтамыш сумел уйти от плена, сбежав позорно, он никогда уже не поднимет голову. Склоненные в низком и безропотном поклоне персы, армяне, арабы, курды, туркмены несли бремя страха – топливо для костра войны. Даже гордые и непокорные грузины обещали принять ислам в обмен на жизнь и благополучие.

Нет числа достижениям и победам, которые становятся безусловным финалом всех его дел. Правда, впереди крупная война с Баязедом³⁰. Но и здесь все предрешено. Надо только дождаться, когда начнется очередной крестовый поход. Франкские рыцари, доблестные, но кичливые и тупые, конечно же храбро падут в генеральном сражении³¹. Но перед этим они истребят элиту баязедовых войск – вот тогда и придет его черед снести Баязеду чванливую и нахальную голову³², поскольку голова эта стала очень мешать планам Тимура… Многочисленные послы из христианской Европы толпами стали посещать его кочующую ставку, а баязедовы приспешники нагло пускают сплетни о том, что Тимур рушит столпы ислама и все это идет на благо урусам и франкам. Но вся эта болтовня только для глупцов что-то значит… Тимур глубоко вздохнул – главное впереди, уже совсем близко. Он подошел к этому вплотную. Еще несколько шагов – и он изменит мир.

Три дня его армия ждет сигнала к наступлению. Полгода назад эта армия разгромила Тохтамыша в битве на Тереке. Это была вторая и решающая победа над степняками, возомнившими себя властителями мира. После этого вся Золотая Орда изъявила покорность… Уже больше недели как взят Елец – первый город урусов, за которым огромная страна каменных городов, богатых земель. Война требует энергии денег, рабов, продовольствия. И Тимур возьмет их. Перед ним неплохо вооруженная и сильная духом армия урусов во главе с князем Василием, сыном того самого Дмитрия, что разгромил орды Мамая на Куликовом поле. Когда Тимур узнал о сражении, удивился. Стало проявляться что-то несвойственное урусам, у них, похоже, рождался тот самый дух, без которого невозможно победить врага.

Потом, после сражения на Кундузче, Тимур начал понимать, откуда нарождается мощь урусов. И это стало тревожить и раздражать. Несколько раз во сне в тревожные грозовые ночи приходил русский витязь в монашеской рясе с сабельным шрамом во все лицо и говорил одну и ту же фразу: «…Мы тогда придем завершить наше дело. Сами придем!».

И вот – впереди русское войско и князь Василий. Храбрые, крепкие воины, но изнеженные в своих каменных городах, не знают, что такое искусство войны. Лазутчики донесли, что русское войско не очень-то готово встретиться в бою с полками Великого. (Подумал и мысленно улыбнулся – сам себя он тоже научился называть «Великим», но больше нравилось мистически могучее «Сахибкорон», или «Повелитель Семи Созвездий».) Тимур вспомнил, что на рассвете надо пройти и проверить могучие огнеметательные машины, бережно сгруженные с самых выносливых верблюдов. Эти брызжущие огнем машины, заимствованные у вездесущих греков, как и огромные осадные катапульты, – предмет его особой гордости. Никто, ни одна армия мира не устоит перед его военной мощью. Он сумел создать непобедимую энергию войны, где все подчинялось цели – крушить, убивать, сметать с пути города, людей, неприступные каменные стены, скалы. Всё без исключения. И никто в мире не устоял перед его силой, его всепобеждающим искусством войны.

Он ждал, чтобы дать команду на уничтожение армии урусов, надо дождаться знака с небес. В такие бессонные ночи к нему приходили видения, обычно неясные, смутные, как воспоминания о давно утраченном величественном прошлом. Но он чувствовал, в этих видениях проблесками рождается будущее, его славное будущее.

Перед ним огромная и богатая страна, населенная многочисленными, умными, трудолюбивыми людьми. Земля эта накопила несметные богатства. Мальчишка Тохтамыш не смог их взять. Семь лет назад он сжег Москву и изрядно пограбил часть северных земель. Пограбил, пугнул, увеличил дань и ушел. Но Тимур не таков. Он умеет брать свое и не прощать обид и предательств.

Тимур знал и очень хорошо понимал бога войны. Это был великий монгольский Сульде, другие боги, известные всем, кто создавал профессиональные армии.

Бывали дни, часы, секунды, когда он, Властитель Семи Созвездий, был не в силе что-то изменить. Его гулямы, десятники, сотники, тысячники, начальники туменов, армий оказывались вне его начала. Они подчинялись только богу войны, точнее – дьяволу, шайтану. Тогда он отступал. Тогда его солдаты грабили, убивали, насиловали. Это были бешеные приступы насилия, когда разум, религия, законы бессильны и бесполезны.

В тот момент никто и ничто не может помешать. Насилие должно свершиться. И горе тому военачальнику, который попытается его остановить. Волна ярости и хаоса сметет всё и всех. Ведь люди, привыкшие стоять на грани жизни и смерти, профессиональные солдаты – все они данники, в каком бы веке они ни жили. Они данники этому богу войны, дьяволу, питающемуся духом насилия.

Строгих наказаний за грабежи и насилия во время войны не было, даже в самых дисциплинированных армиях мира. Римляне, создавшие почти идеальные легионы, подвергали их децимации³³ только за бегство с поля боя. Остальное прощалось или даже скрытно поощрялось, возводилось в ранг воинского обычая. Таков был закон войны.

И если солдаты учуяли запах, дух грабежа и насилия, а им попытались помешать, запретить, они сметут этот запрет вместе с любым начальником. Многократно в мировой истории не военачальники решали судьбы сел, городов, стран, а взбунтовавшаяся толпа насильников, секунду назад бывших дисциплинированными солдатами. Таков закон войны. И Тимур его хорошо усвоил. А потому долгое нерешительное стояние перед страной богатых российских городов вызывало глухой, скрытый пока ропот гулямов. А Тимуру все чаще вспоминались картины железной, нечеловеческой стойкости русских боевых линий на Кундузче, холодная ярость воинов-монахов, врубающихся в стальную конницу и превращающих лучшие войска в бесформенное месиво окровавленных людей и коней. В такие моменты он старался уйти в свой шатер, спрятаться, скрыться от посторонних глаз. Там, в потаенной тиши шатра, в который никто не смел входить без спроса, он пытался стереть эти необычайно яркие картины, потому что бог войны требовал бросить армию на грабежи и насилие, отдать кровавую дань… И тут же подступали крамольные мысли: «А если урусам удалось подготовить не те три тысячи уникальных бойцов-иноков, а гораздо более? Что будет, если они вырубят лучшую конницу его войска? С чем тогда он выступит против нахального Баязеда?».

Но военный опыт Тимура показывал, что порою бунта обычно покорных воинов следует опасаться более, чем врага, особенно когда его гулямы ощутят и впитают дух войны – страсть грабежа и насилия. И сомнения вновь и вновь мешали Тимуру обрести решимость. А войска ждали решения и слова Повелителя Семи Созвездий…

Наконец он решил – завтра последний день подготовки вторжения в эту страну богатых каменных городов. Он сметет рать Василия, как сметает в мгновение ока пустынный ураган самум курганы песка, кустарники и саксаул, превращая их в бесформенные груды праха. А дальше – вперед за добычей, за золотом и невольниками – самым хорошим топливом для костра великой войны.

И еще одно неотступно тревожило: когда его призовет Всевышний – что будет с огромной империей, которую он создал, кто примет тяжкий груз правления? Единственный человек, любимый внук, способный это сделать, Мухаммад Султан³⁴ еще не готов к правлению. Хороший воин, но доверчив и слаб в делах государства. А остальные его сыновья, многочисленные внуки готовы разодрать друг друга на куски за власть, не понимая смысла власти. Это как тяжкое проклятие…

Неожиданно всепроникающий грудной голос вошел в сознание Амира и возгласил:

– Это главное твое проклятье, самое тяжкое и непреодолимое. Оно хуже смерти и позора, хуже всего, чего ты так неосознанно боишься.

Сквозь тяжелую, насыщенную позолотой ткань шатра пронзающими струйками вошли лучики волшебного сияния. В этих лучах проявился женский образ – грустный, милосердный и одновременно властный. Радужные всполохи осветили шатер изнутри удивительным неземным светом.

Вскоре из струек маленьких многоцветных радуг образовалось яркое сияние, осветившее прекрасную женщину, пристально смотрящую на Тимура. Это была женщина, красота которой была совершенной, но не вызывала желания. Скорбные складки у рта говорили о множестве утрат, разбитых надеждах, непосильном бремени видеть тысячи жестоких крушений человеческих судеб, тысячи смертей. Но сила духа, сила преодоления скорбей светилась в глазах так всепроникающе, что не оставляло сомнений – нет препятствий этой силе, нет пределов. Нет!

Тимур согнулся в низком поклоне. Такого с ним не случалось давно. Он привык видеть согбенные фигуры, павших ниц, в пыль, лобзающих землю у его ног. Но теперь он, Властитель Семи Созвездий, согнулся так низко, как никогда доселе. И не мог иначе. Вспомнилось, только у проклятых розофитов, шиитов, чтивших родную сестру великого Пророка, Фатиму³⁵, было такое преклонение перед женщиной.

– Я пришла для того, чтобы дать тебе шанс, чтобы имя и деяния твои продолжились. То, что ты посеял жестокость и смерть во имя химеры – огромного государства, неминуемо обернется всесокрушающими распрями твоих потомков. Их всех охватят низменные страсти и позорные желания. Они растащат на куски обширные территории и начнут истреблять друг друга самыми коварными способами. Их позор падет на твою могилу.

Смотри…

На полу шатра вдруг высветился яркий круг, в котором неистово двигалась масса человеческих фигурок. Так Тимур наблюдал с выбранных холмов ход бесчисленных сражений. Скачущие всадники, свист стрел ворвались в шатер. В этих воинах, в их предводителях Тимур узнал своих солдат и военачальников, увидел построения конницы. Он так учил. Столкновения конных лав с обеих сторон, их построения колоннами, его стиль, его правила ведения сражений. И вот теперь – свои режут своих с дикими воплями и хищной радостью истребления.

И вдруг, совсем близко, крупным планом Тимур увидел страшную сцену: пожилой статный мужчина в ярко-синем с позолотой халате распластан на плахе. Рядом растоптанная пышная чалма со следами грязи и крови. Жаром, вонью и кровью обдал его огромный меч палача. Вот он медленно и жутко опускается на беззащитную шею. Что-то до боли знакомое видится в разверстом в крике рте, в пышной, наполовину седой бороде, в мощных надбровных дугах…

Тимур с ужасом увидел в казненном свои собственные черты.

– Да, это один из твоих любимых внуков, малыш Улугбек! Он вырос и стал славным правителем. И казнят его по приказу сына. Отцеубийцей станет твой правнук.

Картина перед глазами Тимура застыла и стала медленно угасать.

– Напомню тебе простую истину, которую многим свойственно забывать. В вечность мы можем отправить только свое продолжение, все самое лучшее, что собрали великими усилиями всех предков, точнее тех, кто искренне любил, был предан до конца своей любви, своим верным призывам, своим верным мечтам. Для этого надо смерти вопреки сберечь всю любовь, что неимоверным, немыслимым усилием смогли собрать, сконцентрировать и сохранить предшествующие нам на земном плане. Склонись пред теми, кто смог преодолеть тьму и отправить в будущее только свет и любовь! Пред ними надо преклонить колено и торжественно продолжить. Смысл продолжения в этом, ибо невозможно продолжить ненависть и вражду. Они уходят в забвение, как и все те, кто презрел законы Вселенной, поскольку жизнь есть радость и продолжение радости бытия…

Пред глазами Тимура возникла видение, колеблющееся словно мираж в знойный полдень в далеких Кызылкумах. Неописуемый красоты блестящий голубой купол парил над изящным и в то же время величественным зданием. Биби ханум – усыпальница любимой жены. Облик этого красивого здания вызвал у Тимура прилив почти забытого и очень близкого чувства тоски по любимой женщине, ушедшей в иной мир…

– Твои потомки будут свершать немыслимое. Дети – убивать родителей. Подозрительные и озлобленные родители прикажут убивать детей и внуков. Власть и сила твоего рода сойдут на нет. Сгинут.

Женщина медленно подняла глаза. Ее взгляд пронзил Тимура, жгучей болью отозвался в висках. Женщина продолжила:

– В этой Вселенной всем дано право выбора. Каждый выбирает сам свой путь и получает то, что заслужил своим выбором, образом жизни, делами и свершениями…

Ни я, никто иной не смогут тебя заставить что-то сделать. Но… Сейчас тот редкий случай, когда я могу раскрыть тебе маленькую часть твоего будущего. Дальнего будущего. Того будущего, в котором смогут жить твой дух, твои дела и замыслы, вернее, их лучшая, достойная часть. Сейчас и здесь ты сможешь сделать осмысленный выбор, в отличие от миллионов других. Это великая милость и огромное преимущество перед всеми смертными.

Твой выбор связан с моими замыслами…

Ты собрал столько воинов… Ты обучил их быть бесстрашными и безжалостными, вместе с ними ты обрел мир силы, войны и разрушения. Ты сможешь покорить и ограбить эту землю, землю урусов, как вы ее называете. Тебе никто не сможет помешать. Но помни, золото, захваченное здесь, и гибель тысяч людей принесут тебе только разочарование и безысходность. Все твои потомки канут в вечность опозоренными…

Я пришла защитить эту святую землю, которую ты хочешь завоевать. Твердо знаю, что живущие здесь люди воспрянут через многие поколения и дадут пример благотворения и милосердия. Они обретут силу и направят эту силу во благо.

А еще вспомни о Кундузча. В той битве ты мог проиграть. Когда битва еще не началась, ты понимал, что чаша весов колеблется. И не в твою сторону все качнулось. Тогда к тебе пришли неожиданные союзники – русские монахи-воины. После битвы ты постарался стереть их из памяти. Но сегодня, сейчас ты должен вспомнить их. Ведь такое не забывают.

Если ты уйдешь с миром с этого рубежа, то выберешь другой путь для твоего рода.

Тогда твой выбор коснется одного из твоих потомков. Он будет твоим лучшим продолжением в будущем. Он составит твою славу, славу твоего рода. Он будет воином и созидателем, одним из немногих властителей, принесших в мир идею возрождения. Его держава, империя его духа простоит много веков. Этот правнук принесет честь твоей памяти. Его имя Захеритдин Бабур³⁶. Прощай. Теперь – выбор за тобой…

Последние слова звучали словно шелест осиновых листьев на ветру. В сознании Тимура теряющимся эхом отозвалось: Бабур, Бабур, Бабур…

Небо на Востоке только-только стало светиться робкими и нежными красками. Около роскошного шатра Сахибкирона послышался неясный шум голосов. Тимур хлопнул в ладоши и полог шатра сразу же ответно качнулся и стальной шлем начальника ночной стражи высветился четким контуром.

– Узнай, что там, – бросил Тимур нукеру.

Спустя минуту нукер доложил:

– Там к тебе просится какой-то странный кипчак со шрамом во все лицо. Утверждает, что ты его знаешь.

– Впусти его и оставь нас наедине.

Тимур помнил его. Помнил все детали той битвы, как и всех предыдущих. Знал и о чем будет просить этот монах, поэтому, когда знакомая фигура показалась в дверном проеме, Тимур молча, только жестом руки пригласил его внутрь, к своему походному столу и первым заговорил по-тюркски, зная, что переводчик им не нужен:

– Я знаю, зачем ты пришел. И все решил еще до твоего прихода. Сегодня мы уходим. Иди и вознеси молитву твоему Богу. Поблагодари его. И всех, кто тогда, на Кундузче, закончил свою жизнь славной смертью воина. Ты рад?

Статная, поджарая фигура воина-монаха на миг ослабла, чуть качнулась вперед. Но мгновение – и голубые глаза блеснули стальным блеском, встретившись с взглядом Тимура, опустились вниз. Точно так же, как четыре года назад, воин с гордым почтением наклонил голову:

– Я и шел к тебе, чтобы поблагодарить. Не сомневался в твоем решении. Мы с твоей могучей армией не союзники, но и не враги. Мы помогли друг другу. И хорошо бы, чтобы в дальнем будущем только помогали. Прощай. Буду молиться за твоих потомков…

Эти слова больно, в самую душу кольнули Тимура. Он понял, этот монах все знал, и свое потаенное знание вложил в слова благодарности и в этот жест почтения.

– Прощай, знаю, что ты не примешь даров, которые я дал бы тебе и твоим выжившим собратьям. Живи долго и молись. Я былбыл бы рад, если бы в моем государстве появилась хотя бы сотня таких воинов-монахов, как ты. Тебя проводят.

Утром Тимур созвал самый короткий за последний десяток лет военный совет. В гневе пихнул сапогом склоненного ниц командира легкой конницы Пир-Мухаммеда, намекнувшего настойчиво на несметные богатства русских городов. Гневно бросил:

– Сегодня все уходим. Не сметь мне больше говорить о прелестях разгрома урусов, о несметной добыче. Кто скажет – назову предателем. Всем надо знать – наш главный враг Баязед только и ждет, что мы положим здесь половину нашей армии. А после этого отнимет все наши завоевания, лишит всех вас, придурков, добычи, золота, рабынь, истребит ваш смысл жизни. А вы, безмозглые, не в силах этого понять!

Всё, уходим…

Спустя несколько часов стук сотен тысяч копыт, десятков тысяч сапог из буйволовой кожи сотряс землю, не ощущавшую ранее такой массы одетых в броню воинов. Огромная армия Тимура неуклюже развернулась и быстрыми переходами ринулась на юг и восток. Тимур отдал команду грабежа, полного уничтожения Золотой Орды, совсем недавно могучего государства, бывшего величайшим паразитом своего времени. Она высасывала все соки с соседних стран. Жизнь человеческая на всем периметре владычества Орды была превращена в тяжелый сон бессилия и безысходности, а совесть в химеру. Ведь все окружные народы были превращены в райя – данников, лишенных права на свободную жизнь. Теперь для золотоордынцев пришла расплата. И пришла она, по велению судьбы, в лице свирепого Амира Тимура – ревностного мусульманина из могучего монгольского племени «Барлас», родственного племенам, создавшим великую и всепожирающую Золотую Орду, знаменитый Улус Джучи.

Все поволжские города были безжалостно разрушены. Тимур приказал не брать товары, только золото и ценности. Всё равно невозможно было всё увезти в родной Мавераннахр³⁷, а значит, надо сжечь, уничтожить, посыпать солью и закопать. Один за другим поволжские города – Булгар, Укек, Сарай, Ак-Сарай, даже приморские Кафа и Тана – были разграблены и сожжены, население обращено в рабов, разогнано или перебито.

Так что Тимур уходил из разгромленной и сожженной Золотой Орды уверенным, что это государство теперь не восстановится, не будет тревожить его внезапными набегами. Впереди была новая война. На очереди был Баязед.

Но главной, все более тяжкой заботой становился преемник, способный удержать власть в созданной империи. Тимур знал, как побеждать самых опасных и коварных врагов, но когда заглядывал в будущее своих потомков, то видел лишь удручающую пустоту. Лишь одно имя, сказанное тайно в ночной тиши, внушало надежду – Бабур…

Мавераннахр. сто лет спустя…

Сто лет спустя, в осажденном врагами Самарканде, восемнадцатилетний порывистый юноша Захеритдин Бабур входил в портал гробницы «Гур Эмир». Здесь покоился прах великого прадеда, грозного завоевателя Амира Тимура. Здесь в мощном и величественном мавзолее была похоронена и идея Властителя Семи Созвездий, поскольку рядом уже лежали его сыновья и внуки. Их трагические кончины сводили на нет усилия великого воителя. Один из упокоенных, благословенный Улугбек, был похоронен с отсеченной головой. Голову отрубили по приказу его родного сына – мирзы Абдулатифа.

Бабура сопровождал лишь один телохранитель, Тахирбек. Громким звонким голосом Бабур прочитал начертанное на портале гробницы арабской вязью: «Пока мир не отвернулся от тебя, покинь его сам».

– Тахирбек, похоже пришла пора… Помнишь, негодяй Ахмат Танбал, мой вассал и должник, поднял мятеж. Вспомни то сражение. Он бешенно несся на меня. Даже издали я заметил розовую пену, встречный ветер размазывал ее с уголков губ к уродливым ушам . Я успел пустить в него две стрелы. Он принял их на щит и ударил меня мечом прямо по голове. А я остался жив чудесным образом. За миг до этого мне привиделась женская рука, отведшая лезвие меча от головы, и меч лишь скользнул, звякнул громко о мой шлем…

Две недели назад заболел холерой. От нее скончалась моя малышка дочь. Но меня холера не взяла. И вот пришел мой час. Проклятый людоед Шейбани³⁸ меня обязательно казнит. Но прежде чем убить, будет мучить и позорить, а значит, это для меня прозвучало указание: «…Покинь его сам». Словно великий прапрадед восстал из могилы и пожелал мне уйти из этого мира с честью.

Тахирбек, возвышенный Бабуром до телохранителя, родился в Андижане. Там он был простым ремесленником. Однако волею Всевышнего судьба свела его с этим юношей, необычным, милосердным поэтом-воином. Тахирбек знал, что таких правителей в Мавераннахре больше не будет. Под чекменем, прикрытым кольчугой, что-то больно и требовательно кольнуло.

– Господин, простите, вам час назад принесли послание, как раз когда вы призвали меня. Чудом его пронес дервиш-накшбендиец³⁹. Говорят он пришел от самого Мир Алишера⁴⁰.

Бабур вскинул голову. Снизу, от самых ног хлынула жаркая волна горячего воздуха. Отчетливо почувствовал, как волна эта поднимает его к золоченой арке.

– Что же ты молчал? Ведь ты знаешь, что для меня значит слово великого Навои! Дай света!

Тахирбек склонил ярко горящий факел над развернутым в руках Бабура посланием Мир Алишера. В письме не было поэтических посланий. Навои писал простым языком, по-таджикски, неожиданно открыто и резко о несправедливостях и хаосе в Хорасане и Мавераннахре. О том, что даже ближайший друг Мир Алишера султан Хусейн Байкара, потомок великого Тимура, правитель Хорасана не стал опорой для его больших планов просвещения народа, для порядка, справедливости, милосердия, веротерпимости, уважения к личности. Письмо завершалось так: «Дорогой мой юный друг, Всевышний дал Вам великий дар поэта, воина и умного, милосердного правителя. Взращивайте и берегите этот дар. Я буду молиться за Вас».

Горячие слезы хлынули из глаз Бабура. Душа взлетела к небесам, сбросив весь тяжкий груз разочарований. Прав Навои, на нем великая миссия возрождения и милосердия. Он не вправе покинуть этот мир, не выполнив своего предназначения…

Этой же ночью Захеритдин Бабур с женой, матерью и самыми близкими соратниками ушел из осажденного, голодающего Самарканда через ворота «Шейхзаде». Огромная, матерая и безжалостная армия Шейбани – хана, не пропускавшая доселе и мыши из осажденной столицы, в эту ночь спала мертвым сном. Беглецам никто не в силах был помешать…

Спустя много лет Захеритдин Бабур, преодолев немыслимые преграды, достойно пройдя путь тяжких испытаний, основал огромное государство. Его правление принесло мир и справедливость многочисленным народам, населявшим великую империю Моголов от Кабула до Пенджаба и Дели. Он заявил, что нет покоренных и завоевателей, что надо поднимать с колен и укреплять народ – основу государства. Он учил уважать и почитать женщину, ее материнские чувства. Его милосердие было выше всех сравнений. Его веротерпимость и справедливость принесли поданным мир и благоденствие.

Литературный и поэтический дар его оказался выше любых похвал. Написанная им «Бабур-наме» стала настольной книгой для тысяч молодых людей, посвятивших себя науке и просветительству. Его бейты и касыды до сих пор поют на свадьбах и торжествах…

Две крепости: духовная и земная

Игумен посмотрел куда-то вдаль, строго, сосредоточенно, коснувшись плеча Даниила рукой и отрешаясь от действительности, произнес:

– Ты призван помочь мне в великом деянии. А состоит оно в том, чтобы дать возможность народу нашему встать с колен и готовиться к великим свершениям и к тяжким испытаниям. Наша обитель, созданная мною с Божьей помощью, еще не обрела нужных сил и качеств. И в этом обретении ты мне будешь правой рукой, и мыслить ты будешь со мною одними мыслями. Знай, обитель эта станет духовным центром строительства нового государства Российского. Ни одна армия не сможет захватить нашу обитель, даже если количество врагов будет в десятки раз больше, чем защитников. В основание нового русско-российского государства предстоит внести много сил, страданий, крови и слез. Обитель наша станет опорой и надеждой всех народов России. В трудный момент будущего сложится так, что шестнадцать месяцев эта обитель будет стоять островом в море врагов и выстоит. Для этого мы с тобой построим две крепости: духовную и земную. Эти крепости будут вечными и неприступными; никаким врагам не удастся их покорить.

Ты, как и все близкие мне люди, считаешь меня духовным помощником Великого князя. Но это не так. Ценю этого государя высоко, возношу молитвы за него Богу. Но знаю, что он, как и все Рюриковичи, с каждым днем теряет жизненные нити, связывающие государей с народом. Связи эти ненадежны и готовы разрушиться. Сам момент разрушения тяжким бременем падет на весь народ. Все Рюриковичы уйдут в небытие. И придет другая династия. Придут новые испытания, взлеты и падения. И в каждом взлете о нашей обители будут забывать. В каждом падении будут опираться на нашу Лавру, которая веками будет центром спасения. И беда наша в том, что те, кто стоят у власти в наши дни и будут стоять еще два столетия, правят бездарно, а часто – преступно. Рюриковичи алчны, вспыльчивы, безрассудны и как правители никчемны. Но других нет. А значит, наша православная церковь должна выдержать все испытания и дать светлые идеи будущего. Для этого и нужны новые десятки и сотни монастырей, где должно будет выковать в горниле многотрудных тренировок и воинских испытаний новые поколения защитников и собирателей Отечества. Сработать этот план может только в строгой защите от чужих взоров, когда все воплощение наших замыслов будет закрыто покрывалом неведения не только от наших недругов, но и от всех, кому наши судьбы безразличны и даже от великого множества наших сторонников. Только в умелом сохранении этой великой тайны и возможно полное исполнение наших планов. Запомни это и ни с кем не делись этим великим тайным знанием.

А тебе, Даниил, предстоит сделать многое из того, что мною задумано. Ты верно рассудил, что для воплощения этих могучих планов нужны будут немалые деньги. Необходимо помнить – деньги всего лишь инструмент, которым надо умело работать. И этому придется учиться. Того, что ты добыл и принес хватило на постройку и оборудование трех монастырей. А сейчас, благодаря импульсу жизни мы создаем уже более семидесяти. Значит, мы на верном пути! На нашей стороне великая правда и Богородица! Преподобный смотрел на Данилу долгим, проникающим в сознание взглядом. Самое удивительное заключалось в том, что взгляд этот порождал образы людей, говорящих странные, таинственные, крамольные речи. Вот возник образ крепкого, коренастого мужчины в княжеском облачении с набухшим, красного цвета носом. Он повел светлыми, полными ненависти глазами, словно сжигая все пространство вокруг лютой ненавистью, и прокричал;

– Предатели! Все вокруг предатели и лжецы! Ненавижу вас, попов проклятых! – Князь затем гневливо и мерзко выразился нецензурной бранью…

Данила оторопел, спросил упавшим голосом:

– Что это было, Отче? Ведь то был великий князь Московский, Дмитрий? Почему он сквернословил! Ведь ты создал у меня в голове этот образ! Что ты хотел мне показать?

Преподобный склонил голову, помолчал, затем продолжил:

– Вновь говорю тебе: Бог дал мне этот удивительный Дар – предвидеть важные события. Видеть образы людей, находящихся далеко, образы из настоящего, будущего и прошлого…

Великий дар. Но я растерян. Не знаю, что делать с этим даром. Всю жизнь я строил мир отречения от мирских благ, от своей плоти, мир неуклонного несения Креста Христова.

Но на своем пути увидел я множество неожиданных, непреодолимых преград. Вот ты увидел великого князя Московского. На него придется опереться в великом деле строительства Государства Российского. Но человек этот груб и гневлив, не ценит власть духовную. Московскую митрополичью кафедру отдавал то Киприану, то Пимену, то Дионисию. Поначалу Пимену не дал въехать в Москву, направил в заточение. Потом изгнал его у всей Москвы на виду, раздетого, опозоренного. С таким же презрением этот человек относится и к вере православной. Грешно его поддерживать. Но в том и проблема земли русской, что нет ему замены. Те, кто правит Русью, со времен Святого Александра Невского, лишены веры в Отечество. Некому заменить с тех пор спасителя и благодетеля страны. Остается лишь внушать людям веру в слабых и бесталанных правителей и молиться за их успехи. Слабое это утешение. Но иного не дано…

Последние строки о беззаветном

служении отечеству

С тех давних пор люди, которых Тимур и его государство называли урусами, претерпели много испытаний. Не раз их защищала Вера, Великая Покровительница, духовная сила Преподобного Сергия Радонежского. Земля и люди, за которых так страстно вступилась Богоматерь, пережили множество взлетов и падений. У людей и вскормившей их земли хватило сил дать миру пример беззаветного служения отчизне и раздвинуть пределы отечества до немыслимых доселе просторов. Минуло пять с половиной веков. И вновь Матерь Божия пришла на помощь тем, кого так беззаветно любила. На этот раз враг был многократно опаснее и сильнее, чем Бату-хан, Тохтамыш, Амир Тимур. Но помощь свыше пришла вовремя. Бронированные орды врага, не знавшего доселе поражений, были остановлены, разгромлены, их дух был сломлен.

Через восемьдесят лет враг повторил попытку сломить русский мир, объединив для этого силы всей Европы. На это можно ответить только так: «Если Бог решил наказать человека, то лишает его разума». И современная сытая, перекормленная, утерявшая веру и нравственность Европа, вплотную приблизилась к своему краху.

Быть может, это было последнее проявление Божьей милости. Похоже, земля русская и люди на ней впали в глубокий беспробудный сон и продолжают жизнь, блуждая в мрачных сновидениях. Что выберут люди, победившие столько бед и невзгод, получившие новый шанс на возрождение, но проигрывающие почти безнадежно битву за Мечту, за Веру, за Дух? Выбор, как всегда, за этими людьми – наследниками предков, их деяний, их страданий и их доблести.

Сила Великой Покровительницы, Божией Матери может проявляться против врагов. Но против собственной слепоты, против неверия и стремления потреблять без разбора и даже без пресыщения – это не в силах святых. Без осознанности все теряет смысл…

Скоро ли придет предсказанное Богоматерью пробуждение, когда люди воспрянут от жизни, похожей на тяжелый сон, от действительности, привнесенной враждебными устремлениями и неподвластной уму и сердцу, когда ощутят опору, созданную жертвенно великими предками?

По какой-то важной причине Преподобный Сергий Радонежский не оставил о себе писаний. Скорее всего для того, чтобы не описывать свой многотрудный поиск в избрании пути служения православию и отчизне. Не всем ведомо, что великий патриот земли русской в самый тяжкий критический момент истории стал не только духовным пастырем, но и истинным предводителем, возглавившим спасение Руси и ее возрождение.

Преподобный все чаще задумывался об укреплении российской государственности, об угрозах с Запада и с Востока. И все чаще призывал для вечерних бесед Даниила. Последний так и оставался для всей монашеской братии загадочным человеком, поражавшим своим глубоким знанием военного мастерства монголов не только Преподобного, но и славных воителей.

В последние годы своей жизни Великий Игумен Земли Русской стал задумываться об укреплении созданных монастырей, о превращении их в настоящие оборонительные центры. Все чаще он призывал к себе Даниила и наставлял его в составлении описаний оборонительных замков и крепостей по образцу тех, что он внимательно изучал во время своих странствий в роли сотника вражеской державы. И Преподобный не прогадал: Даниил воспроизвел увиденные им замки и крепости в виде целой серии небольших чертежей. Рисунки были дополнены подробным описанием строительства оборонительных башен, технологий закладки разного рода фундаментов, защитных рвов и перекидных мостов. Великий Игумен озаботился и созданием, и обучением команд строительных рабочих, поручив Даниилу комплектовать группы строителей, строивших могучие оборонительные укрепления Троице-Сергиевской Лавры. Это была трудная изнурительная работа. Но результатом ее было превращение Лавры и десятков других монастырей в шедевры строительного оборонного искусства: за весь период существования Обитель не смог взять ни один враг, хотя надо сказать, что враги часто пытались взять штурмом и уничтожить этот оплот православия и русского духа. Даже осада Лавры польско-литовской армией с огромным количеством тяжелой артиллерии в годы Смуты не увенчалась успехом.

Преподобный Сергий Радонежский скончался 25 сентября 1392 года. Перед смертью он увидел начало становления Руси. Освобожденное от гнета Орды русское государство стало обретать новые черты, не совсем такие, о которых мечтал Преподобный. И все же многие русские люди, от воинов, монахов, крестьян и до Великого князя стали мыслить и мечтать его думами и чаяниями.

Даже враждебная православию римско-католическая церковь канонизировала Преподобного (папа Римский Павел VI при подготовке нового литургического календаря католической церкви включил в него еще 24 святых, в том числе Преподобного Сергия Радонежского, дата почитания которого в католическом календаре приходится на 25 сентября). Многие католики из ряда стран мира, вплоть до кардиналов Римской курии, посещают Троице-Сергиевскую Лавру, молятся, прося о ходатайстве святого Сергия. Такова была и есть сила веры этого святого человека и патриота земли русской!

«Если бы возможно было, – пишет известный российский историк В. О. Ключевской, – воспроизвести писанием все, что соединилось с памятью Преподобного Сергия, что в эти пятьсот лет было молчаливо передумано и перечувствовано перед его гробом миллионами умов и сердец, это писание было бы полной глубокого содержания историей нашей всенародной политической и нравственной жизни. Да и каждый из нас в своей собственной душе найдет то же общее чувство, стоя у гробницы Преподобного. У этого чувства уже нет истории, как для того, кто покоится в этой гробнице, давно остановилось движение времени… (Житие Преподобного Сергия Радонежского. Свято-Троицкий Ионинский монастырь, 2010. Стр.11)

Вместо эпилога

Смута могла окончательно разрушить Государство Российское. Уже сидел в Кремле польский гарнизон. Семибоярщина предательски тащила на трон польского принца. Лишь Троицко-Сергиевская лавра сдерживала врагов и более полутора лет поляки не могли взять ее штурмом. Когда обессилевшие интервенты в очередной раз откатились от неприступных стен, нападавшие и защитники наблюдали невообразимое: две фигуры неспешно покидали поле боя. Смятенные воины польско-литовского войска видели, как в предрассветную дымку, окружавшую стены Троице-Сергиевской Лавры, неспешно вошли и скрылись два инока в старинном монашеском одеянии.

Могучие стены славной обители заполнились защитниками, явственно видевшими двух крепких пожилых иноков, идущих вдоль защитного вала. До посвященных донеслись слова Игумена Всея Руси:

– Все же найдутся в дальнем будущем русские люди, которые познают истину и опишут подвиг патриотов земли российской, остающихся по сей день безымянными. Вернется память о подвиге обреченных до этого славного мига на забвение. На этой памяти и восстанет Русь Великая, Истинная!