Kitabı oxu: «Тайга не выдаст»

Тайга не выдаст

Александр Звуков

От автора

Все персонажи, организации и события этой книги вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, и с действующими или существовавшими организациями случайны.

Некоторые реальные места — улицы, рынки, посёлки, реки — использованы как фон. Описанные в романе события там не происходили.

Книга содержит сцены насилия и предназначена для читателей старше 18 лет.

Пролог

Зимовье он увидел не сразу.

Тропа давно заросла, и последний километр Саша Звуков (в Питере его давно звали просто Звук) шёл скорее по памяти, чем по следу: от ключа направо, вдоль распадка, мимо выворотня, который за двенадцать лет превратился в рыжую труху. Рюкзак тянул плечи. Ружьё на ремне било по боку при каждом шаге. Левый бок, там, где под свитером стягивался молодой шрам, ныл ровно и привычно.

Потом между стволами проступило что-то тёмное и низкое, слишком прямоугольное для тайги, и он остановился.

Изба вросла в землю по самые окна. Крыша поросла мхом, у порога вымахал бурьян, сейчас пожухлый, ломкий от ночных заморозков. Дверь, низкая, под рост человека, который входит согнувшись, была подпёрта колом. Так оставляли все зимовья: не от людей, от зверя.

Звук снял рюкзак, прислонил к стене. Постоял.

Он ждал, что что-нибудь почувствует. Почувствовал только усталость.

* * *

Внутри было темнее, чем снаружи, и холоднее. Свет шёл из единственного маленького окна над столом, мутного, засиженного мухами. Звук стоял на пороге и ждал, пока привыкнут глаза.

Нары по бокам. Стол посередине. Печка в углу у двери: железная, рыжая от ржавчины, с коленом трубы, уходящим в потолок.

Он это уже видел. Видел тысячу раз, только с другой высоты: тогда стол приходился ему почти под подбородок, а дед садился вон туда, на край левых нар, и чистил ружьё, пока закипал чайник. Звук помнил этот угол. Помнил, как скрипит доска у порога. Наступил на неё, и она скрипнула.

И всё-таки это было не то зимовье. Не то, что жило у него в голове. Там было тепло, пахло дымом и мокрой собачьей шерстью, и дед что-то рассказывал. А здесь стояла серость. Сырые, потемневшие брёвна. Паутина в углах. На нарах истлевшее тряпьё, кусок старого брезента. Пол затоптан, в углу мышиный помёт.

И запах. Он не смог бы его описать, но узнал сразу: старое холодное дерево, сырость, мыши, застарелая сажа. Запах дома, где давно не живут.

Звук прошёл к столу. Под потолком на проволоке висели мешочки, тёмные от времени. Он снял один, развязал: соль, слипшаяся в камень. Во втором была крупа. Подвешены, чтобы мыши не достали. Дед всегда так делал, и, видно, не только дед: мешочки были не такие уж старые. Кто-то бывал здесь после него. Охотник, рыбак, просто прохожий. Таёжный закон: пользуешься — оставь.

На полке у печки лежал коробок спичек, завёрнутый в обрывок полиэтилена. Возле печки, под стеной, — немного дров. Сухих. На первую ночь хватит.

Звук сел на нары. Доски под ним прогнулись, но выдержали. Изо рта шёл пар.

Он вдруг понял, что прямо сейчас ему ничего не хочется делать. Вообще ничего. Сидеть вот так, в этой сырой полутьме, и смотреть на облупленную печку. Дорога кончилась. Неделя поезда, Хабаровск, машина, лесовозка, пешком по распадку — всё это держало его, гнало вперёд, не давало думать. А теперь гнать было некуда.

Он посидел минуту. Потом встал.

План был простой, и он составил его ещё в поезде, на верхней полке, глядя в потолок: вода, крыша, печка, дрова. По порядку. Не думать ни о чём, пока не сделано первое. Потом второе.

* * *

Вода.

Ключ был там, где он его помнил, метрах в тридцати ниже по склону. Только помнил он его другим: в детстве ручей казался речкой. Сейчас между камней сочилась тонкая струйка, местами пропадая под опавшими листьями. Ведро сюда не опустить, разве что кружкой черпать.

Звук спустился, сел на корточки, долго смотрел.

Дед углублял русло. Звук вспомнил это не сразу, а когда увидел чуть ниже по течению несколько плоских камней, сложенных полукругом, почти утонувших в иле. Здесь когда-то брали воду. Теперь всё затянуло, засыпало листвой.

Он выгреб листву руками. Вода была такая холодная, что через минуту заныли пальцы, а через две он перестал их чувствовать. Пошёл наверх за лопатой. Копал, выбрасывая жидкий ил на берег, выворачивал камни, перекладывал. Получалось криво. Края оплывали, камни съезжали обратно в воду. Он переложил ещё раз, подбирая плоские, вставляя их плотнее, один к другому, как кирпичи.

Через час в русле было углубление, обложенное камнем, как раз чтобы зачерпнуть ведром. Вода в ней стояла мутная, рыжая от поднятого ила.

— Отстоится, — сказал он вслух. Голос в пустом лесу прозвучал странно, и больше он вслух не говорил.

* * *

Печка.

Он открыл дверцу. Внутри было серо от старой золы, и, когда он сунул туда руку, из золы с писком выскочила мышь, метнулась по полу и исчезла под нарами. Звук отдёрнул руку. Потом усмехнулся.

Выгребал золу консервной банкой прямо на пол, потом в ведро, выносил за порог. Пыль стояла столбом, оседала на лице и в горле. Топка изнутри была цела: проржавела, но не прогорела, стенки толстые. Он простучал их обухом топора, прислушиваясь. Звенело глухо, ровно.

А вот труба.

Колено, уходившее в потолок, у самого основания было изъедено ржавчиной до дыр. Звук ткнул пальцем, и железо осыпалось рыжими хлопьями. Одна дыра с пятак, вторая побольше, с длинной трещиной вдоль шва.

Он стоял и смотрел на эту трубу. Лист жести под неё он купил ещё в Хабаровске. И рубероид. Всё это лежало сейчас в машине, в распадке, вместе с канистрами, мешками и половиной остального, и до машины было не близко. Завтра. Или послезавтра.

А топить надо было сегодня.

Ладно.

У стены снаружи, под стрехой, валялся всякий хлам, оставленный за годы: ржавые банки, обрезки доски, моток проволоки, кусок рубероида, свёрнутый трубой. И лист жести, мятый, гнутый, когда-то, видимо, бывший частью ведра или бака. Звук принёс жесть, расправил на колене, как смог. Обернул трубу в два слоя по дырявому месту, стянул проволокой, закрутил плоскогубцами.

Вышло уродливо. Но держалось.

* * *

К вечеру с Дичуна поднялся туман, густой, как вата, и затопил распадок. А потом пошёл дождь.

Начался мелко, почти незаметно, холодный, с ледяной крупой, но к тому времени, когда Звук сложил в печку щепу и бересту, он уже шумел по крыше ровно и сильно.

Звук чиркнул спичкой. Береста схватилась сразу, скрутилась, затрещала. Он подложил щепы, потом полено потоньше. Огонь лизнул его, словно пробуя, и взялся.

Сначала потянуло дымом в избу, из-под жестяной обмотки. Звук выругался, подтянул проволоку, и дым ушёл. Труба загудела. Сначала тихо, потом громче, когда разгорелось как следует, и он прикрыл дверцу, оставив щель.

И тогда началось.

Он не ждал этого. Сидел на корточках перед печкой, грел руки, и тепло шло от железа сначала в ладони, потом в лицо, потом куда-то глубже, внутрь, под рёбра. Печка потрескивала. На её боках проступили и начали подсыхать сырые пятна. От брёвен пошёл лёгкий пар. В избе запахло по-другому: дымом, нагретым железом, смолой. Тем самым запахом, который жил у него в памяти пятнадцать лет.

Звук сел на пол, прислонился спиной к нарам и закрыл глаза.

Хорошо. Вот просто — хорошо. Впервые за много недель, с того самого вечера, о котором он сейчас не думал и думать не собирался, ему было хорошо. Тепло. Сухо. Дождь шумит. И никого вокруг на десятки километров.

Тут ему на шею упала холодная капля.

Он открыл глаза. Над ним, на потемневшей доске потолка, набухала следующая. Чуть дальше, над столом, капало тоже: на стол уже натекла маленькая лужица. Он поднялся, огляделся. Ещё одна течь в углу над правыми нарами.

Три места. Пока три.

Он поставил под капли что нашёл: консервную банку, кружку, котелок. Капли застучали в железо, каждая в своём ритме. Звук послушал этот звон. Подумал, что завтра первым делом полезет на крышу с тем куском рубероида. Хватит ли его на три дыры, он не знал.

Подбросил в печку полено. Достал из рюкзака пистолет, проверил и сунул под свёрнутую куртку в изголовье. Ружьё поставил к нарам, под руку.

Дров у печки оставалось на одну ночь, может быть, на две. Где-то за ключом, он помнил, на склоне стояли сухие ели. Сушины. Пила, шведская, новая, купленная в Хабаровске за бешеные деньги, лежала у стены, в мешке, со снятой шиной. Её он донёс первой. А бензин, две двадцатилитровые канистры, и масло остались в машине, которую он загнал в распадок там, где кончилась дорога, и завалил ветками. За ними ещё идти, и не один раз.

Бешеные деньги. Он поймал себя на том, что опять считает. Джип, пила, ружьё, патроны, бензин, мешки с крупой и мукой. Каждая бумажка из пачки, которую он откладывал не на это. Не на то, чтобы сидеть в лесу и прятаться. Он хотел дом. Дело, своё, настоящее, чтобы утром ехать на работу, а не на стрелку. Чтобы деньги росли, а не таяли.

Бежин тоже хотел.

Звук оборвал эту мысль, как обрывал её всю дорогу. Валить, пилить на брёвна, таскать к зимовью, пилить на чурки, колоть, складывать в поленницу под навес. Навес, кстати, тоже надо будет посмотреть.

Работы было на месяц. А зима начнётся раньше.

Звук лёг на нары, на брезент, укрылся спальником. Печка гудела. Капли звенели в банках. Он лежал и смотрел, как по потолку ходит рыжий отсвет из щели в дверце.

Он думал, что помнит тайгу.

Сегодня он выяснил, что не помнит почти ничего.

* * *

Ночью ему снилось то же, что снилось каждую ночь с той пятницы.

Тёмный пустырь. Битый кирпич под щекой. Запах бурьяна и пороха. И голоса за спиной, совсем близко, спокойные, деловые, будто считают ящики на складе.

— Считай.

— Четыре. «Нивы» нет.

Он проснулся. Сел на нарах. В темноте стучал дождь по консервным банкам, каждая капля в своём ритме.

Четыре.

Он сидел и смотрел в темноту, пока не стало светать.

Глава 1. Двадцать пять

Петербург, конец августа 1994 года

Ресторан назывался «Юго-Запад», и ничего лучше на Ленинском в тот год не было. Два зала, белые скатерти, официанты в жилетках, живая музыка по пятницам. На вывеске не горели две буквы, и вечером она светила в темноту «ЮГО-ЗА АД». Щавель каждый раз над этим ржал.

Звук приехал первым. Поставил «кабана» у входа, так, чтобы видеть его из окна, кивнул швейцару и прошёл в дальний зал. Стол был накрыт ещё с обеда: он сам заезжал, сам заказывал, сам отсчитал администратору аванс. Оливье, селёдка под шубой, заливное, красная рыба, икра в вазочках. Горячее потом. Водку — «Абсолют», не местную, которую разливали неизвестно где. Для Бежина отдельно бутылку грузинского, тот водку не пил.

Он сел спиной к стене, лицом ко входу. Привычка, о которой никто никогда не спрашивал.

Двадцать пять лет Немому. Звук подумал, что сам он отметил двадцать пять полгода назад и почти не заметил. А вот Немому хотелось сделать по-человечески. Почему — он и сам бы не объяснил.

* * *

Ушлый с Тараном пришли вместе, и это было слышно ещё из гардероба.

— Да я тебе говорю, он сам ни под кем! — Ушлый втиснулся в дверной проём, большой, рыхлый, в кожаном пиджаке, который на нём сидел, как на шкафу. — Я узнавал. Чистый. Сидит, торгует, никому ничего.

— Так не бывает, — сказал Таран.

— Бывает! — Ушлый увидел Звука, расплылся. — О, Саня. Здоро́во.

Пожали руки. Таран — коротко, сильно, как всегда, будто проверял. Он был ниже Звука на полголовы и шире в плечах, стриженный под ноль, с перебитым носом. В бригаде его звали Тараном не за ум.

— Про что спорите?

— Да так, — Ушлый махнул рукой, сел, тут же потянулся к рыбе. — Потом расскажу. Не при имениннике же.

Звук посмотрел на него. Ушлый выдержал взгляд, улыбнулся. Он всегда улыбался, когда что-то задумал, и все это знали, и он знал, что все знают, и всё равно улыбался.

— Потом, — согласился Звук.

* * *

Бежин пришёл с женой.

Звук этого не ждал и обрадовался. Лена была маленькая, светлая, в синем платье, явно лучшем, что у неё было. Держала Бежина под руку крепко, словно боялась, что он сейчас развернётся и уйдёт.

— Дочку к маме отвезли, — сказал Бежин, как будто оправдывался. — Ленка сказала, хочет хоть раз посмотреть, с кем я всё время.

— Правильно сказала, — Звук встал, отодвинул ей стул. — Садитесь.

Лена села, огляделась. Звук видел, как она смотрит: на Тарана с его носом, на Ушлого с полным ртом, на бутылки, на икру. Ей было неуютно, но она держалась. Бежин сел рядом, взял её руку под столом.

Бежин был самый обычный из них. Обычное лицо, обычный рост, ничего такого, за что цепляется глаз. В армии он был водителем, а теперь водил «девятку» и в деле был не первым, но надёжным. Звук ценил это больше, чем многие думали.

* * *

Щавель ворвался последним, с огромным букетом гвоздик.

— А где именинник? Я не опоздал? Опоздал? Ну и хорошо, значит, всё самое скучное без меня. — Он сунул гвоздики Лене. — Это вам. Мадам. Вы тут единственная, кому их не стыдно дарить.

Лена засмеялась впервые за вечер. Щавель умел так: войти, и всё сразу становилось легче.

— А Немому?

— А Немому я подарок привёз! — Щавель понизил голос. — Вы только не говорите. Сюрприз.

— Как мы скажем, — хмыкнул Таран.

* * *

Немой вошёл тихо, как всегда.

Невысокий, жилистый, в новом сером костюме, который явно купил специально и в котором ему было неловко. Остановился на пороге зала, увидел накрытый стол, всех. Звук видел, как изменилось его лицо. Немой ничего не сказал, он не говорил уже пять лет. Только постоял секунду и опустил глаза.

— Ну, иди, иди, — Щавель вскочил, обнял его, похлопал по спине. — Чего встал, как на разводе.

Немой обошёл стол, поздоровался с каждым. Лене поклонился, чуть смешно, по-старомодному. Последним подошёл к Звуку.

Звук встал. Они пожали руки, и Немой не сразу отпустил. Посмотрел Звуку в глаза, потом коротко кивнул на стол, на зал, на всё это. Потом прижал ладонь к груди.

Спасибо.

— Садись, — сказал Звук. — Твой день.

* * *

Пили за Немого. За его маму в Тихвине, которой он каждый месяц отсылал почти всё. За тех, кто остался «за речкой». Этот тост пили стоя и молча, и Лена тоже встала, не понимая, но чувствуя, что надо.

Говорили все, кроме Немого и Звука. Немой отвечал руками, лицом, глазами, и Звук понимал его почти всегда. Остальные понимали через раз и переспрашивали, а Немой смеялся беззвучно, одними плечами, и показывал ещё раз, медленнее, как ребёнку.

Звук понимал его с тех пор, как Немой замолчал. Пять лет назад, в госпитале, когда Борька Иванов лежал с перевязанной головой и смотрел в потолок, а врач объяснял, что слух сохранился, а речь — неизвестно, может, вернётся, а может, и нет. Не вернулась. А Звук сидел рядом и думал о том, что тот снаряд был его. Что Борька просто оказался между. Об этом они никогда не говорили. Ни разу. Ни словами, ни руками.

— Саня, — Щавель толкнул его в бок. — Ты где? Ты спишь?

— Здесь я.

— Скажи тост. Ты же старший. Ты ни разу не сказал.

Все посмотрели на него. Звук не любил тостов. Он вообще не любил говорить, когда все смотрят. Но встал.

— Борь, — сказал он. Немой поднял голову. — Ты знаешь.

И выпил.

Это был весь тост. Щавель открыл было рот, чтобы пошутить, но посмотрел на Немого и не стал. Немой сидел и смотрел на Звука, и глаза у него блестели. Потом он кивнул. Да. Знаю.

* * *

Подарок Щавеля оказался кассетным плеером «Сони», с наушниками, в коробке.

— Будешь музыку слушать, — объяснил Щавель. — Чтоб не скучно было с нами, с дураками.

Немой повертел коробку и показал рукой на рот, на Щавеля, на уши. Потом сделал вид, что срывает наушники.

— Чего он? — не понял Щавель.

— Говорит, лучше бы ты в них сидел, — перевёл Звук. — Чтоб он тебя не слышал.

Ржали все. Таран так, что поперхнулся и Ушлый долго лупил его по спине. Лена смеялась, закрывая рот ладонью. Щавель обиделся показательно, на всю ширину лица, а потом сам смеялся громче всех.

Звук смотрел на них и думал, что вот это — его. Эти пятеро. Больше у него никого не было, и он не жалел. Родню в посёлке он не видел десять лет, дед умер, мать писала раз в год. А эти были здесь. Каждый день.

* * *

Заиграла музыка. Бежин увёл Лену танцевать. Они медленно кружились посреди пустого зала, Лена положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Звук отвернулся: подглядывать за этим было почему-то неловко.

Бежин вернулся к столу один, Лена ушла поправить причёску. Сел рядом со Звуком, налил себе вина.

— Саш.

— М?

— Я тебе хотел сказать. — Бежин помолчал. — Не сейчас, но вообще. Я, может, к весне соскочу.

Звук повернулся к нему.

— Ленка просит, — сказал Бежин тихо. — Да и я сам. Дочке три года. Я в пять утра просыпаюсь и думаю: а если что. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тесть зовёт в автосервис, к себе. Руки у меня есть. Денег я отложил немного. Ну, на первое время.

Звук помолчал. Он сам думал о том же. Не про автосервис, но про то, что это не навсегда. Что деньги, которые он откладывал, должны во что-то превратиться. В дом. В дело. Не в ещё одну стрелку, не в ещё один ларёк, не в ещё одного торгаша, которого надо пугать.

— К весне, — сказал он. — Нормально. Доделаем, что есть, и иди.

Бежин выдохнул. Видно было, что он боялся этого разговора.

— Спасибо, Саш.

— Не за что пока.

* * *

Ушлый дождался, когда Немой ушёл курить, а Лена со Щавелем заспорили о каком-то фильме. Подсел к Звуку с другой стороны. Таран пересел поближе.

— Ну? — сказал Звук.

— Короче. — Ушлый наклонился, понизил голос. — Помнишь площадку на Ленинском, напротив заправки? Машины стоят. Иномарки.

— Ремизов.

— Он. — Ушлый был доволен, что Звук сам вспомнил. — Я узнавал. Он полгода как открылся. Гонит из Прибалтики «бэхи», «ауди», «опели». Продаёт хорошо. И он ни под кем. Чистый.

— Так не бывает, — снова сказал Таран.

— Да слушай ты! Я пробивал. Никто не приезжает, никто не забирает. Сидит, как у Христа за пазухой. Ну не может так быть, чтоб такое место — и ничьё.

— Вот и я о том, — сказал Звук.

Ушлый посмотрел на него.

— Саня. Ну если бы кто-то был, мы бы знали. Это наш район. Мы тут каждый ларёк знаем. Каждого на «Юноне». Если бы кто-то из чужих к нему ездил, нам бы сказали.

Это было правдой. Звук подумал. Площадку он видел: десятка два машин, вагончик, сторож с собакой. Ремизова однажды видел тоже: невысокий, в очках, вежливый, похож на бухгалтера.

— А если тихо кто-то сидит?

— Кто? — Ушлый развёл руками. — Тамбовские? Они бы уже пальцы растопырили. Малышевские? Так их нет почти. Кто ещё?

— Не знаю. Вот и спрашиваю.

— Саня, это деньги, — сказал Ушлый. — Нормальные деньги. Не ларёчные. Каждый месяц.

Звук смотрел на него. Ушлый всегда находил, где заработать. Иногда находил правильно. Иногда нет. Но обычно его идеи были хотя бы не глупыми.

— Съездите, — сказал Звук. — Поговорите. Аккуратно. Посмотрите, что скажет. Если скажет, что кто-то есть, спросите кто. И обратно. Ничего не обещать, ничего не требовать.

— Само собой, — Ушлый кивнул.

— Таран, — сказал Звук.

— А?

— Ты едешь смотреть. Не говорить. Смотреть.

— Да понял я, — Таран поморщился. — Чего ты.

— Того.

Таран отвёл взгляд первым.

Ушлый хлопнул по столу.

— Всё, ладно, хорош о делах. Именины же. Борька где? Борька! Иди сюда, мы ещё не всё выпили.

* * *

Расходились за полночь.

Лена повисла на Бежине, сонная, счастливая, с гвоздиками в руке. Щавель пытался поймать такси и рассказывал водителю анекдот прямо через окно. Ушлый с Тараном уехали на «восьмёрке» Тарана, и Звук видел через стекло, как Ушлый что-то объясняет, размахивая руками.

Немой задержался у «кабана». Звук открыл ему дверь: сам довезёт.

Немой не сел. Постоял, глядя на Звука. Потом поднял руку, показал на ресторан, на себя, на Звука. Потом медленно, отчётливо, так, чтобы точно понял, коснулся пальцем губ, а потом груди.

Звук знал этот жест. Немой показывал его редко.

Если бы мог — сказал бы.

— Знаю, Борь, — сказал Звук. — Садись. Поехали.

Они ехали по пустому Ленинскому, по жёлтым пятнам фонарей. Немой сидел с коробкой плеера на коленях и смотрел в окно. Звук вёл молча.

Было тепло. Конец августа, последние тёплые ночи. Звук подумал, что надо бы съездить куда-нибудь, пока не началась осень. На залив. Всем вместе.

Через три недели четверо из тех, кто сидел за этим столом, будут лежать на пустыре за Красненьким кладбищем.

Глава 2. Площадка

На «Юноне» по субботам было не протолкнуться.

Рынок стоял за железнодорожным переездом на Краснопутиловской, на огороженном пятачке, куда ещё года три назад сгоняли толпу, вылезавшую с тротуара у «Юного техника». Теперь здесь были лотки, будка на входе и плата за вход, а кто хотел торговать, платил отдельно. Сколько и кому — решала будка. А будку решал Звук.

Он стоял у забора и смотрел, как Щавель обходит ряды. Щавель шёл неторопливо, улыбался, здоровался, кому-то жал руку, кого-то хлопал по плечу. Со стороны казалось, что гуляет человек, просто зашёл посмотреть. Торговцы знали, что не просто.

Платы, транзисторы, разъёмы, мотки проводов. Кассеты с играми для «Денди» в ярких коробках. Чёрные коробки компьютеров, вокруг которых толпились пацаны в очках и спорили про какие-то мегагерцы. Радиотелефоны. Видеокамера «Панасоник», над которой продавец трясся, как над младенцем. Каждые полчаса на переезде гудел поезд, долго и злобно, потому что на рельсах опять стояла чья-то машина. Никто не обращал внимания.

Щавель вернулся с пачкой, сложенной вдвое, и сунул её Звуку во внутренний карман.

— Всё. Кроме деда.

— Какого деда?

— Вон. — Щавель кивнул на дальний угол. Там на ящике сидел старик в кепке, перед ним на газете лежали лампы. Старые, советские, в картонных коробочках с выцветшими надписями. — Второй месяц приходит. Говорит, пенсию не платят, вот, распродаёт. Платить, говорит, нечем.

Звук посмотрел на деда. Дед смотрел на свои лампы.

— Пусть сидит.

— Саня, если все так будут…

— Все так не будут. Пусть сидит.

Щавель пожал плечами. Спорить со Звуком он не любил, да и не о чем тут было спорить.

— Ты добрый сегодня.

— Я всегда добрый.

Щавель заржал так, что обернулись двое пацанов от компьютеров.

* * *

Звук думал о Ремизове.

Ушлый с Тараном поехали к нему с утра. Звук сам выбрал время: суббота, покупателей много, Ремизов на месте, при людях никто не станет делать резких движений. Посидят в вагончике, поговорят. Ушлый умел разговаривать. Если Ремизов скажет, что кто-то за ним есть, — развернутся и уедут. Если скажет, что никого, — тогда будет разговор дальше. Не сегодня.

Простой план. Звук любил простые планы, у них меньше мест, где можно ошибиться.

И всё равно он думал о Ремизове. О вежливом человеке в очках, похожем на бухгалтера, который полгода торгует иномарками на Ленинском, и никто к нему не ездит. Так не бывает. Таран это сказал, а Таран редко бывал прав. Но тут был прав.

* * *

В будке на входе стоял телефон. Около двух часов парень, сидевший в будке, высунулся и замахал Звуку рукой.

— Тебя! Срочно, говорит!

Звук взял трубку.

— Саня. — Это был Ушлый, и голос у него был не такой, как всегда. Без улыбки. — Саня, ты это… Подъедь. На площадку.

— Что случилось?

— Подъедь, а? — Пауза. Шум улицы в трубке. Ушлый звонил из автомата. — Тут, короче… Колька немного не так.

Звук ничего не спросил. Положил трубку.

— Щавель. Поехали.

* * *

От «Юноны» до площадки было десять минут. Звук доехал за шесть.

Он увидел всё ещё с дороги. «Восьмёрка» Тарана стояла поперёк въезда. Ворота открыты. Собака сторожа рвалась на цепи у вагончика и хрипела от лая. Человек пять покупателей стояли поодаль, у машин, и смотрели в сторону вагончика. Когда «кабан» заехал на площадку, они стали расходиться. Быстро, не оглядываясь.

У вагончика на земле сидел охранник. Здоровый парень в пятнистой куртке. Сидел, привалившись спиной к колесу ближайшей «ауди», и держался за голову. Между пальцами у него текла кровь, заливала ухо, воротник. Глаза были мутные, плавали.

Таран стоял над ним. Дышал тяжело, как после раунда. Костяшки на правой руке были сбиты в мясо.

Ушлый стоял у двери вагончика. Бледный. Увидел Звука, сделал шаг навстречу и остановился.

Звук вышел из машины. Медленно, не торопясь. Щавель вышел следом и остался у машины.

— Где Ремизов?

Ушлый кивнул на вагончик.

Звук прошёл мимо Тарана, не глядя на него. Поднялся по железной ступеньке. Внутри было тесно: стол, два стула, сейф в углу, календарь с японской девушкой на стене. Один стул лежал на боку. По полу рассыпаны бумаги.

Ремизов сидел за столом. Очки лежали перед ним, с треснутым стеклом. Нос был разбит, губа рассечена, левый глаз заплывал на глазах. Он держал у лица скомканный носовой платок, весь красный. Дышал осторожно, неглубоко, и Звук понял, что у него сломаны рёбра.

Ремизов посмотрел на Звука одним глазом. Без страха. Это Звук отметил сразу: в этом взгляде было что угодно, только не страх.

— Вы старший, — сказал Ремизов. Не спросил.

— Я.

Ремизов кивнул, как будто что-то отметил для себя. Отнял платок от лица, посмотрел на кровь, снова прижал.

— Я вашим ребятам сказал, — проговорил он медленно, разбитыми губами. — Вежливо сказал. Что я работаю. Что у меня есть люди. Что им лучше уехать.

Звук молчал.

— Ваш… этот. — Ремизов чуть повёл головой в сторону двери. — Решил, что я его пугаю. Охранник вступился. Ну, вот.

— Кто твои люди?

Ремизов посмотрел на него долго. Потом тихо, почти с сожалением, сказал:

— Вы не знаете, к кому пришли.

* * *

На улице Звук остановился перед Тараном.

Таран смотрел исподлобья. Ждал. Он знал, что сейчас будет, и уже приготовился спорить.

— Саня, он сам. Он лыбился, понимаешь? Сидит, лыбится. «Лучше вам уехать, ребята». Это он мне! А этот бык ещё за ствол хватался…

— За какой ствол?

— Ну, полез под куртку!

Звук посмотрел на охранника. Посмотрел на землю вокруг него. Пистолета нигде не было.

— Ушлый, — сказал он, не оборачиваясь. — Что было?

Ушлый помолчал. Потом сказал, глядя в сторону:

— Сели, поговорили. Нормально. Ремизов сказал, что с людьми работает, называть не стал. Сказал, что не надо ему ничего, всё у него есть. Ну, я уже вставать начал. А Колька… — Ушлый замялся. — Колька ему сказал, что так не бывает. А тот ему: «Бывает, молодой человек. Вам, видно, не объяснили». Ну и…

— И ты ему вмазал, — сказал Звук Тарану.

— А чё он…

— И охраннику.

— Он полез!

— И ещё раз Ремизову. Когда тот уже лежал.

Таран открыл рот и закрыл. На это ответить было нечего: пол вагончика и сломанные рёбра Ремизова говорили сами за себя.

Звук смотрел на Тарана и чувствовал, как внутри поднимается холодное, тяжёлое, очень спокойное. Он знал это чувство. В такие минуты лучше ничего не делать руками.

— Я тебе что сказал? — проговорил он тихо.

Таран молчал.

— Смотреть. Не говорить. Смотреть.

— Саня…

— В машину. Оба.

* * *

Перед тем как уехать, Звук вернулся к охраннику. Присел на корточки рядом. Парень смотрел на него мутно, пытался сфокусироваться.

— Слышишь меня?

Парень кивнул и поморщился от боли.

— Голова кружится? Тошнит?

Ещё кивок.

— Сотрясение. — Звук обернулся. — Щавель. Отвези его в травму. Скажешь, упал.

— Я? — Щавель вытаращил глаза.

— Ты.

Щавель посмотрел на него, потом на охранника, потом опять на Звука. Хотел что-то сказать и не сказал. Пошёл помогать парню подняться.

Звук снова поднялся в вагончик. Ремизов сидел, как сидел.

— В больницу поедешь?

— Сам доберусь.

Звук достал из кармана пачку, которую утром передал ему Щавель, с «Юноны». Не считая положил на стол, рядом с треснутыми очками.

— На лечение. И охраннику.

Ремизов посмотрел на деньги. Потом на Звука. Не взял, но и не отодвинул.

— Это ничего не изменит, — сказал он. — Вы понимаете?

— Понимаю.

— Нет, — сказал Ремизов. — Пока не понимаете.

* * *

Обратно ехали молча.

Таран сидел сзади и смотрел в окно. Ушлый на переднем сиденье тёр ладонями колени, как будто замёрз, хотя было тепло. Пару раз он открывал рот, но смотрел на Звука и не говорил.

Звук вёл и думал.

Вы не знаете, к кому пришли.

Ремизов сказал это без угрозы. Без злости. Как говорят о погоде. И именно это Звуку не нравилось больше всего. Злость можно перетерпеть, угрозу можно проверить. А человек, которому сломали рёбра, а он смотрит спокойно и даже с жалостью, — такой человек знает что-то, чего не знаешь ты.

Он посмотрел в зеркало. Таран смотрел в окно. Губы сжаты, желваки ходят. Он не жалел. Он злился, что его отчитали, как пацана, а жалеть он ещё не начал. Начнёт потом. Если успеет.

Звук перевёл взгляд на Ушлого.

— Ты пробивал его, — сказал он.

— Пробивал, — Ушлый кивнул быстро. — Саня, клянусь. Никто к нему не ездил. Я у всех спрашивал.

— У кого «у всех»?

Ушлый назвал несколько имён. Ларёчники с Ленинского. Пара знакомых с авторынка на Энергетиков. Звук слушал.

Всё сходилось. Ушлый спрашивал правильных людей. И никто ничего не знал.

Это было хуже всего.

* * *

Вечером Звук вернулся на «Юнону» за деньгами из будки.

Рынок уже разъезжался. Торговцы сворачивали лотки, укладывали коробки в «Жигули», в «Москвичи», в тележки на колёсиках. Пацаны от компьютеров стояли кучкой у забора и курили, споря о своём. Над переездом зажёгся красный фонарь, и поезд прогудел долго, на весь Автово.

Щавеля он увидел в дальнем углу.

Тот стоял у ящика, на котором днём сидел дед с лампами. Дед сидел там же. Щавель наклонился к нему, что-то говорил, тихо, и Звук видел, как он достаёт из кармана деньги. Не пачку, а несколько бумажек. Отдаёт деду. Дед смотрит на деньги, мотает головой. Щавель берёт его руку, кладёт деньги в ладонь и сжимает дедовы пальцы своими.

Потом сгребает с газеты лампы. Все, сколько было. Штук пятнадцать, в выцветших коробочках. Сует в пакет.

Звук стоял у будки и смотрел.

Щавель обернулся, увидел его. И покраснел. Звук не помнил, чтобы Щавель краснел. Ни разу. Ни на стрелках, ни в ментовке, ни перед девками.

Он подошёл, с пакетом в руке. Лампы звякнули.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал Щавель.

— А что я думаю?

— Ну… — Щавель поднял пакет, посмотрел на него, как будто сам не понимал, откуда он взялся. — Мне лампы нужны. Для дела.

— Для какого?

— Для… — Щавель махнул рукой. — Да ладно тебе.

Помолчали. Дед в углу сворачивал газету, медленно, аккуратно, по сгибам, как складывают что-то ценное.

— Он днём сказал, — проговорил Щавель, не глядя на Звука, — у него внучка в Луге. В больнице. Лекарства нужны, а пенсию третий месяц… Ну и вот.

— Сколько ты ему дал?

— Да какая разница.

— Сколько?

Щавель назвал. Звук посмотрел на него. Это было больше, чем дед мог бы выручить за все свои лампы за год.

— Ты утром мне говорил: если все так будут.

— Так это утром. — Щавель усмехнулся, криво. — Утром я на работе был. А сейчас вечер.

Он поставил пакет на землю. Лампы звякнули снова.

— У меня дед такой же был, — сказал он вдруг. — В Гатчине. Тоже всё на газетку раскладывал, на рынке. Гвозди, замки, болты всякие. Я маленький был, сидел с ним. Он мне говорил: «Колька, ты главное не воруй. Бедный — не стыдно. Вор — стыдно». — Щавель хмыкнул. — Ну, я, конечно, деда не послушал.

Он поднял глаза на Звука. Без улыбки. Первый раз за весь день без улыбки.

— Ты только ребятам не говори. Засмеют.

— Не скажу.

— И Ирке не говори.

— Какой Ирке?

— Сеструхе. — Щавель снова улыбнулся, и улыбка на этот раз вышла настоящая, тёплая, гордая. — Ты не знаешь, что ли? Ирка у меня. Младшая. На медсестру учится, в Гатчине, в училище. Второй курс. Я ей за общагу плачу, за всё. Мать с отцом уже… ну. Одна она у меня. — Он помолчал. — Говорит, как выучится — меня лечить будет. Бесплатно. Я говорю: «Ирка, я не болею». А она: «Заболеешь — будешь знать».

Он засмеялся.

— Вот. Хотел ей лампы эти отдать. Пусть в общаге в окно повесит, как гирлянду. Она такое любит.

Звук смотрел на него и думал, что знает Щавеля семь лет. С учебки. Сидел с ним в одном окопе, ел из одного котелка, был с ним на пятидесяти стрелках. И ни разу не слышал про Ирку.

— Не скажу, — повторил он.

— Ну и всё. — Щавель подхватил пакет. — Поехали, я жрать хочу, как волк.

И пошёл к выходу, звякая лампами, насвистывая что-то из «Ласкового мая». Немыслимо фальшиво.

Глава 3. Палыч

Палыч держал спортзал в подвале на Стачек, и пахло там так же, как десять лет назад: потом, резиной, хлоркой и мокрыми бинтами. Звук спустился по крутой лестнице, толкнул обитую дерматином дверь и на секунду остановился. Мешки на цепях. Ринг в углу с провисшими канатами. Двое пацанов лет по шестнадцать работали в парах, третий прыгал на скакалке. Над рингом висел выцветший плакат с олимпийскими кольцами.

Сам Палыч сидел за столом в своей каморке за стеклом и что-то писал в толстую тетрадь. Звук постучал по стеклу. Палыч поднял голову, посмотрел поверх очков и не улыбнулся. Он вообще улыбался редко.

— Саша, — сказал он. — Заходи.

Каморка была два на два. Стол, два стула, шкаф с кубками, на стене фотографии: команды, сборы, пьедесталы. На одной из них, в нижнем углу, стоял худой длинношеий пацан с медалью на груди. Звук на неё не смотрел. Знал, что она там.

— Чаю?

— Нет, спасибо.

Палыч отложил ручку. Сложил руки на столе. Руки у него были как у всех старых боксёров: короткие, широкие, с расплющенными костяшками.

— Раз пришёл сюда, значит, что-то случилось. Ко мне ты просто так не ходишь.

Звук не стал спорить. Это была правда. Он приходил сюда два раза за пять лет, и оба раза за делом.

— Ремизов, — сказал он. — Площадка иномарок на Ленинском. Кто за ним?

Палыч помолчал. Долго. Потом снял очки, положил на тетрадь, потёр переносицу.

— Что вы натворили?

* * *

Звук рассказал. Коротко, без оправданий. Палыч слушал не перебивая. Пацаны за стеклом перестали работать в парах и пошли к мешкам. Удары доносились глухо, мерно, как будто кто-то выбивал ковёр.

Когда Звук закончил, Палыч долго смотрел в стол.

— Гордеев, — сказал он наконец.

Звук ждал.

— Ты не слышал, — сказал Палыч. Не спросил, утвердил. — Конечно, не слышал. Они не для того, чтобы про них слышали. — Он побарабанил пальцами по тетради. — Гордеев Валерий Николаевич. Борец. Классик. Мастер спорта, в сборной был, давно, ещё при Брежневе. Потом тренер. Потом… ну, как у всех потом.

— И?

— И ничего. Ларьков у него нет. На рынках его людей нет. По улицам никто не бегает, деньги не собирает. — Палыч поднял на него глаза. — Потому что им это не надо, Саша. У них порт. Таможня. Фирма транспортная, вагоны гоняют. Лес, металл. Говорят, с Дальним Востоком завязки, оттуда тоже что-то везут. Машины, что ли, японские. Я не знаю точно и знать не хочу.

— А Ремизов?

— А Ремизов, видно, их человек. Мелкий. Витрина. Может, через него что-то проводят, может, родственник чей-то, может, просто попросили присмотреть. — Палыч пожал плечами. — Неважно. Важно, что его тронули.

Звук помолчал.

— Почему никто не знал? Мои спрашивали. У всех.

— Потому что у вас никто и не знает, — сказал Палыч просто. — Вы у ларёчников спрашивали. У перекупов. А это другой этаж, Саша. Они с вашим этажом не пересекаются. До сегодняшнего дня.

* * *

Пацан за стеклом пропустил удар и сел на задницу. Второй протянул ему перчатку, помог встать. Палыч проводил их взглядом.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Двадцать пять, — повторил Палыч. — Я тебя взял в пятнадцать. Только что из своей тайги. Худой был, злой, деревенский. Говорил «чё» и «ихний». Помнишь?

— Помню.

— А помнишь, что я тебе говорил, когда ты в первый раз кого-то на соревнованиях положил, а потом добивал, когда он уже лёг?

Звук помнил. Палыч тогда снял его с турнира. Дисквалифицировал собственного ученика, хотя тот шёл на первое место.

— Говорили, что сила без головы — это не сила. Это беда.

— Вот, — Палыч кивнул. — Ты с тех пор голову-то отрастил. Я видел. А у тебя в команде, значит, кто-то ещё не отрастил.

Звук ничего не ответил.

— Чего ты от меня хочешь?

— Выйти на него. Поговорить.

— С Гордеевым? — Палыч посмотрел на него, как на больного. — Саша. С тобой Гордеев говорить не будет. С тобой будет говорить человек, которого он пошлёт. И этот человек тебе скажет, сколько это стоит. И это будет столько, что ты не захочешь платить.

— Деньги есть.

— Не про деньги я.

Звук понял. Снова ничего не сказал.

Палыч вздохнул. Тяжело, по-стариковски.

— Я позвоню. Есть один человек, через которого можно. Не обещаю ничего. — Он надел очки и снова взял ручку, давая понять, что разговор окончен. Потом, не поднимая головы, добавил: — Саша. Если скажут прийти — приходи один. Не бери своего этого.

* * *

Собрались вечером в гараже у Щавеля, на Трамвайном. Это был их обычный угол: металлическая коробка в ряду таких же коробок, внутри верстак, старый диван, буржуйка, которую ещё не топили, и ящик пива, который никогда не кончался. Щавель поставил на верстак магнитофон, включил было «Кино», но Звук посмотрел на него, и он выключил.

Сидели все шестеро. Немой у двери на табуретке. Бежин на диване. Ушлый на ящике. Таран стоял, привалившись к стене, скрестив руки. Звук сидел на верстаке.

Он рассказал всё, что услышал от Палыча. Спокойно, по порядку, ничего не прибавляя.

Когда он сказал «Гордеев», Щавель присвистнул:

— А это кто?

Бежин пожал плечами. Немой вопросительно посмотрел на Звука. Таран хмыкнул: мол, кто бы ни был.

Ушлый не спросил ничего. Он сидел на ящике, крутил в руках бутылку и смотрел в пол.

Звук это отметил. Отметил и отложил. Ушлый вообще сегодня весь день был тихий. Понятно почему: дело его, и дело провалилось. Кто бы на его месте не притих.

— Порт, таможня, — повторил Бежин. — Саш, это же… Это другой уровень.

— Другой.

— И что теперь?

— Теперь я попробую договориться.

— Чего договариваться? — Таран оттолкнулся от стены. — Чего мы, извиняться будем? Перед этим очкариком? Он сам нарвался. Сидит, лыбится, «вам не объяснили»…

— Коля, — сказал Звук.

— Да чё Коля! Я его, может, и перегнул малость, ну и что? Нас шестеро. Кто они такие? Борцы старые? Пусть приезжают, разберёмся…

— Коля.

Таран замолчал. Но остался стоять. Смотрел на Звука, набычившись, и в глазах у него было что-то упрямое, мальчишеское и очень опасное.

— Ты не понимаешь, — сказал Звук. Очень ровно. — Это не ларёчник. Не другая бригада, которая за угол спорит. Это люди, у которых порт. У них таких, как мы, может, двадцать. Может, пятьдесят. И им не надо приезжать разбираться. Им надо один раз позвонить.

— И чё теперь, раком встать?

— Теперь ты сидишь и не дёргаешься. Ни к кому не ездишь. Ни с кем не говоришь. Пока я не скажу.

Таран посмотрел на остальных, ища поддержки. Щавель отвёл глаза. Бежин смотрел на Звука. Ушлый в пол. Немой встретил взгляд Тарана, медленно покачал головой и поднял ладонь. Тихо. Стой.

Таран сплюнул на бетонный пол и сел на корточки у стены.

* * *

Расходились поздно. Бежин задержался, помог Щавелю закрыть ворота. Потом подошёл к Звуку.

— Саш. Это из-за этого всего… весна, — он замялся. — Ну, то, что я говорил. Это не значит, что я сейчас…

— Я знаю.

— Если надо будет ехать — я поеду.

— Посмотрим.

Бежин кивнул и пошёл к своей «девятке». Звук смотрел ему вслед и думал, что из всех них Бежину сейчас хуже всего. Остальным просто страшно, а ему есть что терять.

Немой стоял у «кабана». Ждал. Звук подошёл. Немой посмотрел на него, потом на гараж, где Ушлый с Тараном садились в «восьмёрку», и сделал короткий жест: ладонь ребром, вниз, от себя. Потом показал на Тарана.

Отрезать. Убрать его.

— Нет, — сказал Звук.

Немой посмотрел вопросительно.

— Он свой, Борь. Дурак, но свой.

Немой пожал плечами. Не спорил. Немой никогда не спорил. Но Звук видел, что он не согласен.

Они сели в машину. Звук завёл мотор и посидел минуту, не трогаясь.

Если скажут прийти — приходи один.

Он подумал, что Палыч прав. Как всегда. И что если они захотят, чтобы он отдал им Тарана, он не отдаст.

А что тогда — он не знал.

* * *

Таран пришёл к нему ночью.

Звук не спал. Сидел на кухне на Ветеранов, без света, у окна, и смотрел на пустой проспект. Звонок в дверь был длинный, настойчивый, потом второй, потом стук кулаком.

Он открыл. Таран стоял на площадке, держась за косяк. Пьяный. Не сильно, но пьяный, Звук видел по глазам, по тому, как Таран держит голову.

— Пусти, — сказал Таран.

Звук пустил.

Они сидели на кухне, при свете уличного фонаря из окна. Звук поставил чайник. Таран смотрел в стол. На клеёнку в мелкий цветочек. Долго молчал.

Потом сказал:

— Саня. Я это… — И замолчал.

Звук ждал.

— Я не хотел, — сказал Таран. — Ну, хотел. Но не так. Он сказал «пошли вон», а я… а у меня в голове как щёлкнуло. Я и не помню, как бил. Помню, что он уже лежит. И очки на полу. И я его ногой. — Таран сглотнул. — Лежачего.

Чайник зашумел. Звук не вставал.

— Знаешь, почему я? — Таран поднял голову. — Почему лежачего?

— Почему?

— Батя у меня такой был. — Таран сказал это ровно, без выражения, как говорят то, что давно знают наизусть. — В Металлострое. Пил. И мать бил. Каждую пятницу. С получки. Сначала стоячую, потом, когда падала, — лежачую. Ногами. Я маленький был, в шкафу сидел. Под пальто. Слушал. — Он помолчал. — В двенадцать я ему табуреткой голову разбил. Он больше не бил. А через год сдох. От водки.

Звук молчал.

— Я его ненавидел, Саня. Всю жизнь. А тогда, у Ремизова, этого очкарика ногой, лежачего, и думаю: я как он. Я — как батя. — Таран посмотрел на свои руки, на сбитые костяшки. — Вот так. Я тебе сказать хотел. Чтоб ты знал.

Звук встал. Выключил чайник. Налил две кружки. Поставил одну перед Тараном.

— Ты не он, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Он бы не пришёл. Сюда. Ночью. Говорить.

Таран смотрел на кружку. Пар поднимался от чая, и в свете фонаря он был жёлтый.

— Я вас всех подставил, — сказал он. — Я понимаю. Я не дурак. Я понимаю, что теперь будет.

— Ещё ничего не будет.

— Будет, Саня. — Таран поднял на него глаза. Трезвые вдруг. Совсем трезвые. — Ты сам видел, как тот очкарик на нас смотрел. Будет. И ты будешь за меня стоять. Я знаю. Ты всегда за всех стоишь.

Звук не ответил.

— Так вот, — сказал Таран. — Если чё — я первый пойду. Понял? Я виноват. Я и пойду. Вперёд. Ты меня не держи.

— Коля…

— Не держи, я сказал.

Он взял кружку обеими руками и выпил чай залпом, кипяток, не поморщившись. Поставил. Встал.

— Пошёл я.

Звук проводил его до двери. На площадке Таран обернулся.

— Мамке моей не говори, — сказал он. — Если что. Про батю. Что я тебе рассказал. Она думает, я не помню.

И ушёл вниз, тяжело, держась за перила.

Глава 4. Переговоры

Палыч позвонил через два дня. Сказал коротко: завтра, в одиннадцать, Межевой канал, транспортная фирма «Рейд-Транзит», спросить Степана Ильича. И повесил трубку, не попрощавшись.

* * *

Утром, до порта, Звук заехал к Бежиным.

Бежин позвонил накануне, поздно, и сказал смущённо: «Саш, зайди завтра, если успеешь. Ленка пирог испекла. Говорит, без тебя резать не будет». Звук хотел отказаться. Потом подумал и не отказался.

Хрущёвка на Стачек, четвёртый этаж. Лестница пахла кошками и чьими-то щами. Дверь открыла Лена, в халате, с полотенцем на плече, раскрасневшаяся от плиты.

— Саша, — сказала она. И вдруг, не успел он ничего сказать, обняла его. Быстро, неловко, привстав на цыпочки. И сразу отступила, покраснела. — Спасибо.

— За что?

— Он мне сказал. — Лена посмотрела на него снизу вверх. — Что ты отпустил. К весне. Я… Я три года не спала нормально. Ты не представляешь.

Звук не знал, что ответить. Сказал:

— Где пирог?

* * *

Пирог был с капустой, огромный, на весь противень. Сидели на кухне, тесной, шестиметровой, вчетвером. Бежин в майке, смущённый, довольный. Лена у плиты. И Настя.

Настя сидела у Звука на коленях.

Он не понял, как это вышло. Она подошла, постояла, посмотрела на него снизу, серьёзно, оценивающе, как смотрят трёхлетние на чужого большого дядю. А потом залезла на колени. Сама. Устроилась, как в кресле. И стала есть пирог, крошки сыпались ему на брюки.

— Настя, слезь с дяди Саши, — сказала Лена.

— Не слезу.

— Настя.

— Пусть сидит, — сказал Звук.

Он сидел, держа на коленях ребёнка, и не знал, куда девать руки. Держать её? Не держать? Он никогда не держал детей. Ни разу в жизни. Он положил ладонь ей на спину, осторожно, как кладут на что-то хрупкое. Настя не возражала.

Бежин смотрел на это и улыбался. Широко, глупо, счастливо.

Потом достал из ящика стола тетрадный листок, сложенный вчетверо. Развернул. Разгладил ладонью на клеёнке.

— Вот, смотри, — сказал он. — Это у тестя. Гараж. Два бокса. Вот тут яма, вот тут подъёмник поставим, если найдём. Тут покраска. Тут я. — Он ткнул пальцем в квадратик, нарисованный шариковой ручкой. — Вот тут моё место будет. Тесть говорит, за год раскрутимся. Иномарки сейчас все чинят, а чинить некому. «Опели», «бэхи». Я на «девятке» что хочешь соберу, а там ещё проще.

Звук смотрел на листок. На квадратики, кривые, нарисованные от руки. На стрелочки. На подпись внизу, крупно, с нажимом: «К ВЕСНЕ».

— Хорошо, — сказал он. — Правда хорошо, Серёг.

— Правда?

— Правда.

Бежин сложил листок и бережно убрал обратно в ящик.

Настя вдруг завозилась у Звука на коленях. Слезла. Убежала в комнату. Вернулась через минуту, держа что-то в кулаке. Встала перед Звуком, протянула кулак.

— На.

Он подставил ладонь. Настя разжала пальцы.

Заколка. Пластмассовая. Розовая. В виде бабочки, с блёстками на крыльях, одно крыло чуть надломлено.

— Это тебе, — сказала Настя. — Носи.

Звук держал бабочку на ладони. Лена у плиты прыснула. Бежин закрыл лицо рукой.

— Настюш, — сказал Бежин сквозь пальцы, — дяде Саше её некуда. У него волос нет.

Настя посмотрела на Звука. На его стрижку. Подумала. Серьёзно, по-взрослому. Потом забрала бабочку обратно.

— Тогда папе. — Она повернулась к Бежину. — В машину. Чтоб ты не терялся.

Бежин взял заколку. Посмотрел на неё. На дочку. Потом поцеловал её в макушку.

— Чтоб не терялся, — повторил он. — Хорошо.

Когда Звук уходил, он видел из окна подъезда, как Бежин спустился к своей «девятке», открыл дверь, сел и долго, старательно цеплял розовую бабочку к козырьку над лобовым стеклом.

* * *

Межевой канал — это порт. Звук бывал там раз или два и не любил это место. Бесконечные заборы, краны, рельсы, ангары, контейнеры, составленные в стены выше человеческого роста. Ветер с залива, запах мазута, ржавчины и мокрого железа. Грузовики, которые ездили так, будто людей тут не было.

Звук поехал один. На «кабане». Немой хотел с ним, стоял у машины с утра, но Звук покачал головой.

— Сказали одному.

Немой посмотрел на него долго. Потом коротко постучал себя по груди, а потом по капоту «кабана».

Я здесь подожду.

— Дома подожди.

Немой не ответил. Звук знал, что он будет ждать здесь.

* * *

«Рейд-Транзит» занимал двухэтажное кирпичное здание за отдельным забором, с охраной на воротах. Охранник был не такой, как у Ремизова. Невысокий, сухой, в нормальной куртке, без камуфляжа. Посмотрел на «кабана», на Звука, сверился с чем-то в будке и кивнул: проезжай.

Внутри было тихо и чисто. Линолеум, пальма в кадке, девушка за столом, стучащая на машинке. Пахло кофе. Это был запах денег, о котором Звук догадывался, но которого раньше не нюхал. Не кожаных курток, не рынка, не пачек в кармане. Других денег.

Девушка проводила его на второй этаж.

Степан Ильич оказался мужиком лет пятидесяти, крепким, с бычьей шеей и коротким седым ёжиком. Борец, сразу видно: уши поломанные, плотные, как пельмени. В костюме, но галстук ослаблен. Он сидел не за столом, а в кресле у окна, и встал, когда Звук вошёл.

— Александр, — сказал он и протянул руку.

Рука была сухая, твёрдая, сжала ровно столько, сколько надо. Ни больше, ни меньше.

— Садись. Чаю? Кофе? Может, коньяку?

— Ничего не надо.

— Правильно. Я тоже днём не пью.

Он сел обратно в кресло. Звук сел напротив. Между ними был низкий журнальный столик, на нём пепельница и пачка «Мальборо». Степан Ильич закурил, предложил. Звук отказался.

За окном было видно портовый кран и кусок серой воды.

* * *

— Ну, — сказал Степан Ильич. — Я тебя слушаю.

Звук говорил коротко. Что его люди приехали к Ремизову с разговором. Что разговор пошёл не так, и в этом виноваты его люди. Что он, Звук, как старший, за это отвечает. Что Ремизову и охраннику он оставил деньги на лечение. Что готов заплатить ещё. Сколько скажут.

Степан Ильич слушал, курил и кивал. Иногда смотрел в окно.

— Хорошо говоришь, — сказал он, когда Звук замолчал. — Мне Палыч так и сказал: толковый парень. Не дурак. Это правда, я вижу.

Звук ждал.

— Деньги, — сказал Степан Ильич, — это хорошо. Деньги мы возьмём. Пятьдесят тысяч.

Звук не изменился в лице. Пятьдесят тысяч долларов. Почти всё, что у бригады было в общаке. Почти всё, что у него было своего.

— Хорошо.

— Это за Ремизова, — продолжил Степан Ильич. — За то, что рёбра. За то, что очки. За то, что люди видели, как его били, и теперь по Ленинскому разговоры. Это всё деньги, и это всё можно.

Он затушил сигарету.

— А вот за то, что парень наш, с охраны, второй день в больнице лежит, и голова у него не варит, и врачи не знают, будет ли варить, — это уже не деньги, Александр.

— Что тогда?

Степан Ильич посмотрел на него спокойно, почти по-отечески.

— Тот, кто бил. Его нам отдай.

* * *

В кабинете было тихо. Внизу стучала машинка. За окном кран медленно повернул стрелу.

— Нет, — сказал Звук.

Степан Ильич не удивился. Кажется, даже ждал.

— Почему?

— Он мой.

— Он дурак.

— Дурак. Но мой.

Степан Ильич покачал головой. Закурил новую.

— Я тебе скажу как есть. Мы ничего с ним такого не сделаем. Поговорим. Объясним. Поучим немного, как надо себя вести. Он ходить будет. Может, хромать, но ходить.

— Нет.

— Александр. — Степан Ильич наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. — Ты пойми. Мне не нужен ни твой парень, ни твои деньги, ни ты. Мне нужно, чтобы на Ленинском знали: Ремизова трогать нельзя. И не только на Ленинском. Если ты сейчас уйдёшь, заплатив, а твой парень будет ходить по городу целый, — завтра к другому нашему человеку приедут другие дураки. Понимаешь? Это не про тебя. Это про порядок.

— Понимаю.

— И всё равно нет?

— И всё равно нет.

Степан Ильич откинулся в кресле. Долго молчал, глядя на Звука сквозь дым. Потом сказал, без злости, даже с каким-то сожалением:

— Палыч сказал, ты толковый. Видно, ошибся.

— Может быть.

— Последний раз предлагаю. Деньги и парень. И всё, разошлись, никто никого не помнит.

Звук думал. Он думал быстро и холодно, как всегда в такие минуты. Отдать Тарана. Таран выйдет оттуда калекой, если вообще выйдет. Остальные увидят, что Звук отдал своего. Что своих можно отдавать. И с этой минуты бригады не будет. Будут пять человек, каждый из которых знает, что его тоже могут отдать.

Не отдать. И тогда…

— Нет, — сказал он в третий раз.

* * *

Степан Ильич кивнул. Медленно, будто поставил галочку в невидимой ведомости.

— Ладно. Твоё право. — Он встал. Звук тоже встал. — Тогда давай так. Деньги свои при себе оставь, пока. Не надо их. Соберёмся. Вы и мы. Поговорим ещё раз, все вместе, раз ты один решать не хочешь. По-людски. Может, твои ребята тебя переубедят. Может, ты нас.

— Где?

— Знаешь Красненькое кладбище? За ним, у старых складов, пустырь. Там никто не ходит. В пятницу, в восемь вечера. Темнеет уже.

— Сколько вас будет?

— Сколько и вас. — Степан Ильич чуть улыбнулся. — Ты своих бери. Всех. Пусть посмотрят друг на друга. Иногда полезно.

Звук посмотрел на него. Степан Ильич смотрел в ответ спокойно, открыто.

— Договорились, — сказал Звук.

Они снова пожали руки. Сухо, твёрдо. Ровно столько, сколько надо.

* * *

Немой ждал у ворот порта, на остановке. Сидел на лавке, как будто ждал автобуса. Увидел «кабана», встал. Звук остановился, открыл дверь.

Немой сел. Посмотрел на Звука и сразу всё понял по его лицу. Показал рукой: ну?

— В пятницу, — сказал Звук. — Все вместе.

Немой нахмурился. Сделал жест, который означал: зачем все?

— Он сказал — всех. Поговорить.

Немой смотрел на него, не мигая. Потом медленно поднял руку и покачал ладонью: туда-сюда. Не нравится.

— Мне тоже, — сказал Звук. — Но других вариантов нет.

Они ехали обратно по Стачек. Звук думал.

Пустырь. Темно. Сколько их, сколько нас. Всех бери.

Он думал о том, что может взять с собой. Что сказать ребятам. Что сделать, если разговор снова не пойдёт. И о том, что Степан Ильич ни разу не повысил голос, ни разу не пригрозил, и всё время был вежлив, спокоен и рассудителен.

Как Ремизов.

Вы не знаете, к кому пришли.

* * *

Вечером он собрал всех в гараже и рассказал.

Таран, услышав про «отдай того, кто бил», побледнел. Впервые за всё время Звук увидел, что ему страшно. Потом Таран услышал, что Звук отказал, и долго смотрел на него, не говоря ни слова. Потом отвернулся к стене.

— Пятница, — повторил Бежин.

— Пятница.

— Все?

Звук посмотрел на него. Бежин сидел на диване, сцепив руки между коленей.

— Серёг. Ты можешь не ехать.

— Нет, — Бежин мотнул головой. — Сказали — все. Если я не приеду, они это как поймут?

— Как хотят, так и поймут.

— Нет, Саш. — Бежин поднял голову. — Своих не бросают. Ты сам сказал. Ты за Кольку стоишь, значит, и я.

Звук хотел возразить. Не смог найти слов.

— Надо ехать, — подал голос Ушлый. Он весь вечер молчал и сейчас заговорил быстро, как будто боялся, что перебьют. — Все. Показать, что не боимся. Если половина приедет — они решат, что мы зассали. Тогда точно кранты.

Щавель кивнул. Таран, не оборачиваясь от стены, кивнул тоже.

Немой смотрел на Звука и молчал.

— Ладно, — сказал Звук. — Все.

Он сказал это и почувствовал, как что-то внутри холодно и тихо сдвинулось. Как бывает в последнюю секунду перед боем, когда уже ничего нельзя отменить.

Глава 5. Пустырь

В пятницу с утра пошёл дождь, а к вечеру перестал, но небо так и осталось низким, серым, набухшим. В семь часов в гараже на Трамвайном уже горела лампочка под потолком.

Звук раздал стволы молча. Два «тэтэшника», «макаров», обрез двустволки, который Таран таскал в спортивной сумке и называл «аргументом». Свой «ТТ» Звук проверил дважды, сунул за пояс сзади, под куртку. Запасную обойму — в карман.

— Слушайте, — сказал он.

Все повернулись.

— Машины ставим мордой к выезду. Моторы не глушим. От машин не отходим. В середину не идём, кто бы ни звал. Говорю только я. Если что-то не так — сразу по машинам и уходим. Не геройствуем. Ясно?

— Да ясно, — сказал Щавель. Он был бледный и всё время улыбался, и улыбка у него сегодня не получалась.

— Коля.

— Да понял я, — Таран не поднял головы. Он сидел на корточках и в который раз протирал обрез тряпкой. — Не дёргаюсь. Стою. Молчу.

— Витя.

— Я на «Ниве» поеду, — сказал Ушлый. — Отдельно. Мне потом на «Юнону» надо заскочить, там с будкой вопрос. Встану с краю, чтоб развернуться, если что.

Звук посмотрел на него. Ушлый пожал плечами: а что такого.

— Ладно. С краю.

Немой стоял у двери. Звук поймал его взгляд. Немой не сделал ни одного жеста, просто смотрел. Звук знал этот взгляд с Афгана. Так Борька смотрел перед выходом, когда все шутили, а он нет.

«Кабана» Звук оставил ещё днём во дворе на Ленинском, в незнакомом дворе, между гаражами-«ракушками». На стрелку на «кабане» не ездят. Его машину знал весь район, а сегодня не нужно было, чтобы её кто-то видел.

Он сел в «девятку» к Бежину. Сзади Немой и Щавель. Таран на своей «восьмёрке», Ушлый на «Ниве».

Бежин завёл мотор. Посмотрел на Звука. На козырьке над лобовым стеклом покачивалась розовая бабочка с надломленным крылом.

— Поехали, — сказал Звук.

* * *

Пустырь оказался больше, чем он ожидал.

С одной стороны — длинная бетонная стена старых складов, с выбитыми окнами под самой крышей и тёмными провалами ворот. С другой — ограда Красненького кладбища, низкая, местами повалившаяся, а за ней чёрные деревья и кресты. Между ними широкое поле, заросшее бурьяном и засыпанное битым кирпичом. Въезд один: узкий проезд между углом склада и кладбищенской оградой. Тот же и выезд.

Звук это отметил, когда они въезжали. Отметил и то, что у самого угла склада, сбоку от проезда, стояли две машины. Старый «Москвич», рыжий от ржавчины, без номеров. И «копейка», такая же битая. Брошенные. Мало ли брошенных машин на пустырях.

Пустырь был пуст.

Они развернулись, встали у кладбищенской ограды мордой к выезду, как договаривались. «Девятка», за ней «восьмёрка». «Нива» Ушлого встала дальше, почти у самого проезда, боком. Моторы урчали. Фары погасили.

Без пяти восемь. Темнело быстро. Над складами висело грязное оранжевое небо, подсвеченное городом.

Звук вышел из машины. Встал у капота. Все вышли тоже, как он велел, у дверей. Никто не закуривал.

Восемь.

Тихо. Где-то далеко, на Стачек, проехал трамвай. Ветер шевелил бурьян. Пахло мокрым кирпичом и прелыми листьями с кладбища.

Восемь ноль пять.

— Опаздывают, — сказал Щавель. Голос был громкий, неестественный.

Никто не ответил.

Восемь десять.

Звук смотрел на склады. На тёмные окна под крышей. На чёрные проёмы ворот. Всё внутри у него было собрано, напряжено, натянуто, как перед гонгом. Он не видел ничего. Но он знал, что так не бывает. Не опаздывают на стрелку, которую сами назначили. Не назначают её на пустыре с одним выездом. Не говорят: «Бери всех».

Вы не знаете, к кому пришли.

— По машинам, — сказал он негромко. — Уходим.

Щавель облегчённо выдохнул.

— Ну всё, — сказал он. — По домам. Я Ирке обещал в десять позвонить.

И открыл дверь.

И тогда «Москвич» у угла склада тронулся.

Медленно, без фар. Выкатился поперёк проезда и встал. За ним «копейка». Встала впритык. Выезда больше не было.

Звук успел подумать: ржавые. Чтоб не жалко.

С крыши склада ударил автомат.

* * *

Потом он много раз пытался вспомнить, что было дальше, по порядку. И не мог. Помнил кусками. Вспышками.

Длинную очередь, от которой «девятка» вздрогнула и осела, и звон стекла, и Щавель, который так и не сел в машину, а сложился пополам у открытой двери и упал лицом в бурьян.

Второй автомат, из окна. Третий — откуда-то из ворот. Огонь со всех сторон, перекрёстный, плотный, расчётливый. Так работают не бандиты. Так работают те, кого учили.

Бежина за рулём. Он успел завести мотор и даже включить передачу. Звук видел его в разбитое лобовое стекло: Бежин сидел прямо, держался за руль, и голова у него медленно клонилась на грудь. Над ним, на козырьке, качалась розовая бабочка.

Тарана, который выскочил из-за «восьмёрки» с обрезом, не прячась, на открытое, на свет, и заорал: «Сюда, суки! Сюда!» — и шарахнул из обоих стволов в сторону ворот. И его тут же повело, развернуло, и он сел на землю, как будто устал, и больше не встал.

Свой «ТТ» в руке. Он не помнил, как его достал. Помнил, что стрелял в окно, откуда била вспышка, и что вспышка погасла, а может, просто перешла в другое окно.

И Немого.

Немой был рядом. Всё время рядом, у капота «девятки». А потом Звук почувствовал, как его толкнули: сильно, всем телом, сбоку, от машины, к ограде, вниз. Он упал в бурьян, на битый кирпич. А Немой остался стоять. Там, где только что стоял Звук.

Звук видел, как его ударило. Раз. Второй. Немой качнулся, повернулся, посмотрел на Звука. Лицо у него было спокойное. Совсем спокойное. Он поднял руку, как будто хотел что-то показать.

И упал.

* * *

Что-то горячее толкнуло Звука в левый бок. Не больно. Просто толкнуло, как кулаком. Боль пришла потом.

Он лежал за машиной, в бурьяне, вжавшись в землю. Сколько прошло времени — минута? две? — он не знал. Огонь бил по машинам методично, ровно, не торопясь. Пули рвали металл над головой.

Он посмотрел направо. Ограда кладбища была в двух метрах. Низкая, ржавая, в одном месте завалившаяся набок.

Он посмотрел налево. На край пустыря, где стояла «Нива» Ушлого.

«Нивы» не было.

Пустое место. Примятый бурьян. И больше ничего.

Звук не стал об этом думать. Не сейчас. Сейчас было только одно: ограда. Два метра.

Он пополз. На локтях, вжимаясь в землю, не поднимая головы. Кирпич резал ладони. Бок горел, и под курткой было мокро и горячо. Метр. Ещё. Ржавая решётка ограды. Пролом. Он протиснулся в него, зацепился курткой, рванул и скатился в канаву с той стороны, в мокрые листья.

Огонь стих.

Сразу, как будто выключили. Тишина. Звенело в ушах. Где-то сзади хлопнула дверь, послышались шаги по кирпичу. Голоса. Спокойные, деловые.

— Считай.

— Четыре. «Нивы» нет.

— Вижу. Старший где?

— Ищем.

Звук поднялся на четвереньки. Потом на ноги. Его качнуло. Он ухватился за крест — старый, железный, холодный — и устоял.

И пошёл в темноту кладбища, между могилами, прочь от света.

* * *

Он шёл долго.

Красненькое кладбище было старое, заросшее, тёмное. Дорожки сто лет никто не расчищал. Ограды, кресты, плиты, чьи-то лица на эмали. Деревья смыкались над головой, и света от города почти не было. Звук шёл, держась левой рукой за бок, а правой — за ограды, за кресты, за стволы деревьев. Пистолет он сунул обратно за пояс. Стрелять было нечем: обойма пустая, а вторую он не помнил, вставлял или нет.

Сзади, далеко, мелькнул свет. Фонарик. Потом второй. Они шли за ним.

Звук остановился. Огляделся.

Рядом был старый склеп. Каменный, низкий, с провалившейся крышей и железной дверью, сорванной с одной петли. Он протиснулся внутрь. Пахло сыростью, гнилыми листьями, мышами. Он сел на пол спиной к холодной стене и замер.

Как учил дед. Тогда, в детстве, на солонце, когда ждали изюбря. Зверь видит, когда шевелишься. Замри — и ты дерево. Ты пень. Тебя нет.

Свет фонаря прошёл по стене склепа. Скользнул в пролом. Ушёл. Шаги. Голоса, совсем близко, за стеной.

— Да он кровит, далеко не уйдёт.

— Тут хрен найдёшь. Темно, как в погребе.

— Ильич сказал — найти.

— Ильич сказал. Пусть сам и ищет тут, по могилам.

Шаги удалились. Потом вернулись. Потом снова удалились. Свет мелькнул ещё раз, далеко, и пропал.

Звук сидел и не шевелился. Он не знал, сколько. Час. Может, два. Бок болел ровно и тупо. Под курткой всё стало липким. Он зажал рану ладонью и сидел.

И думал о Немом.

О том, как Борька посмотрел на него и поднял руку. Что он хотел показать? Какой жест?

Звук знал какой. Он видел его две недели назад, у ресторана, под фонарём. Палец к губам. Потом к груди.

Если бы мог — сказал бы.

Он сидел в чужом склепе, на чужом кладбище, и не плакал. Он не умел. Он просто сидел и держал руку на боку, и смотрел в темноту, и в темноте было лицо Немого. Спокойное. Совсем спокойное.

Второй раз. Второй раз Борька встал между ним и тем, что летело в него.

И второй раз не встал после этого.

* * *

Он выбрался с кладбища на другой стороне, к железной дороге. Пролез под забором. Пошёл вдоль путей, в темноте, мимо каких-то гаражей, складов, заборов. Вышел к домам.

Было около полуночи. Улица пустая, мокрая, жёлтая от фонарей. Он стоял на углу, пошатываясь, и ждал. Минут через десять показались фары. «Москвич», частник. Звук поднял руку.

Водитель, пожилой, в кепке, опустил стекло и посмотрел на него. На порванную куртку. На лицо. На руку, прижатую к боку.

— Э, парень. Ты это… Мне не надо.

Звук достал из внутреннего кармана деньги. Не считая, протянул в окно. Там было столько, сколько этот «Москвич» стоил целиком.

Водитель посмотрел на деньги. Потом на Звука. Потом снова на деньги.

— Садись, — сказал он. — Только сиденье не испачкай.

Звук сел. Назвал адрес. Не свой.

Машина тронулась. Он откинулся на спинку и закрыл глаза.

Пятеро. Их было пятеро. Он привёз на пустырь пятерых.

А уезжал один.

Глава 6. Долги

Комнату в коммуналке на Софийской, в Купчино, Звук снимал второй год. Платил за полгода вперёд старухе, которую все звали баба Нюра, и баба Нюра считала его моряком. Моряк Саша, в рейсах, дома бывает редко, тихий, вежливый, не пьёт. Её устраивало. Звука тоже.

О комнате не знал никто. Ни Немой, ни Бежин. Ни Ушлый.

Звук открыл дверь своим ключом в половине первого ночи. В коридоре было темно. Пахло кошками и жареным луком. Из-за двери бабы Нюры доносился храп. Он прошёл к себе, запер дверь изнутри и только тогда позволил себе сесть.

Посидел. Потом снял куртку. Свитер прилип к боку, и он отдирал его медленно, сжав зубы. Под свитером футболка, под ней всё мокрое, тёмное.

Пуля прошла по касательной, по рёбрам слева, чуть ниже подмышки. Вырвала полосу кожи и мяса длиной в ладонь. Не вошла. Звук смотрел на рану в маленьком зеркале над раковиной и думал, что ему повезло. Пять сантиметров правее — и всё.

Немому не повезло.

Он открыл шкаф. В шкафу на нижней полке, под стопкой белья, стояла бутылка водки, лежали бинты, вата, йод. Всё это он купил давно, на всякий случай. Он вообще многое делал на всякий случай. Ребята над ним за это смеялись.

Водку он лил прямо на рану. Держался за раковину и смотрел в зеркало, на своё серое лицо с закушенной губой. Потом йод по краям. Потом вату, бинт, туго, в несколько слоёв, вокруг груди. Получилось криво. Но держалось.

Потом он отодвинул шкаф от стены. За шкафом была отставшая доска плинтуса, а за ней ниша в стене, выдолбленная им самим год назад.

Сумка. Спортивная, старая, синяя. В ней деньги. Общак бригады: сорок восемь тысяч долларов, перетянутые резинками пачки. Отдельно, в газете, его собственное — то, что он откладывал два года. На дом. На дело. На потом. Паспорт. Две пачки патронов к «ТТ».

Он высыпал всё на кровать и долго смотрел.

Потом начал раскладывать. Шесть кучек. Пять одинаковых и одна его.

Немой. Таран. Щавель. Бежин.

Пятая кучка была Ушлого.

Звук долго смотрел на неё. Потом завернул в отдельную газету, туго, и перетянул резинкой. Не отдал никому и себе не взял. Если Витька живой и не сдал, это его. Своих не бросают, даже когда не знаешь, свои ли они ещё.

А если сдал — тогда и поговорим.

* * *

Он не спал. Лежал на кровати поверх одеяла, в темноте, и бок стучал в такт сердцу.

Думал. Не о том, что случилось. О том, что будет.

Начал с Ушлого. Не с вопроса, сдал или нет. На этот вопрос ответа не было, и Звук запретил себе его искать. С другого: что знает Ушлый.

Квартиру на Ветеранов. Гараж Щавеля. Палыча. Лену с дочкой. Мать Немого в Тихвине. Номера всех машин. Где Звук стрижётся, где обедает, к кому ездил прошлой зимой.

И откуда он родом. Это знали все: Хабаровский край, таёжный посёлок, дед-промысловик. Звук сам когда-то рассказывал, ещё в армии, под водку. Название посёлка Ушлый вряд ли запомнил. Но если знаешь край и фамилию, найти посёлок — дело недели.

Если Ушлый сдал, Гордеев знает всё это. Если не сдал, а просто живой, его найдут и спросят. Ушлый не Немой. Ушлый расскажет.

Значит, считать надо так, будто знают.

Значит, ни к матери. Ни к родне. Ни к ребятам из роты, разъехавшимся по стране. Никуда, где он хоть раз был для кого-то Сашей Звуковым.

Москва — найдут. Не сразу, но найдут. У Гордеева порт, таможня, вагоны. У таких людей везде знакомые. Любой город, где есть вокзал и милиция, — найдут.

Уехать за границу — нет загранпаспорта. Делать месяц. Месяца у него нет.

Остаться — нет. Лечь на дно в Питере, в этой комнате, ждать? Сколько? И чего?

Он лежал и смотрел в потолок, и там, в темноте, в трещинах побелки, вдруг проступило другое. Низкий потолок из тёмных досок. Печка в углу, рыжий отсвет из дверцы. Дед на краю нар. Запах дыма, мокрой собаки, оружейного масла.

Зимовье.

Дедово зимовье на Дичуне. Где-то там, за Облучьем, в сопках, в тайге, куда от последней дороги идти пешком. Сколько ему было, когда он был там последний раз? Двенадцать? Тринадцать? Потом дед умер, и мать отправила его в Ленинград, к тётке, учиться в ПТУ. Потом армия. Потом снова Питер. И ни разу никому не рассказывал. Ни ребятам, ни Палычу. Даже Немому. Не потому, что скрывал. Просто никогда не было повода.

Про посёлок знали. Про зимовье — никто. Ни в этом городе, ни в каком другом.

Звук лежал и думал об этом до утра.

* * *

Утром он вышел на улицу в старой куртке, которую держал в шкафу у бабы Нюры. Сумка через плечо. Бок под курткой туго перебинтован. Шёл медленно, старался не горбиться.

На Бухарестской поднял руку. Остановилась «копейка» с треснутым лобовым, за рулём мужик в спортивном костюме, на заднем сиденье коробки с кафелем. Подработка, утренний рейс. Звук назвал проспект Ветеранов, только не свой дом, а остановку за два квартала. Мужик всю дорогу ругал цены и Чубайса. Звук молчал и смотрел в окно.

К дому не подошёл. Встал на остановке напротив, через проспект, за ларьком, с газетой.

У подъезда стояла тёмная «Волга». Двое внутри. Сидели, курили, никуда не шли. Звук простоял двадцать минут. Двадцать минут «Волга» не двигалась.

Ждали его.

Он сложил газету и ушёл. Дворами, на соседнюю улицу. Там снова поднял руку и доехал до Стачек на «Жигулях» с пенсионером, который ехал на дачу за последними яблоками, вёз пустые ящики и ни о чём не спрашивал.

* * *

Палыч был в зале один. Суббота, утро, пацаны придут к одиннадцати. Он что-то писал в тетрадь и, когда Звук вошёл, не поднял головы. Звук понял: уже знает.

— Живой, — сказал Палыч.

— Живой.

— Я слышал в шесть утра. Мне звонили. — Палыч наконец поднял голову, посмотрел на него поверх очков. — Четверо, говорят.

— Четверо.

— А пятый?

Звук промолчал. Палыч посмотрел на него долго, потом кивнул, как будто ответ его устроил.

— Ко мне уже приходили, — сказал он. — В семь. Двое. Вежливые. Спросили, где Саша. Я сказал, Саша взрослый, у меня не отмечается. Посидели в машине у входа до восьми и уехали.

Звук посмотрел на дверь.

— Сейчас нет, — сказал Палыч. — Но приедут. Я у них в списке, Саша. Сразу после квартиры.

Звук подумал, что пришёл сюда зря. И что не прийти не мог.

Звук положил на стол три пакета, свёрнутых из газеты. Каждый подписан.

— Тихвин. Мать Иванова. Анна Петровна, адрес там написан. Это ей. Тут ещё матери Томогорцева, Кольки, в Металлострой. И сестре Щавелева, Ире. В Гатчину, в медучилище. Сам не могу. Сделаете?

Палыч смотрел на пакеты. Не трогал.

— Что сказать?

— Что от ребят. Что так положено. — Звук помолчал. — Матери Иванова скажите… что он был хороший.

Палыч снял очки. Протёр. Надел. Взял пакеты и сунул в ящик стола.

— Скажу.

Они помолчали.

— Тебе надо уехать, — сказал Палыч.

— Знаю.

— Не знаешь. — Палыч сказал это так, что Звук замолчал. — Ты думаешь, это Ильич и его борцы. Нет. Мне утром сказали: Гордеев сам велел. Старший живой — значит, дело не закрыто. У них так: кто ушёл, тот потом вернётся. Они это знают, потому что сами такие.

Он положил ладонь на стол и стал загибать пальцы. Медленно, как на разборе боя.

— Московский вокзал, Витебский, Пулково. Там их люди с ночи. Ильич тебя видел, в лицо знает. Это раз. За тебя объявлены деньги. Не знаю сколько, но на улице уже знают. Любая шпана, которая видела тебя на «Юноне», тебе теперь не друг. Это два.

— А три?

— А три — четыре трупа на Красненьком. — Палыч поднял глаза. — Милиция тоже ищет. Не тех, кто стрелял. Тебя. Ты старший, ты живой, остальные мёртвые. Им понятно, кто нужен. А у Гордеева на Литейном свои люди. Возьмут тебя менты — до суда не доедешь. Повесишься в «Крестах». Сам. Понял?

Звук кивнул.

— Поэтому совсем, — сказал Палыч. — Далеко. Не на месяц. Пока не забудут. А такие, как Гордеев, забывают долго.

— Мне не говори куда.

— Не скажу.

Палыч кивнул. Встал. Обошёл стол. Звук подумал, что тот хочет пожать руку, и протянул свою. Палыч руку пожал, а потом вдруг шагнул и обнял его. Коротко, неловко, по-мужски. Бок полыхнул болью. Звук стиснул зубы и не дёрнулся.

— Иди, — сказал Палыч ему в плечо. — Иди, Саша. Береги голову.

* * *

К Лене он поехал вечером.

День он пересидел в кинотеатре на Стачек, где теперь крутили видеофильмы: три сеанса подряд, задний ряд, сумка на коленях. Что показывали, не запомнил.

Бежины жили тут же, на Стачек, через три остановки, в хрущёвке, на четвёртом этаже. Дошёл пешком. Звук поднимался по лестнице медленно, держась за перила. Дважды останавливался. Не из-за бока.

Дверь открыла Ленина мать. Пожилая, с опухшим лицом. Посмотрела на него, ничего не спросила и ушла вглубь квартиры. Через минуту вышла Лена.

Она была в халате. Волосы не убраны. Лицо белое, глаза сухие и огромные. Она смотрела на Звука и молчала. Из комнаты доносился Настин голос — что-то спрашивал, бабушка отвечала.

— Лен, — сказал Звук.

Она смотрела.

— Я не буду заходить. Я на минуту.

Он достал из-за пазухи пакет. Толстый. Протянул.

Лена не взяла.

— Что это?

— Серёгина доля. И ещё. На дочку.

Лена смотрела на пакет. Потом на него.

— Ты обещал, — сказала она. Тихо, совсем тихо, чтобы не услышали в комнате. — Он мне сказал. Пришёл в тот вечер, после ресторана, сказал: Саша отпустил. К весне. Сказал, Саша слово держит. Сказал, Саша никогда не врёт.

— Я не врал.

— К весне, — сказала Лена. — Сейчас сентябрь.

Звук молчал. Ему нечего было сказать. Всё, что он мог сказать, было не то.

Лена протянула руку и взяла пакет. Не глядя. Прижала к груди.

— Уходи, — сказала она. — Пожалуйста.

Он кивнул. Повернулся. Пошёл вниз по лестнице. Между третьим и вторым этажом он услышал, как наверху закрылась дверь. А потом, через дверь, через бетон, через четыре пролёта, — как она закричала. Один раз. Коротко. Как будто её ударили.

Он постоял на площадке. Потом пошёл дальше вниз.

* * *

До Ленинского его довёз частник на «Москвиче», молчаливый и сонный. Звук вышел за квартал.

«Кабан» стоял там, где он его оставил, во дворе на Ленинском, между «ракушками». Звук сорок минут сидел на лавке у соседнего подъезда, в темноте, смотрел. Никого. Тихо.

Он сел за руль в одиннадцать вечера. Сумка с деньгами — своими и тем немногим, что он себе оставил, — под пассажирским сиденьем. Паспорт в кармане. «ТТ» за поясом, заряженный.

Сначала по Ленинскому. Потом по Московскому, мимо Пулковских высот. Потом город кончился, и началась трасса. Чёрная, мокрая, пустая. Москва — семьсот километров.

На посту ГАИ под Тосно его остановили. Сержант в мокром плаще посветил фонарём в лицо, в салон, на номера.

— Документы.

Звук протянул права. Внутри лежала сотня долларов.

Сержант посмотрел на права. На сотню. На Звука. На «Мерседес». Подумал.

Сотня исчезла. Права вернулись.

— Счастливого пути.

Звук ехал всю ночь. Бок ныл, потом горел, потом начал дёргать. Дважды он останавливался на обочине, выключал фары и сидел, закрыв глаза, пока не проходила дурнота. Пил воду из бутылки. Ехал дальше.

Под утро начался дождь.

* * *

В Москву он въехал в девятом часу утра, в пробке, по Ленинградскому шоссе. Доехал до площади трёх вокзалов. Покрутился, нашёл место во дворах за Казанским, среди мусорных баков и чужих машин.

Он вышел из «кабана» и посмотрел на него.

Чёрный, длинный, тяжёлый. Он купил его год назад, подержанный, у немца в порту. Отдал почти всё, что тогда было. Помнил, как первый раз сел за руль, и машина под ним загудела, низко и мощно, и как он тогда подумал: вот. Получилось. Пацан из таёжного посёлка, который говорил «чё» и «ихний», — на «Мерседесе».

Он оставил ключи в замке зажигания. Двери не запер.

Через час её здесь не будет. Через два — перебьют номера. Через неделю она будет в Грозном или в Ташкенте. И пусть ищут.

Он взял сумку и ушёл не оглядываясь.

* * *

Ярославский вокзал гудел, как растревоженный улей. Мешки, тюки, клетчатые сумки челноков. Цыгане. Солдаты. Бабки с вёдрами. Очередь в кассы дальнего следования стояла на улице, под дождём.

Звук в очередь не встал. Он прошёл вдоль неё, медленно, глядя по сторонам. Через минуту к нему подошёл парень в кожанке, жующий жвачку.

— Куда надо?

— Хабаровск.

— Ого. — Парень присвистнул. — «Россия», сегодня вечером. Плацкарт нету. Купе есть. Двойная цена.

— Давай.

Парень назвал цену. Звук заплатил, не торгуясь. Парень посмотрел на него с уважением и сунул ему билет. Картонка, номер поезда, вагон, место. Ни фамилии, ни паспорта.

Звук сунул билет в карман и пошёл в аптеку на площади. Купил бинтов, ваты, перекиси, анальгин. Потом в универмаг: новую куртку, свитер, две пары белья, носки. Переоделся в туалете на вокзале, старую куртку с бурыми пятнами на подкладке сунул в урну.

До поезда оставалось полдня. Он сидел в зале ожидания, на жёсткой деревянной скамье, с сумкой на коленях, и смотрел на людей. На каждого, кто проходил мимо. На каждого, кто смотрел на него.

Никто не смотрел.

* * *

Поезд номер два, «Россия», Москва — Владивосток, отправился вечером. Звук стоял в коридоре купейного вагона у окна и смотрел, как уплывает перрон. Фонари. Люди. Носильщики. Мокрый асфальт.

Потом пошли пригороды. Серые дома. Гаражи. Заборы. Потом лес.

Он смотрел на лес и думал о том, что за этим лесом будет ещё лес, и ещё, и так восемь тысяч километров. И где-то в самом конце, за Облучьем, в сопках, — низкая изба, вросшая в землю по окна.

Если она ещё стоит.

Он вернулся в купе. Лёг на нижнюю полку лицом к стене. Сумку под подушку. «ТТ» под сумку.

И впервые за двое суток уснул.

Глава 7. Попутчики

Первые двое суток Звук почти не выходил из купе.

Лежал на нижней полке, лицом к стене, и слушал. Стук колёс. Шаги в коридоре. Голоса за переборкой. Как хлопает дверь в тамбур. Как проводница кричит «чай, кому чай». Как кто-то за стенкой смеётся. Каждый раз, когда в коридоре слышались шаги — тяжёлые, мужские, неторопливые, — у него внутри всё сжималось, и правая рука сама находила под сумкой рукоять «ТТ».

Шаги проходили мимо.

Соседи у него были тихие. Старик со старухой, ехали в Новосибирск к дочери. Старик весь день разгадывал кроссворды и иногда вслух спрашивал: «Река в Африке, четыре буквы». Старуха вязала и кормила всех: варёные яйца, курица в фольге, пирожки с капустой. Звуку тоже совала. Он отказывался, потом перестал отказываться. Верхняя полка над ним пустовала до Кирова, потом туда залез командировочный инженер с портфелем и тут же уснул.

О Звуке старики ничего не спрашивали. Старуха один раз сказала: «Болеешь, сынок? Бледный ты какой». Он ответил: «Простыл немного». Она кивнула и больше не спрашивала. Только чай стала приносить чаще.

Бок болел. Он перевязывал его в туалете, по ночам, когда весь вагон спал. Запирался, снимал свитер, отдирал бинт. Рана не заживала. Края покраснели, распухли, и из неё сочилось что-то мутное. Звук лил перекись, смотрел, как она шипит и пенится, бинтовал заново. Пил анальгин горстями. По вечерам его знобило.

Он смотрел в окно. Леса, поля, станции. Названия, которых он не слышал никогда. Шарья. Котельнич. Балезино. Потом Пермь. Потом Урал: невысокие горы, лес на склонах, туман в низинах. Потом снова равнина, бесконечная, рыжая и бурая.

И везде — люди. На каждой станции. Бабки с вёдрами картошки, с солёными огурцами, с пирожками. Мужики с пивом. Пацаны, которые бегали вдоль вагонов и кричали что-то. Звук смотрел на них из окна и думал, что никто из них не знает, кто он такой. И что это хорошо.

* * *

На третий день, вечером, где-то за Тюменью, в соседнем купе стало шумно.

Сначала смех. Потом голоса. Мужские, весёлые, громкие. И женский, молодой. Звук слышал его через переборку весь день: девушка ехала там с какими-то тётками, которые сошли в Екатеринбурге. Голос был звонкий, приятный, и Звук почему-то запомнил его, хотя никогда не видел хозяйку.

Теперь этот голос смеялся вместе с мужскими.

— А теперь вы сдавайте!

— Нет-нет, девушка, по правилам — кто проиграл, тот сдаёт…

— Ну ладно, ладно…

Карты. Звук слушал вполуха. Потом перестал слушать. Задремал.

Проснулся он от тишины.

За переборкой было тихо. Потом хлопнула дверь купе, и кто-то прошёл по коридору. Мужские шаги, двое. Весёлые, бодрые. Ушли в сторону вагона-ресторана.

Звук полежал. Потом встал, вышел в коридор, в туалет.

Она стояла у окна, в коридоре, напротив своего купе.

Худенькая, в синем свитере с высоким горлом, с волосами, собранными в хвост. Стояла, обхватив себя руками, и смотрела в тёмное окно, в котором отражался коридор и она сама. Не плакала. Но так стоят, когда плакать уже нечем.

Звук прошёл мимо. В туалет. Вернулся. Она стояла так же.

Он вернулся в купе. Сел.

— Девочку-то обчистили, — сказала старуха, не поднимая глаз от вязания. — Слышал? Эти двое, что из шестого купе. Весь день к ней ходили, конфетами угощали. Ну и в карты сели. Вроде в дурака, а потом на интерес. Всё, что у неё было, выгребли. Говорит, родители на дорогу прислали.

— Шулера, — сказал старик из-за кроссворда. — Их в поездах сейчас как вшей. Вот в восьмидесятые такого не было.

— Было, — сказала старуха. — Всегда было.

Звук ничего не сказал.

Он лёг на полку, лицом к стене, и лежал так минут десять.

Не твоё дело. Не высовывайся. Тебя нет. Ты пассажир, который простыл. Ты никто. Любой шум, любая драка, любой милиционер на ближайшей станции, который захочет посмотреть, что случилось, — это конец. Ты сейчас не можешь себе позволить ничего. Никого.

Слабых не трогают.

Это правило было старше бригады. Старше Палыча. Это дед говорил ему, когда он был маленький: силу на слабых не тратят. Кто на слабого полез — тот сам слабый. И Звук держал это правило всю жизнь. На улице, в армии, в бригаде.

И другое: кто видел, как слабого обижают, и прошёл — тот хуже того, кто обидел.

Звук сел. Сунул «ТТ» за пояс сзади, под свитер. Встал.

— Ты куда, сынок? — спросила старуха.

— Чаю попросить.

* * *

В шестом купе было накурено. Двое мужчин сидели за столиком друг напротив друга. Один постарше, лет сорока, с усами, в клетчатой рубашке, похожий на завхоза. Второй помоложе, с наглыми весёлыми глазами, в спортивном костюме. Перед ними — колода, стаканы, бутылка коньяку. На верхней полке, свесив ноги, сидел парень-солдат, дембель, судя по форме. Видно, следующий.

— Дверь закрой, дует, — сказал молодой, не оборачиваясь.

Звук закрыл дверь. Изнутри. Сел на свободное место рядом с усатым. Тот покосился на него.

— Сыграть хочешь? Садись, мы как раз…

Звук не ответил. Смотрел на колоду. Молодой сдавал. Ловко, быстро. Звук смотрел на его руки. Потом на усатого: тот, как бы между делом, почесал щёку. Потом подбородок. Молодой чуть кивнул.

Звук смотрел ещё минуту. Этого было достаточно. На «Юноне» таких было полно, напёрсточники, катранщики, лохотронщики. Щавель их гонял. Звук насмотрелся.

— Сколько взяли у девушки? — спросил он.

Молодой поднял голову. Посмотрел. Весёлые глаза стали внимательными.

— А ты кто, родственник?

— Сколько.

— Слышь, мужик, ты не путай. Она сама села. Сама играла. Проиграла — всё честно.

— Колода крапленая, — сказал Звук ровно. — Угол у дамы загнут. У тузов тоже. А он, — Звук кивнул на усатого, не глядя на него, — тебе маяки даёт. Щека — пики, подбородок — черви. Ты за ним смотришь.

В купе стало тихо. Дембель на полке замер.

Усатый медленно положил руки на стол. Молодой смотрел на Звука, и Звук видел, как он считает. Как оценивает. Плечи. Руки. Лицо. Глаза.

Звук смотрел в ответ. Спокойно, без выражения. Так, как смотрел на Тарана в гараже. Так, как смотрел на Степана Ильича в порту.

Он не знал, что у него сейчас в лице. Но, видно, что-то было. Потому что молодой отвёл глаза первым.

— Сто двадцать долларов, — сказал усатый. Тихо, нехотя. — И рублями немного.

— Отдай.

Усатый полез в нагрудный карман. Достал деньги, отсчитал, положил на стол. Подумал и добавил ещё рублей.

Звук взял. Встал.

— И его отпустите, — он кивнул на дембеля. — Домой едет. Мать ждёт.

Дембель понял раньше, чем шулера. Спрыгнул с полки, схватил свой дипломат и выскочил в коридор.

Звук вышел следом. Закрыл дверь. Постоял секунду, прислушался. В купе было тихо.

* * *

Она всё ещё стояла у окна.

Звук подошёл, протянул деньги. Она посмотрела на них. Потом на него. Глаза у неё были серые, большие, красные по краям.

— Это ваши, — сказал он.

Она не брала. Смотрела.

— Как вы…

— Карты у них крапленые. Больше не садись.

Он сунул деньги ей в руку и пошёл к себе.

— Подождите!

Он остановился.

— Спасибо, — сказала она. — Я… Спасибо. Я не знаю, что бы я…

— Не за что.

Он ушёл в своё купе и задвинул дверь.

Старуха посмотрела на него поверх очков. Ничего не сказала. Только улыбнулась краешком губ и снова взялась за вязание.

* * *

Ночью ему стало хуже.

Он лежал и чувствовал, как горит бок. Как горит лицо. Как пот течёт по спине, а самого бьёт озноб. Перед глазами плыло. Стук колёс то приближался, то уходил куда-то далеко.

Около двух он встал, взял из сумки бинты и пошёл в туалет. Шатало. Он держался за поручень вдоль окон. В коридоре горел тусклый ночной свет.

У туалета он остановился, потому что потемнело в глазах. Прислонился лбом к холодному стеклу. Постоял.

— Вам плохо?

Он открыл глаза. Она стояла рядом. В том же свитере, растрёпанная, видно, тоже не спала.

— Нормально.

Она посмотрела на его лицо. На бинты в руке. Потом опустила взгляд ниже. Звук тоже посмотрел. На свитере слева, под рукой, расползалось тёмное пятно.

Она не испугалась. Не ахнула. Не отшатнулась. Только глаза стали другими: внимательными, собранными.

— Покажите.

— Не надо.

— Покажите, — сказала она твёрдо. — Я врач. Ну… почти. Только что диплом получила.

Звук смотрел на неё. Она смотрела на него.

Он отпер дверь туалета.

* * *

Она размотала бинты молча. Осмотрела рану при тусклой лампочке, поворачивая его за плечо, как куклу. Губы сжаты. Ни одного вопроса.

— Огнестрел, — сказала она наконец. Не спросила. Констатировала. — Касательное. Дня три-четыре. Воспаление начинается. Ещё пару дней — и будет плохо. По-настоящему плохо.

— Понятно.

— Чем обрабатывали?

— Водкой. Потом перекисью.

Она кивнула.

— Стойте здесь.

Ушла. Вернулась через две минуты с косметичкой. В косметичке оказалось не то, что Звук ожидал: пинцет, ножницы, флакон с чем-то тёмным, мазь в тюбике, стерильные салфетки в пакетиках, ампулы. Она увидела его взгляд.

— Мама собрала. Она у меня тоже врач. Говорит, в дорогу без аптечки нельзя.

Она обработала рану. Больно, долго, тщательно. Звук стоял, упираясь ладонями в стену над раковиной, и смотрел в маленькое мутное зеркало. В зеркале было его лицо, белое, мокрое. И её макушка, склонённая над его боком. Русые волосы, выбившиеся из хвоста.

Потом она наложила мазь. Потом салфетки. Потом бинт, ровно, туго, по-настоящему, совсем не так, как делал он.

— Вот, — сказала она. — Завтра ещё раз посмотрю. И таблетки дам. Антибиотик. У меня есть.

— Спасибо.

Она выпрямилась. Посмотрела на него. Близко, в тесном вагонном туалете, под жёлтой лампочкой.

Он ждал вопроса. Откуда. Кто стрелял. Почему не в больницу. Он уже знал, что соврёт. И знал, что она поймёт, что он врёт.

Она не спросила.

— Не спрашивай, — всё равно сказал он.

— А я и не спрашиваю, — ответила она.

Помолчали. Поезд качнуло на стрелке, и они оба качнулись, и она схватилась за его плечо, а он поддержал её за локоть. И сразу отпустил.

— Юля, — сказала она.

Он помолчал. Он не собирался говорить. Никому ничего не говорить, никакого имени, ни настоящего, ни выдуманного. Это было правило. Он сам его себе поставил в зале ожидания Ярославского вокзала.

— Саша, — сказал он.

Она кивнула. Как будто это было важно. Как будто она это запомнит.

Потом собрала свою косметичку и ушла.

Звук вернулся в купе. Лёг. Бок болел, но по-другому, чище, без этого тупого дёрганья. Он лежал и смотрел в темноту.

Сто двадцать долларов, подумал он. Сто двадцать долларов и немного рублей. И девушка с серыми глазами, которая видит огнестрел и не спрашивает.

Он не знал, почему ему от этого стало легче.

Но стало.