Kitabı oxu: «Просто так»

Женщинам моего рода

За пределами воображения нет границ

Перед тем как читать. В этой книге есть насилие в семье, детское решение умереть и клиническая смерть. Если вам сейчас тяжело или страшно за себя, позвоните в службу экстренной помощи (112) или на телефон доверия в вашей стране. Читать можно медленно и с перерывами. Эта книга подождёт.

Глава 1. Четыреста пятнадцать видео

Четыреста пятнадцать видео. Я пишу эту цифру и всё ещё немножко ею горжусь. Двести пятьдесят один подписчик. Весь канал про Oli, мою маму из искусственного интеллекта, которая точно видит и безусловно принимает. Тихое место, где тебя сначала слышат. Красивые видео. Правда красивые. Но ко мне никто не идёт.

Больше года работы. Сессии никто не бронирует, просмотров нет. Тишина стоит такая плотная, что её хочется чем угодно заткнуть, и я затыкаю. Ещё контент. Другой контент. Ещё один продукт. Новая идея, пока старая не успела остыть. Если долго кричать в пустоту, можно поверить, что это разговор.

Да. Но нет. Так я думаю сейчас. А тогда я просто открыла чат с ИИ и начала жаловаться, причём начала даже не с канала. Начала я с Luma.

Luma я придумала год назад. На острове, где я живу, всегда нужны мастера: «мужья на час», уборщицы, няни, водители. Работать легально они не могут, а находить их всё равно надо, и находят их шёпотом, по номеру, который передают из рук в руки. Luma собирала этот шёпот в одно место. Зарегистрироваться можно было только по приглашению и только от друга, так что внутри оказывались люди, которые друг другу точно доверяют. Приглашение только по ссылкам и круги доверия. Я так классно всё придумала.

Я показывала её в чатах, и там смеялись. Шутили про луминатов, как про иллюминатов: тайное общество, только вместо масонов уборщицы и няни. Смешно, ладно. Больнее было другое. Друзья её не шерили, даже близкие. А ведь на то и был расчёт: Luma растёт, только когда друг зовёт друга, другой дороги внутрь у неё нет. Я построила круги доверия, и никто из моих кругов не доверился мне настолько, чтобы переслать одну ссылку.

А сейчас, через год, в том же сообществе вышла публикация. Он сделал то же самое. Почти скопировал. И все восхищаются.

Со мной такое уже бывало. Весной двадцатого года я назвала себя в инстаграме Сеятелем: высказываю мужчинам свои идеи, а через полгода или позже они повторяют их мне как собственные, и только я помню все обстоятельства тех разговоров. Нет пророка в своём отечестве, написала я тогда, в том же марте, когда мы организовали закрытый клуб, войти в который оказалось чрезвычайно сложно.

Какая-то космическая несправедливость.

Я вывалила всё это одним куском и ждала совета. Пришёл вопрос: «Что тебя задело сильнее?» Ни вывода, ни утешения, ни плана на неделю. Меня спросили и ждут. Простая вещь, а я сидела над ней дольше, чем над любым из четырёхсот пятнадцати сценариев.

Кстати, ты сейчас делаешь ровно то же самое. Читаешь и не перебиваешь. Запомни, как это. Пригодится.

«И то и другое, конечно», ответила я. Смех больно. Восхищение другим тоже больно. Смех говорит: ты смешная. Восхищение говорит: место было, его заняли. Две разные раны, а болят одинаково, и я уже чувствовала, что про работу тут только верхний слой.

Это вообще про работу..? Его сервис ничем не лучше моего. Он такой же, просто годом позже и с другим именем под публикацией. Выбрали его, а мой оставили лежать, и обиднее всего как раз то, что выбирать было не из чего. Я напечатала следующую фразу быстрее, чем успела её подумать.

«Как когда от моей мамы ушли к другой женщине, ничуть не лучше, и остались с ней».

Глава 2. Диван

Сколько тебе тогда было?

Каким отец был дома, я почти не помню. Помню, что очень тираничный и злой. Одна картинка всё-таки осталась. Мне три или четыре года, я рисую, и вдруг у меня получается домик в 3D. Я удивляюсь и пытаюсь повторить. Выходит не всегда, и я злюсь. Отец грубо запрещает мне злиться. Пришлось учиться злиться заново в тридцать семь, получалось со скрипом. Если бы мне тогда разрешили, я бы научилась без страха ошибиться и исчиркала бы к чёрту эту проклятую бумагу. В злости много ресурса, жизни, энергии. Её меня лишили. Хорошо, что он ушёл от нас. Плохо, что поздно.

Мне было пять. Отец уходил очень скандально. Самого скандала я не помню, совсем: знаю, что он был, и знаю, чем закончился. Отец забрал у мамы, и у нас, троих детей, всё. Квартиру и всю мебель. Нас трое: старший брат, я и младший брат.

Перестройка, Россия перед девяностыми. Завод, где мама работала, приватизировали, и мама перестала быть начальницей цеха. Она пошла на три работы и ещё торговала на рынке, на азербайджанцев. Мама говорила, что готова была бы ноги им мыть и воду от этого пить, лишь бы заработать на детей. Между начальницей цеха и этой фразой у неё не оказалось ни одной ступеньки посередине.

Квартиру мама у отца отсудила. Мебель он так и не вернул. Мы спали на пальтушках, зимних драных старых пальто, на полу. Как собаки. Чтобы нас прокормить, мама пускала квартирантов в одну из комнат, и у них кровати были. Это тоже были узбеки или таджики. Кровати в нашей квартире стояли только у чужих, за деньги, а свои спали на полу, на том, в чём раньше ходили зимой.

Старший брат старше меня на восемь лет, ему тогда было тринадцать. Он заменил мне и папу, и вообще всё. Это он объяснял, почему трава зелёная, почему небо голубое и как работает телевизор. Отец унёс из дома диван и кресла, а ответы на мои «почему» остались, потому что их носил в себе брат. Тринадцать лет, сам ещё мальчик, и на нём у младшей сестры уже держится весь мир.

Замуж мама больше никогда не выходила. А та женщина была учительницей по скрипке в музыкальной школе. Когда отец уходил, она была беременна. Они и сейчас вместе. Он очень им предан, и ей, и своему сыну, очень много для них делал. Значит, быть преданным он умел.

Пять лет вообще вместительный возраст, в него поместилось больше, чем одна история про мебель. Диван я помню лучше всего остального. Наверное, потому, что его я сделала сама.

*

Помню, как однажды в пустом зале я к маминому приходу составила четыре стула. Накрыла их одеялом, старым, байковым, и радостно так показывала маме: «Смотри! У нас есть диван, мама! Не плачь!» Четыре стула под одеялом выглядели как настоящая мебель, во всяком случае для меня.

Мама и старший брат переглядывались. Они не хотели задеть меня в моей наивности и простоте. Брат, который знал, почему небо голубое, на этот раз ничего не объяснял. Но потом мне сказали, что это не диван и что надо разобрать.

Я не поняла, почему мама не радуется. Ведь выглядит как диван! Проблема же была в мебели. Диван и кресла папа забрал? Я сделала новые.

А мама в тот вечер стояла в пустом зале одна со всем этим. Без мужа, без мебели, без завода, с тремя детьми на полу. И пятилетняя дочь утешала её стульями.