Kitabı oxu: «Лотос Серебристый»

Глава 1 Дочери дома Марэ

Наш дом стоял над рекой, на склоне изумрудного холма, среди тростниковых полей и густых садов. По вечерам здесь так сильно пахло жасмином, влажной землёй и цветущими апельсиновыми деревьями, что у меня начинала кружиться голова. Внизу, у самой воды, одна за другой скользили длинные узконосые лодки. На некоторых висели венки из лотосов и пальмовые листья, над носами курился тонкий благовонный дым. На закате река всегда казалась мне живой — не просто широкой полосой тёмной воды, а существом, которое дышит, слушает и помнит.

Днём жара придавливала к земле всё: людей, собак, листья, даже мысли. Но к вечеру воздух смягчался, тени удлинялись, и мир словно выдыхал после долгого изнурительного дня. В этот час мы с Джией любили прятаться в белой садовой беседке, почти скрытой за цветущими кустами и широкими листьями лиан. Она стояла чуть в стороне от дома, и, если везло, нам удавалось немного побыть вдвоём до того, как начинались отцовские распоряжения, семейный ужин и разговоры, в которых от нас требовалось больше молчания, чем слов.

В тот вечер на круглом столе уже расставили подносы с едой. Серебряные крышки блестели в свете ламп, стеклянные кувшины с охлаждённой розовой водой покрылись испариной. На длинных блюдах лежали фрукты, ломтики жареной утки, рис, зелень и острый салат из зелёной папайи.

Джия, едва вдохнув его аромат, мечтательно прикрыла глаза.

— Мак хунг, — протянула она с таким счастьем, будто речь шла не о салате, а о спасении души. — Мой любимый.

Не дожидаясь отца и Даниэля, она взяла пальцами ломтик пряной папайи и отправила его в рот.

Пея, стоявшая у входа в беседку с видом стража древнего порядка, ахнула:

— Госпожа! Не дождавшись мужчин! Разве так ведут себя чаонинг?

Для Пеи, старой лаоски, воспитавшей нас обеих почти с колыбели, непочтение к отцу и старшим было не просто дурной манерой, а грехом, за которым непременно последует наказание — если не от людей, то от судьбы.

Джия только рассмеялась.

— Я всего лишь попробовала. Не будь букой, Пея.

Нянюшка неодобрительно покачала головой, бормоча что-то о распущенных девочках, которых слишком баловали и слишком мало учили страху перед миром. Я невольно улыбнулась.

Пея вечно пыталась сделать из нас образцовых молодых дам — скромных, почтительных, умеющих опускать глаза и вовремя молчать. Возможно, в её представлении именно этого хотела бы наша мать.

Мне же казалось, что сама мать едва ли согласилась бы прожить жизнь по чужим правилам.

Кашви Марэ умерла, когда я была ещё ребёнком, и всё же дом до сих пор хранил её присутствие: в шкатулках с благовониями, в тонких индийских тканях, в старых фотографиях, в некоторых словах Пеи, в моём любимом красном сари, когда-то принадлежавшем ей. Мать была наполовину индианкой, наполовину лаоской; отец — французом до кончиков ногтей, человеком, верившим в порядок, капитал и власть над всем, что можно пересчитать или подчинить.

Но как следовало воспитывать таких дочерей, как мы с Джией, не знал, по-моему, даже он.

В доме говорили на лаосском, хинди и ломаном французском. Наши учителя были французами и англичанами. Отец требовал от нас европейских манер, Пея — восточной скромности, а мать, если верить обрывкам воспоминаний и чужим рассказам, учила бы нас, наверное, просто быть самими собой. В итоге мы выросли образованными, избалованными, хорошо одетыми и слишком наивными для мира, в котором жили.

Я сидела, закинув ногу на ногу, и лениво водила пальцем по запотевшему стеклу бокала, когда Пея развернулась ко мне.

— Госпожа Киара, сядьте как следует! Вам ещё детей вынашивать, а вы сидите словно мальчишка.

Я скорчила гримасу, но села ровнее.

Джия тут же подмигнула мне, и я прыснула со смеху.

Именно в этот момент в беседку вошли отец и Даниэль.

Мы с сестрой мгновенно выпрямились, точно нас дёрнули за невидимые нити.

Отец шёл первым — высокий, широкоплечий, уже слегка поседевший, в безупречно белом летнем костюме из ткани, которую производили на его предприятиях. Даже в здешней жаре он выглядел собранным и властным, словно никакой климат не имел права диктовать ему свои законы.

За ним следовал Даниэль.

Он недавно вернулся из Англии и с первого же дня вёл себя так, будто Лаос был досадной остановкой в его настоящей жизни, а наш дом — местом, к которому он принадлежал лишь по ошибке. Брат стал ещё красивее, хотя усталость, скука и напряжённый блеск глаз всё чаще мешали замечать это. От него пахло дорогим табаком и одеколоном. В его порывистых движениях чувствовалось нетерпение человека, привыкшего искать развлечения там, где другим мерещится пропасть.

Они вошли в разгаре спора.

— Исключено, Даниэль, — резко произнёс отец, подходя к столу. — Я уже говорил: денег на покупку этих рисовых полей я не дам. Это убыточное дело.

— Но, папа, я всё просчитал! Если сейчас купить земли в долине реки Вонг и засеять их до начала следующего сезона, через год они принесут колоссальную прибыль.

Отец тяжело опустился в плетёное кресло и промокнул лоб платком.

— В той провинции недавно была эпидемия. Люди умирали семьями. Землевладельцы понесли убытки, а ты говоришь о выгоде, будто деньги вырастают из воздуха. Кто будет работать на этих полях?

Даниэль открыл рот, но отец поднял руку.

— Довольно. Я больше не желаю обсуждать это.

— Ты никогда не слушаешь моего мнения! — вспыхнул брат. — Я твой единственный сын, а ты обращаешься со мной так, будто я пустое место. Зачем вообще требовал, чтобы я вернулся в эту дыру? Лучше бы я остался в Англии.

Я украдкой посмотрела на Джию: она застыла, как всегда при таких разговорах, стараясь быть незаметной.

— Я потребовал твоего возвращения, потому что место моего сына здесь, — холодно сказал отец. — В доме Марэ. На земле Марэ. А не в английских клубах, игорных комнатах и сомнительных компаниях.

По его знаку слуга начал подавать ужин. Он наполнил бокалы розовой водой со льдом, разложил еду по тарелкам, а затем поставил перед Даниэлем глубокую миску с рыбным супом.

Брат брезгливо сморщился.

— О нет, Тонтават, убери. Терпеть не могу.

Прежде чем кто-либо успел остановить его, он толкнул миску. Та с грохотом упала и разбилась у босых ног слуги. Брызги супа попали на белые туфли Даниэля.

Он резко отодвинул кресло.

— С вашего позволения, отец, я лучше поужинаю в городе.

Не дожидаясь ответа, брат вышел из беседки.

Через минуту донёсся рокот мотора его нового автомобиля — слишком дорогого подарка, которым отец надеялся порадовать сына после возвращения. Звук удалялся по дорожке, а мы с Джией сидели, не смея поднять глаз.

Отец разрезал кусок утки и пробормотал:

— Молокосос.

Такие сцены уже не были редкостью. В последние недели едва ли не каждый день приносил новую ссору.

Молчание первой нарушила Джия.

— Папа… почему вы всё время ссоритесь?

Отец медленно дожевал и поднял на неё глаза.

— Потому что ваш брат идиот. Он воображает, будто, раз окончил Оксфорд, уже способен руководить хозяйством. Но там его научили только транжирить деньги, пить и водиться с дрянными людьми. Хочет сразу вложить большую сумму в предприятие, которое не сулит ничего, кроме проблем. Кто так ведёт дела? Особенно теперь, когда на нью-йоркской бирже творится чёрт знает что.

Мы с Джией переглянулись.

Когда отец начинал говорить о рынке, убытках и деловых рисках, лучше всего было молчать.

Остаток ужина прошёл почти без слов. Только цикады трещали в темнеющем саду да позвякивала посуда. Пея следила, чтобы слуги не ошиблись ни в одном движении.

Отец поел быстро, отложил салфетку и поднялся.

— Завтра у нас званый обед. Приедут важные гости и партнёры.

Он посмотрел прямо на Джию.

— Оденься хорошо. Никаких сари и местных тряпок. Наденешь одно из платьев, которые я привёз из Вьентьяна. Ты должна выглядеть достойно.

Последние слова он произнёс с нажимом.

Я увидела, как у сестры дрогнули губы.

— Кого ты ждёшь, отец?

— Среди гостей будет один господин. Американец. Рой Томпсон. Очень состоятельный человек, сделал состояние на каучуке в Бразилии. Если нам удастся заключить с ним союз, это поможет решить многие трудности, особенно после пожара на тростниковых полях.

Он сделал короткую паузу.

— Он холост.

Джия побледнела так заметно, что даже Пея насторожилась.

— И при чём здесь я?

— Тебе двадцать два, — спокойно ответил отец. — В твоём возрасте твоя мать уже ждала третьего ребёнка.

Джия вскочила так резко, что кресло качнулось.

— Я не знала, что ты настолько старомоден, папа.

Отец опасно сощурился.

— Старомоден?

— Да! Ты сам воспитывал нас иначе. Нанимал учителей, заставлял изучать языки, интересоваться миром. Ты позволял нам думать. А теперь вдруг решил, что женщина должна только удачно выйти замуж и рожать детей?

Я быстро поднялась и подошла к ней.

— Джия…

Но она уже не могла остановиться.

— Неужели мы должны выходить замуж только потому, что так удобнее тебе?

Отец побледнел от гнева, хотя голос его остался ровным.

— Умные девушки думают о том, что полезно их семье.

— Значит, ты собираешься выдать меня за этого американца? Теперь ты торгуешь мной, как рабыней на рынке?

— Я не торгую тобой. Собираюсь познакомить тебя с человеком, который может стать достойным мужем. Постарайся ему понравиться. Пока только это.

Он направился к выходу.

— Сколько ему лет? — спросила Джия ему в спину.

Отец не обернулся.

— Пятьдесят два.

Когда он ушёл, Джия медленно опустилась на пол беседки и закрыла лицо руками.

— Это конец, Киара… конец…

Я села рядом и обняла её за плечи.

— Нет, Джи. Не говори так. Отец ещё ничего не решил окончательно.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

Она отняла руки от лица. Щёки были мокры от слёз.

— Если он что-то задумал, то добьётся своего. Ты знаешь это не хуже меня.

Я знала.

Характер Эдмонда Марэ был известен всем, кто хоть в чём-то от него зависел. Жёсткий, упрямый, властный, порой безжалостный — наверное, именно поэтому он и стал одним из тех людей, чьи имена в Индокитае произносили с уважением, завистью или страхом.

Но от этого знания не становилось легче.

Пея помогла Джии подняться и, ворча, что плакать на полу — дурная примета, увела её в дом. Я ненадолго задержалась в беседке.

Сад уже утонул в темноте, только вдоль дорожек горели лампы. Вдали перекликались ночные птицы. От реки тянуло прохладой и запахом ила. За деревьями мерцали огни лодок.

Мне казалось, будто весь наш дом — с белыми стенами, черепичной крышей, широкими галереями, тростниковыми полями, конюшнями, складами и слугами, замер в ожидании чего-то страшного, неведомого, затаившегося вдали.

Этой ночью я долго не могла уснуть.

Благовония, которые Пея жгла у дверей, наполняли комнату сладким, тяжёлым запахом. Москитная сетка над кроватью колыхалась от слабого ветерка. Я сидела на балконе и смотрела на огромную луну, серебрившую реку, когда в дверь тихо постучали.

— Не спишь?

На пороге стояла Джия в длинной белой ночной рубашке, с распущенными волосами и глазами, распухшими от слёз.

— Конечно нет. Иди сюда.

Мы легли поверх покрывала и опустили москитную сетку, словно она могла защитить нас не только от насекомых, но и от всего остального.

Некоторое время молчали.

Потом Джия тихо сказала:

— Может, мне сбежать?

Я повернула к ней голову.

— Куда?

— Куда угодно. В Сайгон. Оттуда на пароход — в Индию, к тётушке Чарви.

Я не удержалась от улыбки.

— Тётушка Чарви выдаст тебя замуж ещё быстрее, чем отец.

Джия фыркнула сквозь слёзы.

— Тогда сбежим вместе.

— Вот это уже больше похоже на хороший план.

Она слабо рассмеялась, потом снова посерьёзнела.

— Я хотела другой жизни, Киара. Хотела уехать в Америку. Или хотя бы в Европу. Стать самостоятельной. Теперь женщины могут жить иначе. Не только как жёны и матери.

— А как же любовь? — спросила я прежде, чем успела остановить себя.

Джия повернулась ко мне и, несмотря на своё горе, рассмеялась.

— О, сестрёнка, ты снова перечитала французских романов.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки, и толкнула её локтем.

— А ты стала невыносима.

— Зато ты ещё веришь, что на свете бывают мужчины, которые влюбляются не в приданое.

Мы замолчали, но уже не так тяжело, как прежде. Иногда одного смеха было достаточно, чтобы не дать страху окончательно овладеть сердцем.

Через некоторое время Джия прижалась ко мне.

— Мне страшно, — призналась она совсем тихо.

Я обняла её крепче.

— Я с тобой.

Не знаю, поверила ли она, что этого достаточно. Но вскоре её дыхание стало ровнее. Я погасила лампу, и мы уснули под шелест пальм за окном и далёкий шум реки.

Глава 2 Нападение тигра

Утром дом Марэ просыпался неохотно, словно и сам не желал выпускать наружу всё, что скопилось в нём за ночь: недосказанные слова, слёзы Джии, гнев отца, горький осадок после очередной ссоры с Даниэлем. Казалось бы, с первыми лучами солнца всё должно было стать проще, яснее, легче, но в Лаосе утро редко приносило прохладу душе, даже если дарило её телу.

Я проснулась рано, задолго до звонка на завтрак.

Сначала лежала неподвижно, глядя сквозь прозрачную москитную сетку на побледневший балдахин, потом перевела взгляд на пустое место рядом. Джия ушла к себе ещё до рассвета, стараясь не разбудить меня, но в комнате всё ещё оставалось ощущение её ночного присутствия: примятый край покрывала, тонкий запах жасминового масла в волосах, тихая тревога, которой было слишком много для одного утра.

Снаружи уже слышались звуки начинающегося дня: плеск воды в медных кувшинах, голоса слуг во дворе, отдалённое покашливание конюха, крик птицы в манговом саду. Где-то за домом, со стороны полей, тянулся сладковато-зелёный запах тростника, нагретого ранним солнцем. Воздух был ещё терпимым, но я знала: через час он станет густым и тяжёлым, и всё вокруг снова начнёт жить в полусне, ожидая вечера.

Я села на постели и опустила босые ноги на прохладный пол.

Сон не принёс мне покоя. Я слишком ясно помнила лицо Джии, когда отец назвал возраст Роя Томпсона. Пятьдесят два. Сухая, безжалостная цифра. Для отца — всего лишь обстоятельство. Для Джии — приговор.

Я подошла к окну и отодвинула ставню.

Река блестела между пальмами так ярко, что приходилось щуриться. Над водой уже поднимался лёгкий золотистый пар, а у берега женщины в тёмных саронгах полоскали бельё, смеясь о чём-то своём. У них были сильные руки, загорелые шеи, привычка двигаться без спешки, будто время в этом краю принадлежало не часам, а солнцу и воде.

Иногда мне казалось, что они свободнее меня.

За спиной скрипнула дверь.

Это была Пея. Она вошла беззвучно, как всегда, с медным тазом для умывания, полотенцем и тем самым выражением лица, которое означало: мир ещё не рухнул, но движется в неверном направлении.

— Джия завтракала? — спросила я.

Пея покачала головой.

— Выпила чай. Ничего не ест. Плакала ночью?

— Да.

Нянька тихо цокнула языком.

— Слёзы красивую девушку не красят. Особенно если на неё собираются смотреть богатые мужчины.

Я резко обернулась.

— Пея!

— Старая Пея всё знает. Нет-нет, чаонинг Киара, ваша нянька старая, но не слепая.

В её голосе не было дерзости, только усталое знание жизни.

Я плеснула себе в лицо прохладной воды и, выпрямившись, посмотрела на своё отражение в зеркале. Тёмные волосы рассыпались по плечам, зелёные глаза казались слишком большими на бледном от недосыпа лице.

— Пея, — сказала я уже мягче, — ты поведёшь сегодня женщин в храм?

Она взглянула на меня в зеркало.

— Да, госпожа. Сегодня будут подношения монахам у речного храма.

— Я пойду с тобой.

— Это мудрое решение, — одобрила нянька, расчёсывая мои волосы черепаховым гребнем. — Я попрошу у месье Марэ позволения взять вас с собой.

Когда Пея расчёсывала мне волосы, я всегда невольно вспоминала мать.

У неё были такие же длинные, тяжёлые волосы, пахнущие жасмином и чем-то терпким, что я так и не научилась различать. Иногда мне казалось, что я помню её руки, прохладные, тонкие, с кольцами на пальцах. Иногда — что её смех. Но чаще всего память обманывала меня, и я понимала, что люблю не столько саму мать, сколько то, что осталось от неё во мне и вокруг меня.

— Госпожа думает о госпоже Кашви, — тихо произнесла Пея.

— Откуда ты знаешь? — вздрогнула я от неожиданности.

— В такие минуты у чаонинг Киары лицо становится очень спокойным.

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Расскажи мне о ней.

Тонких губ Пеи коснулась слабая улыбка.

— Покойная госпожа была подобна самому прекрасному цветку в небесных садах. Когда месье Марэ впервые увидел её в Индии, она была в красном сари и даже не повернула голову, хотя вокруг все женщины уже смотрели только на него.

Я улыбнулась.

— Это на неё похоже.

Пея остановилась, провела ладонью по моим волосам и негромко сказала:

— Чаонинг Киара больше похожа на неё, чем думает твой отец. И это его пугает.

Я не успела ответить — во дворе раздался звон колокольчика, созывавшего нас к завтраку.

Отец уже сидел за столом на восточной веранде, разворачивая газету. Рядом с его чашкой кофе лежали очки, серебряный нож для писем и дымящаяся сигара из местного табака. Лицо у него было мрачнее обычного. Даниэль, разумеется, не появился.

Джия сидела напротив, в светлом утреннем платье, бледная и слишком тихая.

Я заняла своё место рядом с ней.

Некоторое время слышен был только шелест газетной бумаги, звон ложечки о фарфор и далёкий гул насекомых в саду. Потом Пея, подливая отцу кофе, осторожно проговорила:

— Господин, позвольте мне взять чаонинг Джию и Киару на подношение даров монахам?

Отец не сразу оторвался от газеты.

— Глупости. Мы не буддисты, чтобы участвовать в подобных ритуалах.

Он перевернул страницу и нахмурился сильнее.

— Чёрт знает что творится на рынках.

Потом, будто продолжая разговор сам с собой, добавил:

— Но до настоящего обвала, надеюсь, не дойдёт. Сегодня утром говорил с Уильямсом. Он считает, что власти вмешаются и удержат ситуацию.

Я взглянула на Джию. Она сидела, опустив глаза в тарелку, и рассеянно крошила тост, будто слова о рынках и власти доносились до неё из другого мира.

— Можно мы всё же пойдём с Пеей? — спросила я. — Мы с Джией сплели венки из жасмина. Как мама нас учила.

Отец наконец поднял взгляд от газеты.

Он всегда менялся, когда слышал упоминание о матери. Не сильно, почти незаметно, но я видела: что-то в его лице становилось жёстче, словно он закрывал внутри какую-то дверь.

— Ты можешь пойти, — сказал он после паузы. — Джия останется. Ей нужно готовиться к обеду.

Сестра едва заметно вздрогнула.

Я почувствовала укол вины. Мне хотелось возразить, сказать, что после вчерашнего ей как раз полезнее было бы уйти из дома хоть на час, спрятаться от мыслей, от ожидания, от страха перед незнакомым американцем. Но спорить при таком выражении лица отца было бесполезно.

— Да, отец, — тихо сказала Джия.

После завтрака поднялась к себе в комнату и надела чоли, юбку павадаи и далее красное сари, любимое мамино.

Теперь эта одежда была мне впору. Ещё в прошлую зиму на праздник Тет приходилось ушивать чоли в груди. Теперь же я стала старше, и оно сидело идеально. Взяла плетёную тростниковую корзинку с подношением и венками жасмина и поспешила вниз.

Пея уже ждала меня. В её корзинке лежали венки из жасмина, рис, свечи, фрукты и маленькие палочки благовоний.

Когда мы вышли из дома, солнце поднялось уже высоко, но день ещё не успел стать мучительным. Сад был полон света. Влажная зелень сияла так ярко, что больно было смотреть. Работники на дальних дорожках снимали передо мной шляпы, а женщины-лаоски улыбались Пее и мне, кланяясь с той доброжелательной почтительностью, к которой я привыкла с детства, но которую никогда не могла принять спокойно.

Прямо за рекой, недалеко от полей, стоял буддийский храм, построенный на деньги моего отца.

Эдмонд Марэ отлично понимал, что щедрость к местным святыням возвращается сторицей — уважением, покоем, лояльностью рабочих и хорошей репутацией. Ему не нужно было верить в Будду, чтобы платить за золочёную кровлю и ремонт ступеней.

У храма собралось уже много людей.

Женщины в ярких саронгах держали корзины с рисом и фруктами, дети жались к их юбкам, старики сидели в тени у стены, а над всем этим поднимался лёгкий, терпкий дым благовоний. Лысые монахи в шафрановых одеждах двигались неспешно и бесшумно, как если бы сама жара уважала их больше, чем прочих людей.

В своём красном сари я всегда выглядела здесь немного чужой.

Лаосские женщины носили длинные саронги, сабаи через плечо, ткани других линий и складок. Но за много лет все привыкли, что сначала госпожа Кашви, а потом и её младшая дочь приходят на праздники в индийском. Люди давно перестали удивляться. Или просто были слишком вежливы, чтобы показывать это.

Пея молилась долго и сосредоточенно.

Я вдыхала полной грудью жасминовый аромат, руки были сложены на груди в молитве. Мне хотелось мира в нашем доме. Чтобы сестра стала счастливой, пошла тем путём, какой выберет сама, а не тем, который ей навязал отец. Вспоминала мать, просила её благословений. А для себя? Чего я хотела? Открыть этот мир. Не сидеть взаперти. Отправиться в путешествие. Да. Это.

Мне хотелось увидеть мир за пределами нашего дома, наших полей и приёмов. Хотелось плыть куда-нибудь вниз по реке, потом дальше — в Сайгон, в Калькутту, в Париж, всё равно куда, лишь бы не прожить жизнь в ожидании того, что однажды за меня решат всё самое важное. Но вслух я не признавалась в этом даже себе. Такие желания казались слишком огромными, чтобы помещаться в молитве.

Когда подношения закончились и женщины стали расходиться, Пея подошла ко мне.

— Чаонинг, посетим ещё отдалённую статую Будды? — спросила меня Пея.

— Ту, что у леса?

— Да. Я обещала возжечь там благовония.

Я кивнула.

День и вправду был чудесный. Река искрилась так ярко, что казалась полосой расплавленного металла, над полями плыл лёгкий дымок, а в воздухе висел запах нагретой зелени. Мы взяли корзинки и пошли по узкой тропе, уходившей в сторону деревьев.

Чем дальше от храма, тем тише становилось вокруг.

Шум голосов остался позади. Ветер почти стих. Только где-то в кронах время от времени вскрикивала птица, да сухая трава шуршала под нашими ногами.

Дальняя статуя Будды стояла на небольшом каменном возвышении, почти у самой кромки леса. Здесь было меньше людей, меньше цветов, меньше порядка. У подножия лежали старые венки, потухшие палочки благовоний и огарки свечей, расплавленные жарой.

Пея опустилась на колени и зашептала молитву.

Я поставила корзинку рядом, поправила край сари и огляделась.

Лес начинался совсем близко: тёмный, душный, полный теней, огромных листьев и шорохов. Днём он казался менее страшным, чем по вечерам, но всё равно в нём было что-то настороженное, как в звере, который спит с открытым глазом.

Именно тогда я заметила движение в кустах.

Сначала мне показалось, что это солнечный блик скользнул по листьям, но потом между ветвями мелькнул длинный переливчатый хвост.

Павлин.

Настоящий, изумрудно-синий, с тяжёлым шлейфом перьев, мерцающих зеленью и бронзой.

Я даже ахнула от неожиданности.

— Пея, смотри…

Но она продолжала молиться, не слыша меня.

Я шагнула вперёд, потом ещё раз. Совсем немного. Только посмотреть ближе.

Павлин сидел на нижней ветке дерева и косился на меня блестящим тёмным глазом. Его хвост свисал почти до самой земли. Такой красивый, что мне на миг захотелось рассмеяться, просто от восторга, как бывало в детстве.

Если бы мне удалось подойти чуть ближе, подумала я, Джия бы удивилась не меньше меня.

Я оглянулась.

Пея была совсем рядом. Настолько рядом, что я почти чувствовала себя в безопасности.

Я приподняла подол сари и на цыпочках шагнула к деревьям.

Лес встретил меня мгновенной духотой.

Воздух здесь был другим: влажным, почти неподвижным, пахнущим древесной корой, соком и прелыми листьями. Где-то высоко стрекотали цикады. Под сандалиями хрустнули тонкие веточки.

Осторожно ступая по сучьям, я приблизилась к дереву. Птица, казалось, не обращала на меня внимания. Я резко подалась вперёд, одной рукой схватив пёстрый хвост. Но павлин дёрнулся и перелетел на другую ветку, оставив у меня в руке лишь одно перо.

— Ну что ж, неплохой улов, — рассмеялась я и хотела было пойти обратно.

Но тут позади меня послышался треск сучьев и затем глухой рык. По спине пробежал холод. Нет, я не могу быть настолько невезучей. Нет, о великий Будда! Я обернулась и остолбенела. Среди зарослей промелькнула рыже-полосатая шкура. Тигр!

— Пея! Там тигр! Тигр!

Я бросилась назад, цепляясь сари за сухие ветки, спотыкаясь, уже слыша позади себя тяжёлое движение зверя.

Пея вскочила с колен так резко, что корзинка перевернулась, рассыпав жасминовые венки и свечи.

Из зарослей вышел старый тигр.

Одно ухо у него было разорвано, на боку местами редела шерсть, а левый глаз почти заплыл. Он был стар, болен и тем страшнее: таким зверям уже нечего терять.

Пея вскрикнула и, схватившись за голову, побежала вниз по тропе, зовя на помощь.

Я метнулась за ней и тут же споткнулась о собственную корзинку. Мир качнулся.

Я упала на землю среди рассыпавшихся цветов, риса и жасмина. Подол сари сбился, закрыв мне часть лица красной прозрачной тканью. Я судорожно попыталась подняться, но больно подвернула ногу и поняла, что не успеваю.

Это был конец.

Сквозь тонкую ткань я увидела, как тигр, пригнув голову, рванулся вперёд.

Я закрыла глаза и закричала.

Выстрел грянул прямо надо мной.

Потом второй.

Третий.

Ещё и ещё, так быстро, что звуки слились в оглушительную очередь.

Тигр заревел страшно, яростно.

Я сжалась, закрыв голову руками. Земля дрожала, листья сыпались сверху, где-то кричала Пея.

Потом всё стихло.

Наступила такая тишина, что я услышала собственное сердце: оно билось где-то в горле.

Шаги.

Чьи-то быстрые, уверенные шаги совсем рядом.

— Вы в порядке, мадам?

Мужской голос. Английский. Низкий, ровный, сдержанный.

Я не ответила. Не могла.

Кто-то наклонился ко мне и осторожно отвёл с лица край сари.

Свет ударил в глаза.

Первое, что я увидела, — его глаза: тёмно-серые, внимательные, с той сосредоточенной прохладой, которая бывает у людей, привыкших быстро принимать решения. Потом уже всё остальное: прямую линию носа, тёмные волосы, упавшие на лоб, загорелую кожу, белоснежный пиджак и тонкую полоску голубого галстука.

Он смотрел на меня так, будто хотел убедиться, что я не призрак. А затем, не дав мне опомниться, незнакомец встал на одно колено и подхватил меня на руки.

— Вы говорите по-английски? — спросил меня снова незнакомец. — Французский? — спрашивает по-французски. Потом, немного подумав, добавляет на северном диалекте: — Где ваш дом, чтобы можно было вас отвезти?

Я наконец смогла вдохнуть полной грудью и посмотрела на него по-настоящему.

Это был молодой мужчина, не юноша, но и не старше тридцати с небольшим. Безукоризненно одетый, даже здесь, у леса, среди пыли, крови и растоптанных цветов. На его лице не было испуга — только внимательность и какое-то сдержанное, почти суровое участие.

Где-то вдали послышались крики.

— Чаонинг! Госпожа!

Это Пея бежала обратно с несколькими мужчинами из храма. Один нёс ружьё, другой — длинные вилы. Увидев меня у незнакомца на руках, нянька разрыдалась в голос.

— Госпожа! Великий Будда, вы живы!

— Отпустите меня, — прошептала я на лаосском.

Он сразу поставил меня на ноги, но так осторожно, что я поняла: он заметил мою боль.

— Вы в порядке? — повторил он, снова на английском, а затем на местном.

Я кивнула.

Пея тут же подхватила меня под руку и прижала к себе, как ребёнка. Её всю трясло. Я только сейчас почувствовала, что сама дрожу не меньше.

Позади незнакомца на траве лежал тигр.

Громадный, мёртвый, всё ещё страшный даже теперь.

Мужчина быстро взглянул на мою ногу, потом на Пею.

— Я могу вас подвезти, — сказал он. — Кажется, она хромает.

Нянька вытаращила на него глаза с таким выражением, будто он предложил везти нас прямиком в преисподнюю.

Садиться в автомобиль к чужому мужчине, да ещё после такого, казалось моей нянюшке верхом бесстыдства. Но я и в самом деле с трудом наступала на правую ногу.

Не дождавшись согласия, он уже жестом показал в сторону дороги.

Там, за деревьями, стоял его автомобиль.

Чёрный кабриолет поблёскивал на солнце, словно был частью совсем другого мира, мира дорогих отелей, дальних дорог, европейских столиц и мужчин, которые появляются как из воздуха в тот миг, когда смерть уже почти касается тебя.

Пея ещё что-то возмущённо бормотала, но в конце концов всё-таки усадила меня в машину.

— Куда ехать? — спросил незнакомец.

— К храму у реки, — ответила Пея, недовольно косясь на него.

— Госпоже нужен врач. В том храме есть врач?

— Монахи знают, как помочь ей, — отрезала нянюшка и ещё добавила одно крепкое словечко на местном диалекте.

Так что я не удержалась и улыбнулась. Незнакомец быстро взглянул на меня в зеркало заднего вида. Я сразу приняла серьёзный вид и стала смотреть по сторонам.

Едва машина затормозила, Пея вскочила, словно ошпаренная, и стала вытаскивать меня. Не обращая внимания на яростные взгляды няньки, незнакомец приблизился ко мне и протянул руку, помогая выйти из машины.

— Кто ты, что эта лао так заботится о тебе? — спросил он. — Где твой дом?

Тёмно-серые глаза смотрели на меня с волнующей страстностью, руку он мою также не отпустил. Боковым зрением я видела, что бедная Пея сейчас лопнет от стыда и ужаса, поэтому отстранилась.

— Благодарю за спасение, господин, — произнесла я на диалекте, улыбаясь и складывая руки в почтении. — Да благословит ваши дни Будда.

Пея тут же схватила меня и потащила к храму, я слышала, как мотор «мерседеса» завёлся и вскоре затих вдали.

Глава 3 Имя, которое звучит как музыка

Я лежала в кровати, обложенная подушками, с холодной повязкой на ноге. Тот тигр пришёл из соседнего села, где до этого уже убивал пастухов и поедал скот. Тигр-людоед. Этим же вечером отряд вооружённых мужчин решил прочесать лес на случай появления шакалов-падальщиков, обычно следовавших за тиграми и питавшихся остатками добычи.

Доктор Перес, маленький сухой француз с безупречно подстриженными усами и привычкой разговаривать с женщинами так, словно все мы были слишком впечатлительными существами, чтобы знать правду о собственном теле, осмотрел мою ногу, велел наложить холодную повязку и объявил, что ничего страшного не произошло.

— Растяжение, мадемуазель, — сказал он, щурясь на мою лодыжку. — Несколько дней покоя — и вы снова сможете бегать по лесам наперегонки с тиграми.

Отец только хмуро взглянул на меня при этих словах, а Пея пробормотала что-то про дурные шутки и гнев духов.

К вечеру ногу всё же стянуло тупой болью, и я была вынуждена признать, что доктор, к сожалению, оказался прав: ходить я могла, но каждый шаг отдавался неприятным уколом. Так что к тому часу, когда внизу уже начали собираться гости к обеду, я лежала в своей комнате, обложенная подушками, с влажной повязкой на ноге и чувством, которое нельзя было назвать ни досадой, ни облегчением.

Меня освободили от обязанности спускаться к гостям.

Я не знала, радоваться этому или сердиться.

С одной стороны, мне совсем не хотелось, чтобы на меня глазели люди после сегодняшнего позорного падения в лесу, о котором наверняка уже судачили все — от кухарок до приказчиков. С другой, сердце моё мучительно сжималось при мысли, что там, внизу, среди отцовских гостей, может быть он.

Тот самый незнакомец в белом костюме, с тёмно-серыми глазами и таким спокойным голосом, будто тигры, выстрелы и перепуганные девушки были для него чем-то обыденным.

Я закрыла глаза.

Стоило мне сделать это, как я снова видела тонкую полоску голубого галстука, загорелую руку на лакированной дверце автомобиля, взгляд, в котором было внимание и что-то ещё, чего я не успела понять, потому что Пея почти силой утащила меня прочь.

Он, наверное, принял меня за простую лаоску.

Или за странную полукровку, нарядившуюся в чужое сари ради какого-нибудь храма.

От этой мысли мне стало одновременно смешно и обидно.

— Чаонинг Киара, почему вы всё время улыбаетесь?

Я вздрогнула и открыла глаза.

Позади меня стояла Парамита и медленно расчёсывала мои волосы. В её тёмных глазах плясали насмешливые огоньки.

Парамита была самой красивой девушкой в нашем доме, не той безупречной фарфоровой красотой, которой любовались европейцы, а живой, тёплой, полной света. У неё были густые чёрные ресницы, гибкая фигура и та мягкость движений, которая почему-то особенно сильно действовала на мужчин. Отец давно оставил её при доме, не отправляя в поле, и она помогала то мне, то Джии, то Пее, успевая при этом узнавать все новости раньше остальных.

— Разве я улыбаюсь? — спросила я.

— Ещё как, — ответила она и кивком указала на зеркало. — Посмотрите сами.

Я повернула голову.

И правда, улыбалась.

Улыбка была странная — рассеянная, невольная, будто явилась на лицо сама по себе, без моего разрешения.

— Это ничего не значит, — пробормотала я.

— Конечно, не значит, — с готовностью согласилась Парамита. — Просто чаонинг чуть не съел тигр, а теперь она лежит и улыбается в подушки. Очень обычное дело.

Я метнула в неё грозный взгляд, но она только рассмеялась.

— Уж не повстречала ли госпожа своего хак?

— Что за глупости, — сказала я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Где, по-твоему, я могла его встретить?

Парамита наклонилась ко мне ближе и прошептала с преувеличенной таинственностью:

— Чан видела, как белый господин нёс вас на руках. У нас после такого мужчина идёт к родителям девушки просить благословения.

— Перестань немедленно.

Я прижала ладони к лицу, которое, наверное, уже пылало.

— Он просто помог мне. Я подвернула ногу.

— Конечно, — кротко сказала Парамита.

Тон её был таким невинным, что мне немедленно захотелось бросить в неё подушкой.

Вместо этого я протянула руку к вееру.

— Подай мне его.

Она послушно вложила в мои пальцы японский веер и отошла к туалетному столику, чтобы зажечь палочку благовоний.

В этот момент в дверь постучали.

Вернее, только обозначили стук, потому что, не дожидаясь ответа, отец уже вошёл в комнату.

Парамита мгновенно выпрямилась и сложила руки на груди. Отец жестом велел ей уйти, и она бесшумно выскользнула за дверь, бросив на меня быстрый, сияющий любопытством взгляд.

— Как нога? — спросил отец, подходя к кровати.

— Лучше, папа.

Он посмотрел на повязку, потом на меня.

— Доктор Перес говорит, ничего серьёзного. Пару дней покоя — и будешь в порядке.

— Я и сама это чувствую.

— Так кто убил того тигра? Работники болтают каждый своё. Вроде бы это был европеец.

Я кивнула.

— Да, папа. Тигра убил англичанин из револьвера. Он был одет в светлый костюм и управлял кабриолетом.

Отец вскинул брови.

— Неужели Фейн! Ну и ну. А почему ничего не сказал? Странные эти англичане.

Я почувствовала, как начинает сильнее биться сердце.

— Кто он такой, папа?

— Эдвард Фейн. Английский лорд. Приехал сюда недавно. Говорят, скупает рудники на западе и собирается ввязаться в какое-то предприятие с французами. Упрямый человек. И, судя по всему, удачливый.

Имя прозвучало в комнате, и я тихо повторила его про себя.

Эдвард Фейн.

Оно и впрямь было музыкальным: холодным, ровным, чуть чужим.

Отец присел на край кровати и, должно быть, заметил что-то на моём лице, потому что выражение его стало жёстче.

— Даже не думай о глупостях, Киара.

Я подняла на него глаза.

— О каких именно?

— О тех, которые ты всегда успеваешь надумать быстрее, чем следует.

Он взял меня пальцами за подбородок не грубо, но твёрдо.

— Я знаю таких людей. Особенно англичан, которые вдруг начинают поправлять свои дела в колониях. Он, возможно, храбр, раз полез на тигра, но храбрость ещё не делает мужчину подходящей партией.

— А я и не говорила о партиях.

— Пока нет.

Я отвела взгляд, и отец отпустил меня.

— У него есть имя, титул и, скорее всего, большие долги или большие амбиции, — продолжал он. — Такие люди женятся не по сердцу, а по расчёту. Если и станет искать жену, то такую, которая принесёт капитал, связи и гарантию. Не обольщайся.

Я молчала, водя пальцем по резной ручке веера.

Мне хотелось возразить, сказать, что он ничего не понимает, что один-единственный взгляд иногда говорит больше всех расчётов. Но я слишком хорошо знала: отцу бессмысленно возражать, когда он убеждён в своей правоте.

К тому же я не могла признаться даже самой себе, до чего сильно меня задела его сухая, почти деловая оценка того человека, который всего несколько часов назад держал меня на руках так бережно, словно боялся причинить боль.

В дверь снова постучали, и на этот раз, дождавшись разрешения, вошла Джия.

Она замерла на пороге, увидев отца, и быстро опустила глаза.

На ней было платье из светло-зелёного шёлка с модно заниженной талией и узким рядом жемчужных пуговиц на боку. Цвет делал её лицо ещё нежнее, а глаза — ярче. Но даже с румянами на щеках было видно, как она устала.

— Что ты застыла? — сказал отец. — Проходи. Поговори с сестрой. И вразуми её, раз уж ты старшая.

Джия перевела на меня недоуменный взгляд.

— Да, отец.

Он поднялся.

У самой двери обернулся и бросил, уже почти раздражённо:

— Когда поправишься, поедешь со мной благодарить мистера Фейна. Я не люблю оставаться у кого бы то ни было в долгу.

С этими словами он вышел.

Едва дверь закрылась, я приподнялась на локтях.

— О чём это он?

Но Джия уже подошла к кровати и села рядом, не отвечая.

Только теперь я увидела, что ресницы у неё потемнели от слёз, а губы сжаты слишком плотно.

— Как всё прошло? — спросила я тише.

Она пожала плечами.

— Как могло пройти?

— Он был ужасен?

— Нет, — сказала Джия после паузы. — В том-то и дело, что нет.

Это удивило меня так сильно, что я даже на миг забыла о собственных волнениях.

— Рой Томпсон не показался мне чудовищем, — продолжила сестра. — Он вежлив, умён и совсем не похож на тех пошлых стариков, какими я воображала американских богачей. Он почти не отходил от меня, расспрашивал о книгах, о поездках, говорил про Сайгон, про Бразилию… Даже предложил, чтобы после свадьбы я какое-то время жила у него на вилле под Сайгоном, прежде чем мы уедем дальше.

Я осторожно сжала её руку.

— Но?

Джия повернулась ко мне.

— Но ему пятьдесят два года, Киара.

Голос её дрогнул.

— Он всего на два года младше отца. Как мне переступить через это? Как представить, что этот человек станет моим мужем?

Глаза её наполнились слезами, и я, забыв про боль в ноге, придвинулась ближе и обняла её.

— Джи, не плачь. Пожалуйста. Мне больно смотреть, как ты плачешь.

— А мне больно думать о том, что ждёт меня дальше.

Она уткнулась лбом мне в плечо. Я начала гладить её по волосам, как делала всегда, когда мы были детьми и ей снился дурной сон.

— Может, отец ещё передумает, — прошептала я, хотя сама не верила в это.

— Нет, — отозвалась она. — Если он что-то решил, он будет идти до конца.

Некоторое время мы сидели молча.

Потом я вспомнила:

— Папа сказал, что за обедом был мистер Фейн.

Джия чуть отстранилась и посмотрела на меня с таким выражением, что мои щёки снова вспыхнули.

— Был.

— И?

— И он очень красив.

Я отвела взгляд.

— Джия.

— Что? Это правда. Высокий, сдержанный, безупречно вежливый. Из тех мужчин, которые почти ничего не говорят лишнего, но их всё равно замечают сразу.

— Ты нарочно меня мучаешь.

Она впервые за весь вечер чуть заметно улыбнулась.

— А разве ты не хочешь знать?

Я молчала.

— Он много говорил с отцом и с Роем Томпсоном, — продолжала сестра уже серьёзнее. — Со мной тоже был очень учтив. Спрашивал, бывала ли я в Англии, люблю ли я крикет… Словом, всё, что полагается спрашивать хорошо воспитанному англичанину, чтобы не показаться ни слишком холодным, ни слишком любезным.

— И всё?

— Нет.

Она поколебалась.

— Мне показалось, что они с Даниэлем терпеть друг друга не могут.

Я подняла голову.

— Почему ты так решила?

— Когда отец представил их друг другу, Даниэль протянул ему руку, а мистер Фейн помедлил. Совсем немного, но я заметила. И Даниэль тоже заметил. А потом весь обед они разговаривали так, будто под словами у них спрятаны ножи.

В груди у меня странно похолодело.

— Может, они знали друг друга в Англии?

— Может быть. Отец сказал мне только, что младший брат мистера Фейна когда-то учился вместе с Даниэлем.

Мы обе замолчали, каждая думая о своём.

Мне вдруг вспомнилось, как Эдвард смотрел на меня у храма, как бережно поставил на землю, как снова и снова пытался заговорить, не зная, кто я такая. И рядом с этим воспоминанием слова Джии о скрытой неприязни между ним и Даниэлем звучали странно, тревожно, будто откуда-то издалека донёсся первый глухой удар грозы.

— Ты опять улыбаешься, — сказала сестра.

— Нет.

— Да.

— Замолчи.

Джия тихо рассмеялась — не весело, но уже не так безнадёжно, как раньше.

— Значит, он тебе понравился.

Я уткнулась лицом в подушку.

— Мы почти не говорили.

— Это не ответ.

— Джия!

— Хорошо, хорошо.

Она легла рядом поверх покрывала, как накануне ночью, и уставилась в потолок.

— Знаешь, если бы мне встретился мужчина, который убил тигра и потом нёс меня на руках, я бы, наверное, тоже много о нём думала.

Я толкнула её плечом, и она снова засмеялась.

Так мы и проговорили до поздней ночи — уже тише, уже без прежних слёз, хотя тревога никуда не ушла.

Джия рассказывала о гостях, о сплетнях, привезённых из Вьентьяна и Сайгона, о разговорах мужчин после обеда, которые доносились в гостиную сквозь распахнутые двери. Где-то на севере и востоке опять говорили о волнениях, нападениях на французских чиновников, о каких-то казнях, о мятежных провинциях.

— Адмирал Бушар уверял, что всех зачинщиков уже наказали, — сказала Джия. — Но, по-моему, это только значит, что дальше будет хуже.

— Тебя это правда волнует? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но, когда мужчины начинают говорить о спокойствии слишком уверенно, мне всегда кажется, что спокойствие скоро закончится.

Я повернулась к окну.

Над рекой уже взошла луна. Ветер едва шевелил ставни, и в комнате пахло сандалом, воском и чуть уловимой ночной сыростью.

— А мистер Фейн? — спросила я как можно безразличнее.

Джия сразу повернула голову ко мне и хитро сощурилась.

— Что именно мистер Фейн?

— Ничего. Просто… как тебе показалось, какой он?

— Опасный, — ответила она неожиданно.

Я растерялась.

— Почему?

— Потому что слишком хорошо владеет собой. Такие люди редко делают что-то случайно. И всё же он показался мне искренним человеком.

Я долго думала над этими словами.

Когда Джия наконец задремала рядом со мной, я ещё какое-то время лежала без сна и слушала, как перекликаются в саду ночные птицы.

Эдвард Фейн.

Я повторила это имя беззвучно, одними губами.

И сама не заметила, как снова улыбнулась в темноту.

Глава 4 Новый надсмотрщик

На следующее утро дом снова жил так, словно в нём ничего не случилось.

Слуги скользили по галереям с подносами и кувшинами. На кухне стучали ножи. Из сада тянуло свежестью мокрой травы и тяжёлым ароматом цветущих деревьев. Со стороны полей доносились голоса рабочих, редкие окрики надсмотрщика и скрип телег. Всё было как всегда, и всё же мне казалось, будто после того тигра мир чуть сдвинулся, только никто, кроме меня, этого пока не замечал.

Нога болела меньше, и после завтрака мне уже позволили спуститься вниз.

Отец сидел в кабинете за высоким резным столом из тёмного дерева. Комната эта всегда казалась мне слишком тяжёлой: зелёные жалюзи, охотничьи литографии на стенах, массивные шкафы с книгами по коммерции и праву, сейф в углу, запах кожи, табака и бумаги. Здесь не было ничего от матери. Всё принадлежало отцу, даже воздух.

Когда мы с Джией вошли, он курил сигару и просматривал какие-то бумаги. Напротив стоял Даниэль с расстёгнутым воротом рубашки и встревоженным выражением лица, которое он пытался скрыть привычной скучающей насмешкой.

— На следующей неделе мы едем во Вьентьян, — произнёс отец, даже не посмотрев на нас. — Губернатор устраивает матч по поло. Будет вся знать.

Он говорил так, словно объявлял не о поездке, а о военной кампании.

Даниэль держал в руках один из отцовских финансовых отчётов и хмурился всё сильнее.

— Отец, — сказал он, — ты вложил почти все деньги, полученные от последней продажи риса, в американские бумаги?

Отец вынул сигару изо рта и неторопливо стряхнул пепел.

— И что с того?

— Так не делают.

В голосе Даниэля звучало раздражение, но за ним я расслышала ещё кое-что — настоящее беспокойство.

— Нельзя класть всё в одну корзину. Особенно сейчас. Даже в Оксфорде это понимают.

Отец коротко усмехнулся.

— В Оксфорде, как я вижу, тебя научили только красивым словам и сомнительным привычкам. Эти бумаги самые надёжные из того, что сейчас есть на рынке. Остальными скоро можно будет разве что подтираться.

Даниэль моргнул.

— Ты что-то знаешь?

Отец не ответил сразу. Только затянулся и выпустил дым в полуоткрытое окно.

Потом наконец поднял взгляд и остановил его на нас с Джией.

— Это не для женских ушей. Ступайте.

Мы одновременно присели в коротком поклоне и вышли так быстро, как только позволяли приличия. Только оказавшись в коридоре, Джия облегчённо выдохнула.

— Когда мужчины начинают говорить о деньгах таким тоном, мне всегда хочется бежать куда-нибудь очень далеко.

— В Америку? — спросила я.

— Хотя бы в сад.

Мы обе невольно улыбнулись и пошли по галерее к лестнице, ведущей в заднюю часть дома.

Сад после душного кабинета отца показался мне почти праздником. Воздух здесь был лёгким, с зелёной прохладой листвы и редкими всплесками света на влажных дорожках. Где-то в манговых кронах перекликались птицы, а из дальней части двора доносилось монотонное постукивание — кто-то чинил ящики для перевозки.

— Чем займёмся сегодня? — спросила я.

— Поедем к Тале, — сразу ответила Джия, словно решение давно уже созрело в ней. — Она вернулась из Парижа и наверняка умирает от желания рассказать обо всех, кто там развёлся, разорился или завёл нового любовника.

— И поставить свои пластинки, — оживилась я. — Если она снова включит чарльстон, я потребую у неё урок.

— Потребуешь? — рассмеялась Джия. — Ты и без того танцуешь так, будто родилась в Нью-Йорке.

— Вовсе нет. Я танцую лучше.

Мы как раз поднимались к себе переодеваться, когда у дверей моей комнаты нас встретила Парамита.

Она несла свежевыглаженное платье и, заметив нас, остановилась с тем самым видом, который всегда означал: ей известно нечто интересное, но она готова помучить нас прежде, чем рассказать.

— Чаонинг, машина будет готова через полчаса, — сообщила она.

— Тогда спасай меня, — сказала я, входя в комнату. — Я не знаю, что надеть.

На кровати уже лежал настоящий цветной хаос: шёлк, шифон, кружева, бисер. Модные платья, привезённые отцом из Вьентьяна и Сайгона, казались мне иногда слишком европейскими для нашей жары и слишком открытыми для вкуса Пеи, но отказаться от них значило бы немедленно навлечь на себя семейную бурю.

Я взяла в руки два платья — одно оттенка чайной розы, другое бледно-голубое.

— Какое?

Парамита задумчиво посмотрела сначала на одно, потом на другое.

— Госпоже идёт всё, — ответила она.

— Это не помощь.

— Тогда чайная роза, — сдалась она, улыбаясь. — В нём вы похожи на цветок.

— Она всегда так говорит, когда не хочет выбирать, — заметила Джия, садясь у зеркала, чтобы поправить шляпную ленту.

Сегодня она надела белое платье, узкое в бёдрах и свободно падавшее к коленям, с длинной ниткой жемчуга на груди. На её губах была яркая красная помада, и, хотя я знала, что на душе у неё всё ещё тяжело после разговора о Рое Томпсоне, выглядела она ослепительно.

Я уже собиралась надеть серьги, когда вдруг заметила на запястье Парамиты тонкий браслет — простой, медный, с маленькой подвеской в виде листа.

— Что это? — спросила я, сразу забыв о серьгах.

Парамита смутилась так мило, что Джия мгновенно поднялась с места.

— Покажи.

Мы обе уставились на браслет с тем суровым интересом, с каким генералы, наверное, изучают карту перед сражением.

Щёки Парамиты порозовели.

— Это… подарок.

— От кого? — спросили мы почти одновременно.

Она опустила глаза.

— От Донга.

Перед моими глазами сразу возник долговязый молодой рабочий с тёмными, решительными глазами и сильными руками. Я несколько раз видела его на полях и в конюшнях. Он всегда почтительно кланялся нам, но смотрел на Парамиту так, будто для него остального мира попросту не существовало.

— Так он всё-таки решился, — пробормотала Джия.

— И уже ходил к родителям, — призналась Парамита. — Отец согласился. Я приняла подарок.

Мы с Джией переглянулись и одновременно расплылись в улыбках.

— Значит, скоро в доме будет свадьба, — сказала я.

— Только не говорите Пее, — испуганно шепнула Парамита. — Она начнёт плакать от счастья и заставит меня три дня подряд готовить подношения.

Я рассмеялась.

— Мы сохраним твою тайну. Пока.

Парамита уже открыла рот, чтобы ответить, но тут в коридоре раздались мужские шаги. Тяжёлые, неторопливые. Такие шаги не принадлежали ни одному из наших привычных слуг.

Мы вышли из комнаты почти одновременно.

У самого входа в дом стоял незнакомый мужчина.

На нём была простая рубаха и тёмные штаны. В руке он держал короткий чёрный хлыст и лениво, почти играючи, проводил пальцем по кожаному ремешку. Лицо у него было узкое, смуглое, с тонкими усами и прищуренными глазами, в которых жило что-то холодное и неприятное. Он жевал табак или бетель — я не поняла, — и даже в том, как он стоял, чувствовалась дерзкая самоуверенность.

Едва увидев его, Парамита так резко отступила назад, что почти спряталась за моим плечом.

Я почувствовала, как напряглась Джия рядом со мной.

— Кто вы такой? — спросила она по-лаосски.

Мужчина склонил голову в почтительном, но не слишком глубоком поклоне.

— Чао Конг, — ответил он. — К господину Марэ.

Вьетнамец.

Я не смогла бы объяснить, почему именно это слово мгновенно сделало его ещё опаснее в моих глазах. Возможно, дело было в том, как отец и его гости говорили о волнениях во Вьетнаме; возможно, в том, как сам Чао Конг держался — не как человек, просящий место, а как тот, кто уже знает себе цену и не собирается никому угождать.

Из кабинета выглянул отец.

— Конг! — бросил он. — Идите сюда.

Потом увидел нас. Его взгляд скользнул по нашим платьям, перчаткам и шляпкам.

— А вы куда собрались?

— К Тале Вилар, папа, — ответила я. — Она недавно вернулась из Парижа.

— Знаю, — сухо сказал отец. — И наверняка снова будет устраивать свои бессмысленные танцы с праздной молодёжью.

— Мы ненадолго, — быстро вставила Джия.

— Вернётесь к обеду.

Она чуть заметно помрачнела.

— Так рано?

— Да, так рано. На обед приедет мистер Томпсон.

При имени американца лицо Джии почти не изменилось, но я всё равно увидела, как сжались её пальцы на сумочке.

Отец уже собирался скрыться в кабинете, когда я заметила: Чао Конг, проходя мимо, на одну короткую секунду остановился и посмотрел прямо на Парамиту. Не как слуга смотрит на девушку из хозяйского дома. Не как мужчина смотрит на красивую женщину. А как хищник приценивается к тому, что считает возможной добычей.

Парамита побледнела так сильно, что это было заметно даже под её смуглой кожей.

Я инстинктивно шагнула чуть в сторону, заслоняя её собой.

— Кажется, отец ждёт вас, господин Конг, — сказала я по-французски.

Он перевёл взгляд на меня.

И этот взгляд мне не понравился ещё больше, чем прежний.

В нём была не просто наглость, а что-то вызывающе пристальное, словно он проверял, испугаюсь ли я первой. Потом уголок его рта чуть дёрнулся, и он всё же пошёл в кабинет.

Только когда дверь за ним закрылась, Парамита шумно выдохнула.

— Кто это был? — спросила Джия.

— Новый надсмотрщик, госпожа, — еле слышно сказала Парамита. — Господин нанял его на прошлой неделе.

— Вьетнамца? — переспросила я.

Она кивнула.

— И вы боитесь его? — спросила Джия.

Парамита быстро опустила глаза.

— Он… нехороший человек.

Больше она не сказала ничего, но этого было достаточно, чтобы по спине у меня пробежал неприятный холод.

Через несколько минут мы уже сидели в автомобиле.

За рулём, как всегда, был Рахул, наш шофёр-индиец в аккуратном красном тюрбане. Машина мягко тронулась по дороге, оставляя позади белый дом Марэ, зелёные поля и тень манговой аллеи.

— Не понимаю, зачем отцу понадобился такой человек, — сказала Джия, как только мы выехали за ворота. — Можно только представить, какими методами он будет держать работников в повиновении.

Я смотрела в окно, но перед глазами у меня всё ещё стояли лицо Парамиты и тот короткий, липкий взгляд Чао Конга.

— Возможно, именно поэтому отец его и нанял, — тихо сказала я.

Джия ничего не ответила.

За окнами тянулся Лаос, ослепительно прекрасный и будто бы совершенно равнодушный к человеческим страхам. Зелёные долины уходили к фиолетовым холмам, река сверкала меж деревьев, а на горячем голубом небе не было ни облачка.

Иногда мне казалось, что в такой красоте не может случиться ничего по-настоящему дурного.

Но в последнее время это чувство всё чаще меня обманывало.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Передо мной на миг снова возникло другое лицо — не узкое и жёсткое, как у Чао Конга, а спокойное, светлоглазое, с падающими на лоб каштановыми волосами.

Эдвард Фейн.

И я вдруг поняла, что думала о нём всякий раз, когда мне становилось тревожно, как будто одно воспоминание о нём было способно отогнать тень другого.

Это было глупо.

Именно поэтому я не призналась бы в этом даже Джии.

Глава 5 Побег Киары

Вилла семьи Вилар стояла на окраине Вьентьяна, если, конечно, это место вообще можно было считать частью города, а не отдельным маленьким королевством, где царили французские привычки, лаосская жара и деньги, способные превратить дальнюю колонию в подобие легкомысленного европейского сна.Дом был большой, светлый, с широкими ставнями, высокими окнами и длинной террасой, выходившей на зелёную долину. Вокруг тянулся сад с ухоженными дорожками, пальмами, белыми каменными вазами и клумбами, где росли такие цветы, названий которых я никогда не могла запомнить, хотя видела их десятки раз. Всё здесь было слишком красивым, слишком устроенным и слишком беспечным, именно поэтому я всегда любила бывать у Талы.Едва наш автомобиль остановился у подъезда, как входная дверь распахнулась и на ступени выбежала сама хозяйка дома.Тала Вилар была из тех девушек, которые входили в комнату так, будто заранее знали: все взгляды вот-вот обратятся на них. Тала была совершенной француженкой без смешения кровей: тонкое лицо, живые тёмно-синие глаза, изящный нос, бледная кожа, коротко подстриженные по последней моде волосы, тщательно уложенные под шляпкой. И при этом в ней было столько дерзкой, молодой энергии, что рядом с ней невозможно было долго оставаться серьёзной.— Джия! Киара! — воскликнула она, целуя нас по очереди и обдавая густым, сладковато-пудровым ароматом Chanel 5. — Ну наконец-то. Я уже начала думать, что вы совсем одичали на своих плантациях и перестали узнавать музыку.— Ты же только вчера вернулась из Парижа, — заметила Джия.— И именно поэтому вы должны немедленно меня выслушать, — отрезала Тала, хватая нас под руки. — Идёмте. Я умираю от желания рассказать всё сразу.Из дома уже доносилась музыка.Не тихая, как подобает благовоспитанному утреннему визиту, а живая, почти вызывающая, с ритмом, от которого ноги сами вспоминали, что созданы не только для чинной ходьбы по галереям. Мы вошли в просторную гостиную, и я на мгновение остановилась на пороге.Комната была полна молодых людей.Не слишком много, но достаточно, чтобы сразу понять: Тала, как всегда, преуменьшила масштаб своего «маленького сбора». Повсюду смеялись, двигались, перекрикивали музыку, тянулись к подносам с шампанским и лимонадом. Патефон в углу играл фокстрот, и двое парней уже пытались вовлечь в танец двух хохочущих девушек в платьях с бахромой.— Ты сказала, что здесь будет совсем немного людей, — пробормотала Джия мне на ухо.— Здесь и есть немного, — беззаботно отозвалась Тала, подслушав. — Всего-то человек пятнадцать. Я проявила удивительную сдержанность.Она выхватила у проходящего бой два бокала с шампанским и сунула их нам.— Держите. Вам это понадобится.Обычно я не пила до полудня, но в тот день даже пузырьки в бокале казались частью особенной, беззаботной магии, которую умела создавать только Тала.В гостиной было жарко, шумно, накурено, но приятно. За распахнутыми окнами колыхались шторы, и оттуда время от времени тянуло горячим ветром с запахом листьев и пыли. Пол блестел так ярко, будто его натирали с самого рассвета. На диванах валялись шёлковые шали, длинные перчатки, чьи-то сумочки. На маленьких столиках уже теснились тарелки с фруктами, пирожными и бокалами, из которых никто толком не пил до конца.— Киара Марэ? — спросил высокий молодой человек с волнистыми светлыми волосами, появляясь передо мной так внезапно, будто вырос из воздуха.Я кивнула.— Франсуа Герен. Кузен Талы. И ваш покорный слуга, пока звучит музыка.Не дожидаясь моего согласия, он слегка поклонился и протянул руку. Я едва успела отдать пустой бокал проходящему слуге, как Франсуа уже увлёк меня в середину комнаты.Играл чарльстон.Если бы отец мог увидеть нас в ту минуту, он, наверное, лишился бы последних остатков душевного спокойствия. Девушки высоко поднимали руки, смеялись, сбивались с ритма, снова входили в него. Бахрома на платьях дрожала и взлетала в такт шагам. У кого-то слетела лента с волос. Кто-то слишком громко крикнул от восторга. И всё это было так далеко от размеренной правильности дома Марэ, что я почти сразу почувствовала себя счастливой.После нескольких танцев мы с Джией уже сидели на широкой террасе, где ветер всё-таки был чуть милосерднее, и переводили дыхание. Перед нами открывался вид на долину, ярко-зелёную, залитую солнцем, уходившую к далёким лиловым холмам. Внизу серебрилась полоска воды. За спиной всё ещё играла музыка, а рядом, на подушках и плетёных креслах, расположились остальные гости.Франсуа и его темноволосый друг, имени которого я так и не запомнила, решили, видимо, что ухаживать за нами с Джией было их священным долгом. Они без конца подносили то тарелку с нарезанным ананасом, то новый бокал, то холодный лимонад.— И тогда я говорю ему: «Домчи, брат, быстрее, мне в порт», — вещал Франсуа, доводя Джию почти до слёз смеха. — А он оборачивается и отвечает мне на чистейшем французском: «Простите, месье, но я не рикша».Джия, смеясь, прижала пальцы к губам.Я тоже смеялась так, что у меня сводило живот. После тяжести последних дней мне вдруг сделалось почти стыдно за то, как легко может вернуться радость. Будто она только и ждала подходящей музыки, шампанского и общества достаточно беспечных людей, чтобы снова захватить меня целиком.Тала сидела чуть поодаль на низком диванчике, вытянув ноги в шёлковых туфлях, и курила через длинный мундштук с тем видом, который позволителен только девушке, воспитанной так, словно мир был создан в первую очередь для её удовольствия.— Всё-таки я вам скажу, — проговорила она, выпуская тонкую струйку дыма, — Лаос — очаровательная дыра.Кто-то из парней расхохотался.— Ты только вчера вернулась, а уже оскорбляешь страну, которая кормит твою семью.— Я не оскорбляю, а констатирую, — отрезала Тала. — Что здесь есть? Жара, духота, комары, скучные чиновники и бесконечные разговоры мужчин о налогах. Париж — вот столица мира. Всё остальное — лишь предместья.— Англичане с тобой бы поспорили, — заметил Франсуа.— Англичане ничего не понимают в настоящем шике, — сказала Тала. — Назовите мне хоть одного великого британского модиста. Ну? Вот именно. Шанель и Скиапарелли — вот имена, которым подчиняется весь свет.— Кузина, ты ведь говорила, что сегодня ждёшь какого-то англичанина, — лениво протянул Франсуа, подмигивая ей. — Пусть придёт и защитит честь своей нации.Тала улыбнулась уголком губ, явно довольная произведённым эффектом.— Не просто англичанина, — сказала она. — Лорда.Внутри у меня что-то едва заметно дрогнуло.— Уж не мистера ли Фейна? — спросил кто-то.— Именно, — ответила Тала, стряхивая пепел в пепельницу. — Эдвард Фейн. Отец виделся с ним по делам и настоял, чтобы я его пригласила. Говорит, он полезный человек.Полезный человек.Я почти не слышала больше ничего из того, что говорили вокруг.Имя прозвучало так буднично, так просто, и в то же время у меня мгновенно похолодели пальцы в шёлковых перчатках. Я перевела взгляд на Джию.Она, заметив это, едва заметно улыбнулась мне и чуть пожала плечами, будто говоря: «Ну вот, твоя судьба сама идёт к тебе навстречу, и что ты теперь будешь делать?»Я и сама не знала.Мне казалось, что я одновременно хочу увидеть его и совершенно этого не вынесу.— Ты бледнеешь, — тихо заметила Джия.— Мне жарко.— Разумеется.Я отвернулась к долине, пытаясь унять вдруг участившееся сердцебиение.Что, если он меня узнает?Что, если не узнает?Что, если решит, что я нарочно скрыла от него, кто я такая?Что, если, наоборот, вообще не думал обо мне с того самого часа у леса?Все эти вопросы налетели сразу — глупые, бесполезные, мучительные.И именно в этот миг снизу, со стороны подъездной аллеи, донёсся звук мотора.Тала мгновенно поднялась и подошла к перилам террасы.— А вот и он.После этих слов я уже не помнила, как встала.Кажется, бокал в моей руке чуть дрогнул. Кажется, Джия что-то сказала мне вполголоса. Кажется, музыка всё ещё играла. Но всё это стало вдруг таким далёким, словно происходило по ту сторону стекла.Я увидела, как на дорожке останавливался тёмный автомобиль. Увидела мужскую фигуру, выходившую из него.Белый костюм.Прямая осанка.Тёмные волосы.Мне показалось, что воздух вокруг стал гуще и я не могу вдохнуть.— Киара? — тихо сказала Джия.Но я уже резко повернулась и почти бегом пошла вглубь дома. Не знаю, чего я хотела: скрыться, успокоиться, исчезнуть или просто выиграть несколько лишних секунд. Я только чувствовала, что не могу вот так, сразу, выйти к нему навстречу вместе со всеми, словно между нами ничего не было, кроме формального знакомства, которого, по правде говоря, и не состоялось.Я скользнула за колонну в холле и прижала к груди сумочку.Через несколько мгновений в дом вошёл он.Голоса гостей оживились. Кто-то засмеялся. Тала с привычной грацией хозяйки протянула ему руку.— Мистер Фейн, какая честь.— Мисс Вилар, — ответил он с лёгким поклоном, и даже отсюда я услышала его голос. Тот самый. Ровный, негромкий, такой, который почему-то запоминается телом быстрее, чем памятью.— Надеюсь, на этот раз вы скажете, что приехали ради меня, а не по настоятельной воле моего отца, — кокетливо заметила Тала.— Боюсь, это поставило бы меня в положение лжеца, — отозвался он.Раздался смех.Я стояла за колонной, почти не дыша.Он был всего в нескольких шагах, и всё же мне казалось, будто между нами растянулась целая пропасть: храм, лес, тигр, автомобиль, мой красный шарф, его непонимание того, кто я такая.Джия оказалась рядом раньше, чем я успела её позвать.— Что ты делаешь? — шепнула она. — Прячешься?— Да.— Это нелепо.— Я знаю.— Тогда выйди.— Не могу.Она посмотрела на меня с тем терпеливым отчаянием, какое бывает только у старших сестёр.— Киара, если он тебя узнает, это хорошо. Если не узнает, тем более нужно, чтобы вы наконец познакомились как следует.— Нет.— Ты ведёшь себя как ребёнок.— Возможно.Джия собиралась сказать что-то ещё, но в этот момент к ней уже обратился Эдвард.— Мисс Марэ.Я вся сжалась.Он стоял совсем близко, я видела только часть его плеча и линию щеки, потому что всё ещё пряталась за колонной, как последняя трусиха.— Рад снова видеть вас, — сказал он Джии.— Взаимно, мистер Фейн.Её голос прозвучал удивительно спокойно, и я мысленно благословила сестру за эту выдержку.— Как вам приём у мисс Вилар? — спросила она.— Достаточно оживлённый, чтобы пожалеть о своём опоздании.Я слышала, как он слегка повернулся, вероятно, оглядывая комнату.— Надеюсь, ваша сестра тоже здесь?У меня внутри всё оборвалось.— Киара? — переспросила Джия ровным тоном. — Кажется… нет. Она плохо себя чувствовала и потому осталась дома.Лгать у Джии получалось куда лучше, чем у меня.— Жаль, — сказал Эдвард после короткой паузы.Джия повела его дальше, к гостям, к террасе, к разговорам о рудниках, Париже и бог знает о чём ещё. Я подождала несколько секунд, а потом, воспользовавшись тем, что все были отвлечены, быстро выскользнула из холла, спустилась по боковой лестнице и почти бегом направилась к автомобилю.Рахул, увидев меня одну, удивлённо распахнул глаза.— Домой, — сказала я, опускаясь на сиденье.— Но, чаонинг, ваша сестра…— Сестра вернётся позже. Поезжай.Машина мягко тронулась.Только когда вилла Вилар скрылась за деревьями, я позволила себе выдохнуть и откинуться на спинку сиденья.Сердце всё ещё колотилось слишком быстро. Ладони были холодными.Я закрыла глаза и попыталась успокоиться.Но вместо покоя пришло совсем другое чувство — досада. На собственную трусость.На то, что я уехала, даже не дав ему возможности увидеть меня и узнать.

Глава 6 Встреча у реки

Едва я вернулась домой и сняла платье, надев простое сари, как пришла Пея и повела меня к реке, где уже собралось много женщин. Среди них я сразу узнала Парамиту. На зелёной траве, на круглых подносах, лежали свежесрезанные бутоны лотосов.

При моём появлении женщины поднялись и поприветствовали меня.

— Чаонинг Киара.

Я так же сложила руки, здороваясь, и тут же заметила, что уже много бутонов лотосов было сложено.

Это старинная традиция в Азии, особенно в Сиаме и Лаосе, — срывать ещё не распустившиеся бутоны лотосов, а затем складывать их лепестки. Кропотливый труд, в котором нужна нежность тонких женских пальцев. Мне, если честно, никогда не хватало терпения сложить лепестки красиво, и мама, а затем Пея, всегда помогали мне.

Нянюшка положила передо мной поднос, и я начала складывать свой первый цветок. Пахло листвой и илом, жужжали насекомые. Мы сидели в тени деревьев. С реки набегал лёгкий ветерок и развевал мои распущенные волосы. Через какое-то время мои пальцы затекли, белые лепестки не слушались и никак не хотели складываться так, как я задумала.

— А! Больше не могу! — воскликнула я раздражённо, бросая цветок. — Не хочу этим заниматься.

Пея сдвинула брови. В её глазах читалось неодобрение.

— Мы не можем делать только то, что хотим, госпожа, — проговорила она.

— Чаонинг, позвольте, я вам помогу? — подсела ко мне Парамита. — Смотрите: зелёные лепестки надо загибать внутрь, следующие — уже наружу. Попробуйте вместе со мной, госпожа.

Я внимательно наблюдала за пальчиками Парамиты, пытаясь повторить за ней. И у меня получилось — пусть не столь аккуратно, как у неё, но всё же.

Сложенные лотосы ровно обрезали, привязали к палочкам и обернули широкими зелёными листьями. Получились красивые букеты.

— Почему ты так испугалась этого господина Конга сегодня утром? — тихонько спросила я Парамиту по-французски, чтобы большинство не могло нас понять.

При этом вопросе красивые глаза Парамиты снова погрустнели.

— Жестокий он, госпожа. Словно дикий шакал.

— Он обижает тебя?

Она покачала головой.

— Нет. Он… Прошу, чаонинг, не обращайте внимания, — вдруг испугалась она и пересела от меня.

Как только все букеты были готовы, женщины понесли их на подносах к деревянному причалу. Мы опустились на колени и стали ждать. Вот-вот должна была показаться лодка монаха, направлявшегося в храм. Ему и предназначались цветы в качестве подношения.

— Ох, забыла ещё один поднос с цветами! — всплеснула руками Пея. Лодка приближалась.

— Я сбегаю, нянюшка, — сказала я, вставая, и побежала к тому месту под деревьями, где мы делали букеты.

Я увидела оставленный поднос с лотосами, взяла его и хотела уже было направиться обратно, но тут кто-то встал у меня на пути.

Я подняла глаза и так замерла. Передо мной стоял Эдвард Фейн и улыбался.

Он был без шляпы. Вечерний свет лежал на его волосах, скулах и воротнике светлого костюма. Лицо его казалось ещё более чётким, чем я запомнила, а серые глаза смотрели с тем самым вниманием, от которого у меня снова сбилось дыхание.

Он перевёл взгляд на поднос у меня в руках, потом на моё лицо и чуть улыбнулся.

— Кажется, мы снова встретились, — сказал он по-французски.

Дрожь охватила меня с головы до ног. Поднос с цветами упал из моих рук. Я отвернулась, накрыв голову концом сари.

— Разве мы не знакомы? — услышала я его голос совсем рядом. — Почему прячешься?

О великий Будда! Я пропала. Как он здесь оказался? Что делать? Бежать! Точно!

Я хотела было броситься прочь, но Эдвард схватил меня за предплечье и развернул к себе.

— Я полагаю, нам пора познакомиться, — улыбнулся он и опустил шарф с моего лица.

Сколько будет продолжаться это недоразумение? Дольше скрывать от него, кто я есть на самом деле, было бессмысленно, иначе я разрушила бы ту симпатию, которая возникла у него ко мне.

— Благодарю, месье, — наконец ответила я на английском.

Эдвард замер, поражённый.

— Вы говорите по-английски?

— Да.

От стыда я боялась поднять на него глаза. Страшно было представить, что он теперь обо мне думает.

— Прошу прощения, месье, что в первую встречу ввела вас в заблуждение, — начала я, теребя сари. — Я находилась в состоянии шока после нападения тигра.

Некоторое время Эдвард внимательно рассматривал меня с головы до ног.

На мгновение мне захотелось провалиться сквозь землю.

Он смотрел на меня слишком внимательно и слишком долго.

Потом сказал очень спокойно:

— Вам не за что извиняться. После такого потрясения вы никому ничего не должны были объяснять.

Он отпустил край подноса и слегка поклонился.

— Позвольте представиться как следует. Эдвард Фейн.

Я сделала лёгкий поклон.

— Киара, — ответила я. Потом, понимая, что отступать уже поздно, добавила: — Киара Марэ.

Я смотрела на него и видела, как лицо его медленно изменилось, особенно выражение серых глаз. Что-то пробежало в них — незаметное, едва уловимое. Какой-то холод.

— Вы младшая дочь мистера Эдмонда Марэ?

— Да.

Наступила короткая пауза.

— Мистер Фейн, — проговорила я, не выдержав молчания, — надеюсь, я не оскорбила вас?

Он улыбнулся. Улыбка была безукоризненно вежливой.

И от этого мне стало ещё тревожнее.

— Нет, мисс Киара. Разумеется, нет. Вчерашнее происшествие было достаточно тяжёлым, чтобы не требовать от вас соблюдения всех правил знакомства. Как ваша нога?

Слишком ровный голос. Слишком выверенный.

— Намного лучше, благодарю.

— Куда нести поднос? — спросил Эдвард.

Ох, я совершенно забыла о подношении! Пея будет недовольна.

— К причалу.

— Тогда позвольте, я провожу вас.

И мы пошли по траве в сторону реки, вдоль кустов, усыпанных душистыми персиково-белыми цветами. Лодка с монахами как раз подплыла, когда мы спустились по деревянным ступеням. Другие лаосцы, завидев Эдварда, засмущались и начали без конца кланяться. Пея тоже сложила руки в приветствии, но сразу нахмурилась. Едва подносы с букетами преподнесли монахам, она подскочила ко мне, готовая, как и вчера, спасать меня от этого господина.

— Всё хорошо, Пея, — успокоила я её, улыбаясь. — Мистер Фейн — знакомый семьи.

— Да, лао, не беспокойтесь, я не причиню вреда вашей чаонинг, — с задором произнёс Эдвард. — С вашего позволения, я могу проводить мисс Киару до дома?

Пея онемела на мгновение. Эдвард продолжал смотреть на неё, чуть склонившись и ожидая ответа.

— Конечно, господин, — наконец пробормотала нянюшка, зардевшись от смущения.

Томительно жаркое солнце сияло на кобальтовом небе. Кроны тюльпановых деревьев с крупными оранжевыми цветами особенно ярко выделялись на его фоне. Эдвард шёл рядом со мной, Пея — в нескольких шагах позади.

— Почему вы носите сари, мисс Киара? — спросил наконец он.

Я коснулась складки на плече.

— Моя мать была родом из Индии. Она носила сари всю жизнь и приучила к этому нас с Джией.

Сейчас, находясь рядом с ним так близко, я могла рассмотреть его. Линия челюсти, манера речи, движения, безукоризненность в одежде — всё в Эдварде Фейне говорило о его высоком происхождении. В Англии это называлось породой.

— Мисс Джия говорила, что ваша матушка скончалась. Давно ли?

— Да, — ответила я, опуская глаза. — Я была совсем ребёнком.

Сестра рассказывала мне, что первое время после смерти матери я то и дело уходила спать в её комнату.

— То сари, в котором я была, когда мы впервые встретились, мама часто носила в молодости, — пояснила я.

— Понимаю, — Эдвард задумался и потом добавил уже мягче: — Приходит время, мисс Киара, когда надо отпускать ушедших близких. Это самое лучшее, что мы можем сделать ради них и ради самих себя. Надо жить дальше.

— Вы правы, мистер Фейн, — я помедлила. — Вы говорите об этом так, словно тоже кого-то теряли.

— Да, брата, — ответил он, а затем после паузы добавил: — И отца. Они ушли один за другим.

Эдвард произнёс это как можно более сухо, но я уловила глубокую печаль за внешней маской холодности.

— Мои соболезнования. Вам было тяжело.

Эдвард улыбнулся, взгляд его был устремлён вдаль, на высокий холм.

— Тяжело? Да, полагаю, что так. Но хуже всего пришлось матери: она так и не смогла оправиться от утраты. Горе повредило её разум.

Он выглядел таким отстранённым, ушедшим в свои мысли, что я едва сдержалась, чтобы не коснуться его плеча.

— Вы сказали мне, что нужно отпускать умерших, чтобы жить дальше. Но смогли ли вы сделать это сами, мистер Фейн? — улыбнулась я.

На этот раз он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

В серых глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло.

— Полагаю, — сказал он с безукоризненной учтивостью, — нам лучше поспешить, мисс Киара.

Только теперь я поняла, что снова переступила какую-то невидимую черту. И почему-то это задело меня сильнее, чем следовало бы.

Когда мы подошли ближе к дому, из-за деревьев уже виднелись автомобили гостей.

Я сразу узнала автомобиль Даниэля и кабриолет Эдварда.

— Сегодня утром я повстречал мисс Джию в доме у господина Вилара и предложил подвезти её до дома, — объяснил Эдвард.

Нам навстречу вышел бой и, поклонившись, сообщил:

— Господа в саду.

Обогнув дом по извилистой тропинке, мы направились к беседке, где уже собралось немало людей. Первой увидела нас Джия, и глаза её тут же расширились.

— Киара, ты всё-таки встретилась с мистером Фейном, — произнесла она, делая ударение на слове «всё-таки».

Рядом с ней стоял высокий широкоплечий мужчина с тёмными волосами, тронутыми сединой.

— Позволь представить тебе мистера Роя Томпсона, — сказала сестра, указывая на мужчину. — Мистер Томпсон, моя младшая сестра Киара.

Он поклонился с достоинством, но без высокомерия.

— Мисс Киара, приятно познакомиться.

— Как поживаете, мистер Томпсон? — поприветствовала я его.

— Благодарю, всё прекрасно. Сегодня чудесная погода, совсем не душно, — улыбнулся американец, потом перевёл взгляд на Эдварда. — Мистер Фейн, полагаю?

— Да, совершенно верно, — ответил Эдвард. — Приятно встретиться, мистер Томпсон.

— Я много слышал о вас от сэра Коллинза. Вы ведь играете в поло в следующую среду у губернатора? Я уже сделал ставку на победу вашей команды.

Эдвард улыбнулся.

— Ну что ж, теперь мне не остаётся ничего иного, как победить.

Мужчины рассмеялись.

Честно говоря, наружность мистера Томпсона потрясла меня. Он и в самом деле не выглядел на пятьдесят два.

Сильная, энергичная фигура, открытый взгляд голубых глаз. Ничего общего с тем свиноподобным существом, которое я рисовала себе при мысли о предполагаемом муже Джии. И чем больше он говорил, тем легче мне становилось на душе. Возможно, эта партия не так уж и плоха.

Я посмотрела на Джию. Она спокойно улыбалась, делая вид, что не замечает горячего взгляда, который мистер Томпсон то и дело останавливал на ней.

Томпсон и Эдвард легко нашли общий язык. Через пару минут к нам подошёл отец.

— А, Фейн, отлично, что ты здесь, — начал он сразу. — Позволь узнать, почему ты скрыл от нас всех, что именно твой меткий выстрел убил тигра-людоеда, напавшего на мою Киару? Теперь получается, я у тебя в долгу, а долги я не люблю. Требуй награды.

— Не стоит беспокоиться, мистер Марэ, никакого долга у вас передо мной нет, — ответил Эдвард максимально учтиво. — И наилучшая награда для меня — знать, что с мисс Киарой ничего не случилось.

Отец хмыкнул, а я зарделась от удовольствия.

— Киара, что это опять на тебе? — нахмурился отец, окидывая красное сари недовольным взглядом. — Ступай переоденься немедленно. Европейскую одежду, а не индийские тряпки.

Грубость Эдмонда Марэ явно смутила мужчин, но для нас с сестрой это была обычная форма общения. Приказы отца необходимо было сразу выполнять.

— Прошу простить меня, господа, — произнесла я, потупив взор.

— По-моему, мисс Киара выглядит просто обворожительно в сари, — услышала я голос Эдварда. — А вы как считаете, мистер Томпсон?

— Да, юная мисс выглядит словно индийская принцесса, — произнёс американец, тепло улыбаясь.

Я посмотрела на сестру. Взгляд её зелёных глаз, направленный на мистера Томпсона, изменился. Американец заметил это, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Я невольно улыбнулась. Похоже, нежное сердечко Джии потихоньку сдаётся.

Я перевела взгляд на Эдварда. Он смотрел куда-то мне за спину. Его маска учтивости исчезла, и вместо неё на лице проступило выражение ледяной ненависти.

Я обернулась, чтобы проследить за его взглядом: на широкой террасе, смеясь во всё горло, стоял Даниэль, а рядом с ним — Джон Картер.

Я похолодела от страха. Я ненавидела Джона Картера.

Глава 7 Непримиримые враги

Я поднялась по широкой тиковой лестнице к себе в комнату, чтобы переодеться.

Но мысли то и дело возвращались к Эдварду Фейну и к его ледяному взгляду, направленному на Джона Картера или… на моего брата.

Джон Картер был лучшим другом Даниэля и его сокурсником по Оксфорду. Он принадлежал к нуворишам, и потому во многие аристократические дома Англии ему был заказан вход. За это он ненавидел всех аристократов жгучей ненавистью.

Они с его отцом, мистером Картером, обладали колоссальными средствами и влиянием, и ничто не доставляло им большего удовольствия, чем довести очередную богатую семью до разорения и полного упадка.

Мой отец вёл дела с компанией Картера. В этом плане Эдмонд Марэ не отличался брезгливостью. Правда, ему не нравились манеры Джона, но Даниэль уверял, что его друг — славный малый, и потому тот был частым гостем в нашем доме.

Для нас с сестрой было настоящей пыткой сидеть за одним столом с Джоном Картером. Он жадно любил внимание и не упускал возможности пустить в ход одну из своих неуместных шуточек.

Мороз пробегал по коже каждый раз, когда влажные карамельные глаза Джона Картера останавливались на мне, а его тонкие губы растягивались в похотливой усмешке. Я боялась его. Я знала, что такие люди, как он, не умеют любить: они лишь используют всё и всех вокруг, в том числе и женщин, а потом выбрасывают, когда наиграются.

— Нет, — тряхнула я головой, распахивая шкаф, — сегодня я не буду думать о мерзком Джоне Картере.

Тем более мне надо предстать перед Эдвардом во всём великолепии, ведь это будет первый раз, когда он увидит меня в европейском платье.

Я торопилась и после непродолжительных, но весьма мучительных раздумий остановилась на коротком платье насыщенного зелёного оттенка, словно крона тюльпанового дерева. Благодаря ему мои глаза засияли, подобно индийским изумрудам. Щёткой я зачесала чёрный шёлк волос на боковой пробор и закрепила его с одной стороны резным черепаховым гребнем. Придирчиво взглянула в зеркало и поспешила вниз.

Шум из сада переместился в гостиную: гостей явно стало больше.

Я искала глазами Эдварда, но его нигде не было. Неужели он ушёл? Стараясь не расстраиваться раньше времени, я прошла по широкому коридору, который вёл в просторную комнату, куда отец обычно приглашал мужчин для игры в карты.

Из кухни пахло кокосовым маслом и пряностями, впереди слышались смех и весёлые разговоры, и среди общего гула я наконец различила голос Эдварда. Значит, я не ошиблась, и он действительно был там. Я пошла быстрее, стуча каблуками о деревянный пол, как вдруг кто-то встал передо мной.

— Киара! — И чья-то рука схватила меня за запястье.

Я обернулась и остолбенела. Джон Картер!

— Как же ты хороша, — тут же начал он, беззастенчиво разглядывая меня, так что в какой-то момент мне показалось, будто я стою перед ним голой. — Я сегодня звонил вам, просил позвать тебя к телефону, но мне сказали, что ты не дома. Где ты была?

— Тебе-то какое дело? Отойди, — грубо бросила я, высвобождая руку и стараясь обойти его.

Но он снова перегородил мне путь.

— Строишь из себя недотрогу, Киара? — Теперь, когда он стоял ближе, стало заметно, что он пьян. — Но недолго тебе осталось. Знаешь, о чём я попросил своего отца? Он поможет твоему отцу восстановить плантацию сахарного тростника, пострадавшую в прошлом году от наводнения. Ты же понимаешь, каких это стоит денег, верно? А взамен я попрошу тебя.

Кровь бросила мне в лицо. Ещё секунда — и я готова была вцепиться в эти мутные, похотливые глаза, словно дикая сиамская кошка, и выцарапать их.

— Я никогда не выйду за тебя, Картер, — бросила я ему в лицо, вскидывая подбородок. — Скорее уж меня разорвут на части кровожадные лесные шакалы.

Гримаса ярости перекосила лицо Джона. Он схватил меня за предплечья и встряхнул с такой силой, что у меня потемнело в глазах.

— Такая гордая, да?! — взревел он. — Такая неприступная? Но у всего в этой жизни есть цена, и у тебя тоже есть. А это значит, что я куплю тебя, рано или поздно!

— Пусти! — дёрнула я рукой.

Но он продолжал держать меня.

— Отпусти её, Картер, — вдруг произнёс кто-то.

Я взглянула через плечо Джона и увидела Эдварда — без пиджака, в одной рубашке, с закатанными по локти рукавами. Лицо у него было бесстрастным. Только глаза стали темнее, словно серые грозовые тучи.

Джон обернулся, и злая насмешка скривила его рот.

— А вот и наш лорд Фейн! Сколько лет, сколько зим!

Эдвард не отвёл взгляда.

— Я сказал: отпусти её.

— Уже отпустил, как видишь.

Джон нарочито поднял руки.

— Или тебе мало?

Я отошла на шаг, стараясь унять дрожь. Всё моё существо было благодарно Эдварду за то, что он появился именно сейчас, и одновременно мне хотелось немедленно исчезнуть, чтобы он не видел ни меня, ни Картера, ни этой унизительной сцены.

Но исчезнуть было уже поздно.

Из соседней комнаты — той самой, где отец обычно разрешал мужчинам играть в карты, — внезапно донёсся громкий возглас. Потом второй. Потом — звук резко отодвинутого стула.

И в следующее мгновение дверь распахнулась.

На пороге появился Даниэль.

Лицо его было раскрасневшимся, глаза лихорадочно блестели. Он тяжело дышал и смотрел прямо на Эдварда с такой яростью, что мне стало по-настоящему страшно.

— Так вот ты где, — процедил он. — Я искал тебя.

За ним в коридор вывалились ещё несколько мужчин, среди них Рой Томпсон, двое французов, какой-то полковник в отставке и один из местных чиновников. Все говорили разом. Воздух мгновенно наполнился жаром, винным духом, раздражением и тем особенным мужским возбуждением, которое всегда предшествует скандалу.

Даниэль шагнул к Эдварду.

— Ты мошенник, — сказал он громко. — Шулер. У тебя не могло быть трёх тузов подряд.

Эдвард не двинулся с места.

— Умей проигрывать, Марэ.

Этого оказалось достаточно. Даниэль налетел на него, схватив за рубашку.

— Покажи карты! — кричал он. — Покажи всем! Я знаю таких, как ты, — разорившийся лорд, приехавший в колонии ловить удачу за чужой счёт!

Эдвард оттолкнул Даниэля, и тот, не удержавшись на пьяных ногах, повалился на пол.

Кто-то выругался. Кто-то шагнул вперёд.

А Даниэль, лёжа на полу, уже изрыгал новые ругательства — с каждым словом всё менее связные и всё более злобные.

— Ах ты сукин сын… грязный англичанин… Думал, можно явиться сюда и…

— Даниэль, замолчи, — сказал Рой уже жёстче.

Но Джон Картер вместо того, чтобы помочь остановить его, лениво прислонился плечом к стене и, скривив губы, произнёс:

— Оставь, Дэн. Фейны ведь всегда были такими. Порода у них нервная. Что взять с человека, если его мать сошла с ума?

Картер не успел закончить фразу, так как уже повалился на пол от удара кулаком в лицо.

— Хочешь поговорить, Джон? — процедил Эдвард. Ярость исказила его черты. Казалось, он сейчас убьёт Картера.

— Ах ты ублюдок! — вскочил Джон и ударил противника по лицу.

Эдвард пошатнулся, но устоял на ногах. Они схватили друг друга за рубашки.

— А ну прекратить!

Голос отца прогремел так, что перекрыл всех.

— Что это тут вы выдумали делать?! Драться в моём доме? В присутствии моих дочерей? Не позволю! Тут вам не кабак! Что здесь произошло?

Ответил Рой Томпсон:

— Даниэль проиграл мистеру Фейну три партии подряд и обвинил его в шулерстве. Я лично видел карты. Игра была честной. После этого мистер Джон Картер оскорбил мать мистера Фейна.

Отец растерянно кашлянул и подозвал рукой слуг.

— Значит так: этого пьяного недоноска, сына моего, отправить наверх, отсыпаться. А вы, господа, — и он перевёл взгляд на Джона и Эдварда, — пожмите друг другу руки. Это мой дом, тут мои дочери, и я не позволю оскорблять их таким поведением.

— Сначала мистер Картер должен принести извинения за то, что он сказал, — холодно произнёс Эдвард.

Джон упрямо молчал, испепеляя противника взглядом.

— Ну, Картер, давай, — поторопил его отец. — Это недостойно мужчины — оскорблять женщину, тем более чью-то мать.

— Приношу свои извинения, — наконец выдавил он из себя, протягивая ладонь.

По лицу Эдварда пробежала брезгливость, смешанная с ненавистью. Он коротко пожал руку Джона и бросил её. Резко повернувшись, он зашагал к выходу.

Я всё это время стояла ни жива ни мертва, с похолодевшими от страха ладонями.

— Мистер Фейн, подождите! — кинулась я за ним. — Прошу вас, не уходите вот так, — еле дышала я от переживаний и бега. Лицо раскраснелось, волосы растрепались, а мне ведь так хотелось показаться ему во всей красе, но получилось всё так глупо. Так нелепо.

Он бросил на меня отстранённый взгляд.

— Я думаю, на сегодня мой вечер у вас закончен, мисс Киара. Всего хорошего, — произнёс он холодно.

Я видела, что он в бешенстве, что он зол. Но при чём здесь я? Разве можно уезжать от меня вот так?

— Прошу, позвольте хотя бы позаботиться о вашей ране, — сказала я, протягивая руку и слегка касаясь уголка его губ.

Он перехватил моё запястье.

— Мне ничего не нужно от вас, Киара Марэ, — бросил он холодно.

Он отпустил мою руку, повернулся и пошёл к выходу.

Никто не пытался его остановить.

Через минуту во дворе загудел мотор. Я выбежала на веранду как раз вовремя, чтобы увидеть, как его автомобиль разворачивается на аллее и исчезает за деревьями, навстречу густеющим сумеркам.

Я потрясённо и раздавлено смотрела ему вслед.

Этот ледяной взгляд. Этот тон…

Теперь я была уверена лишь в одном — Эдвард Фейн ненавидел меня.

Глава 8. Рабочие линии

Отец уехал на дальние плантации с самого утра.

Такие поездки редко занимали меньше двух дней, а иногда растягивались и на три, если на фабрике обнаруживались недостача, болезни среди рабочих, разлад с управляющими или очередные неприятности с поставками. После отъезда отца дом всегда менялся. Не сразу, почти незаметно, но всё же менялся: слуги начинали дышать свободнее, Джия говорила чуть громче, Пея ворчала тише, а я сама ловила себя на том, что плечи больше не подняты к ушам в ожидании его шагов.

К полудню за Джией приехал мистер Томпсон.

Его новенький «даймлер» блестел на солнце так ярко, что мальчишки из конюшни, замирая от восторга, чуть было не высыпали к подъездной аллее, чтобы посмотреть на машину поближе. Рой Томпсон вышел из неё в лёгком светлом костюме, в шляпе с широкими полями и с тем же спокойным достоинством, которое с каждым днём нравилось мне в нём всё больше, хотя я и не хотела этого признавать.

Он приехал, чтобы отвезти Джию в город к портнихе — забрать готовое платье.

Увидев его, сестра улыбнулась.

Судя по моим наблюдениям, Джи полностью смирилась со своей судьбой. Вдобавок мистер Томпсон ухаживал так деликатно, так красиво, что ни одно женское сердце не могло устоять, тем более такое нежное и трепетное, как у сестры.

Когда они уехали, я долго стояла у окна и смотрела, как серебристо-серый «даймлер» катился по дороге мимо манговых деревьев, вниз, к реке и дальше туда, где начинался город. И, как ни странно, впервые подумала, что, возможно, отец, сам того не желая, сделал для Джии не самую страшную вещь на свете.

Вечером она пришла ко мне в комнату уже после ужина.

Мы выпили по кружке тёплого козьего молока с пальмовой патокой, переоделись в длинные ночные рубашки и забрались на мою широкую кровать, как делали всегда, когда нам обеим было тревожно или, напротив, слишком хорошо, чтобы оставаться поодиночке. Москитная сетка была опущена, лампа под абажуром горела мягко, а за ставнями шелестели листья и перекликались ночные птицы.

Джи сидела, поджав под себя ноги, и распускала волосы. Я не отрываясь смотрела на неё.

— Ты полюбила его? — спросила я наконец.

Она не сразу подняла голову.

На её красивом лице появилась лёгкая, почти сонная улыбка.

— Мне хорошо с ним, Киара, — сказала она. — Рой даёт мне чувство безопасности. И он так не похож на отца, что иногда рядом с ним мне кажется, будто я всю жизнь жила в слишком тесной комнате, а потом внезапно открыли окно.

Я взяла её за руку и крепко сжала пальцы.

— Ты не ответила. Ты любишь его?

Джи помолчала.

Я видела, как она думала, как подбирала слова, чтобы не солгать ни мне, ни себе.

Потом медленно покачала головой.

— Нет. Не люблю. Во всяком случае, не так, как мы мечтали когда-то.

— То есть?

— То есть в этом нет безумия, — тихо сказала она. — Нет огня, от которого всё сгорает. Нет того чувства, из-за которого женщина готова забыть и семью, и страх, и даже собственную гордость. Но, знаешь… — Она чуть улыбнулась, опуская взгляд на свои руки. — Я всё больше думаю, что такая любовь тоже бывает. Спокойная. Тёплая. Нежная, как вода в озере на закате. Она не сжигает. Она согревает. И, может быть, не всякой женщине нужен пожар, если ей дают дом.

Я долго молчала.

Где-то в саду стрекотал ночной сверчок. Пахло молоком, сандалом и чуть влажным деревом старого дома.

— И тебе этого достаточно? — спросила я едва слышно.

Джи повернулась ко мне.

— А если достаточно? Это так плохо?

Я не нашлась с ответом.

Наутро я сидела перед туалетным столиком и обдумывала слова Джи, пока лао причёсывала мои волосы, закручивая их в узел на затылке. Любовь, о которой мы мечтали… От которой всё внутри трепещет. Ещё недавно я бы сказала, что нашла такую любовь, теперь же… Я не знала, что думать. С того самого дня, когда произошла драка между Эдвардом Фейном, Даниэлем и Джоном Картером, я не видела мистера Фейна. У Талы он не появлялся, у нас тоже не бывал, что и неудивительно. Но уже завтра состоится матч по конному поло, а это значит, что я увижу его.

Открыв французское окно, я вышла на веранду. Солнце золотило гладь реки, по которой бежала быстрая рябь. Я глубоко вдохнула свежий воздух, напоённый горьковатым запахом листвы и сладким ароматом цветов, и мне стало легче. Даниэля тоже не было. Он в последнее время почти не ночевал дома, всё время проводя с Джоном Картером и другими друзьями.

Я обернулась и посмотрела на стоящую рядом лао.

— Я в последние дни не вижу Парамиты. Что с ней?

— Чаонинг Киара, она больна, — отвечала с поклоном та.

— Надо будет навестить её. Вдруг ей нужны лекарства. Но сначала хочу искупаться в купели. Приготовь всё.

— Слушаю, чаонинг, — прошелестела лао.

Женская купель располагалась во внутреннем дворе дома. К ней вели широкие каменные ступени, поросшие зелёным бархатным мхом, который нежно касался моих голых ступней.

Купель имела полукруглую форму, вода в неё поступала из подземного источника и всегда была прозрачной, точно слеза, и ледяной, даже в самый жаркий и душный день. Вокруг были густо посажены жакаранды, которые роняли свои фиалковые душистые цветы на водную гладь.

Скинув лёгкий халат-кимоно на траву, я осталась обнажённой, не считая браслетов на запястьях и щиколотках, которые тихо зазвенели, когда я начала заходить в воду.

От холодной воды перехватило дыхание. Цветы жакаранды касались моих плеч, запутывались в волосах. Вдохнув поглубже, я задержала дыхание и нырнула, а через пару мгновений вынырнула на середине купели. Я легла на воду и стала смотреть на зелёные кроны, сквозь которые пробивались лучи солнца.

Здесь было так тихо: звуки окружающего мира заглушали деревья. Я опустила веки. Так хотелось всё забыть, но вместо этого передо мной вновь и вновь появлялись серые глаза. Всё время разные. То смотрящие на меня с нескрываемой страстью, то по-английски вежливо и спокойно, а в следующую секунду — со жгучей ненавистью. Этот последний взгляд я не могла забыть — так глубоко он ранил меня, сбил с толку.

«Мне ничего не надо от вас, Киара Марэ», — слышала я в голове стальной голос. Почему он так сказал? Разве я отвечаю за выходки брата? Разве я виновата, что рождена Марэ?

Я резко села в воде.

Капли скользнули по плечам. Холод немного привёл меня в чувство, а вода помогла справиться с тяжёлыми мыслями. Поднявшись в комнату после купания, я надела лёгкое шифоновое платье и взяла зонт.

Послышался стук, и вошла Пея.

— Ты приготовила то, что я просила? — спросила я нянюшку.

— Да, чаонинг, лекарства сложены в сумку, — отвечала Пея, — но всё же не советую вам этого делать. Господин Марэ будет недоволен, если узнает, что вы ходили в рабочие линии.

— Парамита для меня и Джии значит очень много. Я не могу оставаться безучастной, когда она больна. Отец поймёт.

Натянув перчатки, я спустилась вниз и пошла к реке. Там, за мостом, начинались рабочие линии. Так назывались деревянные хижины, крытые жестью, в которых жили работники. Пея шла за мной, держа в руках небольшую кожаную сумку. Туда были собраны те лекарства, которые могли помочь Парамите.

Первое время, когда отец только стал плантатором, он заботился о работниках, о своих кули, как их здесь называли.

Он строил им хорошие добротные хижины, а не жалкие лачуги, в которых жили работники с других плантаций. Но с тех пор прошло немало времени, многие хижины пострадали от ураганов и гроз и требовали ремонта, а у отца не было теперь ни средств, ни желания делать его. Со временем он стал считать, что излишняя доброта и забота лишь развращают кули и лао: они не ценят этого и только хуже начинают работать.

Поднявшись по утоптанной дорожке с горами мусора по обе стороны, я уже почти дошла до хижины, где жила Парамита с родителями, как вдруг услышала какой-то душераздирающий крик. Он доносился из-за деревьев наверху и разлетался на всю округу. Крик боли, крик страдания. Я вздрогнула.

— Пея, что это?

Но нянюшка молчала, потупив взор.

— Чаонинг, нужно уходить, — произнесла она, хмуря брови.

— То есть как это уходить? — недоумевала я. — Что это за крик? Словно кого-то убивают.

По лицу Пеи ничего нельзя было понять. Поэтому я стала взбираться по дорожке наверх, в ту сторону, откуда слышался крик. Чем ближе я подходила, тем отчётливее были слышны удары. Кого-то избивали! Перед распахнутой дверью хижины на коленях стоял парень со связанными руками. Это был Донг, жених Парамиты, — я сразу узнала его. А над ним возвышался надсмотрщик Чао Конг и размашисто, со свистом бил парня по спине, видневшейся сквозь разодранную рубаху. С лица несчастного капала кровь, голова была разбита, губы покрылись запёкшейся кровью. От этого жуткого зрелища мне стало плохо, затошнило.

Вокруг стояли кули, в их чёрных блестящих глазах застыли покорность и какой-то животный страх.

— Прекратите! — закричала я вне себя. Но мой голос тонул в стонах Донга.

И вдруг откуда-то сбоку выбежала Парамита и бросилась на колени перед Чао Конгом. Я не узнала свою любимую лао: она сильно похудела, так что на лице остались лишь большие прекрасные глаза, лихорадочно блестевшие. Она молила надсмотрщика прекратить избивать Донга. Но тот, равнодушно толкнув её ногой, продолжал истязать парня.

Гнев обжёг мои глаза. Я подбежала и крикнула на вьетнамском:

— Немедленно прекратите, это приказ!

Видимо, не ожидая услышать родную речь, Чао Конг замер и перевёл на меня свои страшные глаза-щёлочки.

— Почему вы избиваете этого человека? — бросила я грозно, наступая на него. — Вы что, не видите, что он вот-вот умрёт?

Надсмотрщик ухмыльнулся. Он снова жевал табак.

— Почему не отвечаешь, когда с тобой говорит госпожа?

И тогда он сплюнул табак прямо мне под туфли и сказал:

— Этот кули пытался сбежать, за такое забирается жизнь.

Что за ерунду он говорит? Донг — добросовестный работник, он бы никогда не стал этого делать.

— Я приказываю перестать его избивать. Вернётся отец и сам разберётся с ним.

Тонкие губы Чао Конга изогнулись, и он произнёс на редком диалекте: «Глупая девчонка», — видимо, уверенный, что я не пойму. Но он ошибался, и я, выхватив плётку из его рук, ударила его по щеке. Из рассечённой кожи закапала кровь.

— Негодяй! Мой отец покарает тебя. Уж я об этом позабочусь.

Меня всю трясло от отвращения и негодования. Сердце колотилось. Сверля меня стальными глазами, Чао Конг медленно провёл рукой по щеке, на которую пришёлся удар, ещё раз сплюнул, развернулся и зашагал прочь.

Парамита стояла на коленях и беззвучно плакала, остальные кули попрятались в хижины, испуганно выглядывая из-за дверей.

— Чаонинг! Госпожа! — кинулась ко мне перепуганная Пея. — Что же вы наделали?! Хозяин будет в ярости, если узнает об этом.

— В ярости? — дивилась я. — Этот Чао Конг чуть не убил Донга. Давно ли у нас доводят до такого состояния кули за провинности?

Тёмное лицо Пеи стало ещё темнее, в глазах застыли ужас и растерянность.

— Ох, госпожа, очень давно. Такие наказания для работников применяются хозяином уже больше года, если не дольше.

Я застыла. Почему я ничего об этом не знала? Словно жила в другом мире. Но почему отец стал так жесток с работниками? Раньше, конечно, телесные наказания тоже имели место, но никогда людей не избивали до полусмерти.

— Пойдём, — произнесла я и стала помогать Донгу подняться на ноги. — Пея, помоги! — приказала я, чувствуя, что сейчас рухну под тяжестью его тела.

Нянюшка заохала и подхватила парня под другое плечо. Парамита, всё это время находившаяся в шоковом состоянии, вдруг очнулась и подскочила к нам. Краем шарфа она, плача, начала вытирать лицо жениха.

Конечно же, мы не смогли унести его далеко, поэтому решили положить его на траву, в стороне от дороги, где, как мне показалось, было не так грязно.

Перевернув Донга на живот, я стала осматривать его спину. На ней не осталось живого места, из глубоких ран, оставшихся после ударов жёсткой плётки, сочилась тёмно-бордовая кровь.

— Нужна чистая вода, чтобы промыть раны. Парамита, принеси! — сказала я девушке. Специально, чтобы вывести её из оцепенения.

Она подскочила, понеслась к колодцу и быстро принесла жестяной чан, полный воды.

Следующий час мы втроём потратили на промывание ран и их бинтование.

— Почему Чао Конг это сделал? — спросила я Парамиту. — Твой жених и правда пытался сбежать?

На лице Парамиты отразились такое глубокое отчаяние и горе.

— Простите меня, чаонинг! Простите! — зарыдала она, закрывая лицо худыми руками.

— Ладно, забудь, самое главное, чтобы он выжил после такого.

Отдохнув немного, мы втроём доволокли наконец-то Донга до хижины Парамиты и положили на простое ложе, покрытое тряпками. Отец с матерью Парамиты, прижавшись друг к другу, испуганно выглядывали из-за угла.

— Я приду завтра проверить раны и сменить повязки, — сказала я Парамите, — а пока надо много поить его, чтобы восполнить потерю крови. Хорошо бы и врача вызвать, — задумалась я на мгновение. — Пея, я хочу позвонить доктору Пересу. Пойдём.

Но Парамита кинулась на колени передо мной.

— Прошу, чаонинг, не делайте этого! Прошу! — рыдала она.

— Если вы позовёте им врача, госпожа, тогда их наказание будет ещё хуже, — произнесла бесстрастно у меня за спиной Пея.

Моя мать однажды сказала нам с Джией, что мы не знаем настоящего мира. Мы живём будто две дочери раджи в замке из розового мрамора, а в это время за стенами стоят стон и плач несчастных и отверженных. Я прожила двадцать лет на плантации, но, по сути, не знала, как она устроена, что стоит за услужливыми лицами лао и кули, приносящих мне еду, расчёсывающих мои волосы, подающих мне перчатки.

К ужину вернулась Джи, и я всё ей рассказала.

— Теперь, когда потрясение прошло, меня мучает мысль, Джи, — говорила я ей. — Не совершила ли я чего-то, что только навредит Парамите и Донгу?

Джи молчала, печально глядя перед собой. Кули принёс записку от отца: он возвращался завтра. Завтра решится судьба этих несчастных возлюбленных, а может быть, и моя.

Глава 9. Матч у губернатора

Утром я проснулась с тяжёлой, глухой болью в голове.

Она не была похожа на обычную усталость после бессонной ночи. Скорее было так, будто все мысли внутри меня слишком долго бились о стены черепа и теперь осели там свинцовой тяжестью. Я открыла глаза и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя на светлую ткань балдахина и пытаясь вспомнить, где нахожусь, какой сегодня день и почему сердце уже с первых секунд бьётся так тревожно.

Потом я вспомнила.

Донг.

Парамита.

Возвращение отца.

Я закрыла глаза снова.

Если бы не поло, я, быть может, вовсе не встала бы с постели. Провела бы весь день в душной полутьме своей комнаты, слушая, как по галерее ходят слуги, как Джи переговаривается с Пеей, как в саду кричат птицы, и собирая в себе силы для того, что должно было случиться после возвращения отца. Но стоило мне подумать, что на поле будет Эдвард Фейн, как внутри, под всей этой усталостью и страхом, дрогнуло что-то горячее и постыдно живое.

Мне захотелось его увидеть. И в то же время я почти боялась этого. Когда я застёгивала платье, брошь уколола мне палец. Капля крови выступила так быстро и ярко, что я невольно вздрогнула.

Мать всегда говорила, что это дурная примета.

— Вот видишь, — пробормотала я, прижимая палец к губам. — Даже вещи со мной не согласны.

— С кем ты споришь? — спросила вошедшая в комнату Джи.

Она уже была в светлом платье с мягкими складками, в шляпке цвета сливок, с жемчугом на шее. Выглядела она свежей и прелестной, хотя я слишком хорошо знала: под этим спокойствием жила та же тревога, что и во мне.

— С судьбой, — ответила я.

— О, тогда у тебя нет шансов.

Я слабо улыбнулась и отвернулась к окну.

За домом лежала зелёная долина, покрытая после дождей густой растительностью, сияющая свежей листвой. Над ней уже поднимался жаркий дневной свет. Казалось невозможным, что в таком сиянии могут существовать жестокость, кровь, страх — всё то, что я увидела вчера в рабочих линиях. Но, вероятно, именно так и устроен мир: самые ужасные вещи часто происходят при полном солнце.

— Поехали со мной, Киара, — тихо сказала Джи, подходя ближе. — Пожалуйста.

— Что мне там делать? — спросила я, не оборачиваясь. — Сидеть под навесом и делать вид, что мир в порядке?

— Ты будешь не одна. Я буду рядом.

— Ты будешь с мистером Томпсоном.

При этих словах Джи помолчала, но потом всё же мягко коснулась моей руки.

— Даже если и так, я всё равно не хочу ехать без тебя.

Я повернулась к ней.

В её глазах мелькнула знакомая лукавая искра.

— И потом, — добавила она, — капитаном одной из команд будет мистер Фейн.

Я почувствовала, как предательски напряглись пальцы.

— Это нечестный довод.

— Зато самый действенный.

Я вздохнула и села перед зеркалом.

— Не знаю, Джи. У меня дурное предчувствие. И мне страшно представить, что будет, когда отец вернётся и узнает про вчерашнее.

Она встала у меня за спиной и осторожно провела щёткой по моим волосам.

— Каким бы суровым он ни был, он всё-таки наш отец. Он любит нас. И хочет нам добра.

Я поймала её взгляд в зеркале.

— Нам — возможно. А Донгу? А Парамите? А всем тем людям в линиях?

Джи опустила глаза.

На этот вопрос у неё не было ответа.

Она молча начала причёсывать меня сама, так, как я любила: на косой пробор, мягко укладывая волосы и скрепляя их серебряным гребнем с золотой эмалью. Потом выбрала серьги, перчатки, тонкую шаль и велела не спорить.

Через полчаса за нами приехал мистер Томпсон.

Он был бодр, приветлив и, кажется, искренне рад видеть нас обеих. Джи оживилась при его появлении, и я снова подумала, что именно с ней он умеет быть удивительно внимательным.

Дорога до Вьентьяна заняла чуть больше часа.

Чем ближе мы подъезжали к полю, тем заметнее становилось оживление. Навстречу попадались автомобили, экипажи, всадники, телеги со льдом, ящиками с напитками и корзинами. Город жил ожиданием большого светского дня, и в этом было что-то почти европейское, если бы не жара, не пальмы, не запах влажной зелени и не лаосцы в лёгкой одежде, бегавшие между машинами с той особой ловкостью, которую белые господа обычно не замечали.

Поле для поло располагалось рядом с резиденцией губернатора.

Под длинными белыми навесами тянулись ряды сидений. Публика уже собиралась: дамы в светлых платьях, в шляпках, с веерами, в перчатках до локтя; офицеры в белых и чёрных кителях с блестящими пуговицами; чиновники, купцы, плантаторы, молодые бездельники, которых можно было встретить на любом приёме Талы Вилар.

Стоило нам подняться под навес, как нас тут же окутала знакомая смесь запахов: дорогих духов, сигарного дыма, разогретого солнцем шёлка, цветов, прохладного лимонада, пота лошадей и конского навоза.

Я вдохнула всё это и сразу почувствовала, как сердце забилось чаще.

На поле уже выстроились две команды.

Мои глаза нашли его раньше, чем я успела подумать.

Эдвард Фейн сидел на золотисто-гнедой лошади, словно был с нею одним существом. Он держался в седле так легко и уверенно, что даже человеку, совершенно далёкому от конного спорта, становилось ясно: перед ним первоклассный всадник. Его высокие сапоги плотно обхватывали ноги, белая форма сидела безукоризненно, а в руке он держал длинную бамбуковую клюшку с той небрежной точностью, которую невозможно подделать.

Я не слышала, как сели рядом Джии мистер Томпсон. Не слышала шелеста вееров вокруг. Не слышала даже собственного дыхания.

Я просто смотрела на него.

На то, как он чуть наклонялся к соседнему игроку и что-то говорил.

Как смеялся.

Как легко касался ладонью шеи лошади.

Он выглядел совсем не так, как в последнюю нашу встречу. Ни тени той внутренней ярости, которую я видела в нём после сцены с Джоном Картером. Ни холода. Ни той резкой сдержанности, от которой мне становилось так больно. Сейчас он был почти ослепителен. Живой, сильный, свободный.

И от этого мне стало ещё хуже.

— Я поставил на этого малого десять тысяч пиастров, — весело сообщил мистер Томпсон, подавая нам с Джией бокалы холодного лимонада.

— Так много? — удивилась Джи.

— Я видел, как он играет, — ответил Рой. — Поверьте, мисс Джи, Фейн умеет управляться с лошадью и мячом так, будто родился в седле.

— А вторая команда? — спросила она.

— Французы. Их ведёт Мишель Клер. Хорошие ребята. Но им не хватает дерзости.

Я едва слушала.

Какое мне было дело до Мишеля Клера, до французов, до чьих-то ставок и спортивного азарта? Всё моё внимание, все мои чувства, все мои мысли были прикованы к Эдварду.

Когда он успел стать для меня таким важным?

Когда я начала скучать по нему так, будто потеряла не едва знакомого мужчину, а часть собственной жизни?

Игра началась.

Стук копыт, короткие выкрики, движение белых фигур по ослепительно-зелёному полю — всё слилось в один быстрый, резкий ритм. Публика оживилась мгновенно. Мужчины подавались вперёд, дамы замирали с поднятыми веерами, кто-то уже спорил о шансах команд, кто-то смеялся.

А я сидела, почти не дыша.

Каждый раз, когда Эдвард перехватывал мяч, у меня внутри что-то обрывалось и тут же взлетало снова.

Потом это случилось.

На полном галопе лошадь под ним вдруг запнулась, передняя нога у неё подломилась, и она рухнула на бок.

Я вскочила прежде, чем поняла, что делаю. Кто-то ахнул. Кто-то вскрикнул.

У меня же из груди вырвался такой звук, что Джи тут же схватила меня за руку.

— Киара! Успокойся, дорогая.

— Мисс Киара, он цел, — быстро сказал мистер Томпсон с другой стороны. — Сейчас ему просто подведут другую лошадь. Фейн крепкий парень.

Они оба тянули меня вниз, уговаривали сесть, но я не могла. Ноги стали ватными, ладони вспотели, и я ощущала только одно — страшную, почти физическую необходимость убедиться, что он поднялся.

Он поднялся.

Через минуту, которая показалась мне целой вечностью, Эдварду и в самом деле подвели другую лошадь. Он легко вскочил в седло и уже в следующую секунду снова был в игре.

Дальше всё произошло слишком быстро.

Центровой перебросил ему мяч. Один из французских игроков попытался перекрыть проход. Эдвард чуть подался вперёд, повёл лошадь вбок и почти под брюхом животного соперника нанёс удар: точный, резкий, невозможный.

Мяч влетел в ворота. Под навесами поднялся шум. Кто-то захлопал. Кто-то даже вскрикнул от восторга. Это был конец последнего чаккера.

Команда Эдварда победила.

— Что я вам говорил? — довольно засмеялся мистер Томпсон.

Но я его почти не слышала.

Я смотрела, как Эдвард разворачивал лошадь, как ветер бросал прядь волос ему на лоб, как он, ещё не сняв шлема, улыбался своим игрокам, и вдруг поняла, что, должно быть, всё это время сжимала край своего платья так сильно, что смяла ткань.

После чествования победителей начался фуршет.

На залитой солнцем поляне уже стояли белые столы, уставленные закусками, фруктами, напитками и вазочками с мороженым. Заиграл духовой оркестр. Толпа хлынула с трибун вниз, смешивая французскую речь, английскую, лаосскую, смех, шаги, звон стекла.

— Вон там дают чудесное мороженое с папайей, — оживился мистер Томпсон. — Предлагаю пойти и проверить, так ли оно хорошо, как обещают.

— Вы идите, — сказала я, почувствовав вдруг слабость в коленях. — Я немного посижу.

После матча Джи почти насильно усадила меня в тень, а милый мистер Томпсон даже раздобыл у какой-то знакомой дамы успокоительные капли, которые подмешали в мой бокал с водой.

Постепенно сердце и вправду стало биться ровнее.

— Точно не пойдёшь? — спросила Джи, заглядывая мне в лицо.

Я улыбнулась ей.

— Идите. Мне просто нужно немного тишины.

Она ещё колебалась, но Рой уже мягко взял её под руку, и они ушли к одному из дальних столов, где как раз выстраивались в ряд хрустальные чашки с мороженым и кусочками папайи.

Мне и самой хотелось мороженого.

Но ещё больше мне хотелось остаться наедине со своими мыслями.

Люди проходили мимо. Я здоровалась с кем-то из знакомых, обменялась несколькими словами с семьёй, недавно прибывшей из Ханоя, кивнула Тале Вилар, которая сияла в белом платье и смеялась над чем-то слишком громко.

А потом мои глаза снова нашли его.

Эдвард стоял у края поляны, ближе к деревьям. Шлем он уже снял, и влажные от пота каштановые волосы падали ему на лоб. Рядом с ним была Тала. Она что-то говорила, смеясь и трогая его за рукав, а он отвечал с той вежливой лёгкостью, которую мужчины так любят дарить женщинам, не значащим для них ничего серьёзного.

И всё же мне это не понравилось.

— Можно подумать, он с ней флиртует, — пробормотала я себе под нос и отпила воды из бокала.

— Мадемуазель Киара Марэ?

Я подняла глаза.

Передо мной стоял молодой человек в форме для игры в поло — высокий, загорелый, кудрявый, с живым, открытым лицом и тем выражением беспечной весёлости, которое почему-то сразу располагает к себе.

— Да?

— Мишель Клер, — представился он с поклоном. — Капитан команды проигравших, к моему величайшему сожалению.

— А… вы проиграли, — ляпнула я прежде, чем успела остановиться. — Простите.

Но он только рассмеялся.

— Ничего, мадемуазель. Истина не становится мягче от вежливости.

Этот юношеский задор был так обаятелен, что я невольно улыбнулась.

— Значит, вы не обиделись?

— Ни в коем случае. Просто в следующий раз победим мы.

Он говорил легко, шутя, без тени натужного ухаживания. Через пару минут мы уже вполне свободно болтали по-французски. Он рассказывал о Кале, о детстве у моря, об учёбе во Франции. Я — об Индии, о поездках к тётушкам, о жаре, от которой в Лаосе хотя бы спасает река, а в некоторых местах Индии, казалось мне, спасения нет вовсе.

С ним было удивительно легко. Но я всё равно не могла забыть, кто стоял на другом конце поляны. И, как оказалось, не зря.

В какой-то момент я почувствовала на себе взгляд.

Резкий, неподвижный, внимательный.

Я подняла голову.

Эдвард стоял не так далеко, прислонившись плечом к дереву, и смотрел на меня.

Прямо.

Не скрываясь.

Наши глаза встретились, и у меня внутри всё мгновенно ожило. Тот самый взгляд. Тёмный, волнующий, полный напряжения, которое я уже знала слишком хорошо.

Он слегка поклонился мне.

Я ответила тем же.

— Куда вы смотрите? — поинтересовался Мишель, повернув голову.

Потом заметил Эдварда и фыркнул:

— А, Фейн. Сегодня удача была на его стороне. Но в следующий раз мы его обойдём.

Я почти не слушала его.

— Месье Клер, — сказала я с той улыбкой, которая обычно очень хорошо действовала на мужчин, — не могли бы вы принести мне мороженое? Мне вдруг ужасно захотелось папайи.

— Для вас — немедленно.

Он вскочил и ушёл к столам.

Я медленно выдохнула и опустила взгляд на свои перчатки.

Сердце снова колотилось слишком сильно.

Шаги я услышала раньше, чем увидела его.

— Мисс Киара, как поживаете?

Голос Эдварда прозвучал совсем рядом.

Я подняла голову.

— Благодарю, мистер Фейн. Чудесно.

Он долго смотрел на меня, как будто собирался что-то сказать, но слова не приходили сразу.

— Прекрасный матч, — проговорила я, чтобы заполнить тишину. — Вы не пострадали при падении?

В его глазах мелькнул задор.

— А вы волновались за меня?

Последние слова он произнёс почти шёпотом, чуть наклонившись, и от этой близости, от тихой насмешки в его голосе, от солнца, блестевшего на его шее, мне снова бросился жар в лицо.

— Мисс Марэ, ваше мороженое!

Мишель вернулся так некстати, что я едва не застонала.

Он протянул мне хрустальную вазочку и сразу, не уловив, конечно, напряжения, заговорил с Эдвардом:

— Ну что, Фейн, вырвал победу?

Эдвард усмехнулся.

— Вырвал? Мы выиграли с перевесом более десяти очков. Это называется разгромить.

Мишель вскинул брови.

— Первые два чаккера вели мы.

— А потом, должно быть, устали.

Молодой француз покраснел. Я едва не рассмеялась. Рядом с Эдвардом он казался ещё моложе, ещё беспечнее, но в этой мальчишеской горячности было что-то обаятельное.

— Мадемуазель Марэ, — поспешно сказал Мишель, явно желая сменить тему, — вы поедете на лодках? Это будет гораздо приятнее, чем сидеть на жаре.

— Будет прогулка по реке? — оживилась я.

— Конечно. Мы все сейчас спускаемся к причалу.

Я ещё не успела ответить, как рядом, будто из воздуха, возникла Тала.

— Мистер Фейн! — воскликнула она, тут же повисая на его руке. — Скорее, я выбрала чудесную лодку.

Потом увидела меня и добавила:

— О, привет, Киара. Что с тобой? Ты бледная, как будто сейчас упадёшь.

Я чуть не задохнулась от досады.

— Нет, я в порядке.

— Ну и прекрасно. Тогда идёмте же, мистер Фейн, — пропела Тала, уже увлекая его за собой.

На мгновение он задержался.

Взгляд его задержался на моём лице чуть дольше, чем позволяли приличия.

Но потом он всё же пошёл за Талой.

Я смотрела ему вслед и чувствовала странную, почти детскую обиду.

Сегодня среди этой толпы были победители и проигравшие.

И, кажется, проигравшей была я.

— Мисс Марэ? — напомнил о себе Мишель. — Идёмте? Выберем лучшую лодку.

Я посмотрела на него и заставила себя улыбнуться.

— Конечно.

На причале уже собирались гости. Лодки одна за другой покачивались на воде, украшенные пальмовыми листьями и гирляндами. В одной из них я увидела Джию и мистера Томпсона. Сестра тут же заметила меня и махнула рукой, приглашая к ним.

Но я только покачала головой и кивнула в сторону Мишеля.

Глаза Джи расширились. Она проследила за моим взглядом и, конечно, увидела рядом другую лодку, где уже устраивались Тала Вилар и Эдвард Фейн.

— Прошу, мадемуазель Марэ, — сказал Мишель, подавая мне руку.

Я ступила в лодку.

Вода тихо плеснула о борт.

И, опускаясь на узкую скамью под навесом, я сказала себе, что на этот раз постараюсь не думать ни об Эдварде, ни об отце, ни о том, что ждёт меня по возвращении домой.

Но уже тогда я знала, что это ложь.

Глава 10. Вода и тростник

Лодки одна за другой отошли от причала и медленно заскользили вниз по реке.

Под навесом из пальмовых листьев сразу стало чуть прохладнее, хотя воздух всё равно оставался густым, горячим, полным света и влаги. Вода у борта казалась тёмно-зелёной, почти тяжёлой, и только там, где на неё падало солнце, вспыхивала золотом. Впереди тянулась река, широкая, неторопливая, окружённая тростником, деревьями, низкими домами, далёкими холмами и той ленивой красотой, которую я всегда любила в Лаосе сильнее всего: красотой, скрывающей под собой что-то древнее, сонное, опасное, как притаившийся хищник.

Я раскрыла китайский зонтик и довольно зажмурилась. Тёмный, сухопарый лаосец в набедренной повязке управлял нашей лодкой.

Мишель сел напротив с видом человека, твёрдо решившего любой ценой сделать эту прогулку приятной для меня, и вытянул длинные ноги.

— Ну вот, — сказал он, оглядывая реку с притворной важностью. — Теперь вы видите Францию в её лучшем виде.

Я не удержалась от смеха.

— Неужели Франция похожа на Меконг?

— В душе — безусловно, — заявил он. — По крайней мере если спросить меня.

— Тогда вы, должно быть, очень преданный сын родины.

— Или очень плохой географ.

Он был настолько обаятелен в своей лёгкости, что сопротивляться этому было невозможно. Он рассказывал истории о Кале, о ветрах у моря, о лошадях, которых ненавидел в детстве и полюбил только лет в пятнадцать, о своём первом проигранном матче, после которого поклялся, что однажды обязательно станет капитаном. Я отвечала, смеялась, иногда задавала вопросы. Наверное, со стороны мы выглядели прекрасной, беззаботной парой — молодой француженкой… нет, не француженкой, конечно, а экзотической колониальной барышней и жизнерадостным французским спортсменом.

И всё же, как я ни старалась, мысли мои то и дело ускользали в сторону.

Я знала, что где-то рядом, на одной из соседних лодок, был Эдвард. Я не видела его, но почти физически чувствовала его присутствие.

Иногда ветер доносил обрывки чужого смеха, голоса, звон стекла, аромат духов. Иногда мимо проплывала другая лодка, и я замечала знакомую шляпку, край светлого рукава, тень чьего-то профиля, и всякий раз сердце замирало.

— Вы снова далеко, мадемуазель Марэ, — заметил Мишель.

— Простите.

— Не стоит. Я даже начинаю ревновать. К реке, к солнцу или к моим соотечественникам, не знаю.

— Это было бы слишком самонадеянно, месье Клер.

— Значит, у меня есть надежда.

Я снова рассмеялась, но смех получился коротким.

Мишель, кажется, понял больше, чем показывал, но оказался достаточно воспитан, чтобы не давить.

Через пару минут от страшной жары захотелось пить. Словно угадав моё желание, Мишель протянул мне кокос с торчащей из него соломинкой.

— За Францию, — торжественно произнёс Мишель, поднимая свой кокос.

— За Францию, — отозвалась я, и мы шутливо чокнулись.

Лодка плавно качнулась.

Я откинулась чуть назад, подставляя лицо ветру. Персиковый муслин платья слегка трепетал на коленях. На носу лодки горели тонкие благовонные палочки, и их дымок тянулся вдоль воды почти невидимой нитью.

В этот момент мне почти удалось убедить себя, что можно хотя бы ненадолго забыть обо всём.

О Донге.

Об отце.

О вчерашней крови.

О словах, сказанных Эдвардом, и о тех, которые он так и не произнёс.

Но именно тогда впереди раздался резкий, чужеродный звук.

Сирена.

Потом ещё одна.

Я открыла глаза.

Сначала все лодки будто замерли, не понимая, что происходит. Потом послышались голоса. Мужчины приподнялись, дамы зашевелились под навесами, кто-то в тревоге встал. Я повернулась туда, откуда шёл звук.

Вверх по реке, разрезая воду с безумной скоростью, неслась баржа.

За ней — два патрульных катера под французским флагом.

— Что это? — выдохнула я, поднимаясь на ноги.

Мишель тоже вскочил.

— Контрабандисты, — мгновенно ответил он. — По всей видимости, опиум.

Далеко, почти на пределе зрения, на барже мелькали тёмные фигуры. Катера шли за ними с двух сторон, стараясь прижать баржу к берегу. Раздавались свистки, крики, новый рёв сирены.

Всё произошло в считаные секунды.

Один из катеров почти нагнал баржу. Та резко вильнула, будто пытаясь уйти от захвата. Рулевой, видимо, потерял контроль — или, напротив, решил, что лучше разбить чужие лодки, чем быть пойманным. Тяжёлое судно понеслось прямо на нас.

На нас.

Теперь уже это было очевидно.

— Ложитесь! — крикнул Мишель.

Но в узкой лодке уже началась паника. Кто-то закричал. Кто-то попытался прыгнуть в воду. Лаосец-лодочник отчаянно тянул рулевое весло, стараясь отвернуть, но было поздно.

Я не помню самого удара.

Только оглушительный треск.

Крик.

Всплеск.

Падающее небо.

А потом тёмную воду и что-то тяжёлое, ударившее меня по затылку.

И сразу — пустоту.

Сначала не было ничего.

Ни света, ни боли, ни звука.

Потом в этой пустоте начали медленно плавать разноцветные круги: бледные, расплывчатые, как гало вокруг солнца, если долго смотреть в небо. Я не понимала, что со мной. Жива ли я? Умерла ли? Сколько времени прошло?

О великий Будда, а если я уже умерла? Моя жизнь оборвалась так рано. Всего в двадцать лет. Я ничего не успела. Не успела увидеть мир, не успела поплавать на большом теплоходе, не успела увидеть свадьбу Джи и понянчить её детей. Не успела сказать Эдварду… Я так много хотела ему сказать…

Хотя, если я умерла, то тогда пойду к маме…

— Киара!

Чей-то голос прорезал темноту.

— Очнись!

Я открыла глаза.

Надо мной было небо: яркое, синее, ослепительное. На его фоне качались острые стебли тростника. Мир то расплывался, то собирался обратно.

Потом я увидела лицо.

Лицо Эдварда Фейна.

Он склонялся надо мной, мокрый с головы до ног. С волос стекала вода, ворот рубашки был распахнут, на виске темнела прилипшая прядь. Но больше всего меня поразили его глаза.

В них было такое отчаяние, такая неистовая, обнажённая боль, будто он едва не потерял весь мир.

— Почему ты так смотришь? — прошептала я хрипло.

Он вздрогнул, как будто только теперь окончательно поверил, что я очнулась.

И выражение его лица сразу изменилось. Отчаяние уступило место облегчению, почти ошеломлённому.

— Киара, — выдохнул он и вдруг прижал меня к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание.

Я услышала, как быстро билось его сердце.

Почувствовала запах речной воды, мокрой ткани, кожи и чего-то ещё: такого знакомого, что у меня защемило внутри.

— Что… произошло? — спросила я, когда он немного отстранился.

— Ты упала в воду. Тебя понесло течением.

Он говорил быстро, почти сердито, как говорят люди, пережившие слишком сильный страх и ещё не отошедшие от него.

— Можешь подняться?

— Кажется… да.

Мир всё ещё слегка плыл перед глазами.

Мы были среди тростника у самой реки. Платье моё промокло насквозь и облепило тело. Волосы тяжёлыми прядями липли к шее. Голова гудела, как после удара колокола.

Эдвард подхватил меня под плечи и помог сесть. Потом, почти не спрашивая разрешения, быстро и внимательно осмотрел меня: лоб, висок, затылок.

— Здесь, — сказал он, пальцами осторожно нащупывая ушиб. — Ты ударилась головой.

Я не сразу поняла, что он говорил.

Всё казалось слишком медленным, как в полусне.

Он что-то ещё объяснял про течение, про лодки, про то, что меня отнесло вниз, а я смотрела на свою левую ногу.

Ступня была босой.

И от этого открытия мне вдруг стало так жалко себя, что я почти вздохнула вслух.

— Что? — тут же спросил Эдвард, заметив перемену в моём лице.

Я покачала головой.

Он взял меня за подбородок и заставил посмотреть на него.

— Где болит?

Я моргнула.

— Левая нога.

Тревога мгновенно вернулась в его глаза. Он опустился на колени и осторожно коснулся моей лодыжки, пальцами проверяя, нет ли перелома. Я смотрела на его мокрые волосы, на напряжённую линию рта и думала совершенно не о том.

Мой браслет на щиколотке.

Зачем я его надела? Он ведь совсем не сочетался с персиковым платьем.

— Перелома нет, — выдохнул Эдвард с явным облегчением. — Сильно болит?

— Нет.

Он поднял голову.

— Но ты же сказала…

Я вздохнула, чувствуя, как нелепость происходящего почти смешила меня, несмотря на оглушённость.

— Нет, не болит. Просто я потеряла туфлю.

Он уставился на меня.

— Туфлю?

— Мою любимую.

На несколько долгих секунд выражение его лица стало совершенно непередаваемым: растерянность, недоверие, усталость — и вдруг всё это прорвалось смехом.

Он встал и отвернулся, смеясь почти до слёз.

Я немедленно рассердилась.

— Между прочим, я купила их в Индии, — сказала я сухо. — Таких уже не найти.

Он обернулся, всё ещё улыбаясь.

— Подожди.

И пошёл обратно в заросли.

Его не было, должно быть, минуты две. Потом он вернулся, держа в руке мою туфлю.

Подошёл ко мне, опустился на одно колено и с такой серьёзностью надел её мне на ногу, будто совершал важнейший обряд на свете.

— Теперь счастлива?

Я посмотрела на него сверху вниз.

— Да.

Он коротко хмыкнул и помог мне подняться.

— Думаю, нас отнесло не слишком далеко. Скоро сюда доберутся спасательные катера. Лучше оставаться ближе к берегу.

— Хорошо.

Солнце уже пекло невыносимо. От мокрого платья по коже бежали то жар, то холод. Неподалёку росла жакаранда, вся усыпанная фиолетовыми цветами.

— Пойдём туда, — сказал Эдвард. — В тени тебе будет легче.

Мы дошли до дерева.

Я почти упала на траву, слишком устав сопротивляться слабости. Надо мной дрожали пятна света между листьями. Где-то совсем рядом шуршал тростник. Реки отсюда не было видно, но слышно было, как она жила своей тяжёлой, неторопливой жизнью.

Эдвард лёг рядом на бок, опираясь на локоть.

Я повернула голову.

Он смотрел на меня. Жарко и пристально. И это было страшнее любого прикосновения.

Я закрыла глаза.

Все чувства, притуплённые ударом и водой, начали возвращаться сразу, волной. Запах его кожи. Жар его тела рядом. Тяжесть мокрой ткани на моих плечах. Трепет, от которого внутри становилось почти больно.

— Киара, — произнёс он очень тихо.

Я почувствовала, как он коснулся пальцами моей щеки. Потом — линии губ. Потом подбородка.

Так бережно, что у меня задрожали руки.

Я открыла глаза. Его лицо было совсем близко. Слишком близко, чтобы притворяться, что между нами ничего нет.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала почти осторожно, словно ещё оставлял мне право отстраниться. Но я не отстранилась.

И тогда поцелуй стал другим — голодным, горячим, ревнивым. Таким, от которого у меня сразу подогнулись все внутренние опоры.

Я вцепилась пальцами ему в плечо.

Он поцеловал меня снова, потом шею, потом кожу у ключицы, и весь мир сузился до его дыхания, его рук, его губ, до дрожи, которая шла по мне будто током.

— Эдвард… — выдохнула я, сама не узнавая собственного голоса.

Он, должно быть, тоже потерял голову. Я видела это по его глазам: потемневшим, ошеломлённым, жадным.

Пальцы его скользнули по моему мокрому плечу. Я запрокинула голову, почти не чувствуя под собой травы.

Это было безумие.

Чистое, жаркое, невозможное безумие.

Но он вдруг оторвался от моих губ и долго смотрел мне в глаза. Я коснулась рукой его щеки.

В потемневших от страсти и желания глазах Эдварда что-то мелькнуло. Он оторвал мои руки от своего лица и резко встал. Я не понимала, что произошло, почему он так переменился. Приподнялась на локтях и посмотрела на него.

Эдвард встал.

Рубашка его была распахнута у горла, волосы прилипли ко лбу, дыхание оставалось прерывистым.

— Что случилось?

Он отвернулся к реке.

— Спасательные катера, — сказал он после паузы. — Нам пора.

Только теперь я услышала далёкие голоса и гул мотора.

Он уже шёл к воде.

Я осталась под деревом ещё на несколько секунд, пытаясь понять, что произошло, и снова не понимая ничего.

Когда я наконец поднялась и дошла до берега, катера уже причаливали.

Люди кричали, звали кого-то, спрыгивали в воду, помогали пострадавшим. Французские офицеры отдавали распоряжения. Лаосцы бегали с одеялами и флягами.

Эдвард стоял у кромки воды и махал им рукой.

Потом я увидела Джию.

Она бежала ко мне, шляпка сбилась набок, лицо было мокрым от слёз.

— Киара! — вскрикнула она и, подлетев, обняла меня так крепко, что я чуть снова не потеряла равновесие. — Киара, ты жива… ты жива… я думала…

Она не договорила и расплакалась.

Я обняла её в ответ, уткнувшись лицом ей в плечо.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Всё уже хорошо.

Но, подняв голову, я первым делом стала искать глазами не её, не Роя, не офицеров и даже не лодку.

Я искала Эдварда.

И не нашла.

Он ушёл.