Kitabı oxu: «Обряд»

Глава первая

Ты слышишь этот звук?

Тик. Тик. Тик.

Это часы в коридоре. Они всегда спешили — то на семь минут, то на десять. Мать говорила, что дело в старом доме. Отец отвечал, что время всё равно идёт и спорить с ним бессмысленно.

Я думаю, часы спешат потому, что им не терпится добраться до того дня, когда он вернётся.

Я сижу на кухне. Напротив меня — мать. Она не двигается. Уже два дня. Отец лежит у двери, на полу, и его ботинок зацепился за край коврика. Каждый раз, когда я поднимаю глаза, я это замечаю.

Я их не убираю.

Не могу. Или не хочу.

Пусть останутся здесь, пока я вспоминаю.

За окном темно. Ранней весной в нашей деревне темнело рано: сначала пропадали дальние крыши, потом дорога, потом огороды за домами. Наконец стекло превращалось в чёрное зеркало. В нём отражается кухня — стол, лампа, я сама. Если смотреть недолго, можно представить, что всё как прежде: мать просто задремала, отец уронил перчатки, а я вернулась домой после школы.

Но я давно не хожу в школу.

Свет под потолком тихо потрескивает. В печи оседает зола. Дом шумит, как всегда шумел: доски скрипят, ветер ищет щели, где-то наверху потрескивает дерево. Мать говорила, старые дома живут своей жизнью.

Раньше я думала, что у каждого звука есть простое объяснение.

Ты, наверное, хочешь спросить, что произошло. Может быть, уже решил, что я сумасшедшая. Я и сама не всегда знаю, что думать. Но сначала выслушай меня. Я расскажу, как всё началось.

Не обещаю, что получится по порядку. Некоторые дни слились в один, а некоторые я помню до мелочей: свет на обоях, холодные пальцы матери на моих запястьях, шорох снега за окном. Иногда память останавливается посреди фразы, будто кто-то вырезал из неё несколько слов. Я знаю, что они были. Просто не могу их вернуть.

Я помню первый день.

Он вошёл в дом, стряхнул снег с плеч и поставил у порога чёрную сумку. Мать встретила его так, словно ждала давно. Отец стоял в коридоре, опустив голову. Его губы шевелились — он молился, но старался делать это тихо.

А мать взяла меня за руки и сказала:

— Это для твоего же блага.

Она произнесла это спокойно. Почти нежно. Будто не со мной говорила, а убеждала саму себя.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Ласково, почти по-доброму. Так улыбаются детям, которым собираются причинить боль, но хотят, чтобы те не боялись заранее.

Я тогда ещё не знала, что он будет приходить снова.

Не знала, что вскоре мои слова станут доказательствами, молчание — тоже доказательством, а попытка вырваться лишь убедит их, что они правы. Не знала, что в нашем доме страх можно будет назвать верой, а жестокость — помощью.

Я только понимала, что мне не нравится его улыбка.

И что мать держит мои руки всё крепче.

В деревне его уважали. Когда-то он служил при церкви, но это лишь с его слов, теперь жил один на другом конце улицы. Соседи говорили, что у него тяжёлый характер, но доброе сердце. Говорили, что он умеет помогать тем, кому больше никто не поможет. Мать слушала и кивала. Отец называл его человеком веры.

Я не знаю, каким он был для остальных.

Для меня он был человеком, которому открывали дверь.

А мне не верили, когда я просила её закрыть.

Тик. Тик. Тик.

Я смотрю на часы. Стрелки показывают без четверти девять. Наверное, сейчас другое время. Они всегда спешили.

На столе стоит холодная чашка. Я не помню, когда налила чай. Не помню, пыталась ли его пить. Зато помню, как мать впервые сжала мои руки так, что ногти впились в кожу. Помню, как отец молился в коридоре. Помню, как тот человек снял пальто и аккуратно повесил его на крючок.

Мне казалось важным запомнить всё. Если я не забуду, значит, они не смогут потом объяснить мне, что ничего не было.

Я до сих пор стараюсь помнить.

Возможно, когда-нибудь я пойму, где именно всё пошло не так. Или хотя бы сумею назвать вещи своими именами.

А пока часы отсчитывают минуты. Мать сидит напротив. Отец лежит у двери. А я начинаю рассказывать с того дня, когда он впервые переступил наш порог.

Глава вторая

Первый обряд длился меньше часа.

Тогда мне казалось, что это важно: меньше часа — значит, скоро всё закончится. Мать сказала, что потом мы поужинаем. Отец пообещал, что никто не будет меня ругать. А он сказал, что надо лишь немного помолиться и попросить Бога о защите.

Никто не называл это наказанием.

Всё началось за несколько недель до его прихода. Я стала плохо спать. Просыпалась среди ночи и долго лежала, прислушиваясь к дому. Иногда мне чудились шаги в коридоре, но там никого не было. Днём я старалась помалкивать, чтобы не говорить лишнего. Мать называла это дурным настроением. Отец — неблагодарностью.

Потом однажды за ужином он снова сказал, что я должна чаще бывать в церкви. Я ответила, что не хочу. Мать уронила ложку. Отец спросил, кто научил меня так разговаривать.

Не знаю, почему я сказала то, что сказала. Может, потому что устала бояться каждого их взгляда. Может, потому что в тот вечер мне хотелось хотя бы раз не отступить.

— Я не хочу туда ходить, — сказала я. — И не хочу молиться. Оставьте меня в покое.

Отец велел извиниться перед матерью. Я отказалась.

Тогда он сказал, что во мне говорит гордыня.

— Нет, — ответила я. — Это говорю я.

Мать побледнела. А отец посмотрел на меня так, словно услышал чужой голос.

На следующий день я вернулась из школы и застала её в слезах. Она сидела у окна, сложив руки на груди, и повторяла, что не хотела, чтобы всё дошло до этого. Когда я спросила, до чего именно, она не ответила.

Вечером отец позвал меня на кухню. Там уже ждал бывший священник. На столе лежала раскрытая Библия, рядом стояла небольшая бутылочка со святой водой. Я сразу поняла, что этот разговор обо мне уже состоялся — только меня в нём не было.

Он предложил сесть. Я осталась стоять.

— Мы хотим тебе помочь, — сказала мать.

— Чем?

Она посмотрела на отца. Тот кивнул бывшему священнику, будто передавал ему право говорить.

— Иногда человек говорит не от себя, — объяснил он. — Особенно когда отворачивается от Бога.

— Я просто сказала, что не хочу молиться.

— Именно поэтому мы и должны быть осторожны.

Мне хотелось рассмеяться. Не потому, что было смешно, а потому, что иначе я могла заплакать. Я спросила, правда ли они думают, что во мне дьявол.

Мать закрыла лицо ладонями.

— Мы думаем, что тебе нужна помощь.

Обряд начали в гостиной. Отец задвинул занавески, хотя на улице ещё не стемнело. Мать зажгла свечи. Бывший священник попросил меня встать на колени перед креслом.

Я отказалась.

— Это не наказание, — повторил отец.

Но он встал за моей спиной, а мать взяла меня за локоть. Я отстранилась, и её пальцы сомкнулись крепче. Тогда я всё-таки опустилась на колени — не из послушания, а потому что поняла: спорить сейчас бесполезно.

Он начал молиться. Сперва тихо, обычным голосом. Отец повторял за ним. Мать плакала и шептала слова, которые я знала с детства. Я смотрела на узор ковра и пыталась сосредоточиться на нём: красный цветок, тёмная ветка, ещё один цветок.

Потом бывший священник взял бутылочку.

— Это поможет тебе успокоиться, — сказал он.

Я не успела ответить. Холодные капли попали мне на лоб и на щёку. Я вздрогнула и отпрянула. Вода стекла за ворот, и меня передёрнуло.

Отец резко втянул воздух.

— Видишь? — прошептал он.

Я хотела сказать, что испугалась неожиданности. Что любой бы отшатнулся, если бы ему плеснули в лицо, пока он стоял на коленях. Но молитва вокруг меня стала громче. Голоса слились, слова посыпались одно на другое.

— Хватит, — сказала я.

Мать продолжала шептать.

— Пожалуйста, прекратите.

Он повторил моё имя и попросил зло оставить меня.

Я подняла голову.

— Здесь нет никакого зла.

Мать всхлипнула. Отец перекрестился. А бывший священник посмотрел на них, не на меня, и сказал, что сопротивление бывает сильным.

Так они и решили.

Не за один вечер. Не из-за какого-то одного знака. Они собрали мои бессонные ночи, мою злость, отказ идти в церковь и дрожь от холодной воды — и сложили всё в одну историю. В ней не было места для девочки, которой страшно и которая устала. Зато в ней был враг, которого они умели назвать.

Обряд закончился, когда свечи догорели почти до середины. Мать принесла мне полотенце и сказала, что завтра мне будет легче.

Отец поставил у двери блюдце со святой водой.

На всякий случай, объяснил он.

В ту ночь я долго лежала с открытыми глазами. За стеной родители говорили вполголоса. Я не разбирала слов, только отдельные обрывки: «обязательно», «не оставлять одну», «он сказал». Потом скрипнула половица в коридоре.

Утром блюдце стояло на месте.

Вода в нём была неподвижной, прозрачной и самой обычной.

Но мать, проходя мимо моей комнаты, остановилась на пороге и спросила:

— Ты хорошо спала?

Я ответила, что нет.

Она кивнула так, словно именно этого и ожидала.

Глава третья

В школе всё было проще.

Там никто не спрашивал, почему я не молюсь. Никто не следил за тем, куда я смотрю и как долго молчу. Если я отвечала неправильно, учительница ставила отметку, а не говорила, что во мне говорит кто-то другой.

Я любила последние уроки, когда за окнами уже темнело, а в классах зажигали лампы. В это время школа становилась тихой и уютной. Пахло мокрыми куртками, мелом и чем-то сладким из буфета. Можно было сидеть у батареи, греть озябшие пальцы и делать вид, что впереди целая вечность.

У меня была подруга — Лера. Мы дружили с пятого класса, хотя она утверждала, что настоящая дружба началась только тогда, когда я дала ей списать контрольную по алгебре и не стала напоминать об этом весь год.

— Ты слишком добрая, — говорила она.

— Просто не хочу, чтобы ты снова получила двойку.

— Вот именно. Добрая.

Лера умела шутить даже тогда, когда никто не смеялся. Она носила яркие шарфы, красила ногти в разные цвета и всегда знала, кто с кем поссорился, помирился или собирается расстаться. Мне нравилось слушать её рассказы. Рядом с ней я могла ненадолго забыть о доме.

Ещё мне нравился Илья.

Я долго никому этого не говорила — даже Лере. Илья сидел через ряд от меня и часто опаздывал на первый урок. У него были вечно растрёпанные волосы, длинные пальцы и привычка крутить карандаш между ними, когда он думал. Он не был самым красивым мальчиком в школе, если судить по тому, о ком шептались девочки. Но рядом с ним мне становилось легче дышать.

Первый раз мы заговорили из-за книги. Я уронила её в коридоре, а Илья поднял и протянул мне.

— Ты читаешь это на уроках? — спросил он, взглянув на обложку.

— Только когда уроки скучные.

— Значит, часто?

Я улыбнулась. Он тоже.

После этого мы иногда говорили — о музыке, о школе, о том, что в нашей деревне после шести вечера делать совершенно нечего. Илья мечтал уехать в город. Я говорила, что тоже хочу уехать, хотя тогда ещё не знала, куда и зачем. Мне просто нравилась сама мысль о месте, где никто не знает мою семью.

Однажды после уроков он ждал меня у гардероба.

— Мы с ребятами идём к реке. Пойдёшь?

Я посмотрела на Леру. Она подняла брови так высоко, что я едва не рассмеялась.

— Не знаю, — сказала я.

— Если не хочешь — ничего страшного.

Илья не стал уговаривать. В этом мне и нравилось быть рядом с ним: он оставлял мне право передумать.

Я всё-таки пошла.

Мы шли по дороге за школой, где снег уже потемнел от песка. Лера рассказывала что-то про учительницу истории, остальные перебивали её и смеялись. Илья шёл рядом со мной. Плечами мы почти касались, но он не пытался взять меня за руку и не задавал вопросов, на которые я не хотела отвечать.

У реки мы стояли недолго. Вода под тонким льдом казалась чёрной. Илья бросил в неё маленький камешек, хотя тот просто отскочил от берега и исчез в снегу.

— Летом тут лучше, — сказал он.

— Ты летом будешь здесь?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Может, уеду к двоюродному брату.

Я тоже пожала плечами, будто мне всё равно.

На обратном пути он спросил, почему я иногда так резко замолкаю. Я сказала, что просто устаю. Это было не совсем правдой, но и не совсем ложью.

— Если захочешь поговорить, я послушаю, — сказал он.

Я кивнула. Тогда мне показалось, что однажды я действительно ему всё расскажу.

Дома мать спросила, почему я задержалась.

— Мы гуляли после школы.

— С кем?

— С Лерой и ребятами.

Она посмотрела на меня внимательно. Не сердито — пока нет. Просто словно искала на моём лице ответ, которого я не произносила.

— С мальчиками тоже?

Я сняла куртку и повесила её в прихожей.

— Да.

Мать ничего не сказала, но за ужином спросила, не случилось ли в школе чего-нибудь необычного. Отец поднял голову от тарелки.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто спрашиваю.

Я рассказала про уроки, про реку, про Леру. Про Илью не сказала. Мне казалось, что если произнести его имя вслух, мать как-то узнает, что он мне нравится.

Она выслушала и снова спросила, не было ли у меня странных мыслей.

Я ответила, что нет.

— А во время прогулки?

— Нет.

— Ты уверена?

Отец отложил ложку. В комнате стало тихо, хотя часы в коридоре продолжали тикать.

Я хотела сказать, что у меня бывают обычные мысли: что завтра контрольная, что Лера опять забудет тетрадь, что Илья, наверное, не позовёт меня гулять снова. Хотела сказать, что я имею право думать о мальчике, который мне нравится, а не о том, что происходит дома.

Вместо этого я сказала:

— Уверена.

Мать кивнула, но, кажется, не поверила.

На следующий день Лера заметила, что я почти не разговариваю.

— Ты опять поссорилась с родителями?

— Нет.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто собираешься сбежать из страны?

— Может, я просто устала.

Она не стала расспрашивать. Только положила на мою парту конфету и сказала:

— На случай, если жизнь опять решила быть противной.

Я спрятала конфету в карман и весь урок чувствовала её там — маленькую, тёплую от ладони. Иногда забота выглядит именно так: не как спасение, а как что-то незначительное, что можно унести с собой.

В тот день Илья проводил меня до школьных ворот. Мы говорили о пустяках. Перед тем как разойтись, он спросил, можно ли как-нибудь позвонить мне после уроков. Я назвала номер, а его на всякий случай переписала на выдранный из тетради листок.

Дома мать увидела его записанным на клочке бумаги.

— Кто это?

Я сказала, что одноклассник.

Она долго смотрела на цифры, потом аккуратно положила бумажку на стол.

— Тебе сейчас лучше не заводить новых привязанностей, — сказала она.

Я хотела спросить, почему. Хотела объяснить, что Илья не сделал ничего плохого. Но за окном уже темнело, а на столе, рядом с хлебницей, стояла бутылочка со святой водой.

Мать проследила за моим взглядом.

— Это для защиты, — сказала она.

Я ничего не ответила.

Глава четвёртая

Я не выбросила номер Ильи.

Спрятала его в обложку тетради по литературе — между страницами, где записывала цитаты, которые всё равно никогда не перечитывала. Несколько дней я убеждала себя, что бумажка мне не нужна. Потом достала её и переписала номер на внутреннюю сторону ладони.

Илья позвонил вечером, когда родители были на кухне. Я услышала его голос в трубке и почему-то сразу забыла, что собиралась сказать.

— Привет. Это Илья.

— Я поняла.

— Хорошо. А то было бы неловко, если бы я начал разговор не с того.

Я тихо засмеялась и тут же прикрыла рот ладонью. Из кухни донёсся голос отца:

— Кто звонит?

Я отвернулась от двери.

— Одноклассник.

— Надолго?

— Не знаю.

Илья всё слышал. Он помолчал, потом спросил:

— Тебе неудобно говорить?

— Немного.

— Тогда не буду задерживать.

Я не хотела, чтобы он вешал трубку.

— Подожди. Как прошёл день?

Мы проговорили несколько минут. Обсудили, что Лера поспорила с учителем истории и теперь, по её словам, «защищает право человечества на ошибочное мнение». Я рассказала, что контрольная по алгебре была сложнее, чем обещали. Мы смеялись тихо, почти шёпотом.

Когда разговор закончился, я ещё долго держала трубку у уха.

На кухне мать спросила, кто звонил. Я ответила, что Илья. Отец поднял взгляд от тарелки.

— Тот мальчик?

Я почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Он мой одноклассник.

— Тебе сейчас не до мальчиков, — сказала мать.

— А до чего мне?

Она устало посмотрела на меня. На столе между нами лежала Библия, раскрытая на закладке. Рядом стояла бутылочка со святой водой.

— Мы пытаемся тебе помочь, — сказала она.

— Вы всё время это говорите. Но никто не спрашивает, нужна ли мне ваша помощь.

Отец отложил ложку.

— Не повышай голос.

— Я не повышаю.

— Ты споришь, грубишь, отказываешься молиться. И после этого хочешь, чтобы мы поверили, что всё в порядке?

Я посмотрела на мать. Она не возразила. От этого стало хуже, чем от крика.

— Я не хочу молиться, — сказала я. — Это не болезнь.

В комнате повисла тишина.

Отец медленно встал из-за стола. Я услышала скрип его стула и поняла, что опять зашла слишком далеко — не потому, что сказала что-то неправильное, а потому, что не остановилась вовремя.

— Вот видишь, — прошептала мать.

— Что?

— Ты снова говоришь так, будто тебе всё равно, что будет с нами.

Я засмеялась, хотя мне совсем не было смешно.

— Почему всё, что я говорю, вы превращаете в доказательство?

Отец попросил меня уйти к себе. Я отказалась.

— Я не закончила.

— Ты закончила, — сказал он.

— Нет. Вы просто хотите, чтобы я замолчала.

Мать закрыла Библию. Очень осторожно, придерживая страницу пальцами.

— Не провоцируй отца.

Я почувствовала, как слова поднимаются во мне быстрее, чем я успеваю их обдумать. Я могла бы остановиться. Могла бы выйти из кухни, запереть дверь комнаты и переждать. Но в тот вечер мне больше не хотелось пережидать.

— А если я не замолчу? — спросила я.

Отец велел мне успокоиться.

— Почему? Чтобы вам было легче считать, что со мной что-то не так?

Он шагнул ко мне. Я отступила и задела локтем чашку. Та упала на бок. Чай разлился по скатерти.

Мать вскрикнула.

Отец схватил меня за запястье, чтобы отвести от разбитой чашки. Я вырвала руку.

— Не трогай меня!

Голос прозвучал громче, чем я ожидала. От крика у меня защипало в горле. Мать прижала ладонь ко рту. Отец посмотрел на меня не как на дочь, а как на опасность, которая вдруг показала себя.

— Видишь? — произнёс он.

Опять это слово.

Видишь.

Будто всё, что происходило, уже имело готовое объяснение. Мне оставалось только сыграть роль, которую они для меня выбрали.

Я ушла в свою комнату и захлопнула дверь. Через несколько минут в коридоре зашептались. Потом раздались знакомые слова молитвы. Я села на кровать и закрыла уши, но голоса всё равно пробивались сквозь стену.

Наутро мать сказала, что ночью я разговаривала во сне.

— Я ничего не помню.

— Ты говорила очень странно.

— Что именно?

Она отвела взгляд.

— Неважно.

Я спросила, почему она не может повторить. Мать ответила, что не хочет снова это слышать.

В школе я рассказала обо всём Лере — почти обо всём. Про спор из-за молитвы, чашку и то, как отец схватил меня за руку. Я не рассказала, что мне страшно возвращаться домой. Когда произнесла это про себя, слова показались слишком большими. Будто стоило сказать их вслух — и случится что-то, чего уже нельзя будет отменить.

Лера не стала шутить.

— Ты можешь прийти ко мне, если дома станет совсем плохо, — сказала она. — Мама не будет задавать лишних вопросов.

Я поблагодарила её, но не ответила, что не уверена, отпустят ли меня.

Илья нашёл нас после уроков. Он заметил красный след на моём запястье и нахмурился.

— Что случилось?

— Ничего.

Он посмотрел на меня так, словно понял, что это неправда, но не стал требовать объяснений.

— Пойдёшь с нами до остановки?

Я кивнула.

Мы шли втроём. Лера рассказывала про домашнее задание, Илья иногда вставлял шутки, а я старалась запомнить каждый обычный звук вокруг: шаги по снегу, машины на дороге. Мне хотелось сохранить этот день таким, каким он был — простым и безопасным.

У остановки Илья задержался рядом со мной.

— Если захочешь поговорить, я рядом.

На этот раз я не стала делать вид, что не понимаю.

— Спасибо.

Он кивнул. Не стал ни обещать, что всё исправит, ни спрашивать, почему я не ухожу. Просто пошёл рядом, пока наши дороги не разошлись.

Дома мать ждала в гостиной. На столе снова стояли свечи, а отец держал в руках Библию. Бывшего священника не было.

— Сегодня мы просто помолимся, — сказала мать. — Ничего сложного.

Я посмотрела на свечи и на отца. Потом на мать.

— Нет.

Отец закрыл Библию.

— Ты должна хотя бы попробовать.

— Я уже пробовала.

— Не так, как надо, — сказала мать.

Я сняла куртку и повесила её на крючок.

— Я не буду.

Отец поднялся. Мать тихо попросила меня не начинать снова, словно именно я приносила в дом всё это: свечи, молитвы, тревогу на её лице.

Я прошла мимо них к лестнице.

— Вернись, — сказал отец.

Я остановилась на первой ступеньке.

— Зачем?

— Чтобы мы могли тебе помочь.

— Я не больна.

— Тогда докажи это.

Я повернулась. На секунду мне захотелось закричать, что я не обязана доказывать собственное здравомыслие. Но я уже знала, что любой мой ответ они смогут истолковать по-своему.

И всё равно сказала:

— Нет.

Отец посмотрел на мать. Она сложила руки, будто собралась молиться.

Я поднялась к себе и закрыла дверь. Внизу заговорили тихо. Я не разобрала слов, но услышала, как мать произнесла:

— Это становится сильнее.

Я прислонилась лбом к двери.

В тот вечер я впервые поняла: чем громче я стараюсь доказать, что со мной всё в порядке, тем увереннее они становятся в обратном. Но тогда я ещё думала, что если буду говорить достаточно ясно, однажды они всё-таки услышат меня.

Глава пятая

На следующий день Илья ждал меня у школьных ворот.

Я заметила его издалека и сначала хотела пройти мимо. Не потому, что не хотела его видеть, а потому, что боялась: если он заговорит со мной, кто-нибудь из деревни это заметит. А потом расскажет матери. Здесь новости разносились быстрее, чем ветер по пустым улицам.

Но Илья поднял руку.

— Привет.

— Привет.

Он посмотрел на моё запястье. След почти исчез, осталась только бледная полоска.

— Всё нормально?

— Да.

Он не стал спорить. Только спросил, пойду ли я после уроков с ним и Лерой до остановки.

— Не знаю, — ответила я.

— Ладно. Если захочешь — мы будем у входа.

Весь день я думала об этом предложении. Оно было таким простым: если захочешь. Не «ты должна», не «мы знаем, что тебе нужно». Просто оставленное мне право решить самой.

После уроков я всё-таки вышла к воротам. Лера и Илья ждали у забора. Мы шли медленно, говорили о контрольной и спорили, какая песня лучше подходит для школьного концерта. На обратном пути Илья рассказал, что его двоюродный брат зовёт его летом в город.

— Ты поедешь? — спросила я.

— Пока не знаю. А ты бы поехала?

Я посмотрела на дорогу, ведущую к деревне.

— Да.

— Куда?

— Куда угодно.

Он улыбнулся, но не засмеялся.

У дома мы расстались. Я вошла в прихожую и сразу услышала голоса из гостиной. Мать говорила тихо, отец отвечал ещё тише. Потом прозвучал знакомый голос бывшего священника.