Kitabı oxu: «Яд, порох, дамский пистолет»

Name: Яд, порох, дамский пистолет
Author: Александра Лавалье
ISBN: 978-5-04-231224-3

Şrift:

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Эта книга удивила меня саму. Она создалась из того, что я люблю. Вполне закономерно, что моя первая книга получилась историческим детективом. Во-первых, я всегда любила читать про приключения и расследования. Во-вторых, из всех исторических периодов мне больше всего нравится начало XX века. И хотя в 1915 году эпоха модерна уже закончилась, Москва обрела те свои черты, которые мне в ней больше всего нравятся. Для меня эта книга очень про многое. Расследование в ней – только фантик, обертка, развлекательная часть. Я очень надеюсь, что каждый читатель найдет в этой книге что-то свое, что окажется важным».
АЛЕКСАНДРА ЛАВАЛЬЕ,
автор книги

«Необычный исторический период, неоднозначные персонажи, живописные декорации предреволюционной Москвы, таинственная атмосфера и увлекательное повествование – ретродетектив, который стоит прочитать».
ИГОРЬ ЕВДОКИМОВ,
автор циклов «Тайный архив Корсакова» и «Доктор Фальк»

Глава 1
Вдова статского советника

Алексей шагнул на украшенное коваными перилами крыльцо и огляделся. Богатый дом у статского советника Малиновского, а удобную современную мелочь, электрический звонок, не поставили. Телефонного аппарата тоже нет, барышня-телефонистка не отыскала номер. Пришлось извещать о себе запиской, будто на дворе девятнадцатый век, а не прогрессивный 1915 год.

Алексей отодвинул край рукава, щёлкнул кнопкой, открывавшей крышку наручных часов, и взглянул на время. Без одной минуты девять вечера. Что ж, можно стучать.

Ждать пришлось недолго. Дверь открыл пожилой лакей и, прищурив воспалённые глаза, попытался разглядеть знаки отличия на военной форме Алексея. Рука, придерживающая дверь, заметно подрагивала. Через пару долгих мгновений лакей спросил:

– Барин, вы к кому?

Неуместно обращаться к военному «барин», но разобраться в отличительных знаках военных врачей без особой сноровки ни у кого не получается.

– Алексей Фёдорович Эйлер, извольте доложить. Я отправлял записку Глафире Степановне, мы с Михаилом Дмитриевичем вместе служили.

Лакей ахнул и засуетился:

– Так это вы, Алексей Фёдорович, Мишенькин друг! Он в кажном письме, считай, отписывался про вас. Знаем как родного, хоть и не видали никогда! Проходите же, проходите, сейчас свечу зажгу.

Алексей вошёл в темноту дома. Резкий запах сердечных капель ударил в нос.

Лакей со свечой ждал его у лестницы, такой же изящной и чугунной, как перила крыльца.

– Пожалуйте сюда, барин. Темно у нас, не обессудьте. Не велит хозяйка лектричество жечь. Свет, говорит, неприятный, глаза режет.

– Что ж звонка у вас нет, если электричество имеется?

– Дак сняли, и месяца не провисел. Мальчишки окрестные баловались, позвонят и в саду прячутся. Поди слови их. Вот Глафира Степановна и велела снять. Сказала, кому надо, рукой постучит, не переломится.

Алексей снял фуражку и пристроил её на вешалку. Лакей, спохватившись, дёрнулся помочь, но, конечно же, не успел. Зачастил виновато, поднимаясь на второй этаж:

– Уж простите, барин, что плохо принимаем. Беда у нас, Глафира Степановна из комнаты второй день не выходит. Не ест, не спит, сама уж бледнее тени. За врачом послали, ждём вот…

– Что случилось?

– Не знаете ещё? Ну верно, в газетах не писали. Дмитрий Аполлонович позавчера скончались. Одним моментом, только стоял, а через минуту упал и не дышит совсем. Ему сорок восемь было всего… Как полиция ушла, Глафира Степановна в кресло села, да так и сидит, перед собой смотрит. Чаю ей отнёс, так не притронулась даже. Налил свежего, так она и его…

Лакей споткнулся об угол ковра в гостиной, достал из кармана платок и принялся утирать выступившие слёзы.

Алексей нахмурился. Как неудачно получается! Несколько недель он копил в себе силы на этот визит и выбрал такой неподходящий момент!

В кармане кителя Алексея лежало посмертное письмо родителям от Михаила, лучшего друга Алексея. Они сблизились на фронте, где Алексей был полевым хирургом, а поручик Малиновский служил при штабе. Короткая дружба, всего несколько месяцев, но на войне люди связываются быстро и крепко.

На воспоминания о Михаиле тело привычно отреагировало болью, будто нерадивый хирург забыл под сердцем иглу. Алексей заставил себя сосредоточиться на предметах интерьера гостиной, в которой они остановились, пережидая, когда можно будет вдохнуть. Хотя со стороны выглядело, будто он вежливо ждёт, пока лакей придёт в себя.

В углу гостиной стояло огромное напольное зеркало в раме тёмного дерева на крупных ножках, похожих на львиные лапы. В нём отражались и сам Алексей, и шмыгающий лакей, и чёрная изогнутая спина рояля, и портреты хозяев дома, украшавшие парадную гостиную. Красивый у Малиновских дом, только очень уж пахнет горем.

Лакей наконец закончил шмыгать, сделал несколько шагов, но всё-таки не в силах совладать с собой просто махнул рукой на ближайшую дверь.

Алексей постучал. Никакого ответа. Недолго думая, он прокричал:

– Глафира Степановна, это Алексей Эйлер!

Что ж, не по этикету, зато есть шанс поскорее увидеться с хозяйкой дома.

Из комнаты не доносилось ни звука. Алексей оглянулся на лакея, и в этот момент тихий голос произнёс прямо ему в ухо:

– А волосы у вас как у Мишеньки, такие же непослушные…

Алексей вздрогнул. В дверях стояла Глафира Малиновская, маленькая, совершенно невзрачная женщина. Должно быть, в молодости её называли «миленькой», но сейчас в её лице была только неизбывная тоска, за которой размываются черты.

– Входите, Алексей Фёдорович.

Хозяйка посторонилась, и Алексей вошёл в её личные покои. Комната, в которой они находились, служила одновременно диванной и кабинетом. За закрытыми дверями, вероятно, была спальня.

– Простите, я не готова к вашему визиту…

– Я присылал записку.

– Должно быть, затерялась.

Глафира Степановна двигалась осторожно, придерживаясь за мебель. Она села в дальнее кресло, повернулась к почти погасшему камину и, казалось, сразу забыла про посетителя. Алексей подумал и без разрешения сел на ближайший стул. Откашлялся, привлекая внимание, но Глафира Степановна не повернула головы.

За дверью раздалось приглушённое шмыганье.

– Иван, принеси нам чаю! – слегка повысив голос, попросила хозяйка.

Подняв на Алексея выцветшие глаза, Глафира Степановна сказала:

– Иван совсем плох. Беспокоится… Приходится придумывать ему поручения… Чай по десять раз на дню носит, платья готовит. Горничную я рассчитала, видеть никого не могу. Камин вот приказала растопить, хоть и не люблю, когда дымом пахнет… Пусть. Иначе плачет. Совсем старик…

Алексей снова кашлянул, но хозяйка перебила:

– Прошу, не надо соболезнований. Совсем тошно от них.

Дверь приоткрылась, и в неё бочком протиснулся лакей с подносом. Аккуратно, будто трясущиеся руки не мешали ему, расставил посуду, разлил и подал чай гостю. Хозяйка же махнула рукой, мол, оставь мою чашку на столе, и вновь отвернулась к камину.

Алексей сделал глоток. Находиться в молчании было мучительно, но найти в себе силы передать письмо Алексей не мог. Рассердившись на себя, он дёрнулся, стул под ним заскрипел.

Глафира Степановна повернула голову и устало, но внимательно посмотрела на него.

– Сколько вам лет, Алексей Фёдорович? Вы как будто чуть старше Мишеньки.

– Мне двадцать пять.

– Да… Мишеньке зимой было бы двадцать два… Как же мне хочется вас расспросить, но совсем нет сил. Видите, как вышло. Сначала сын оставил меня, а теперь и муж.

Она замолчала, но руки её пришли в движение, выдавая волнение. Она быстро ощупывала свои пальцы, будто пытаясь найти кольца, которых не было на месте из-за траура.

– Вы простите, Алексей Фёдорович, что не принимаю вас должным образом. Видите ли, я с минуты на минуту жду врача. Мне… нехорошо.

– Быть может, я смогу помочь?

Глафира Степановна некоторое время непонимающе смотрела на него, потом вспомнила:

– Ах да, вы же врач. Хирург?

– Совершенно верно. Так что вас беспокоит?

Вдова нерешительно пробормотала:

– Не стоит, Алексей Фёдорович, это неудобно.

– Это необходимо.

Он произнёс эти слова ровным властным тоном врача, который так завораживающе действует на пациентов.

– Ваши глаза воспалены, руки дрожат. Встречая меня, вы пошатывались от слабости. Внимание рассеяно, вы с трудом подбираете слова. Так не должно быть даже с учётом обстоятельств. Я помогу вам.

Алексей встал, снял китель и закатал рукава рубашки, готовясь к осмотру. Огляделся. Привычка держать руки в чистоте требовала воды и мыла, но их в комнате не было. Алексей достал платок и тщательно протёр руки. После подошёл и приложил тыльную сторону ладони ко лбу женщины. Она вздрогнула, но не отстранилась.

– Так что вас беспокоит, Глафира Степановна?

Вдова вздохнула и тихо призналась:

– Я совсем не сплю, как умер Дмитрий. Кажется, тело перестало меня слушаться. Раньше я ещё справлялась… Знаете, я стала плохо засыпать, когда Мишенька отправился на фронт. Я тогда нашла средство, – она кивнула на высокий столик, на котором стояла узнаваемая бутылка Шустовского коньяка¹.

– Коньяк?

– Да. Я принимала на ночь ровно две рюмки, и этого хватало, чтобы заснуть.

Алексей взглянул на бутылку.

– Коньяк как снотворное – неудивительно, а вот то, что он есть… Государь ввёл сухой закон больше года назад, откуда же он у вас?

Глафира слабо улыбнулась сухими губами:

– Я написала управляющему господина Шустова, и мы купили весь коньяк, который был у них на складе. В нашем доме прекрасные сухие подвалы, Иван всё перевёз.

– А что же сейчас? Коньяк не помогает?

Глафира прошептала:

– Я больше не могу его пить.

– Почему же?

Глафира подняла на него взгляд. А ведь когда-то у неё были прозрачные голубые глаза. Такие же, как у сына.

– Третьего дня мой муж Дмитрий выпил этот коньяк, хоть прежде терпеть его не мог. Отобрал у меня рюмку, выпил и… Через пару минут умер.

Алексей снова оглянулся на столик.

– Почему же полиция не изъяла бутылку?

– Потому что я им об этом не рассказала.

Алексей подставил стул, сел напротив кресла хозяйки. Щёлкнул крышечкой, открывая циферблат часов. Протянул руку и взял Глафиру Степановну за запястье, чтобы измерить пульс – она слегка вздрогнула, но сопротивляться не стала.

Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к тиканью хронометра. Привычно считая про себя, Алексей рассеянно глядел в догорающий камин.

Отпустив руку вдовы, Алексей спросил:

– Почему вы не пьёте чай, Глафира Степановна?

– Боюсь, – ответ она прошептала.

– И обед ваш оказался в камине.

Малиновская вздрогнула и прикрыла глаза. Спрятаться сильнее ей не позволяло воспитание.

– Не говорите Ивану, – попросила она, – он будет переживать… У меня всё время перед глазами картина, как Дмитрий пьёт, а потом падает… Я не могу ни есть, ни пить. Он там, у вас за спиной.

Алексей хотел оглянуться, но вовремя опомнился, что за спиной у него быть никого не может, лишь воспалённое воображение вдовы видит там мужа. Он встал, защёлкнул крышку часов.

– Что ж, Глафира Степановна, хотите вы или нет, сейчас мы с вами отправляемся обедать. Водопровод в ваш дом проведён?

Глафира Степановна глянула удивлённо, но ответила:

– Разумеется.

Алексей кивнул, гоня от себя презираемую им бытовую зависть: в его квартире водопровода не было, приходилось довольствоваться услугами водовозов.

Он подал Глафире Степановне руку, и та, пошатываясь, поднялась из кресла.

Поддерживая под локоть, Алексей вывел вдову из комнат. Иван засуетился рядом, охая и причитая. Глафира Степановна одёрнула его, а у Алексея поинтересовалась:

– Куда вы ведёте меня, Алексей Фёдорович?

– На кухню, конечно.

– Это весьма странно, – заметила вдова.

– Считайте это лечебной прогулкой.

Путь от хозяйских комнат до нижнего этажа занял у них не менее двадцати минут. Ослабевшая вдова шла медленно, да и Алексею, только что оправившемуся от ранения, бесконечные лестницы были утомительны. Но ему вполне удавалось делать вид, что он замедляет движение из беспокойства о Глафире Степановне.

Внизу, где обычно располагаются хозяйственные службы, горел неяркий электрический свет. Прислуга оценила преимущества равномерного освещения гораздо быстрее, чем хозяева. Иван смущённо затушил свечи, но утомлённая спуском Глафира Степановна ничего не заметила.

Иван открыл дверь, ведущую на кухню. Кухарка, хлебавшая что-то за столом, вскочила и испуганно вытаращила глаза. Это была молодая девушка, лет двадцати.

Алексей усадил Глафиру Степановну к столу и обратился к кухарке:

– Как тебя звать?

Девушка мигнула:

– Катерина я.

– Подай нам, Катя, пару чашек, – попросил Алексей, а сам открыл кран водопровода.

Приняв из рук кухарки чашки, Алексей произнёс, обращаясь к Глафире Степановне:

– В походных условиях есть правило: нужно пить проточную воду. Такая чище, не застоится, не заболотится.

Алексей набрал воды и с удовольствием отпил. Глафира Степановна наблюдала за ним. Алексей набрал вторую и протянул ей:

– Пейте, Глафира Степановна. На мой вкус вода гораздо лучше чая.

Глафира Степановна осторожно отпила. Алексей прикрыл кран и вновь обратился к кухарке, кивая на чугунок:

– Скажи-ка, Катерина, а что сегодня на ужин?

– Так я щи сготовила. Но это ж для прислуги. Барыне я пирог спекла да рябчика… Только не готов ещё, в печи сидит!

Кухарка дёрнулась к печи, стремясь продемонстрировать рябчика. Но Алексей её остановил:

– Щи вполне подойдут. Налей нам.

И сел к столу.

Кухарка в ужасе посмотрела сначала на Глафиру Степановну (та осталась безучастной), а потом на Ивана, который едва заметно кивнул, разрешая.

Через минуту Алексей и Глафира Степановна поедали ужин прислуги. Глафира Степановна ела аккуратно и сохраняла лицо, более приличествующее светскому приёму, чем домашней кухне. Алексей же еле сдерживал смех, уж больно забавными были лица замерших у стены Ивана и кухарки.

Они почти закончили, когда наверху раздался звонок. Иван встрепенулся:

– Доктор пожаловали.

Глафира Степановна опустила ложку.

– Выпроводи его. Алексей Федорович уже назначил мне лечение.

Иван поджал губы, но кивнул, не смея возражать, а вдова слабо, но определённо заговорщицки улыбнулась Алексею.

Поднявшись из-за стола, Глафира Степановна повернулась к кухарке и приказала:

– Катерина, не готовь мне отдельный завтрак. К вам спущусь.

Обратный путь наверх не был короче, но поступь Глафиры Степановны стала уверенней. Время от времени вдова поглядывала на Алексея, о чем-то раздумывая. У дверей своих комнат она спросила:

– Зачем вы отправили меня на кухню?

– Человеку спокойнее среди людей, чем в пустой комнате наедине со страхом. Да и в совместной трапезе есть глубокий смысл: самая безопасная пища та, которую кроме тебя едят и другие…

– Вы считаете, я схожу с ума?

– Я считаю, вы пережили потрясение. Но в скором времени обязательно придёте в себя!

Прежде чем войти в свои комнаты, Глафира Степановна огляделась, будто хотела убедиться, что призраки покинули её дом.

Алексей усадил даму в кресло.

– Сейчас вы поспите, нужно отдохнуть. Прикройте глаза. Не бойтесь, я не сделаю вам больно.

Алексей положил руки на голову Глафиры Степановны и слегка сжал: большими пальцами – виски́, остальными – дальше, внутри причёски. Глафира Степановна рассеянно моргнула. Но уже через минуту лицо её смягчилось, по щеке скатилась слеза, на которую никто не обратил внимания.

– Как долго было страшно, Алексей Фёдорович, – прошептала она, – как долго. Я всю жизнь боялась. Сначала за свой брак, потом за Мишеньку. А теперь всё кончено, ни мужа нет, ни сына. Все мои страхи сбылись. И страха теперь тоже нет, только пустота осталась.

Алексею стало не по себе.

– Спите, Глафира Степановна, завтра всё образуется.

Глафира заглянула в глаза Алексею, сказала ласково:

– Оно не может решиться, Алёшенька.

– Почему же?

– Потому что Дмитрий умер из-за меня. Я убила его.

– Спите, Глафира Степановна, вам нужно отдохнуть.

Он чуть сильнее нажал ей на виски. Женщина закрыла глаза. Произнесла почти неслышно:

– Помогите мне, Алексей Фёдорович, прошу вас.

Алексей ещё немного подержал её голову, а потом аккуратно опустил на спинку кресла. Глафира Степановна дышала ровно и спокойно. Лицо её было совершенно безмятежно.

Глава 2
Крайне неприятное знакомство

Алексей встал, встряхнул руками и вновь протёр их платком, задумчиво глядя на свою пациентку. Удивительно, её слова не напугали и не оттолкнули его. Но обескуражили. Представить, что эта женщина – убийца, совершенно невозможно. И признание её странное. Глафира Степановна сказала правду, он был уверен, но будто свою собственную правду.

Алексей сделал шаг к столику с коньяком, наклонился, не касаясь бутылки руками (о передовом методе поиска преступников – дактилоскопии – он читал во французском научном журнале, опубликовавшем отчёт с Международного полицейского конгресса²). Принюхался. Коньяк как коньяк, пахнет орехами, никаких примесей не ощущается. Надо бы взять образец, исследовать в домашней лаборатории. Отец всегда говорил, что именно любопытство открывает путь к знаниям. Хотя, возможно, это будет знание об убийстве.

Алексей огляделся, выискивая, во что бы отлить коньяку. Можно, конечно, смочить край платка, но, если в напитке мышьяк, ему разъест руки. Не хотелось бы рисковать.

Неужели у дамы в будуаре не найдётся флакончика? Алексей быстрыми шагами прошёлся по комнате.

В открытом секретере хозяйки стояли чернила, лежали две стопки бумаги – гербовая и простая. Алексей наклонился и выдвинул один из ящиков. Внутри лежал небольшой дамский пистолет, украшенный накладными костяными пластинами. Наверняка делан на заказ, этакая дорогая игрушка.

Алексей закрыл ящик, выдвинул второй. В нём лежал пузырёк с нюхательной солью. Подойдёт. Он вытряхнул остатки соли в камин. Взял из секретера тонкую бумагу для черновиков, смял её, обмотав горлышко бутылки, и перелил во флакончик несколько капель коньяка. Что ж, теперь у нас коньяк с ароматом карбоната аммония. Обернув пузырёк бумагой целиком, Алексей спрятал его во внутренний карман кителя.

Минуту спустя Алексей вышел в коридор, где по-прежнему караулил верный лакей.

– Хозяйка поспит до утра, а может, и дольше. Не тревожь.

Лакей кивнул, бочком протиснулся к приоткрытой двери, заглянул внутрь. Поднял дрожащую руку и перекрестил спящую в кресле хозяйку.

После этого повернулся к Алексею и проникновенно начал:

– Дай вам Бог здоровьичка, барин!

Алексей предусмотрительно отступил, потому что лакей сделал именно то, чего он боялся, – склонился и начал искать его руку, чтобы облобызать.

– И тебе здоровья, Иван. Пойду я.

Алексей быстро, но непреклонно начал отодвигаться. Лакей разогнулся, удивлённо глядя на сбегающего барина.

В эту секунду Алексей вдруг почувствовал, что в доме есть кто-то ещё. Не было ни звука, ни тени, но ощущение чужого присутствия абсолютно явное. Верный страж, огромное зеркало на львиных лапах, помог ему. В его отражении Алексей увидел щуплого человечка в широченных штанах и картузе, надвинутом почти на глаза. Парнишка замер в нелепой позе аккурат между хозяйскими портретами, видимо, в надежде, что в полумраке сойдёт за бюст. Пару секунд они играли в гляделки, потом дружно сорвались с места. Сзади приглушённо охнул лакей.

Бегал «бюст» хорошо и, что удивительно, будто знал дом. Во всяком случае, дорога к задней двери затруднений у него не вызвала.

Дом быстро закончился, они выскочили в сад. На улице было не в пример светлее, чем в полутёмном доме, Алексею даже удалось разглядеть рыжие вихры, торчащие сзади из-под картуза.

Парнишка уверенно мчался в сторону Яузы. Алексей приём оценил. Таких голодранцев, как этот, сейчас на реке пара дюжин точно. Костры жгут, песни орут. Рыжих тоже парочка найдётся, попробуй отличи своего.

По счастью, Малиновские проявили рачительность и поставили в задней части сада не кованую ограду, а простой дощатый забор. Парнишка подскочил с разбегу и повис на нём. Росточка не хватило, чтобы исчезнуть быстро и ловко. Пока он подтягивался, Алексей припал на колено, задрал штанину, вынул из креплений на голени метательный нож – и сразу же бросил.

Нож ловко пришпилил беглеца к забору аккурат между ног за широкие штаны. Преследуемый замер. Дёрнешься вверх – разорвёшь штаны и дальше бежать без них. Вниз – останешься без чресл, а это неприятно.

Алексей спокойно поднялся, отряхнул брюки. Беглец довольно быстро справился с изумлением, затрепыхался, как наколотая бабочка, и заголосил. Что примечательно, имитируя вологодский выговор. Суть его высказывания заключалась в том, что Алексей, сатрап и супостат, честного человека на забор наколол и штаны ему испортил. Причём штанам уделялась значительная роль в этой трагедии.

Алексей подошёл ближе, с удовольствием прислушался. Полгода на фронте его ближайшим помощником был санитар Галактион Козьмин³ из деревни Глушица Вологодской губернии. Он говорил похоже, да не так. Однако находчивость рыжего восхищала. Ладно, попробуем его же оружием.

– Да не гоношись, исчапаешь себе всё (ровно такую фразу говорил санитар неспокойным больным на перевязках). С забора бякнешься, куда ж ты потом кляпоногий-то? И почто аркаёшь? Не аркай как базлан… Ну, ты парень и беспонятной! Городовые набежат, не будут с тобой валтожиться, самоё-то болькоё место и отшибут.

Однако неплохо он обучился у собственного санитара, рыжий даже притих. Верно распознав усмешку в словах Алексея, он больше не кричал, лишь крепче хватался за забор да сопел.

Алексей предложил почти мирно:

– Давай так! Ты признаешься, зачем к Малиновским залез, а я тебя в полицию сдавать не стану.

– Хорошо придумано, – пробурчал рыжий уже без говора. – А коли я скажу, что старуху убить хотел, тоже не сдашь?

– Какую старуху? – Алексей не хотел показать, но сердце на миг замерло.

– Дак процентщицу же! – рыжий захохотал.

Алексей подошёл к забору и выдернул нож. Надо же, в таком положении, а шутки шутит, смелый малый.

Рыжий рухнул в траву и первым делом принялся выискивать дыру в широких штанинах.

– И многие у вас в вологодской деревне читали сочинения господина Достоевского?

– Дак читать-то не запрещено.

– И как? Понравилось?

– А как же… прекрасный роман, – буркнул рыжий, закатил глаза и провозгласил: – «Такое хаотическое сочетание возвышенного добра с гнуснейшей преступностью».

– О как! Сам придумал?

– Зачем же? Господин Марков написал. Или вот ещё. «Это – роман знойного запаха известки и олифы, но ещё более – это роман безобразных, давящих комнат…» Это уже господин Анненский сочинил.

– Ну ты даёшь! – Алексей искренне восхитился и наклонился, чтобы спрятать нож в ножны. Рыжий тут же вскочил и дал дёру. Не успевая подумать, Алексей разогнулся и метнул нож ему вслед. Нож не воткнулся, а лишь мазнул беглеца по вихляющему заду и упал в траву. Рыжий, подвывая, покатился.

Через пару минут Алексей, крепко держа рыжего, уже ловил на улице извозчика. Рыжий выл и убивался о «срамной ране» и «потерянных милых штанишках», но опытным взглядом хирурга Алексей определил, что это не больше чем царапина, хоть и глубокая. Правда, штаны испорчены совсем, здесь он с рыжим был согласен: дыра и кровавое пятно на самом видном месте. Его собственные форменные брюки тоже пострадали. А вот флакончик с коньяком цел! В крепкие же ёмкости насыпают господа аптекари нюхательные соли для дам. Молодцы, что и говорить.

* * *

Какие всё-таки тренированные нервы у московских извозчиков! Будто нет ничего необычного в том, что молодой человек господского вида силой удерживает паренька видом попроще. И в том, что второй взгромоздился коленями на сиденье, едет в такой неприличной позе всю дорогу да на всю округу стонет. На секунду только прервался, уточнить, откуда Алексей с вологодским говором знаком. Услышал про санитара, кивнул и застонал дальше.

А извозчику ничего, сидит себе на козлах, вздыхает. То он вздохнёт, то лошадь. Этакая меланхоличная пара попалась. Неужто вправду их с рыжим дуэт – такое обычное дело? Что же тогда нужно сотворить, чтобы удивить извозчика?

Такого рода глупости посещали голову Алексея, пока он почти волоком тащил рыжего к себе в квартиру.

Жил Алексей на Сретенке, в доходном доме полковника Смазина⁴. Оправившись после ранения, Алексей не захотел возвращаться к родителям в особняк, хоть мать и настаивала. Но отец без малейшей деликатности заявил, что двадцатипятилетним мужчинам стоит жить самостоятельно, и этим решил вопрос. Как выяснилось, это ужасно неприятно, когда твоё желание совпадает с волей родителей.

Алексей выбрал скромную квартиру в три комнаты. Да, от центра далековато⁵, но когда он увидел кирпичный дом со стрельчатыми окнами и витражной розой над парадным входом, одномоментно решил, что ему подходит. Не то чтобы он мечтал жить в рыцарском замке… хотя почему нет, раз господину полковнику не зазорно?

Романтичных устремлений в себе Алексей не признавал, поэтому обосновал свой выбор рационально. Во-первых, удовлетворительная оплата. Откровенно говоря, квартиру он искал самую дешёвую. Отец Алексея, профессор кафедры ботаники физико-математического факультета Московского университета, хранитель университетского гербария Теодор Ханнес Эйлер (которого все звали просто Фёдор Фёдорович), был человеком, влюблённым в науку, но в делах немного рассеянным, поэтому он до сих пор не выделил Алексею его долю наследства. Напоминать об этом Алексей считал ниже своего достоинства, полагая, что первое время обойдётся пенсией военного врача, а после устроится на службу в госпиталь.

Второй причиной выбора Алексея стала маленькая дверка в холле квартиры, ведущая на потайную лестницу. По ней можно было спуститься в подвал, а затем незаметно покинуть дом через ещё одну неприметную дверь. Зачем ему тайный ход, Алексей не знал, но при отсутствии ванной и телефона это хоть какое-то преимущество его жилья.

Третьей причиной была полная конфиденциальность. Большей частью она проистекала из равнодушия управляющих к тому, чем занимаются жильцы, своевременно вносящие оплату. Но Алексей считал благом, что его квартиру никто не посещает. Потому что в одной из комнат он сделал лабораторию.

Туда он и втолкнул поскуливающего рыжего.

Комната была узкая и длинная, почти полностью её занимал металлический стол. Вдоль стен стояли стеллажи с препаратами. А на дальней стене висел большой круглый спил дерева с воткнутыми в него ножами. Это было убежище Алексея, место его раздумий и экспериментов.

– Снимайте штаны и ложитесь на стол.

Он отошёл к рукомойнику, снял китель и принялся тщательно мыть руки. Рыжий попятился, но бежать было некуда.

– Нужно обработать рану, – с тайным удовольствием наблюдая за выражением лица рыжего, продолжил Алексей. – Вы же подслушивали у Малиновских, знаете, что я врач. Я обязан вас осмотреть.

По шуршанию за спиной он заключил, что рыжий послушался.

Привычными движениями обрабатывая рану, Алексей отмечал, как странно ведёт себя его пациент. Находясь на хирургическом столе, люди заняты только одним (если они в сознании, конечно) – отслеживанием рук хирурга на своём теле. Но рыжий вертел головой и с любопытством разглядывал скромную обстановку лаборатории. Только шипел слегка, когда Алексей поливал рану антисептиком.

Добравшись глазами до деревянной мишени, рыжий замер и хрипловато спросил:

– Это что?

– Это сосна. Древесина мягкая, нож хорошо входит, не тупится, – Алексей усмехнулся, заметив, как передёрнуло рыжего.

– И зачем это?

– Думать помогает. Метаю, когда нужно сосредоточиться. Да и как хирургу мне полезно, глазомер развивает, и баланс в руке чувствуешь лучше. Надрезы точнее получаются.

Рыжий потихоньку начал сползать со стола.

– Лежите, мы ещё не закончили.

И Алексей слегка прижал царапину. Рыжий зашипел и замер, но через секунду снова спросил:

– Как вы приобрели такое необычное увлечение?

Алексей промолчал, почувствовав, что ещё немного, и он начнёт краснеть. Дворянское происхождение накладывает свои ограничения. Такие развлечения, как цирк, ему должны быть недоступны. Но именно там он увидел, как мастер ловко кидает ножи, не задевая свою ассистентку. Отец взял с него тогда слово, что он не расскажет никому, особенно матери, о посещении представления. И до сих пор Алексей слово держал.

Но в глазах рыжего светилось искреннее мальчишеское любопытство, и Алексей решился.

– Меня тогда поразило, как соединились две противоположные вещи: нож – это оружие, и метатель им виртуозно владеет. Но при этом не причиняет вреда. В какой-то момент он специально кинул нож так, чтобы срезать кусочек пряди волос с головы циркачки. Оружие, которое не убивает, – то, что мне нужно.

Алексей закончил обрабатывать рану и вновь отошёл к умывальнику, не увидев, как рыжий закатил глаза, расценив его слова как пустое философствование.

Тщательно намыливая руки, Алексей спросил:

– Что вы делали в доме Малиновских?

Рыжий слез со стола, подтянул рваные кальсоны. Лицо его сделалось недовольным.

– Вы обещали меня в полицию не сдавать.

– Обещал, – подтвердил Алексей.

– Я веду расследование обстоятельств смерти Дмитрия Малиновского. Уж больно подозрительно он умер. И чутьё меня не подвело, – приосанился рыжий, – вдова же призналась, я всё слышал.

– Откуда вы вообще узнали, что Дмитрий Аполлонович скончался? Об этом ещё не писали.

Рыжий приосанился:

– Это вы новости из газет узнаёте, а мы их там публикуем.

– Так вы газе-е-етчик, – протянул Алексей, – а я уж было подумал, детектив. И в каком же издании, позвольте узнать?

– В «Русском слове», – назвал рыжий самое крупное издание города, – ну, буду, когда материал соберу. А пока в «Московском листке».

Алексей помолчал секунду.

– Я сейчас принесу вам чистые брюки, не надо надевать… эти.

«Московский листок», надо же. Паршивая мелкая газетёнка, публикующая только слухи и сплетни. Рыжий наверняка на громкое дело надеется. Какое неприятное знакомство оказалось! И не отпустишь ведь его просто так, больно прыток. Придётся пригласить на чай. Что-то не везёт ему с чаепитиями этим вечером.

Глава 3
Ограбление полицейского участка

– Что ж, давайте познакомимся, – предложил Алексей после того, как рыжий натянул брюки и подвернул их четыре раза. – Меня зовут Алексей Фёдорович Эйлер, если вдруг вы не успели подслушать.

Рыжий пропустил усмешку мимо ушей.

– Квашнин, Антон Михалыч.

– Антон Михайлович… Позвольте предложить вам чаю.

Не дожидаясь ответа, Алексей подошёл к буфету в скромной гостиной и принялся доставать чашки.

Душистый дорогой чай в раскрашенной китайскими драконами банке подарила ему мать. Елена Сергеевна была любительница, разбиралась в сортах и тонкостях. Искусству чаепития она обучилась ещё в молодости, когда ей довелось служить фрейлиной при дворе. Алексей же и к чаю, и к церемониям вокруг него был абсолютно равнодушен. Но матери хотелось баловать своего повзрослевшего сына, и он не смел отказать.

Получив свою чашку, рыжий, вернее, Антон Михайлович, шумно отхлебнул.

– Хороший чай. Китайский? Вкусный. Мне, знаете ли, чаще рогожский доводилось пить.

– Рогожский? Не слыхал о таком. В чайном доме господина Перлова только китайский да индийский предлагают.

Рыжий захохотал:

– А рогожский самый заграничный чай. Из Рогожской слободы. Там же чаем все крыши усыпаны. С трактиров спитой чай свозят и на крышах сушат. Потом с иван-чаем мешают и снова по красивым баночкам сыпят. Мужику ведь как надо? Чтобы красиво было да дёшево. А что за трава внутри, ему дела нет. К иван-чаю они даже привычнее.

– И вы тоже… близки к народу, я вижу.

– Да! – Рыжий ничуть не смутился. – Мне для того, чтоб все новости знать, и с мужиком его чай выпить нужно. Или вот с вами… другим чаем угоститься.

Алексей почувствовал, что ещё немного, и его гостеприимство даст слабину, уж больно дерзко рыжий простака изображает.

Рыжий будто почуял перемену в Алексее, поставил чашку и сказал другим, серьёзным тоном:

– Алексей Фёдорович, возьмите меня в помощники, я помогу вам расследовать смерть Дмитрия Малиновского. А вы за это поделитесь со мной информацией.

– С чего вы взяли, что я собираюсь что-то расследовать? И что меня заинтересует ваше предложение?

– Очень просто! Вы любопытный. У вас огромное количество склянок с препаратами, вы наверняка что-то исследуете или изобретаете. Ну? Кроме того, вы спёрли коньяк.

Алексей сделал непроницаемое лицо.

– Допустим, не спёр, а взял на анализ. Что-то ещё?

– Именно вам Глафира Малиновская призналась в убийстве. Я думаю, вам самому интересно почему. У вас есть предположения по этому поводу?

– Нет, – сквозь зубы ответил Алексей, – не успел обдумать, был занят. Бегал, знаете ли.

– Да, и кидались ножами. Это отвлекает. Но вы потеряли драгоценное время! Так что скажу вам откровенно: человек вы хороший, а вот как сыщик ни к чёрту не годитесь. Вам нужен помощник. Такой, как я.

Алексей поперхнулся. Пока он кашлял, рыжий терпеливо ждал.

– Господин Квашнин, вы, очевидно, довольно высокого о себе мнения, но…

Рыжий нетерпеливо перебил:

– Вы зря оскорбились. Я вам сейчас всё докажу!

Он резко вскочил, охнул и захромал вокруг стола, припадая на одну ногу. Но делового тона не растерял.

– Что вы знаете о Дмитрии Малиновском?

– Ничего сверх общеизвестного, мы и не виделись ни разу. – Алексей вздохнул и заговорил монотонно, будто урок отчитывал: – Дмитрий Аполлонович Малиновский, статский советник, почётный гражданин. Занимал пост при московском губернаторе, но я не знаю какой. Был женат на Глафире Степановне. Их единственный сын – Михаил Малиновский. Он… погиб на фронте.

– Давно?

– Чуть больше трёх месяцев назад, в конце мая.

– Вот! Малиновская всего три месяца назад потеряла сына, а сейчас внезапно умер муж! Она же наследница! Вот и мотив! Только вот зачем она призналась в убийстве, если полиция считает, что Дмитрий Аполлонович умер своей смертью? Может, её совесть замучила? Хотя какая совесть, когда такие деньги на кону!

Алексей вдруг понял, что ему нравится наблюдать за рассуждениями этого странного человека. За тем, как он бегает вокруг стола и пытается выстроить в цепочку разрозненные факты. Да, он газетчик, это довольно мерзко. Но при этом он человек, увлечённый своим делом, а это всегда подкупает. И Алексей позволил себе включиться в игру, которую предлагал ему рыжий.

– Она сказала, что Дмитрий Аполлонович отобрал у неё рюмку коньяка и выпил. А потом умер.

– А ещё она сказала, что он коньяк терпеть не мог! Вот ответьте мне, что такого должно произойти, чтобы мужчина выпил напиток, который обычно пьёт его жена?

– Это элементарно. Он должен захотеть выпить.

– А когда мужчина хочет выпить?

– В России? Всегда!

– Что ж… ваша правда. Усложним. Когда человек готов выпить то, что терпеть не может?

– Когда ему уже всё равно, что пить.

– И что же должно произойти, чтобы мужчине было всё равно, что пить?

– Вероятно, он был не в себе.

– А от чего же Дмитрий Малиновский был не в себе? Что заставило его так нервничать?

– Откуда же я знаю?

– Вот! – Рыжий принял позу римского патриция: – Вот вам и доказательство! Тупик! Не хватает информации! А кто же добудет информацию лучше газетчика? Вам придётся взять меня в партнёры.

Алексей от души расхохотался:

– Ещё пять минут назад речь шла о помощнике, господин газетчик. А сейчас вы уже претендуете на партнёрство?

– Ставки растут, господин сыщик, успевайте брать по низкой цене!

– Беру! Уговорили! Только я не сыщик, и нет никакого расследования, только сплошная болтовня.

Рыжий хитро прищурился:

– Хотите дела, Алексей Фёдорович? Давайте проверим коньяк. Вы же собирались ознакомиться с ним в вашей лаборатории!

Алексей вновь поперхнулся чаем. Как же он мог забыть о флакончике?

* * *

Пока он возился с пробирками, рыжий смирно сидел в углу. И молчал, что удивительно. Допустить новоиспечённого помощника к реактивам Алексей не решился. Проверяя коньяк на все известные яды по очереди, Алексей прокручивал в голове их пикировку. Что-что, а думать рыжий умеет. И верно задаёт вопросы. Прирождённый исследователь, хотя в данном контексте скорее уместно слово «ищейка». А вот себя в роли ищейки Алексей не видел. Он врач. Его главная задача – видеть за симптомами суть заболевания и делать правильные надрезы. Хотя, может быть, сыщики занимаются тем же? А «симптомы» им доставляют помощники? Алексей усмехнулся про себя. Кажется, он всерьёз обдумывает возможность работать в паре с рыжим. Любопытно.

– В этом коньяке ничего нет, – спустя час устало объявил он.

– Как… ничего?

– Кроме самого коньяка, ничего. Ни одного из известных ядов.

– А неизвестные?

– О неизвестных ядах мы можем узнать только одним способом. Если вы выпьете остатки коньяка.

– Благодарю. Я воздержусь, – рыжий состроил скорбную мину, но через секунду опять вскочил с энергичностью, среди ночи совершенно неуместной. – Что же это получается? Глафира Малиновская убеждена, что её муж выпил отравленный коньяк и умер. А он выпил и не умер. Вернее, умер, но не от коньяка.

– Да, вы правы. Эти факты не связаны. Они случились одновременно, но не вследствие друг друга.

– Что? Не могли бы вы повторить?

Алексей сел на стул, с которого только что вскочил рыжий, привалился к стене и закрыл глаза.

– Он выпил коньяк, потому что нервничал. Это первое событие. А потом умер. И мы не знаем почему. Не хватает данных. Это второе событие, которое с первым не связано.

– Да. Не хватает… Я знаю, что нам делать!

Алексей приоткрыл один глаз:

– И что же?

– Мы идем грабить полицейский участок!

Алексей закрыл глаз обратно.

– Не выдумывайте, Антон Михайлович, какой ещё участок…

* * *

Через полчаса, сидя в кустах напротив полицейского участка, Алексей старательно гнал от себя вопросы, что и зачем он здесь делает и почему рыжий человек в его, между прочим, брюках раздаёт инструкции как главный.

– Ночью в участке только один дежурный. У него всего работы – не заснуть да проверять тех, кто в камере сидит. Если, конечно, там есть кто. К вечеру задержанных разогнать стараются, на ужине экономят. Дежурный в начале каждого часа на крыльцо курить выходит, ровно на пять минут. Часы можно проверять.

– Откуда вы знаете? – не удержался Алексей.

Рыжий смерил его снисходительным взглядом.

– У меня трудная и опасная работа… всякое бывало.

– Вам уже приходилось сидеть в камере в участке?

– У них не было доказательств. Ни разу! И на обед там такая бурда, что можно ужина даже не дожидаться. Но мы не о том! Я отвлеку дежурного, а ваша задача – пробраться в кабинет, найти дело Малиновского и заключение врача о причинах смерти.

– С чего вы взяли, что дело вообще есть?

– Ежели полиция где побывала, дело обязательно заведено. А у Малиновских они были. Который час?

Алексей щёлкнул крышкой хронометра. Рыжий присвистнул. Алексей довольно улыбнулся краешком губ. Да, ему тоже нравятся эти часы. Английская компания Rolex⁶ выпускает безусловно прекрасные хронометры. Противоударные, с защитной крышкой. И на руке, опять же, гораздо удобнее носить, чем в кармане на цепочке. Мировая война ускорила прогресс, заставив часовщиков придумать часы, удобные в походных условиях.

Сейчас лучшая модель часов показывала без пяти минут три часа ночи. Алексей захлопнул крышку.

– Что нам даст заключение врача? Мы и так знаем, что отравления не было.

– А вот и нет! Вы взяли на анализ коньяк из бутылки, так?

– Да.

– А пил он из рюмки!

– И что?

– А то, что яд могли подсыпать прямо в рюмку! И поэтому вам нужно прочесть медицинское заключение.

– Почему мне?

Рыжий насупился:

– Я по латинице читать не обучен.

– Это заключение для полицейских, думаю, оно на русском.

– Да вы и на русском такую тарабарщину пишете, что нормальному человеку не прочитать!

В этот момент на крыльцо вышел городовой. Рыжий ткнул Алексея локтем в бок:

– Я пошёл! У вас ровно пять минут, ну, может, ещё парочка сверху. Кабинет в конце коридора.

Рыжий исчез. Алексей с изумлением наблюдал, как через секунду он материализовался возле крыльца, поздоровался с дежурным, прикурил, замахал руками, и они оба исчезли за углом здания.

«Пора!»

Алексей и не знал, что грабитель из него выйдет такой ловкий. Он быстро проник в пустой участок, нашёл кабинет, в кабинете шкаф, а в шкафу тоненькое, в два листа, дело. И ровно через четыре минуты снова сидел в кустах, довольный собой.

Рыжий присоединился к нему через минуту.

– Ну? – Глаза его горели азартом.

– Врач зафиксировал сердечный приступ, судебный следователь закрыл дело за отсутствием состава преступления. Всё официально, с подписями и печатями. Не было убийства, Дмитрий Аполлонович умер своей смертью.

– А как же признание вдовы? – Рыжий расстроился, но тут же нашёлся: – А вдруг она сказала ему что-то, и у того бац! – сердце не выдержало.

– Никакими словами сердечный приступ у здорового человека не вызвать.

– Но он же был не в себе!

– Это только наше предположение. Кроме того, люди, у которых начинается сердечный приступ, бывают раздражены. Дмитрий Аполлонович был болен, чувствовал себя плохо, на этом фоне поссорился с Глафирой Степановной. А потом умер. Но не от ссоры, а от приступа.

Рыжий поскучнел.

– То есть это просто цепочка совпадений?

– Боюсь, что да. Так что, господин газетчик, расследовать нам нечего.

В этот момент на крыльцо участка снова выскочил взъерошенный дежурный и со всей дури засвистел в свисток. Алексей вздрогнул.

– Чего это он?

Рыжий ответил почти равнодушно:

– Следы ваши нашёл.

– Что? Я не оставлял следов!

– Полицейские в Москве бедные да жадные, но не дураки. Они каждый вечер «охранку» на кабинет и на шкаф ставят. А вы её сорвали.

– Вы же не предупредили меня!

– Так я не знал, какая будет. Они то листочек приклеят, то волосок какой. И меняют каждый день. Да коли бы вы и знали, искать-то времени нет. А так всё хорошо вышло.

– Но он теперь знает, что в участок залезали, и он видел вас!

Рыжий с недоумением посмотрел на него:

– Да я тут вовсе ни при чём. Мимо шёл, табачку со случайным человеком раскурил и домой спать отправился. Как вы сказали? События произошли единовременно, но не вследствие.

Алексей, не сдержавшись, произнёс то самое слово, за которое мать однажды отхлестала его по щекам, как дворового мальчишку. Рыжий загоготал:

– Некрасиво ругаетесь, барин.

В этот момент дежурный их услышал, повернулся и, продолжая оглушительно свистеть, бросился к их убежищу.

– Бежим!

Рыжий растворился в темноте. Алексей дёрнулся, метнулся и помчался куда глаза глядят.

Через несколько довольно напряжённых минут Алексей был дома. Одежда его была испачкана, раненая нога разболелась, напарник исчез в неизвестном направлении. Ну да бог с ним! На сегодня достаточно. Убийства не было, их смешное расследование завершено. Алексей скинул обувь и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Завтра, всё завтра.

Глава 4
Тяжкий туман сомнений

Следующее утро у Алексея Эйлера наступило, когда приличные люди отобедали, а торговки на Сухаревке начали сворачивать свои прилавки. Некоторое время он лежал, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы. Они удивляли его, эти звуки обычной городской жизни. Ещё в госпитале Алексей заметил, что он всё время ждёт, когда мирные звуки сменятся на привычные ему фронтовые. И снова будут взрывы, крики, а между ними – напряжённая тишина.

Алексей пошевелился. Тело недовольно заныло, напоминая о вчерашней беготне. Не вставая, Алексей протянул руку и взял со стула рядом бумажный конвертик. Развернул, всыпал порошок прямо в рот. С трудом проглотил и поморщился – запить нечем, но стакан, в котором должна быть вода, опустел ещё вчера, а встать не было сил.

Он бросил бумажку обратно на стул и принялся ждать, когда же лекарство подействует. На стуле больше не оставалось конвертиков, лежали лишь скомканные бумажки, а это значит, нужно будет готовить новую порцию обезболивающего.

Последние месяцы были не самыми счастливыми в жизни Алексея. Вчерашние происшествия при всей их неоднозначности взбодрили его, будто в его жизни появились… приключения. Одно ограбление участка чего стоит! Алексей невольно улыбнулся, не открывая глаз. Уж как он улепётывал, даже про раненую ногу позабыл!

Боль притупилась. Алексей сполз с кровати, снял остатки форменных брюк и безжалостно выбросил. За вчерашний вечер он лишился двух пар брюк, а заодно и всей военной формы. Не будешь ведь носить китель отдельно, без брюк! Приобрести новую форму в ближайшее время финансовое положение ему не позволит. Да, собственно, не жаль, будет ходить в штатском. Кроме потерь и разочарований война ничего ему не принесла. Профессора медицинского факультета учили его бороться за жизнь пациентов, но смерти на войне оказалось так много, что у Алексея всё время было ощущение, что он… не успевает. Раз за разом смерть выигрывала у него, пока не победила окончательно, забрав его лучшего друга.

Сентябрь 1915-го выдался тёплый и ласковый, будто погода решила пощадить людей. Солнышко хорошо пригревало даже сейчас, во второй половине дня. Алексей занял позицию в солнечном квадрате на полу, осторожно развёл руки, надеясь привести в порядок ноющие мышцы.

На секунду он прервал упражнения, чтобы открыть окно. И тут же пожалел об этом. Со двора тянуло гарью. Алексей закашлял, закрывая нос рукою.

Так же невыносимо дымило в то время, когда он оперировал Михаила Малиновского. Всё вокруг горело, лагерь спешно сворачивали, полк отступал. Пришлось обмотать лица влажными повязками и себе, и пациенту и стараться дышать неглубоко.

Михаил умер быстро, Алексей успел вынуть лишь пару осколков. Он тогда даже не понял, скорее, ощутил, что дальше ничего нет, что жизнь под его пальцами замерла. Он проверил пульс, положил пинцет и вышел из палатки в гарь.

Снаряд попал в палатку минуту спустя. От взрыва Алексей потерял сознание и очнулся спустя часы, уже в повозке, на руках у санитара. И первым делом нащупал в кармане письмо, которое он должен отдать родителям Михаила.

Алексей захлопнул окно, тяжело опёрся на раму. Как бы солнце ни старалось, от вины и одиночества оно не спасает. А ведь вчера ему показалось, что он нашёл интересное знакомство! Этим вполне можно объяснить прискорбный факт, что он пустил к себе в дом незнакомого газетчика. Который исчез, выведав всё необходимое. Алексей поморщился. Ощущение, что рыжий воспользовался им, стало настолько явным, что захотелось его смыть.

Поплескавшись под рукомойником, Алексей решительно попрощался со всем странным и увлекательным, что принёс вчерашний день. На него из зеркала смотрел прежний Алексей Эйлер. Длинная, свисающая на глаза чёлка по моде должна зачёсываться назад, но, как верно заметила госпожа Малиновская, волосы у Алексея непослушные, да он и сам не хотел их послушания. Небольшим неправильностям в себе он, скажем так, симпатизировал. Вот, например, прямой, но будто слегка сбитый в сторону нос над крепко сжатыми губами. Хороший нос, он отлично смотрелся вместе с гладко выбритым подбородком и усами, которые Алексея слегка раздражали, но без них он выглядел совсем юнцом. Выше находились голубые глаза и прямые как стрелки брови.

Алексей оделся. Приготовил трость⁷, которую носил не для того, чтобы казаться франтом, а потому, что внутри был спрятан второй метательный нож. И на всякий случай вновь положил в карман письмо Михаила.

На сегодня особых дел не планировалось, разве что позавтракать (пусть для других это будет выглядеть ужином) да забрать забытую у Малиновских фуражку. Хотя к чему теперь она ему? Но состояние Глафиры Степановны всё же стоило проверить.

Алексей вышел из дома и отправился по переулку в сторону шумной Сретенки. Неладное он почувствовал, вернее, услышал, даже не добравшись до улицы. В общем шуме города отчётливо выделялись голоса мальчишек-газетчиков:

– Сенсация! Сенсация! Вдова статского советника призналась в убийстве!

Прежде чем поймать ближайшего мальчишку за шиворот, Алексей успел подумать две мысли: «Утренние газеты почти распродали. Значит, известно уже всему городу» и «Уж я ему задам… пусть только появится».

Конечно же, «Московский листок»! Рыжий расстарался, немаленькая такая статья, ещё и на первой странице, чтобы и слепой не пропустил. И подписана псевдонимом, «Неравнодушный гражданин⁸». Алексей явно представил неравнодушного гражданина на заборе у Малиновских.

Алексей опёрся спиной на ограду ближайшего дома и принялся изучать статью. Начиналась она со слов «Я отношусь с величайшим почтением к правосудию и преклоняюсь пред милосердием. Правосудие родилось на земле, родина милосердия – небо…»⁹.

Далее сообщалось, что автор ни в коем случае не намекает на неудовлетворительную работу полиции, однако некая госпожа М., чей муж отбыл на небеса, призналась «доверенному лицу» в совершённом ею преступлении, а именно – в убийстве супруга. Автор, опять же, ни на что не намекает, но госпожа М. осталась единственной наследницей мужа, а следовательно, имела свой корыстный интерес. Более того, «нашей редакции» стало известно, что ранее постоянный поверенный господина М. приглашался для внесения изменений в завещание. Однако деловая встреча не состоялась по причине внезапной кончины господина М.

И наконец, без всякой очевидной связи со смертью господина М. прошлой ночью случился пожар в полицейском участке, сотрудники которого вынесли постановление о том, что смерть господина М. имеет естественные причины. Конечно, это может не иметь отношения к признанию госпожи М. лицу, которому неравнодушный гражданин всецело доверяет, но разглашать его имя никак не может.

На этом статья заканчивалась. Алексей вздохнул, заметив, что последние несколько минут непроизвольно задерживал дыхание, и разгладил изрядно замявшийся под его рукой уголок газеты.

Когда этот подлец успел статью наваять? Неужто ночью, вот неугомонный?! Литературным талантом он не обделён, это заметно. Особенно удаётся патетическое направление. «Сомнение – это тяжкий туман, который остаётся после таких дел. Ему не должно быть места»¹⁰. Никаких сомнений, некоторые рыжие граждане рискуют лишиться своей рыжины в самое ближайшее время!

Завтрак придётся отложить, пока нужно выбрать: искать рыжего самоубийцу или ехать к Малиновской разрешать сложившееся положение. Поразмыслив, Алексей выбрал Глафиру Степановну. Иначе редакции «Московского листка» грозил бы погром, а неравнодушным гражданам – смерть через удушение свежим номером газеты.

Алексей свистнул извозчика, да так резко, что над улицей взметнулись галки. Газету он бросил в кучу опавшей листвы, которую поджигал бородатый дворник. Самое ей место.

За несколько минут дороги к дому Малиновских гнев Алексея почти выветрился. На его место стали приходить трезвые мысли и неприятные, колющие вопросы.

Первый: кто таков «постоянный поверенный» Малиновских? Какова его роль в этой истории? Даже если Дмитрий Малиновский собирался изменить завещание, какое значение это имеет сейчас?

Второй: почему загорелся полицейский участок? Потушить успели? Имеет ли это вообще отношение к вчерашнему «приключению» Алексея или опять «единовременно, но не вследствие»?

И третий: так ли невиновна Глафира Малиновская? С какой целью она всё-таки произнесла страшное признание в убийстве?

Алексей постучал по спине извозчика, почти довёзшего его до дома Малиновской, и назвал другой адрес. Сначала он разберётся. Благо есть у него человек, который в светской Москве знает практически всех.

* * *

Елена Сергеевна Эйлер, наслаждаясь осенним теплом, пила в саду чай с трюфельными конфетами. Она умела наслаждаться тихими моментами. Алексею иногда казалось, что всё движение замедляется возле его матери, собирается в тонкий золотой луч, который аккуратно, спиралью, укладывается вокруг неё. Извечное её спокойствие и улыбка подсвечивались этим лучом. Елена Сергеевна никогда не торопилась, говорила тихо и доброжелательно, но удивительным образом была в курсе всего и умела давать людям точные характеристики. За ними-то Алексей и приехал.

Когда он широкими шагами влетел в беседку, мать лишь улыбнулась и поправила сползающую шаль. Но у Алексея тут же возникло ощущение, что ей известны все его вчерашние «приключения».

– Дорогой мой! Хочешь чаю?

Она налила ему ровно глоток в свободную чашку.

– Как ты? Как отец? – Алексей поцеловал матери руку и уселся напротив.

– Отец в оранжерее. Снимает урожай с экспериментальных образцов, завтра он представит их в Университете.

Алексей скривился, впрочем, так, чтобы мать не заметила.

Эйлеры жили на престижной Пречистенке, в старинном доме, окружённом садом, но ради своих исследований отец снёс старый флигель и поставил за домом несколько оранжерей. В них он выращивал из заграничных семян разного рода ботанические экземпляры, чем снискал себе славу «чудака». Хотя вслух его обычно называли «большим оригиналом».

– А я, как видишь, пью чай.

Алексей кивнул. Для матери это было отдельное, наполненное особым смыслом действие.

– Мама, скажи, какого нотариуса посоветовать знакомому? Чтобы приличный был для статского советника?

Мать не спеша поставила чашку.

– И потому ты сорвался приехать? Удивительно…

Она внимательно посмотрела на сына, взглядом задавая вопросы, на которые ей хотелось бы знать ответы, но ведь взрослый сын не расскажет…

– Вариант только один. Господин Мендель. Старый, сухой, ни слова поверх дела. Зато обладает феноменальной памятью. Мог бы быть прекрасным карточным шулером, но, к сожалению, безукоризненно честен. – Елена Сергеевна улыбнулась своей шутке. – Он помнит все документы, которые составил за последние пятьдесят лет. Ведёт семейные дела поколениями. И не сказать ведь, что дорого. Я бы рекомендовала выбирать его.

Алексей вскочил. Не очень вежливо так скоро прощаться, но того, что рассказала мать, ему было достаточно.

Тут из-за угла дома показался отец. Он шёл в запачканной землёй домашней куртке и фартуке, высоко вскидывая колени, держа в руках пупырчатый оранжевый плод. Лицо его выражало ни с чем не сравнимый восторг исследователя, у которого получилось. Алексей ощутил привычный укол стыда. Этот похожий на взъерошенную цаплю человек не был отцом, которым хотелось гордиться. Он был долговяз, неуклюж и, к сожалению, смешон.

Алексей вспыхнул от собственных мыслей и от того, что заметил понимающий взгляд матери. Он был похож на мать и совершенно не имел ничего общего с отцом, долгоносым веснушчатым человеком. Время от времени московские сплетницы возвращались к вопросу, каким образом фрейлина двора красавица Елена Сергеевна стала женой заурядного профессора ботаники, да ещё и иностранца по происхождению. С точки зрения света это мезальянс.

– Алекс, друг мой! Как ты, что ты? – Отец, помахивая оранжевым плодом, похлопал Алексея по плечу веснушчатыми ручищами, испачкал землёй и сам же принялся неловко отряхивать.

– Всё хорошо. Я на минутку, проведать.

– Жаль! Я хотел показать тебе новые Momordica charantia exemplars…

Русский язык у отца был нечист, и он, не тушуясь, мешал его с латынью, родным немецким и английским. Последний он выучил специально для матери, которая, следуя моде, предпочитала его французскому.

Шутливо поклонившись Елене Сергеевне, отец произнёс:

– Madam, I’m afraid to get you dirty, I will adore you from a distance. Алекс, друг мой, я надеюсь, ты заглянешь к нам… словом, see you later. Прости, момордика не может ждать.

После этого он прижал к себе оранжевого уродца и убежал по неотложным ботаническим делам. Алексей с досадой посмотрел ему вслед.

– Алёша. – Мать неслышно подошла сзади и сказала негромко, но очень нежно: – Ты знаешь, Алёша, многие люди обладают умом, красотой, талантами, но стремительно растрачивают всё и остаются пустыми. Однако если в человеке есть доброта и интерес к жизни, он всегда полон. Нам с тобой невероятно повезло, сын.

Алексей рвано кивнул и поспешил удалиться. Везения своего он не ощущал.

Глава 5
На погосте пир и порядок

Контора господина Менделя размещалась в непримечательном двухэтажном доме на Арбате, зажатом между фруктовой лавкой и «Товариществом Сельдь». Запах у товарищества был соответствующий. А в сочетании с терпкой сладостью подгнивших фруктов и вовсе непереносимый.

Алексей зажал нос и взбежал на крыльцо. Дверь конторы оказалась закрыта. Ну разумеется, педантичные люди и рабочий день заканчивают вовремя. Алексея охватила досада. Он с силой треснул кулаком по медной табличке «Нотариусъ С. Б. Мендель».

– Не стоит портить имущество, молодой человек, за это полагается штраф, – раздался скрипучий голос у него за спиной.

Алексей обернулся. За ним стоял господин Мендель, крошечный, сухой и абсолютно лысый старичок в невзрачном костюме и пенсне. Должно быть, он возвращался с вечернего моциона.

– Позвольте мне пройти.

Алексей посторонился. Мендель отпер дверь и, готовясь войти, бросил через плечо:

– Если вы по делу, зайдите завтра.

Ну конечно, осенило Алексея, квартира нотариуса прямо над конторой!

– Скучно, должно быть, сидеть одному? – заметил он.

Мендель замер, изумлённый неприличным вопросом.

– О чём вы? – проскрипел он.

– Свет в окнах не горит, стало быть, вы живёте один и наверняка скучаете.

– Ещё достаточно светло, чтобы зажигать свет, – Мендель отвернулся, показывая, что разговор окончен.

– Хотите, сыграем в карты?

Алексей и сам не понял, как у него это выскочило, должно быть, фраза матери про карточного шулера сыграла свою роль. Однако движение у двери остановилось, и старческие глаза выжидательно уставились на него.

* * *

В конце третьей партии Алексей в отчаянии сбросил карты:

– Всё, сдаюсь!

Выиграть у Менделя было невозможно. Он помнил все ходы, карты свои и соперника и, казалось, мог не только повторить прошлую игру, но и предсказать следующую.

Они сидели в крошечной гостиной. Мендель жил один в трёх комнатах наверху, спускаясь для приёма посетителей на первый этаж. Одна из комнат была нежилой, проходя по коридору, Алексей насчитал на её двери восемь разномастных замков. Вероятно, там хранились документы.

Старичок снял пенсне и откинулся на спинку кресла. Он выглядел довольным, раскраснелся и даже позволил себе слегка ослабить узел галстука.

– Ну что же, молодой человек, теперь спрашивайте. Ведь вы пришли не просто так.

Мендель протянул руку к буфету – гостиная была так мала, что можно не вставать, – и налил себе рюмочку настойки. Повернувшись в другую сторону, он дотянулся до граммофона и поставил иглу на пластинку. Заиграл тягучий старинный романс. Алексею выпить предложено не было.

Мендель закрыл глаза, принюхался к рюмке, отхлебнул, совершенно не стесняясь, побулькал во рту и изрёк:

– Чудесная настоечка. Смородиновая, сам ставлю. Ну, что же вы молчите?

Алексей спросил прямо:

– Вы душеприказчик Дмитрия Аполлоновича Малиновского?

– Разумеется, кто ж ещё.

– Господин Малиновский перед смертью приглашал вас к себе для изменения завещания?

Мендель весомо ответил:

– Да.

– И в чью же пользу должны были быть изменения?

Мендель поставил рюмку только для того, чтобы развести руками:

– Это мне неизвестно. Дмитрий Аполлонович скончался раньше, чем сообщил мне.

– М-м-м… Кто-то, кроме госпожи Малиновской, был упомянут в завещании?

Мендель захохотал.

– Молодой человек, вы задаёте вопросы, ответы на которые известны всему городу. Завещание обнародовано два дня назад, наследница – супруга покойного, да лакею старому пенсия назначена. Небольшая! – Мендель со значением поднял палец. – Я бы всё-таки советовал вам учиться ловчее спрашивать, коли вы желаете узнать что-то не столь очевидное.

Алексей почувствовал, как краска заливает его лицо.

– Последний вопрос. К вам приходил газетчик, рыжий такой?

Мендель кивнул.

– Что он сделал, чтобы вы рассказали ему про завещание?

– О! Он пытался меня напоить! Что примечательно, моей же настойкой. (Мендель подхватил рюмку и продемонстрировал её Алексею.) А в результате сделал то же, что и вы: провёл со мной вечер. И сам не понял этого. Шустрый этот ваш друг, но бестолочь. Вы же… Словом, ваш способ мне нравится больше. Приходите играть ещё, я приглашаю.

Алексей, обиженный, что его расследование не принесло успеха, буркнул в ответ:

– С вами невозможно играть, вы отвратительный партнёр! Всё время выигрываете.

Мендель зарделся, будто услышал лучший в жизни комплимент. И тихо сказал:

– А вы сыграйте со мной в шахматы. В них я полный профан.

* * *

В шахматах Алексею действительно повезло чуть больше. Возможно, потому, что подвыпивший и убаюканный музыкой нотариус почти засыпал между ходами. Во всяком случае, надежда на выигрыш у Алексея была ровно до того момента, пока он не осознал, что ситуация патовая и он не может больше двинуть ни одной фигурой, которых у него осталось вдвое больше, чем у противника. Мендель не без удовольствия наблюдал, как Алексей мучается, пытаясь найти ещё один вариант хода.

– Вот что я вам скажу, мой друг, – вздохнул Мендель, – не для того я годами зарабатывал репутацию, чтобы с вами здесь сплетничать. Вся Москва в курсе, что Мендель всё знает, а поговорить с ним не о чем. Люди думают, что я заполняю обычные формуляры. И не догадываются, что мне вся жизнь их видна. Я скажу так: у Малиновских в бумагах всегда было чинно и ровно, как на погосте. А после смерти сына Дмитрий Аполлонович меня к себе три раза вызывал, да только в завещании ни строчки не поправил, метался. Вот и думайте.

– Что ж я могу тут подумать? – растерянно пробормотал Алексей.

Мендель нахмурился, глядя на Алексея, как учитель на нерадивого ученика.

– В завещании кого упоминают?

– Наследников.

– А наследники кто?

– Ну… родные и близкие покойному.

– И кто же был таким родным и близким Дмитрию Аполлоновичу, что он после смерти единственного сына хотел включить его в завещание, да не посмел?

Алексей открыл рот, чтобы ответить… и закрыл.

– Не знаю.

– Тогда ищите, молодой человек, – раздражённо буркнул вдруг проснувшийся Мендель и щёлкнул пальцем по пешке Алексея так, что она упала, – ищите. Я и так вам много сказал.

Алексей вдруг понял, что его выпроваживают. Вскочил, скомканно попрощался и поспешил уйти. Было ощущение, что Мендель ему, как скворчонку, пытался положить в раскрытый рот червяка. Да только он его не проглотил.

* * *

К дому Малиновских Алексей подошёл почти в полночь. Не самое лучшее время для визитов. Но что-то подсказывало ему, что Глафира Степановна не спит, и Алексей решительно постучал.

Однако внутрь его не пустили. Пожилой лакей Иван, завидев Алексея, сделал специальное лицо «мы с вами не знакомы», процедил сквозь зубы:

– Никого пущать не велено, – и захлопнул дверь.

Алексей рассердился. Что же это происходит? Он проворно сбежал с крыльца и двинулся к задней двери. Благодаря одному поддельному вологжанину он вчера успел ознакомиться с устройством дома. Алексей беспрепятственно вошёл через чёрный ход. Лакей ему не повстречался. Видимо, не ожидал подобной прыти от приличного господина.

Глафира Степановна нашлась на кухне. По всей видимости, хозяйка опять столовалась у слуг. Кухарка, завидев Алексея, испуганно вскочила, пискнула и исчезла за дверью.

Алексей зачастил, надеясь, что успеет высказаться раньше, чем его с позором выставят вон:

– Глафира Степановна, прошу простить моё вторжение, однако это недоразумение не может быть оставлено без внимания…

Он осёкся. Хозяйка улыбалась и выглядела так, будто у неё праздник. Была наряжена, даже напудрена слегка. На столе блюда, приличествующие праздничному ужину. Продолжая улыбаться, Глафира Степановна отпила… шампанского. А Алексей внезапно понял, чего испугалась кухарка: рядом с её местом тоже стоял бокал. Непривычно, должно быть, ей угощаться французским шампанским¹¹ в компании хозяйки.

Алексей осторожно спросил:

– Всё ли в порядке, Глафира Степановна? Как вы спали сегодня?

Хозяйка ответила со всей душевностью:

– Спасибо, Алексей Фёдорович. Оказывается, это невероятное наслаждение, просто спать. Хорошо, что вы зашли. Присоединитесь к моему ужину?

Алексей кивнул. Почему бы не позавтракать, раз приглашают. Из-за его спины материализовался Иван и с непроницаемым лицом принялся расставлять приборы на столе.

– Глафира Степановна, я…

Но хозяйка, помахав в воздухе вилкой, остановила его:

– Я знаю, что вы хотите сказать. Право, не стоит. Полиция прибыла с самого утра. Признаюсь, им пришлось изрядно ждать, пока я высплюсь. – Глафира Степановна неприлично хихикнула, и Алексей с изумлением осознал, что она пьяна. – Но, Алексей Фёдорович, это было забавно. Они утверждали, что я убила мужа, и жаждали признания. Глупцы. Кому вы проболтались, признавайтесь?

Алексей помрачнел. Объяснения с пьяной вдовой в его планы не входили. Поэтому он ответил крайне сухо:

– Уверяю вас, я не болтал. Вчера нас подслушал… один человек. Он убежал. Я пытался догнать, и…

– И? – с любопытством спросила Глафира Степановна. – Как же? Догнали?

– Нет, – зачем-то солгал Алексей и увидел, как дёрнулась бровь у Ивана, который, конечно же, вчера за всем проследил.

– Как жа-а-аль, – протянула хозяйка.

Манерничать ей совсем не шло. Алексей избегал смотреть на Глафиру Степановну и мялся, не зная, с чего начать. Он надеялся, что этим визитом принесёт извинения и наконец передаст прощальное письмо Михаила, но ситуация вновь выглядела неподходящей. Потеряв аппетит, он механически двигал кусочки еды по тарелке.

Когда он поднял глаза, Глафира Степановна сидела, сложив руки на коленях, совершенно прямая, как положено светской даме, и смотрела на него устало и абсолютно трезво. Возбуждение стекло с неё, и проступила прежняя тоска.

– Не бойтесь, Алексей Фёдорович, я в абсолютном разуме. Просто я сегодня… не обессудьте, немножко счастлива.

Она улыбнулась краешками губ. Алексей так удивился этим словам, что, не успев подумать, бухнул:

– Почему?

Глафира Степановна поднялась из-за стола, в задумчивости сделала несколько шагов. Внимательно глянула на Ивана, и тот, верно растолковав намёк, вышел. Только после этого Глафира Степановна ответила:

– Потому что его больше нет. А я есть. Понимаете?

Алексей честно сказал:

– Нет.

Глафира Степановна усмехнулась:

– Мой муж, Дмитрий Аполлонович, был красив. Очень. И интересен. Его все любили. Да как любили, кружили возле него, как бабочки. И женщины, и мужчины. И он любил, пока человек в новинку, потом начинал скучать. Вы думаете, он хотел на мне жениться? Не-ет. Родители принудили. Он был тогда влюблён в Вельскую. Впрочем, в неё влюблялись все. Каждый молодой человек в этом городе. Так по очереди и стрелялись, дураки… Она тогда была не Вельской, конечно. Это потом, когда замуж вышла. Тогда была юной Анечкой, дочерью полковника Белозерского. В свете говорили о том, какой красивой парой они будут. Но только Дмитрий женился на мне!

Малиновская захохотала, подкрепляя фальшивое веселье шампанским. Алексей крепче сжал вилку.

– Знаете ли вы эту даму, Алексей Фёдорович? Наверняка слышали, как она поёт. Кто бы мог предположить, что Аня Белозерская станет певичкой.

Алексею стало не по себе. Анна Юрьевна Вельская была известной певицей, газеты величали её «королевой романса». Его друг, Михаил Малиновский, был влюблён в исполнение Вельской и при малейшей возможности заводил пластинки на полковом граммофоне. Михаил утверждал, что от густого и нежного голоса Вельской у него пропадает страх и появляется вера, что после войны их ждёт большая интересная жизнь. Алексей посмеивался тогда над увлечением друга. Но когда Михаил написал прощальное письмо на почтовой карточке¹² с изображением Вельской, Алексею показалось, что тот отдаёт родителям самое ценное. И сейчас эта карточка лежит у Алексея в кармане. Какое злое, чудовищное совпадение!

Глафира Степановна продолжала, совершенно не замечая смятения Алексея:

– Я была счастлива тогда. Мне казалось, что я победила. Глупышка, я не знала, что такие, как она, ничего никогда не отдают. Она… вы знаете, мне кажется, она играет людьми. Все, кто попадается ей на пути, становятся пешками. Кто поинтереснее – может стать фигурой покрупнее. Мне кажется, Дмитрий был ладьёй. А я пешка. Что самое удивительное, все хотят быть фигурками рядом с ней. Никто не сопротивляется. Много лет я теряюсь в догадках почему…

Глафира Степановна устало села.

– Вы знаете, Алексей Фёдорович, я долго его любила. Уже и Мишенька родился… Я всё думала – как можно любить мужа больше, чем дитя? А вот так. Всё ждала, надеялась на что-то. А он всё это время был с нею. Я думала, что он изменяет мне, долго думала. Пока не поняла, что он меня не видит. Изменяют ведь любимым, верно? А если нет любви, то и измены как будто нет. Знаете, люди даже свою тень замечают, иногда улыбаются ей, приветствуют в шутку. А Дмитрий… – она наклонилась к Алексею и заговорщицки шепнула: – он вздрагивал, когда я входила. Будто забывал, кто я и зачем в его доме. Я не была даже тенью, разве это неудивительно? Он меня стёр. Она победила.

Глафира Степановна своей рукою налила полный фужер шампанского и выпила, будто это была вода. И продолжила злым, но трезвым голосом:

– В полиции всё спрашивали, наследую ли я Дмитрию Аполлоновичу. Разумеется, наследую. Это даже смешно. У него же ничего не было, отец его был разорён. Всё, чем он блистал, этот дом, картины, выезд, – она повела рукой, показывая вокруг, – моё приданое. Я наследую свои деньги. Такой вот поворот судьбы.

– Зачем вы сказали, что убили его?

Глафира Степановна посуровела, и Алексей увидел женщину, которая много лет вела дела семьи, пока муж «блистал» в свете.

– Дмитрий после смерти Мишеньки был сам не свой, бросался в крайности. В тот вечер мы с ним поспорили, очередной раз. Он вспылил, он хотел… впрочем, не важно. Коньяк мой выпил, это вы знаете. Всё так быстро… Он мучил меня, забрал мою жизнь и даже не заметил этого. И умер вместо меня. Что же это выходит? Он и смерть мою забрал?

Глафира Степановна невесело усмехнулась. Алексей торопливо уточнил:

– Что значит «умер вместо меня»?

Глафира Степановна некоторое время молча смотрела на него, будто удивлялась его недогадливости:

– Вы так и не поняли? Дмитрий выпил отравленный коньяк. Никто, кроме меня, в этом доме коньяка не пил. Так что отравить хотели меня.

– Но, – Алексей смутился, – в бутылке, которая стояла в вашей комнате, яда не было.

Глафира кивнула:

– Разумеется. Я подменила её.

– Но зачем?

– Милый Алексей Фёдорович, а как же слухи? Неужели я должна допустить, чтобы в свете обсуждали, что Дмитрий Малиновский был ошибочно отравлен своей любовницей? Я уверена, что Вельская хотела меня отравить.

Алексей онемел. Пытаясь собраться с мыслями, он пробормотал:

– Но ведь полиция считает, что Дмитрий Аполлонович скончался от сердечного приступа.

Глафира Степановна кивнула:

– Всё правильно. Мне по средствам заставить их так считать.

Алексей совсем растерялся.

– Но зачем вы всё это говорите мне?

Глафира Степановна наклонилась ближе к Алексею и попросила:

– Расскажите, что вы сделали с коньяком, который взяли у меня в комнате?

Алексей покраснел. Выходит, Глафира Степановна не спала и всё видела. Осторожно подбирая слова, он проговорил:

– Вчера вы сказали, что длительно принимали коньяк, но больше не можете. И вели вы себя так… будто боялись отравления. Это было заметно. В моей квартире есть лаборатория, я провёл анализ коньяка на известные яды… Прошу прощения, если моя пытливость оказалась неуместна…

– Зачем вам лаборатория в квартире?

– Кроме хирургии я изучаю фармацевтику. Составляю лекарства, пытаюсь создать чуть более совершенные формулы, чем есть сейчас.

– И как, успешно?

Алексей ответил уклончиво:

– Я опубликовал пару научных статей на основе своих наблюдений.

Глафира внимательно смотрела на него, будто раздумывала.

– Алексей Фёдорович, скажите, вы можете выяснить, каким образом отравленный коньяк попал в мой дом?

Алексей удивился:

– Я не сыщик, но, думаю, в этом нет ничего сложного. Вы спросили у слуг? Вас тут всего трое.

Глафира Степановна покачала головой и прошептала:

– Я не могу. Иван вырастил меня, я помню его столько же, сколько себя. Он мой последний родной человек. Если он причастен, я останусь совсем одна. Понимаете?

Алексей кивнул.

Малиновская вновь поднялась и решительно заявила:

– Алексей Фёдорович, вы располагаете к себе, вам хочется довериться. Кроме того, вы пытливы, наблюдательны и умны. Это именно то, что требуется. К тому же… Миша писал о вас много хорошего. Помогите мне! Помогите доказать, что Вельская пыталась отравить меня. Я заплачу вам… десять тысяч рублей.

Алексей ошалело молчал. Место хирурга в госпитале, которое он надеялся получить в ближайшее время, приносило бы ему шестьдесят рублей дохода в месяц, и столько же он мог заработать частной практикой. Предложение Малиновской решило бы все его денежные проблемы на ближайшие несколько лет, если бы не было… столь безумным. Может, действительно, смерть мужа подкосила душевное здоровье Глафиры Степановны? Алексей осторожно спросил:

– Зачем же Вельской убивать вас через столько лет? Простите, но вы сами сказали, что она… как будто победила.

Малиновская усмехнулась:

– Если бы я знала ответ! Тогда всё было бы проще. Соглашайтесь на моё предложение, Алексей Фёдорович. Мне совершенно не на кого положиться. Десять тысяч рублей – хорошая сумма. Потратите после на свои исследования или как захотите.

Она помолчала, а потом добавила решительно:

– Если расследование принесёт плоды и Вельская окажется на каторге, я завещаю вам этот дом.

Это переходит всяческие границы! Алексей резко поднялся.

– Прошу прощения, Глафира Степановна, полагаю, вы достаточно молоды, чтобы прожить в этом доме немало лет. Я вынужден отказаться, не могу вам помочь. Честь имею!

Он сделал шаг к двери и замер. Затем решительно вытащил письмо из кармана пиджака и повернулся к Малиновской:

– Несколько месяцев назад ваш сын взял с меня обещание, что в случае его смерти я передам вам это письмо. Прошу… – он протянул письмо Глафире Степановне.

Малиновская взяла открытку, жадно вчиталась в неровные строки. Закончив, перевернула её. На секунду лицо её помертвело, а после Алексей услышал дикий крик, похожий на птичий. В кухню тут же ворвался Иван, но Глафира Степановна замахала на него руками, приказывая выйти.

Некоторое время она сидела, закрыв лицо дрожащими руками. Алексей стоял у двери. Больше всего ему хотелось уйти из дома Малиновских навсегда, но сейчас это было невежливо.

Глафира Степановна проговорила еле слышно:

– Видите, Алексей Фёдорович? Она даже память о сыне умудрилась у меня забрать… Алексей Фёдорович, я вам солгала и себе солгала. Дмитрий умер, Миша умер, и меня теперь тоже нет. Что же мне делать?

– Думаю, вам нужно сходить в церковь, проститься со всеми.

Глафира Степановна кивнула.

– Вы меня простите, Алексей Фёдорович, я наговорила ужасных вещей, напугала вас, должно быть. Приходите завтра, я буду хоронить Дмитрия. Вот увидите, все будут смотреть на него и на неё. Меня никто и не заметит.

Алексею хотелось и пожалеть эту несчастную женщину, и бежать от неё прочь. Но оставался ещё один вопрос.

– Глафира Степановна, кого Дмитрий Аполлонович хотел включить в своё завещание?

Малиновская подняла на него пустые и равнодушные глаза.

– Я не знаю.

Она солгала. Алексей был уверен.

Глава 6
Дамский заговор

На кладбище бессовестно, по-весеннему пели птицы, заглушая бормотание священника, отца Диомида.

Алексей стоял чуть в стороне от людей, собравшихся хоронить Дмитрия Малиновского, и, опустив голову, делал вид, что искренне скорбит, а не греет затылок на утреннем солнышке.

Собравшиеся, впрочем, тоже не особо печалились. Пользуясь собранием, светская Москва обсуждала сплетни. Дамы вздыхали, что из-за войны европейские модные журналы перестали приходить в Россию и что носить в следующем сезоне, абсолютно непонятно. Насмешливый мужской бас сообщил им, что незачем тратиться на журналы, когда образцами являются платья несравненной Анны Юрьевны. Баса застыдили за прямоту, дам – за излишнее внимание к нарядам в то время, когда страна переживает тяжёлые времена…

…впрочем, вы слышали, что у Вельской с покойным была связь неприличного содержания?..

После дружно сетовали, что взлетели цены и трудно теперь без привычного шампанского, хотя…

Удивительно, но среди светских сплетен не было разговоров о том, действительно ли Глафира Малиновская убила мужа. Такая мелочь никого не интересовала.

Сама Глафира Степановна стояла у края могильной ямы. По правилам похорон вдове положено мять в руках платочек и промокать им слёзы. Однако Глафира Степановна не плакала. Она глядела в точку перед собой и сосредоточенно ломала цветы. Будто просчитывала в голове задачу и готовилась держать ответ. Букет, предназначенный покойному, в её руках постепенно лишался лепестков. Старый лакей Иван несколько раз порывался прекратить это безобразие, но Глафира Степановна отмахивалась от него. Ивану ничего не оставалось, как вздыхать и отряхивать листочки с траурного платья госпожи.

Алексею показалось, что Глафира Степановна ждёт… ждёт развязки. Уж слишком она напряжена.

Публика тоже это чувствовала и тоже ждала, отвлекая себя досужими разговорами. Атмосфера на кладбище очень напоминала происходящее в фойе театра перед спектаклем.

Алексей оглядел собравшихся. Чуть поодаль он заметил нотариуса. Господин Мендель поднял глаза, но, завидев Алексея, поджал губы и раздражённо отвернулся, не ответив на приветствие. Отчего бы это? Обдумать причину перемены настроения Менделя Алексей не успел, отвлёк знакомый голос.

– Все ждут Вельскую, – бравируя пониманием ситуации, произнёс Квашнин, – ни одно событие без неё не обходится. Она у этой публики вроде генерал-аншефа¹³. Без неё они и не знают, кому приседать, кому улыбаться, да и что думать.

Алексей скрипнул зубами и обернулся.

– Доброго вам утречка, Алексей Фёдорович, – радостно улыбнулся рыжий, но осторожный шаг назад всё же сделал.

– Отойдите ещё подальше, Антон Михайлович, будьте так любезны. Брюки, одолженные вам, можете не возвращать.

Алексей опустил глаза ниже и с изумлением заметил, что бывшие его брюки теперь аккуратно подшиты по росту подлого газетчика. Возвращение их хозяину и не подразумевалось.

Рыжий дерзко вскинул голову, раздул ноздри, как боевой конь, и принципиально встал рядом, плечо к плечу с Алексеем. Вывесил на лицо самую наглую из своих улыбок.

– Что вы дуетесь, Алексей Фёдорович? Чем я вам не угодил? Мы с вами так замечательно проводили время.

– Дуюсь? Я ду-юсь? – Алексей так опешил, что повысил голос, на секунду позабыв, где он находится. Потом спохватился и зашипел: – Квашнин, вы не перепутали меня с нервической барышней? Вы написали лживую статейку, в которой очернили меня и Глафиру Малиновскую! Вы переврали все факты, втянули меня в авантюру с полицейским участком! Кстати, почему он сгорел? Тоже ваших рук дело?

Рыжий хмыкнул:

– Вы слишком многого от меня хотите. Я не могу организовывать все события в этом городе. Я был занят, писал гениальную статью. Это дежурный городовой поджёг, как понял, что вы сорвали все «охранки». Заметал следы своего ротозейства. А потом сам же победоносно всё потушил, так сказать, спас доверенный ему полицейский участок. Только один шкаф с бумагами, в котором вы рылись, и сгорел. Да вы не переживайте, он ещё благодарность от начальства получит! За бдительность.

– Откуда вы всё это знаете?

Рыжий не ответил, только снисходительно посмотрел. Ну, насколько это возможно, когда смотришь снизу вверх. Потом внаглую привалился плечом и, имитируя дружеское перешёптывание, произнёс:

– Кстати, о нервических барышнях. Рекомендую обратить внимание вон на ту особу, – газетчик кивнул в сторону.

Против воли Алексей обернулся, не преминув отодвинуться от наглеца.

Довольно далеко от собравшихся, в боковой аллее у старой могилы, стояла девушка в тёмном. Пальчики её сжимали решётку ограды. Казалось, она погружена в мысли, никак не связанные с похоронами Дмитрия Малиновского.

– Не вижу ничего особенного. Может, у неё там близкий похоронен или ребёнок. Могилка какая-то маленькая.

– Логично. Но не верно. В той могилке похоронена госпожа Дормидонтова. Может, та, конечно, ростом не вышла, этого нам никак не узнать, потому как похоронена она лет пятьдесят назад. И сия девица никак не могла быть с ней знакома. Однако она стоит там битый час и не уходит. Как вы думаете, чего она ждёт?

Алексей отвернулся от девушки и назло рыжему пробурчал:

– Не страдаю любопытством.

Рыжий тем временем отошёл в сторонку и подозвал к себе одного из беспризорных мальчишек, трущихся неподалёку в желании подзаработать. Подошёл мелкий пацан с жёсткими волосами, торчащими вертикально вверх.

– Ёршик, – представился он.

Алексей хмыкнул от точности прозвища и сделал шаг ближе. Рыжий инструктировал пацана, указывая на барышню:

– Разузнаешь, чьих будет. Тишком, не отсвечивай особо. Хорошо сработаешь – получишь гривенник¹⁴ с того господина, – и газетчик ткнул пальцем в Алексея.

Ну, каков! Распоряжается его кошельком как собственным. Пацан тем временем кивнул и удалился. Алексей открыл рот, чтобы высказать своё возмущение, но в этот момент толпа заволновалась. Алексей обернулся. По дорожке в сторону открытой ещё могилы Дмитрия Малиновского шла дама под вуалью. В траурном платье, как и все здесь. По тому, как вытянулись шеи дам, как выпятили грудь мужчины, нетрудно было догадаться, что это и есть несравненная Анна Юрьевна Вельская.

Вельская знала, что все смотрят, что все ждут, но ни капли торопливости не было в её походке, только обещание. Обещание осчастливить публику, конечно.

В руках она несла пышный букет из красных роз. Такой скорее приличествует в подарок приме, чем покойнику. На кладбище эти цветы смотрелись вызывающе.

За Вельской на почтительном расстоянии следовал мужчина. Невысокий, кругленький и от полноты как будто жизнерадостный. Кто он, Алексей не знал. Спрашивать рыжего не хотелось.

Люди зашептались, разглядывая прибывших. Рыжий рядом сдавленно хмыкнул. Какая-то девица пискнула, не сдержавшись:

– Какой конфуз!

Алексей смотрел внимательно, но ничего не понимал.

Временная его слепота развеялась в момент, когда Вельская подошла к могильной яме и встала против Глафиры Степановны. Вдова и её соперница оказались в одинаковых платьях. Только на королеве романса чёрное платье казалось нарядным, подчёркивая высокую грудь и изящные руки. А на Глафире Малиновской платье висело мешком, придавая лицу нездоровый оттенок и делая старше. Листочки с безнадёжно потрёпанного букета её наряд не украшали, а придавали вид неряшливый… и какой-то обречённый.

Глафира Степановна подняла глаза на подошедшую, и Алексею показалось, что в них мелькнул страх. Но Малиновская выпрямилась и махнула рабочим, разрешая опускать гроб. В толпе кто-то громко неискренне всхлипнул.

Краем глаза Алексей заметил, что девушка на боковой аллее двинулась к выходу. Ёршик побежал следом, как уговаривались.

Когда гроб коснулся дна, Вельская подняла руки и бросила вниз свой букет. Низкий бархатный голос произнёс:

– Прощай, мой Дмитрий.

Сразу после она развернулась и пошла прочь. Её спутник засеменил следом.

Публика на секунду замерла, потом, повинуясь жесту священника, начала бросать в могилу комья земли, стараясь не попадать на бутоны цветов. Алексея кольнула театральность происходящего.

Он посмотрел на Глафиру Малиновскую. Она стояла, по-прежнему глядя перед собой. На лице не осталось никаких эмоций. Руки её безвольно висели вдоль тела. «Так и выглядит съеденная пешка», – подумалось Алексею.

Он был почти уверен, что наблюдал безмолвную битву двух дам, но в чём заключалась суть противостояния, понять не успел. Только, похоже, Малиновская вновь проиграла.

Публика начала расходиться, кланяясь вдове и бормоча слова соболезнования. Иван несколько раз предлагал своей госпоже локоть, но та дождалась, пока могилу закопают, и только потом разрешила себя увести.

Алексей с удивлением осознал, что злится. Непонимание выводит его из себя. Зачем это актёрство на похоронах? Продемонстрировать жене превосходство любовницы? Какая глупость. Малиновская тоже хороша. Снесла молча все завуалированные оскорбления, с опусканием гроба тянула, как будто её ждала…

У Алексея сильнее забилось сердце. Ждала её, но зачем? Неужели в этой игре Глафира Малиновская не была безвольной пешкой? Платья, опять же. Случайность или срежиссированный спектакль? Ну вот, опять театральные ассоциации! А всё от эпатажного поведения госпожи Вельской. Все смотрели на неё разинув рот, разве что не захлопали, когда она бросила букет. И не важно, что на христианских похоронах так не поступают. Здесь не похороны были, скорее, представление. Одно ясно точно: московским сплетницам теперь есть что обсудить.

Рядом сладко причмокнули. Алексей так удивился этому звуку, что потерял нить размышлений и очнулся. Антон Квашнин загорал, вольготно расположившись в двух шагах от Алексея.

– Квашнин, какого чёрта вы тут делаете?

Рыжий приоткрыл один глаз:

– Ёршика жду.

«Ах да, ещё же странная барышня». Алексей вздохнул и присел рядом. Рыжий выглядел довольным, будто объелся пирожных.

– Заметили, как она разозлилась? Жаль, что она была под вуалью. Говорят, красоты она необычайной.

– Вы о ком?

– О Вельской, конечно.

Алексей с досадой подумал, что не заметил злости. Разве что букет кинула резковато. Но этот жест сам по себе… сомнительный.

– Отчего же вы решили, что разозлилась?

– Она когда уходить собралась, ей провожатый руку подал, а она не взяла, ещё и оттолкнула так, с досадой. С чего бы так? Ведь спектакль с розами удался.

Вот и у газетчика «спектакль». А руку пропустил, это жаль. Нужно быть внимательнее. Картина складывается из деталей. Алексей усмехнулся. Почему-то рядом с рыжим он автоматически превращается в сыщика, всё похоже на расследование. Даже похороны.

Рыжий приподнялся на локте, огляделся.

– Что-то нет нашего посланца.

На кладбищенской церкви забили колокола, спугнув с крыш голубей. Рыжий прищурился:

– Говорят, эту церковь на деньги матери Вельской построили. Она вроде как всё церкви завещала, а дочери ни копейки не оставила. Так Вельская, как мать померла, приказала сорок дней на её могиле граммофон заводить с цыганскими песнями, которые та терпеть не могла.

– Вы просто кладезь городских легенд, – прозвучало неприятно, с досадой и омерзением. Алексей и сам не ожидал. Рыжий покосился и пробурчал:

– Мне сторож кладбищенский рассказал. Он граммофон каждое утро и заводил. Все песни наизусть выучил. Всё спеть мне их предлагал, да только голос у него… как у осла. Вот как вы думаете, Алексей Фёдорович, что же надо натворить, чтобы тебя собственная мать возненавидела?

Квашнин встал, не утруждая себя отряхиванием штанов. «Моих штанов», – опять кольнуло Алексея. На вопрос он отвечать не стал. Он злился на рыжего за его беспардонность, за наблюдательность, за глупую статью и за знакомство со сторожем. Надо бы уйти и оставить это всё. Но Алексей оставался на месте и злился за это уже на себя. Ну… интересно же, что расскажет Ёршик.

Пацан прибежал и, не отдышавшись толком, начал докладывать:

– В доходном доме она живёт. В том, плохом, на Сретенском бульваре. Собачка у неё ещё есть. Такая, похожая на порося.

– На порося? Розовая, что ли?

Парнишка смутился:

– Сам не видал. Так Жучок сказал. Сын тамошнего дворника. Меня в дом-то не пустили. Так я к Жучку метнулся и всё расспросил. Он барышню хорошо знает, она с лета там живёт.

– Ещё есть что?

– Конечно. – Ёршик приосанился: – Ещё пятак накиньте, так секрет расскажу.

– Что-о-о? – Рыжий потянулся отвесить пацану затрещину, но Алексей остановил:

– Пусть говорит.

Ёршик отошёл на пару шагов, косясь на рыжего, и проговорил со значением:

– Господин этот, – он ткнул пальцем в сторону могилы Дмитрия Малиновского, – к вашей барышне ходил. Часто. Кажный день, считай. Он и квартиру ей снимал. Только барышню вашу попрут скоро, за прошлый месяц у них не плачено, а этот помер. У барышни теперь окромя собаки и нет ничего, – пацан сплюнул под ноги, полный презрения и к покойному, и его бестолковой барышне. – А за пятак не обессудьте, мне пришлось с Жучком делиться, он за бесплатно и не скажет ничего.

Алексей достал из кармана мелочь, расплатился с парнем. Тот, схватив деньги, моментально исчез.

Однако, Дмитрий Аполлонович, вы и после смерти удивляете. Вторая любовница? И на этот раз совсем юная? И Вельская стерпела?

Тут рыжий сплюнул, совсем как Ёршик, и произнёс:

– Что-то здесь не так. Девица эта хорошенькая, конечно, но для содержанки… ничего выдающегося.

И рыжий показал руками необходимые выдающиеся места. Алексей поморщился.

– Идёмте проверим.

– Куда «идёмте»?

Рыжий взглянул искоса.

– Так к ней же. Где живёт, теперь известно. Неужто не пойдёте?

– Пойду! – Алексей решительно зашагал в сторону выхода. – Не хватало ещё, чтобы вы невинной девушке жизнь испортили.

Рыжий похабно захохотал:

– Не уверен я насчёт «невинной девушки». Но вашей компании буду рад.

Алексей покосился:

– Собираетесь опять уговорить меня сделать грязную работу, а потом выставить идиотом?

Рыжий приложил руку к груди и произнёс:

– Клянусь всё сделать сам и потом остаться идиотом!

Алексей подавился смешком, но сквозь зубы процедил:

– Ближе к делу, Квашнин, показывайте дорогу!

Глава 7
С поросём и лисьими глазами

Пару минут спустя они уже торопливо шагали в сторону дома неизвестной девушки (а все потому, что Алексей отказался в одиночку оплачивать извозчика, всё-таки его материальное положение не из лучших). Рыжий нёсся, как мелкая гончая. Алексей же старался не думать о поднимающейся боли в раненом бедре.

Дом, к которому они бежали, возвели на Сретенском бульваре в начале века. Два красных, как Кремль, здания с разномастными башенками, одна из которых – часовая с колоколом. Да что там башенки! Алексей слышал, что в подвале дома своя артезианская скважина, а значит, бесперебойно работающий водопровод. И такие «мелочи», как собственная электростанция для обеспечения работы лифтов и телефона и фильтрация воздуха в квартирах. Конечно, позволить себе жить здесь могла только богатейшая публика.

Видимо, барышня была действительно дорога Дмитрию Малиновскому, раз он снял ей квартиру в таком доме. Только вот…

– Почему Ёршик назвал этот дом «плохим»?

Рыжий, не сбавляя темпа, развернулся спиной вперёд и принялся объяснять:

– Когда дом строили, там рабочие с лесов сорвались, скандал был, наш «Московский листок» тогда расследование проводил. Людская молва как рассуждает: смерти были, значит, дом на костях стоит. Да потом ещё фасад всякой нечистью увесили, там же и мыши летучие, и змеи, и ящерицы. Тоже мне, украшение. И самое главное, немой колокол на башне. Вот зачем его повесили, коли сразу без языка? Колокол звонить должен. Языки у колоколов только во времена бунтов отнимают, чтоб не подстрекали. Это я читал. А этого за что? Не к добру всё это. Вот потому дом и плохой. Богачи живут, кому себя не жалко, а простые люди стороной обходят¹⁵.

Алексей усмехнулся. Любые технические достижения меркнут перед лицом летучих мышей. Или что там у мышей? Морда, скорее всего. Морда, отпугивающая прогресс.

Рыжий тем временем развернулся лицом вперёд и снова чуть ускорился. Ни разу даже не запнулся, паразит.

* * *

Во дворе «плохого» дома рыжий сунул два пальца в рот и заливисто, с трелью, присвистнул. Из полуподвального окошка высунулась голова мальчишки. Недовольно оглядев мужчин, Жучок буркнул:

– К барышне явились? Быстро вы.

После этого голова исчезла, а через секунду пацан вылез через окно целиком. Ростом мелкий, невысокому рыжему он едва доставал до груди, с чёрными волосами, плотным слоем запорошенными то ли пылью, то ли мукой, отчего голова казалась серой. Алексей очередной раз подивился, как же метки мальчишеские прозвища. И по размеру «жучок», и по запылённости.

– Гривенник вперёд, – начал знакомство Жучок.

«И по наглости тот ещё жук», – сделал вывод Алексей.

Жучок и рыжий тем временем выжидательно смотрели на него. Конечно, он ведь тут банкир, оплачивать работу разных проходимцев. Однако монету достал, куда деваться.

В руках Жучка гривенник просто исчез. Тот точно не положил его в карман, не спрятал за пазуху, ни даже за щёку не положил. Монетка просто исчезла ровно в момент, когда пацан её коснулся. Алексей моргнул, но обдумывать этот феномен времени не было. Жучок начал обстоятельно докладывать:

– Барышня ваша в третьем подъезде в шестом этаже. Вон в ту сторону идите. Там швейцар, но вы вроде ничего, приличные, так что пропустит. Если заартачится, значит, рубль хочет. Но вы не давайте, он и за гривенник пропустит. (Алексей закатил глаза.) Если поторопитесь, то к скандалу успеете…

– К какому скандалу?

– Так вашу барышню выселять будут. Управляющий сейчас к ней поднялся, ругаться будет.

На этих словах рыжий с Алексеем синхронно кинулись к подъезду, на который указал мальчишка. Жучок деловито сплюнул им вслед и крутанул пальцами невесть откуда появившуюся монету.

* * *

Крики и собачий лай было слышно с первого этажа. Удивительно для такого дома. Но все же русская манера вести дела никуда не девается. Алексей и рыжий в минуту взлетели по лестнице, позабыв про лифт.

На шестом этаже стояли двое: заплаканная барышня, в руках которой билась небольшая собачка, и сердитый господин с торчащими усами. Барышня, несмотря на траурное платье, слёзы и выбившиеся из причёски волосы, держалась прямо и строго выговаривала управляющему:

– Ваши слова безусловно оскорбительны. Я покину квартиру в ближайшие дни, как только найду другое жильё. Но вы должны понимать, что это требует времени. И всё оплачу… (здесь она слегка запнулась, но решительно продолжила) …частями, как только появится такая возможность. А теперь попрошу вас уйти, мне пора на службу.

На слово «служба» управляющий презрительно фыркнул, впрочем, постаравшись, чтобы звук растворился в усах. Но присутствующие всё равно услышали. Барышня слегка покраснела, но лишь вздёрнула подбородок.

– Идите, уважаемый, идите, – неожиданно мягко вмешался рыжий. – Довольно барышню расстраивать. Пообещала, значит, съедет.

Управляющий кивнул, почему-то только рыжему. Распахнул дверь лифта, который стоял тут же, на этаже, и гордо удалился.

Молодые люди молчали, прислушиваясь, как грохочет лифт, спускаясь вниз. Вместе с лаем это создавало невыносимую какофонию. После того как лифт остановился, барышня поцеловала собаку в нос и прошептала:

– Спасибо, Бо!

Только после этого пёс замолк и завилял хвостом, с любопытством глядя на мужчин.

– И вам спасибо, – девушка кивнула рыжему, – он бы ещё долго… мучил меня своим присутствием. – Здравствуйте, Алексей Фёдорович!

Алексей с удивлением воззрился на барышню, рыжий, в свою очередь, вопросительно уставился на Алексея.

Алексей смутился. Барышня определённо намекала на прежнее знакомство, только он её не совсем помнил. Алексей напряг память, пытаясь отыскать в ней нужные сведения.

Так, зелёные глаза, лисьи, что ли. Фу ты! Откуда эти сравнения, только для дамских журналов годные? Волосы… каштановые, пушистые, которые, видимо, не только сегодня выбились из причёски, а не держатся там вообще. Маленькая, ему едва до плеча. А на щеках румянец нервный, лицо от него совсем детским кажется. Лет ей, похоже, чуть больше двадцати. И надо же, служит. Интересно, где? Смотрит так серьёзно, ждёт. Видит же, что не помню, но не обижается. А радужка у неё интересная, глаза вроде как зелёные, а у самого зрачка – карие. Ну точно как у лисы!

Пауза неприлично затягивалась. Барышня вздохнула, опустила пса, который тут же принялся крутиться у ног, и по-мужски протянула руку:

– Варвара Дмитриевна Кожевникова, я сестра милосердия. Вы лечились по ранению в госпитале, где я служу.

– Варвара Дмитриевна, простите, не признал, – повинился Эйлер, хотя образ сестры милосердия по-прежнему оставался в его памяти белым пятном.

Девушка тем временем продолжила:

– Вы большую часть времени без сознания провели или же спали, так что ничего удивительного. Я могла наблюдать вас дольше, чем вы меня. – На этих словах девушка покраснела ещё больше. – Как ваша рана? Не беспокоит?

«Боже, – обожгло Алексея, – она же делала мне перевязки!»

Но девушка смотрела прямо и с участием. Он выдавил:

– Всё хорошо, благодарю.

И тут он заметил лицо рыжего. Вот уж кто преисполнился ликованием от неудобной ситуации. Если бы черти существовали, они бы уже плясали победный танец под руководством Антона Михайловича Квашнина. Алексей еле сдержался, чтобы не застонать.

– Прошу прощения, господа, но мне действительно пора на службу, – голос девушки вернул Алексея в реальность.

Все вежливо раскланялись (рыжий старательно сдерживал глумливую улыбку), и девушка с псом исчезли за дверью квартиры.

* * *

– Так в каком госпитале вы имели счастье болеть? – спросил рыжий, когда они вышли из подъезда на Сретенский бульвар.

– Не болеть, а выздоравливать. В Московском военном лазарете имени императрицы Марии Фёдоровны¹⁶, что на Новинском.

– Угу… Ясненько. А барышня-то какова! Хоть плакала, а отпор знатный усатому дала. Мелкая, а боец…

Алексей с удивлением воззрился на рыжего. Неужели ему не показалось и в голосе газетчика сквозило… восхищение? Но вслух недовольно произнёс:

– Хрупкая. Про барышень лучше говорить «хрупкая».

– Ну нет, хрупкое быстро ломается. Эта крепкая… просто мелкая. И глазищи какие, как у кошки!

Лисьи, а не кошачьи. Алексею стало неприятно, как будто рыжий заглянул в его мысли, да ещё исказил их содержание. Ещё суше и зануднее он произнёс:

– Её зовут Варвара Дмитриевна.

– Чёрт побери! Дмитриевна! – Рыжий остановился посреди улицы. – Из-за вашего кокетства, Эйлер, мы забыли о деле, не узнали ничего про нашего покойничка!

– Моего кокетства?!

– Конечно! «Барышня, вы любовались на меня бездыханного, но я вас совсем-совсем не помню!» Тьфу! – Рыжий со злостью сплюнул на мостовую. – И я, дурак, загляделся, как вы идиотом себя выставляли, про главное-то не узнал.

А у Алексея как раз имелись наблюдения.

– Вы на собаку внимание обратили?

Рыжий покосился:

– Сложно было не заметить. Чудная, конечно, и очень громкая. Вот уж точно, похожа на порося.

– Это французский бульдог. Самая модная в высшем свете собака. Прямо скажем, щеночки эти недёшевы. Удивительно даже, что Дмитрий Аполлонович приобрёл такого. – Алексей помнил, кто в действительности распоряжался средствами Малиновских.

Рыжий как-то помрачнел и буркнул:

– И что из этого следует?

– Ну, пока только то, что статский советник Малиновский весьма баловал сестру милосердия Варвару Кожевникову. Судя по осанке и манерам, девушка сословия не дворянского. Но Дмитрия Аполлоновича это не остановило, он снял ей квартиру в самом дорогом доходном доме и собачку купил, ничуть не хуже квартиры. Думаете, всё-таки содержанка?

Рыжий вдруг остановился. Ссутулился, сунул руки в карманы.

– Знаете что, Алексей Фёдорович, дела у меня. Некогда. Я пойду.

И, развернувшись, скорым шагом пошёл в обратную сторону. Алексей растерянно остановился. А он, оказывается, внутри себя надеялся на диалог, на пикировку с рыжим, логические доводы и споры. А этот чёртов газетчик просто ушёл! Алексей старательно напомнил себе, что не нравилось ему в этом человеке, затем уселся на ближайшую скамейку, пристроил трость и переключился на размышления.

Глава 8
Взрыв на кладбище

Итак, Варвара Дмитриевна Кожевникова, странная фигура в запутанной жизни Дмитрия Аполлоновича Малиновского. Допустим, она всё же не содержанка (уж не это ли слово так расстроило Квашнина?), её отчество – не совпадение, тогда она вполне может быть незаконнорождённой дочерью Малиновского. При этом девушка почти ровесница его погибшего сына Михаила.

Интересно, кто же тогда её мать? Неужели из прислуги? Версия с дочерью перекликается с намёками господина Менделя на «близких людей». После смерти Михаила сближение с дочерью, пусть и незаконнорождённой, выглядит вполне логичным. Единственный наследник погиб, и Малиновский хочет, но не решается включить Варвару в завещание. Заботится о ней.

И что же дальше? Да ничего. Завещание обнародовано, Варвары в нём нет. Нет и не было по закону у Дмитрия Малиновского дочерей. Даже если предположения Алексея верны, это не имеет никакого значения, ниточка оборвалась.

Или всё ж совпадение отчества – случайность и Варвара Кожевникова банальная содержанка? Алексей поморщился. Он понимал рыжего, об этой девушке не хотелось думать плохо. И обрывать ниточку, тянущуюся к покойному другу, тоже. Девушке, кем бы она ни была, непременно надо помочь. Этот усатый управляющий ей жизни не даст. Алексей решил, что сегодня же поинтересуется, нет ли в его доме свободных квартир.

День повернул к вечеру, солнце зашло за дома. Сразу стало зябко. Пора было вставать и возвращаться домой. Однако Алексей продолжал сидеть, нахохлившись, и тянул время. Что-то неуловимое вошло в его жизнь с этими расследованиями, что-то, с чем не хотелось расставаться. За последние дни случилось столько событий, сколько не происходило за последние месяцы. Хотя, если вспомнить, сколько времени он провалялся в госпитале, неудивительно.

В университете Алексей выбрал хирургию своей специальностью. Его завораживало, как несколько правильных разрезов позволяют повернуть болезнь вспять. Но после наступает выздоровление, и оно приносит не меньше страданий. Долгое время боли, и хочется поторговаться с нею, сделать чуть легче или короче.

Алексей провёл в госпитале больше трёх месяцев и до сих пор не чувствует себя здоровым. Любое утомление даёт о себе знать. В результате он занимается тем, что ставит эксперименты на самом себе, изобретая лекарство, которое сможет улучшить его состояние. И тихо мечтает, что однажды его работа пригодится другим людям.

Признаться откровенно, на полноценные исследования у него нет средств. Мысль о том, что исследовательские порывы разбиваются о пустой кошелёк, не давала ему покоя. И неясно, как это положение изменить. Просить отца выделить наследство? Алексей мысленно застонал. Если он устроится на службу, деньги появятся, но не будет времени. Вот уж действительно, впору пожалеть о том, что он отказал Глафире Степановне. Хотя как он может браться за дело, в котором не смыслит? «Докажите, что Вельская хотела меня отравить!» – будто он и в самом деле сыщик!

В этот момент дверь подъезда «плохого» дома отворилась. Вышла Варвара Дмитриевна, сухо кивнула швейцару, и стремительно понеслась по бульвару. Выглядела она теперь совсем иначе. Если прежде, пусть в траурном платье и с заплаканным лицом, она всё же походила на светскую барышню, то теперь по улице шла эмансипированная дама, коих много развелось с началом войны. Эти женщины работали, отдельно подчёркивая право содержать себя; и одевались строго, если не сказать, сухо. Вот и на Варваре была простая хлопковая блузка, украшенная скромной камеей, чёрная юбка, чуть короче, чем принято, и крепкие ботиночки на каблуках. Распахнутое лёгкое пальто с двумя рядами пуговиц придавало ей учительский вид. Бульдога она, вероятно, оставила дома.

Алексей, заинтригованный переменой в девушке, вскочил со скамьи. Варвара Дмитриевна к тому времени успела отойти на приличное расстояние. Вот только Новинский бульвар, на котором находится её госпиталь, совсем в другой стороне.

Не в силах сдержать любопытство, Алексей подхватил трость и двинулся следом. В конце концов, он просто идёт в одну сторону со знакомой. Ну и что, что почти бежит?

Через пару кварталов Алексей заподозрил, что их путь лежит обратно на кладбище. Неужели Варвара просто решила проститься с Малиновским без свидетелей? Действительно, девушка вошла в кладбищенские ворота. Алексей остановился у входа и опёрся на трость. Какая неинтересная вышла слежка. Только ногу растревожил этой беготнёй.

Неподалёку стоял экипаж, в котором Алексей, к удивлению своему, разглядел Ивана. Выходит, Глафира Степановна ещё здесь. Алексей почувствовал лёгкий укол зависти. Да что же такого было в Дмитрии Малиновском, если даже после смерти женщины не могут с ним расстаться?

Алексей глянул между прутьев ограды, надеясь разглядеть Варю в глубине кладбища. Тщетное дело. Он заметил только фигуру женщины в чёрном платье, которая торопливо спускалась с крыльца кладбищенского храма. Красивая, кстати, церковь получилась на деньги матери Вельской, если, конечно, рыжий не соврал.

Меж тем женщина приближалась. Вновь встречаться с Глафирой Малиновской у Алексея желания не было, поэтому он двинулся к дому.

И в эту секунду грянул взрыв. Заверещали и метнулись в стороны кладбищенские вороны. Алексей прыгнул под ближайшее дерево и упал, прикрывая голову. Тело мгновенно окатило жаром, в ушах застучала кровь. Что он ненавидел в этой жизни, так это пороховые взрывы, тот ужас и бессилие, которые возникают внутри от этого звука. От него невозможно защититься, нельзя спрятаться. Остаётся только скорчиться и замереть в ожидании собственной гибели…

Раздался второй взрыв, сильнее прежнего. Гулко и обречённо ухнул церковный колокол. Алексей сжался. Фронт добрался до него и здесь, в Москве…

Ещё взрыв и ещё. Алексея оглушило. Сверху посыпались невесть откуда взявшиеся камни. Один из них задел голову Алексея. Теряя сознание, он услышал лошадиный топот и тонкий вскрик: «Гони!»

* * *

Очнулся Алексей от звука. Рядом назойливо скулил щенок, только почему-то старый. В голове шумело, и Алексей не мог сообразить, возможно ли щенку быть старым, но звук был именно таким. Тонкий, с надрывом. Так звучит беспросветная потеря.

Алексей открыл глаза. Он лежал на земле, под деревом. Рядом валялись обломки кладбищенской ограды, сучья деревьев и принесённые взрывом кирпичи и камни. Среди этого хаоса стоял на коленях, скулил и раскачивался Иван. Глаза его были открыты, но совершенно пусты и без слёз.

Алексей протянул руку, похлопал старика по колену. Иван замер, схватил его руку, ощупал, будто слепой, и только потом сообразил:

– Барин, живой, голубчик. Да что же это…

Старый лакей засуетился, всхлипывая и причитая, помог Алексею сесть, прислонив его к ближайшему дереву. Достал огромный носовой платок протереть ему лицо. Алексей аккуратно отстранил руку лакея.

– Что это было, Иван? Что за взрыв?

Иван икнул, закрыл лицо платком и вновь заскулил. Алексей поморщился, голова гудела нещадно.

Вокруг потихоньку собирался народ. Люди в ужасе перешёптывались, не рискуя говорить в голос, и выстраивались в дугу перед кладбищенскими воротами, надеясь не пропустить главное. Каменная крошка хрустела под множеством ног, стреляющий звук этот, смешиваясь с рыданиями Ивана, создавал невыносимую атмосферу.

– Наказание это! За грехи человеческие! Гнев господен опустился на нас, и божья церковь не устояла перед бесчинствами людскими! – раздался бесноватый вопль из толпы.

Алексей повернул голову, надеясь рассмотреть, что же произошло на кладбище, но снизу не увидел ничего. Держась за дерево, поднялся. Церкви не было, её разметало взрывом, остались лишь небольшие руины. Всё кладбище покрывал толстый слой обломков и пепла. Расколотый колокол лежал посреди центральной аллеи. В толпе мелькали давешние кладбищенские мальчишки. Алексей высмотрел Ёршика, попытался свистнуть, подозвать, но сухие губы не слушались.

Внезапно Ёршик появился перед ним сам. Алексей опёрся на его плечо и прохрипел:

– За дедом присмотрите… и воды мне.

Ёршик кивнул, свистнул своим и снова исчез.

В конце улицы показалась пролётка с городовыми. Рассекая толпу, она медленно продвигалась к кладбищу. Алексей рванулся, чуть не упал. Заставил себя выровняться и пошёл искать Варвару Дмитриевну – нужно было найти её раньше полиции.

Идти было тяжело. Ноги разъезжались на усыпанной каменной крошкой земле, перед глазами всё плыло, сознание выхватывало кусочки картинки, с трудом соединяя их в целое. Взрыв был такой силы, что смело тропинки и памятники. Мог ли выжить человек, оказавшийся рядом?

Алексей добрёл до колокола, опёрся, чтобы передохнуть. Внезапно его окатило водой. Ёршик понял его просьбу по-своему и, притащив целое ведро, облил из него Алексея. Но это было неплохо. Шум в голове чуть поутих. Алексей обтёр лицо, больше размазывая грязь, чем очищаясь. Пробормотал «спасибо» и, качнувшись, пошёл дальше. За спиной раздались крики. Полиция добралась до ворот и выстраивала оцепление, разгоняя людей. Нужно было торопиться.

У могилы Малиновского Вари не было, как не было и самой могилы. Узнал это место Алексей лишь по деревьям, на которых утром так радостно пели птицы. Он поднял голову, оглядывая серые от пепла листья. Птиц не было. Они исчезли, будто их тоже унесло взрывом. Остались только люди и камни.

* * *

В сторону Алексея, подняв длинное одеяние до колен, решительно двигался человек. Он так же, как сам Алексей, был перемазан гарью и запорошен пылью. Когда он подошёл ближе, Алексей узнал кладбищенского священника. На удивление, отец Диомид выглядел собранным и деловым.

– Милостивый государь, пойдёмте, пойдёмте со мной! Вы будете моим свидетелем! – Священник подхватил Алексея под локоть и потянул к развалинам. – Как вас зовут?

– Алексей Эйлер, отец Диомид, мы виделись сегодня на похоронах.

– Ах, похороны… были же похороны… Я там был. И вы. И она там была. – Священник притормозил, вывернул шею и постарался заглянуть Алексею в глаза: – Вы видели её? Она всё погубила. Вот, полюбуйтесь! – Отец Диомид сделал широкий жест, демонстрируя последствия взрыва.

– О ком вы?

Священник хитро усмехнулся и погрозил пальцем:

– Не выйдет! Я чист! Чист! – Он наклонился к Алексею и умоляюще зашептал: – Скажите им, что я не виноват.

– О чём вы, батюшка, кому сказать?

Но священник лишь заговорщицки ему подмигнул.

– Отец Диомид, скажите, вы не видели девушку? Она зашла на кладбище за несколько минут до взрыва. Невысокая такая, в пальто, и волосы… пушистые…

Отец Диомид вдруг навзрыд, по-детски расплакался. Рухнул на колени и пополз по камням, причитая:

– Не виноват я, я всё сохранил, я велел ей убираться, а она не послушалась…

И Алексей наконец осознал, что старик не в себе. Хотя почему «старик»? Возраст было не понять. Священник был маленьким, тщедушным человечком, голова его казалась преувеличенно круглой из-за глубоких залысин. По бокам к этому «шару» крепились остренькие ушки, которые теперь вздрагивали в такт рыданиям. А лет ему могло быть сколько угодно.

Одна из опор церкви и часть примыкающих к ней стен устояли и теперь образовывали угол, на котором остались видны закопчённые фрески. Отец Диомид, рыдая и молясь, полз в ту сторону. Алексей пошёл за ним. Его внимание привлёк кусок обожжённой материи, торчащий из-под обломков. Не задумываясь, он потянул его на себя. Ткань была явно не церковная, сейчас очень грязное, а прежде чёрное кружево. Зажатая камнями, материя поддавалась плохо. Алексей дёрнул.

И тут очень страшно завыл Диомид. От этого звука в голове Алексея вдруг прояснилось. Он понял, что не камни удерживают ткань, а тело, придавленное этими камнями. Женское тело, одетое в чёрное траурное платье, за край которого он сейчас держится. Женщина лежала лицом вниз и, несомненно, была мертва.

– Глафира Степановна? – нерешительно спросил Алексей, будто женщина могла его услышать.

Отец Диомид подполз ближе и принялся руками разгребать камни, стараясь освободить мёртвую женщину.

– Ведьма… в моём храме… убирайся, убирайся! Вон!

Алексей попытался его остановить, но священник неожиданно сильно оттолкнул его и принялся деловито сновать вокруг погибшей, перекладывая камни с места на место и не достигая при этом ни малейшего успеха в том, чтобы освободить тело. Он был похож на чёрного жука, суетящегося вокруг кладки. При этом ненависть, исходившую от священника, Алексей ощущал почти физически. Он прислонился к остаткам стены и устало спросил:

– Вы не любили госпожу Малиновскую? Почему вы называете её ведьмой?

Священник на секунду остановился, затряс головой, словно всё ещё сильнее смешалось в его повреждённом разуме. Потом вернулся к камням, бормоча:

– Это ведьма! Нельзя пускать в храм ведьму!

Алексей понял, что осмысленных ответов от священника не будет, но всё же рискнул снова спросить:

– А девушка, вы видели девушку, батюшка?

Отец Диомид как-то дико и затравленно глянул на него и заверещал:

– Вы кто? Кто вы? Нет ничего! Не осталось! Всё погибло, я не виноват! Это всё она! Она погубила!

И, закрывая голову руками, отец Диомид рухнул на пепелище.

Алексей почти застонал. Время утекало сквозь пальцы, а он не мог ничего узнать.

Приближались голоса. Полицейские осматривали территорию и почти добрались до остатков церкви. Крики Диомида разносились далеко, городовые наверняка их услышали. Алексей метнулся за невесть как устоявшую гранитную стелу. Глаза выхватили надпись: «Купец 1-й гильдии К. Феофанов». Молодец, купец, хороший памятник у тебя, широкий, прятаться удобно.

Встречаться с полицией Алексею сейчас ох как не хотелось. Непременные расспросы задержат его, а дорога каждая минута. Почему нужно бежать и искать, Алексей объяснить не мог. Какое-то наитие двигало им. Слишком много странностей, он должен разобраться. А для начала найти Варвару Кожевникову. Если ей удалось покинуть кладбище до взрыва, то искать стоило в двух местах: в госпитале или же снова у неё дома.

* * *

В госпиталь грязного Алексея не пустили – зря только он торопился и платил тройную цену извозчику. Юная сестра милосердия решительно преградила ему путь, вцепившись тонкими пальчиками в дверь. Но рассерженно сообщила, что Варвара сегодня на службу не явилась, и выполнять работу пришлось ей самой, и уж никак она от Вареньки такой непорядочности не ожидала. Впрочем, высказав недовольство, девушка тут же взволновалась и принялась расспрашивать Алексея, всё ли в порядке с её подругой. Тратить время на разговоры Алексей не мог, поэтому, качнув головой, быстро ушёл.

Возвращаться в «плохой» дом пришлось пешком. Денег на извозчиков у Алексея больше не было, да и всего их осталось меньше рубля.

Он прошмыгнул мимо задремавшего швейцара, взобрался на шестой этаж, и, упёршись для крепости лбом в дверь Вариной квартиры, постучал. Собака на стук не залаяла. Вари дома не было. Но он продолжал стоять, отмечая кулаком мерные удары. Краем сознания Алексей отмечал бессмысленность своих действий. Сил думать, искать и бежать дальше у него не осталось. А у двери можно было отдохнуть. Поэтому и поворачиваться на звук крадущихся сзади шагов он не стал. Тем более что к шагам вскоре прибавился голос. Трусливый и властный одновременно.

– Сударь, я попросил бы вас прекратить безобразие.

– Извольте, попросите, – пробурчал Алексей и повернулся.

За его спиной стоял усатый управляющий.

– Где Варвара Дмитриевна? Она жива? – горло хрипело, как от дыма.

Управляющий дёрнулся.

– Да с полчаса назад живы были. И барышня, и собачка её шумливая. Съехать изволили.

Потом усатый опомнился, выпрямился, одёрнул сюртук и, надев казённое лицо, заявил:

– Сия особа здесь более не проживает! Извольте прекратить безобразничать и покиньте подъезд! У нас всё-таки дом для приличных господ!

Алексей зажмурился, отделяя лишние слова и пытаясь сосредоточиться на том, что необходимо спросить.

– Куда… изволили съехать?

– Сим вопросом не интересовался! Адреса оставить не изволили! – Управляющий заметно выдохся от собственной важности, да и воротничок, судя по всему, был ему узок и неудобен, поэтому, сглотнув, он продолжил чуть спокойнее и тише: – Ушла, и слава богу! Оплату за неё внёс господин, и уехали оба. А куда, то нам не ведомо.

Алексей открыл глаза и сделал шаг, заставив управляющего вновь напрячься.

– Что за господин?

– Вежливый такой, рыжеватой натуры. Постойте… да не ваш ли это приятель?

Алексей скрипнул зубами:

– Сколько оплаты он внёс?

Управляющий засуетился, вынул из кармана квитанцию, водрузил на нос крошечные очки и зачитал:

– Так, извольте… за весь прошлый месяц сто двадцать рублев, и за декаду этого – сорок, плюс прачке задолжала барышня два рубля. Итого сто шестьдесят два рубля. Ещё тридцать копеек швейцару за почту. Вот всю сумму господин и оплатил. Ругался, правда, при этом. Ужасно грубо ругался, между нами говоря. Но по квитанции всё аккуратнейшим образом внёс.

Однако… Рыжий прохвост, мелкий газетчик, человек, который ходит в обносках и присваивает чужие брюки, человек, который расплачивается с мальчишками из чужого кармана, сегодня внёс за незнакомую барышню внушительную сумму. Квартирка самого Алексея стоила в месяц тридцать рублей. А тут разом сто шестьдесят. Это и для статского советника значительно, не то что для писаки. И увёз, паразит, Варвару Дмитриевну неизвестно куда.

С трудом заставив себя сдвинуться с места, Алексей побрёл к лестнице. Про лифт он попросту забыл. Управляющий вжался в стену, бормоча под нос вежливые слова прощания, на которые, впрочем, Алексей отвечать не стал. И лишь когда Алексей достиг второго этажа, управляющий решился и прокричал ему вслед:

– Не вязались бы вы с этой девицей, барин! Не стоит она того!

* * *

Из подъезда Алексей практически вывалился. Искать дальше не имело смысла, Варя жива, остальное всё подождёт. Лучше отдохнуть и вымыться наконец. До дома недалеко, только не дойти ему сейчас.

В бессилии Алексей опустился на край тротуара. Глянул на бульвар, на скамейку, где размышлял недавно. Всё ж удивительно, как быстро Квашнин достал денег и помог девушке переехать. Почему-то в том, что это именно помощь, а не что-то другое, Алексей не сомневался. Странный человек этот рыжий, никто другой не вызывал так часто в Алексее недостойное желание дать по морде и одновременно… неужели уважение? Вот как, как ему удалось за пару часов провернуть то, о чём сам Алексей успел только подумать?

Рядом появилось тощее плечо пацана. Жучок уселся рядом на тротуар и, деловито сплюнув на мостовую, известил:

– Я знаю, барин, куда барышню увезли. До самой новой квартиры за ними следил.

Алексей усмехнулся:

– Сколько?

– Рупь.

Алексей поднял руку, потрепал пацана по чёрным пыльным вихрам. От неожиданности тот не успел увернуться, только глаза выпучил.

– Далеко пойдёшь, Жучок. Да только я сам узнаю адрес. Невелик секрет.

Алексей встал, покачнулся. Пора идти домой.

– Жалко рупь, что ли? – снизу спросил Жучок. Пацан старался произнести с презрением, а вышло больше обиженно.

– Да нет у меня.

Дойти бы. Алексей сделал шаг.

– В тучерезе¹⁷ она, что в Гнездиковском.

Алексей чуть сам не сплюнул на мостовую. Благо сухое горло удержало его от столь неблаговидного действия. В тучерезе! Молодец рыжий, выбрал для барышни «достойнейшее» место. Многоэтажный дом, наполненный крошечными квартирами для небогатых холостых мужчин, появился в Москве недавно, но уже обрёл славу… словом, ничего хорошего для девушки. А в подвале и вовсе, говорят, кабаре открылось.

Жучок неожиданно продолжил в унисон его мыслям:

– Забери её, барин, погано там.

Алексей повернулся:

– Беспокоишься за неё?

Жучок отвернулся, пожал плечами.

– Добрая она. Животину любит. Пропадёт почём зря.

Алексей кивнул, хоть Жучок смотрел в сторону и не видел его. И побрёл домой.

Варя жива, и это главное. С остальным он разберётся завтра. И первым делом придушит Антона Михайловича Квашнина.

Глава 9
Главный подозреваемый следователя Макрушина

Алексей проснулся ранним утром, в самый неприятный период, когда света хватает только наполнить тенями комнату. Он пошевелился и с удивлением осознал, что лежит у себя на диване, в комнатёнке, которую гордо именует «гостиной». Вчерашнее помутнение отступило, и ощущал он себя на удивление сносно. Ровно так, как чувствует себя заснувший в неудобной позе человек. Алексей протянул руку, чтобы взять со стула порошок, но вспомнил, что лекарство закончилось, да и стул с конвертиками находится в другой комнате.

Алексей заставил себя встать и побрёл в лабораторию. Наскоро умыл лицо, а вот руки – со всей тщательностью. После расставил на столе всё необходимое, достал свои записи и, сверяясь с ними, принялся готовить себе лекарство.

Смешивая порошки, Алексей задумался о событиях вчерашнего дня. Метания за малознакомой барышней по городу, из каких бы благих намерений они ни совершались, выглядели неприлично. Алексей поморщился. Неприлично – слово-то какое. Будто из лексикона престарелой графини. Варя девушка современная, сестрой милосердия служит. И вчера она вела себя странно. Соответственно, Алексею тоже пришлось вести себя так же. В конце концов, она вероятная сестра Михаила, и он попросту обеспокоился её судьбой. Не каждый день в Москве взрываются церкви.

На этом месте мысли его наконец перестали вращаться вокруг тонкой фигуры Варвары Кожевниковой, и в них появилось другое: убивающийся Иван, труп женщины в чёрном платье, безумные причитания священника. И камни, целая куча камней, засыпавших кладбище.

Вопросов было так много, что казалось, что они, как вчерашняя каменная пыль, висели в воздухе. Что взорвалось в церкви? Почему оно взорвалось? Откуда вообще в церкви взялось то, что могло взорваться? Кого отец Диомид называл ведьмой? Действительно ли под камнями лежала госпожа Малиновская, ведь Алексей не видел её лица. Причастна ли к происходящему сестра милосердия Варвара Кожевникова?

Алексей на секунду оторвался от размышлений, разглядывая в своих записях формулу рецепта. Подумал и добавил ещё один элемент. Затем размешал и принял свежеприготовленное лекарство.

Через полчаса он был готов к выходу. Можно сколько угодно уговаривать себя, что происходящее не имеет к нему никакого отношения, но игнорировать события, вторгающиеся в его жизнь, он больше не может. Алексей выскочил на улицу, поёжился. От вчерашнего тепла не осталось и следа. Осень заявляла о себе и требовала уважения. Алексей даже подумал, не вернуться ли за пальто, но предпочёл ускорить шаг. Он взял курс в сторону Сухаревой башни¹⁸. Там у лотошников можно перехватить пирожок на завтрак, как раз по его бюджету, а также выслушать последние новости. Люди они хоть и неграмотные, зато информацией владеют в полной мере. Ему это будет вместо утренней газеты. Тем более что с некоторых пор он поутратил доверие к прессе. А народная молва не врёт. Ну, будем надеяться.

Саму Сухареву башню Алексей не любил. Громоздкая и неуклюжая, как шапка боярина, она перегораживала улицу и совсем не соответствовала Москве, которая нравилась Алексею. Его Москва была быстрой, свежей, с мытой брусчаткой, по которой бегут электрические трамваи, и звон их по утрам особенно приятен. Алексей даже задумался, не пора ли и ему сменить привычку разъезжать на извозчике в пользу трамваев. И дешевле, и современнее. Жаль только, что идут они крайне медленно, выражение «бегут» пока лишь для описания прекрасного утра годится. Ползут еле-еле, ровно как пешеход идёт, да не во всякую сторону добраться можно. Трамвайные пути проложены не везде. Возможно, лет через десять всё переменится. А пока, к сожалению, ногами быстрее.

Лотошники были уже на местах. Алексей выбрал мужичка постарше, посерьёзнее, купил мясной пирожок и спросил:

– Скажи-ка, братец, церковь, говорят, вчера рухнула?

– За грехи то наши, барин, всё за грехи!

Алексей сосредоточенно жевал, не теряя надежды, что за традиционным вступлением последует более дельная информация. Лотошник оглянулся по сторонам, склонился поближе, так, что пребольно упёрся лотком Алексею в ребро, и продолжил:

– Говорят, революционеры ту церкву взорвали. Те, что царю-батюшке смерти желают.

Алексей осторожно отодвинулся от лоткового угла и спросил:

– Царь в Могилёве сейчас, в Ставке. Во всех газетах о том писали. Зачем же церковь кладбищенскую взрывать?

– А штоб напакостить, знамо дело! Напугать, значится! Чтоб он войну эту смертоносную прекратил и от трона богоданного отрёкся!

Вот как. Покушение на царскую власть, не меньше, в пределах отдельно взятого московского кладбища.

– Не слышал, погиб там кто, на кладбище?

– Того не болтают людишки, врать не буду. А то, что в подвале той церкви клад был замурован, то говорят. Как церковь рухнула, кладка-то посыпалась, и золото наружу выступило. Вот и священник тамошний всё про деньги кричал. Городовыми там за версту всё оцеплено, не подберёшься. Что им развалины-то охранять? Клад там, знамо дело.

Понятно. Народная молва не врёт, да фантазирует. А что кричал священник, Алексей тоже слыхал. Пирожок закончился, а есть всё ещё хотелось.

– Какие-то короткие у тебя пирожки, братец. Дай второй. И скажи мне… клад, он тоже… революционерский?

Лотошник захохотал:

– Ну ты скажешь, барин! Откуда у голытьбы золото? Они всё больше книжки читают да на собраниях кричат. Было бы золото, не кричали, делом занялись.

– На каких таких собраниях?

Лотошник насупился, отступил даже.

– Ну же, чего молчишь? – удивился Алексей.

Но лотошник посмотрел мимо него, за спину, и начал шустро пятиться, пока не скрылся в толпе. Алексей обернулся. За ним стояли двое дюжих городовых с совершенно неприветливыми физиономиями. Чуть подальше виднелся полицейский экипаж, в котором восседали ещё двое. Алексей запихнул остатки пирожка в рот, для надёжности. И сделал внимательно-удивлённое лицо.

– Алексей Фёдорович Эйлер? – мрачно осведомился один из городовых. – Вам надлежит явиться в полицейское управление. Прямо сейчас.

Для убедительности он положил руку на шашку.

Алексей перевёл взгляд на второго. Тот показательно нахмурился и поднёс руку к кобуре револьвера. Алексей вздохнул и согласно кивнул. Городовые подступили ближе и быстро обхлопали его, отыскав прикреплённый на щиколотку нож. Трость их не заинтересовала.

Алексей огляделся. Только что вокруг него кипела рыночная жизнь, а сейчас люди отступили, будто он преступник. Больше всего было жаль времени. Он собирался занять его более важными делами, чем катание в полицейском экипаже.

Пятеро взрослых мужчин – для полицейской пролётки оказалось многовато. Она еле ползла, скрипела и шаталась. Лошадь, тянувшая эту колымагу, несколько раз останавливалась и с удивлением оглядывалась на людей, мол, господа хорошие, примите меры. После очередной остановки один из городовых не выдержал и, спрыгнув, зашагал рядом. Благо скорость была соответствующая. Нимало не смущаясь, городовой ругал дорогу, кобылу и полицейскую службу. Алексей сидел смирно, притворяясь глухим.

По злой иронии судьбы они прибыли в тот участок, который давеча «ограбили» Алексей с рыжим. Гарью ещё попахивало, но это ничуть не мешало ни стражам порядка, ни тем, кто этот порядок нарушал. Происшествие уже обогатило местный фольклор – бродяги, сидевшие за решёткой, обращались к полицейским не иначе как «господа горелые». Услышав это, Алексей не удержался и фыркнул, однако быстро вспомнил, что в этом участке он якобы впервые и совершенно не в курсе произошедшего.

Глумились бродяги не зря: прямо перед ними, в дежурной комнате участка, большой полицейский чин отчитывал малого. Городовые, доставившие Алексея, на всякий случай вжались в закопчённые стены.

Суть начальственного возмущения была стара как мир: все бестолочи, лентяи и лоботрясы. И самый бестолковый – судебный следователь господин Макрушин, которого и распекал господин полицмейстер. Ведь на участке, вверенном господину Макрушину, мало того, что подгорают следственные документы, так ещё и трупы высокопоставленных вдов объявляются! И это если закрыть глаза на такую мелочь, как рухнувшая церковь! А кто будет отвечать?

Алексей вздохнул. По словам полицмейстера выходило, что под завалами церкви оказалась всё-таки Глафира Степановна.

Меж тем полицмейстер распалялся, становясь чуть выше ростом и меняя цвет лица на багровый. Бедный Макрушин, наоборот, стремился уменьшиться, покрывался потом и не имел смелости его отереть. Алексей проникся к нему сочувствием. Бродяги тоже перестали ёрничать и молчали, с жалостью глядя на судебного следователя. Под конец, когда полицмейстер пообещал снять с Макрушина погоны, ежели в течение трёх дней тот не отыщет преступника, и вовсе принялись неодобрительно гудеть. Алексей улыбнулся. Перед лицом начальственной угрозы обиженным свойственно объединяться.

Только когда полицмейстер покинул участок, Макрушин трясущейся рукой достал платок и наконец позволил себе промокнуть лоб. Городовые отмерли и зашевелились. Один даже рискнул поднести следователю воды. Макрушин глянул так злобно, что все на всякий случай замерли снова. Остановив взгляд на Алексее, он прошипел:

– Это кто?

– Алексей Фёдорович Эйлер, доставили, как велено, – ответствовал один из городовых.

– В кабинет ведите!

Стакан воды он будто и не заметил.

Городовые проводили Алексея в кабинет. Внутри, на стуле для посетителей, с недовольным видом сидел господин Мендель. Приветственный кивок Алексея он проигнорировал, глядя как на незнакомца.

Размышлять о странном поведении Менделя времени не было, в кабинет ворвался Макрушин. Он занял место за столом и, не обращая внимания на присутствующих, некоторое время переставлял предметы на столе: поправил чернильницу, несколько раз поменял положение пера, аккуратно выровнял уголки в стопке бумаг. Манерой он весьма походил на мелкую хлопочущую крыску. Симпатичным следователя назвать никак не получалось. Лицо маленькое, усы гребёнкой, один глаз больше другого и брови всё время приподняты, будто Макрушин то ли удивляется, то ли испуган.

Закончив с предметами, Макрушин откинулся на стуле и вперился глазами в Алексея. Но и в тот момент, когда взгляд его тяжело повис в одной точке, пальцы продолжали двигаться, будто перебирали невидимые нити.

После минутного разглядывания следователь обратился к нотариусу:

– Вам знаком этот молодой человек, господин Мендель?

– Первый раз вижу, – проскрипел нотариус.

Алексей удивлённо уставился на него, но промолчал. Второй день господин Мендель делает вид, что они не знакомы, и это неспроста. Старый лис что-то задумал, только вот что?

Следователь обратился к Алексею и потребовал:

– Расскажите нам, Алексей Фёдорович, насколько близки были ваши отношения с Глафирой Степановной Малиновской?

– Совершенно не близки, – решил держать оборону Алексей. – Я служил с её сыном, а с Глафирой Степановной познакомился не далее как пару дней назад.

Следователь подпрыгнул, будто одна эта фраза позволяла уличить Алексея во лжи.

– Тогда почему вчера утром она внесла вас в завещание как своего наследника, а вечером умерла?

Алексей опешил и, не зная, что сказать, повернулся к господину Менделю. Тот сухо кивнул.

Полицейский продолжал наседать:

– Как же это возможно, если вы едва знакомы?

Алексей покачал головой:

– Боюсь, у меня нет объяснения.

Рассказывать про странное предложение Глафиры Степановны он, конечно же, не станет.

Следователь махнул рукой, и городовые ввели в кабинет Ивана. Вид у него был взъерошенный и несчастный, только глаза уже не такие пустые, какими были на кладбище. Иван оглядел присутствующих и сгорбился, сжимая шапку в руках. Присесть следователь ему не предложил, но изволил сам выбраться из-за стола, подошёл вплотную и спросил вкрадчиво, показывая на Алексея:

– Этот молодой человек к твоей барыне ходил?

Иван затрясся и закивал, забормотал заискивающе:

– Этот! Лекарем назвался, дружком Михаила Дмитриевича. Говорил с ней, да только она после его визита будто с ума сошла. С прислугой на кухне чаевничать стала, чего не дозволяла прежде. Завещание попортила, да вы уж знаете! Всё! Всё ему отписала, а ведь прежде всё Императорскому Человеколюбивому обществу завещала!

Неожиданно для всех поток, истекающий из лакея, перебил господин Мендель.

– Считаю необходимым уточнить, что Императорское Человеколюбивое общество по-прежнему является главным наследователем госпожи Малиновской, чьё состояние составляет… хм… порядка нескольких миллионов. Господину Эйлеру отписана лишь конкретная сумма денег и дом, – громко и строго произнёс он.

– Особняк папенькин, где ж это видано! – вновь запричитал Иван.

– А тебе? – Следователь подозрительно уставился на лакея: – Тоже, поди, перепало чего?

Иван выпрямился и неожиданно гордо произнёс:

– И меня не обделила, врать не буду, пенсию выписала. Ещё пару лет назад вызвала меня и сказала: «Оставляю тебе, значит, Иван, на дожитие, чтобы в старости ни о чём душа не болела!» Но это же не дом…

Следователь повернулся к Алексею, демонстрируя максимум подозрительности:

– Как объясните?

Алексей вздохнул:

– Я действительно навещал Глафиру Степановну, я должен был передать ей письмо от погибшего сына…

– Чуть не угробил её этим письмом, – зло выплюнул Иван.

– Но, уверяю вас, никаких медицинских манипуляций с Малиновской я не производил. Мы только беседовали.

Иван, не скрываясь, фыркнул. А следователь продолжил:

– Где вы были вчера, когда на кладбище церковь взорвалась?

Алексей вспомнил свой вечер. Где он только не был! А Иван хоть и в шоке был, а встречу у кладбищенских ворот вспомнит, конечно. Поэтому он ответил правдиво:

– На кладбище и был.

– Зачем?

Алексей поднял на следователя ясные глаза:

– Искал отца Диомида, хотел заказать молебен по Михаилу Малиновскому. Но не успел, как раз бабахнуло. Можете отца Диомида спросить, он меня видел, да только он не в себе был, да и молебен в разрушенной церкви не проведёшь.

– Уведите свидетелей, – буркнул Макрушин, обращаясь к городовым, а сам вернулся за стол, – и сами снаружи подождите.

Иван и господин Мендель удалились. Макрушин некоторое время молчал, сердито передвигая предметы на столе. Потом буркнул в сердцах:

– Вот зря вы запираетесь, молодой человек, ей-богу, только работы мне прибавляете! Пока не было у госпожи Малиновской наследников, так и жила припеваючи, а как вы появились, так сразу в могилу и слегла. Как ни крути, только вам её смерть и выгодна получается! Так что вину вашу мы докажем, не сомневайтесь, вопрос времени. А вот если вы навстречу следствию пойдёте да чистосердечно обо всём поведаете, глядишь, и не каторга вам выйдет, а всего лишь поселение. И не в Сибирь, а где потеплее. Вы же доктор, а в южных губерниях как раз холера лютует¹⁹. Вот и займётесь, поборете холеру, ещё и прославиться сможете!

Алексей, не веря своим ушам, проговорил:

– Вы полагаете, что я, ни много ни мало, взорвал церковь, чтобы убить Глафиру Степановну? Да ещё в тот же день, когда она внесла меня в завещание?! Если так, то я выгляжу весьма неумным преступником, ещё и склонным к театральным эффектам.

На словах «театральные эффекты» что-то кольнуло внутри, но отвлекаться было некогда. Алексей наклонился поближе к следователю и шёпотом поинтересовался:

– Кстати, а каким способом я разрушил церковь? Запамятовал… И объясните, бога ради, почему вы подозреваете меня, а не Императорское Человеколюбивое общество, ведь ему гораздо больше достанется?

Так же шёпотом, с ядовитой учтивостью, Макрушин произнёс:

– Я позабочусь, чтобы вам вообще ничего не досталось! Я задерживаю вас до выяснения всех обстоятельств дела.

И сразу же громко крикнул:

– Городовой! В арестантскую его!

Разглядывая своё новое пристанище, состоящее из трёх стен, решётки и деревянной лавки, Алексей подумал, что теперь и ему есть чем похвалиться перед рыжим. Если доведётся встретиться. Как бы ни был уверен в своей невиновности Алексей, судебный следователь настроен решительно. У него есть три дня, чтобы придумать, почему Алексей всё же виноват. Ведь других подозреваемых пока не наблюдается. А Иван хорош, недавно руку пытался целовать, а сегодня потворствует, чтобы Алексея на каторгу отправили! В этот момент Алексея вдруг осенило: господин Мендель, отвергая их знакомство… помогал ему. Конечно! Ведь заяви он, что Алексей интересовался делами Малиновских, подозрения следователя стали бы только крепче! Интересно, почему господин Мендель так поступил? Что ж, надо будет прояснить, как только получится выбраться отсюда.

От размышлений Алексея отвлекли соседи. Или как правильно говорить, сокамерники? Двое бродяг встали у решётки и принялись гундеть, донимая дежурного городового:

– Отпусти нас, господин горелый, отпусти, невиноватые мы…

Дежурный не сдавался. Он с удовольствием лаялся с задержанными, напоминая им, что «невиноватые» не попрошайничают и не тырят у граждан кошели.

Алексей усмехнулся. Бродяги были одеты в потасканные солдатские шинели, униформу московских попрошаек. Горожане сочувствовали якобы вернувшимся с фронта покалеченным «солдатикам» и жертвовали охотнее, чем остальным. И «раны» у бродяг присутствовали, вполне достоверные, замотанные грязными бинтами. Алексей принюхался. Похоже, у одного из бродяг рана на руке настоящая, загноившаяся настолько, что начала давать запах.

Бродяги давали представление ровно до момента, пока дежурный не принёс обед: три тарелки слизкой каши и три кружки кипятка. «Солдатики» набросились на еду, Алексей, хоть и был голоден, заставить себя есть не смог.

– Не будешь? – мирно поинтересовался один из бродяг.

Алексей молча протянул ему тарелку.

– Кипяток не отдам, пригодится. У тебя рана на руке нехорошая. Как доешь, я тебя подлечу.

– Зачем это? Само пройдёт.

Бродяга придал себе независимый вид, успешно скрывая испуг.

– Не бойся, я доктор, я умею. А то походишь так ещё недельку, и руку отрезать придётся.

Несчастный подавился кашей. Алексей улыбнулся про себя. Какой всё-таки дикий у нас народ, пока не напугаешь – лечиться не начнёт.

Когда бродяги поели, Алексей скомандовал здоровому:

– Загороди-ка нас от дежурного!

А сам достал из трости (которую городовые у дворянина не посмели отнять) свой нож. Поболтал его в кружке с кипятком, дезинфицируя. После вскрыл и вычистил рану на руке больного и замотал собственным платком. Грязные бинты годились только на выброс.

Бродяги следили за его действиями как заворожённые. Закончив, Алексей сказал:

– Будет болеть, приходи ко мне на Сретенку, подлечу заново.

– Благодарствую, барин, – проговорил его пациент с видом, будто его одарили нежданным подарком. И совершенно по-дружески поинтересовался: – А за что тебя в каталажке-то держат?

– За убийство, – буркнул Алексей, глядя, как благоговение сползает с лица бродяг и как опасливо они поглядывают на его нож. Вздохнул: – Да не бойтесь. Это был не я.

Второй бродяга понимающе кивнул:

– Так ведь и мы того кошеля не брали.

Все трое переглянулись и в голос захохотали, пугая дежурного городового.

Следующие несколько часов прошли для Алексея скучно и однообразно. Бродяги мирно дремали на лавочке, пока дежурный не растолкал их и не велел убираться. Значит, дело к ужину, решил Алексей. Однако его отпускать никто не торопился.

За окнами стемнело, когда перед решёткой появился судебный следователь.

– Ну, уважаемый, надумали делать признание? – поинтересовался он. Алексей отрицательно пожал плечами, а Макрушин заметил, будто между делом: – Пока вы тут отдыхаете, мы наведались к вам в квартиру, обыск произвели…

И он уставился на Алексея разными глазами, пытаясь уловить реакцию на свои слова. По всей видимости, предполагалось, что Алексей должен испугаться. Что он и сделал. Быстрыми шагами подошёл к решётке и спросил так, чтобы услышал только следователь:

– Самогон нашли? Неделю ищу, не помню, куда запрятал. Если нашли, будьте так любезны, верните, это ж ценность такая в наше время!

Макрушин поперхнулся и отступил от решётки на шаг.

– Зря ёрничаете, поберегитесь, недолго вам гулять осталось.

И Алексей сразу понял, что доказательств у следователя за этот день не прибавилось. Он посочувствовал бы Макрушину, но… в другой раз. Следователь развернулся и устало побрёл в свой кабинет, бросив дежурному: «Выпусти его».

Алексей с удовольствием покинул арестантскую, не забыв потребовать обратно свой нож. Всё же жаль, что он потерял целый день, придётся ускориться. За последние дни судьба упорно предлагает ему два варианта: стать сыщиком или быть подозреваемым. Без сомнения, он предпочтёт первое. Макрушин настоящего убийцу искать не намерен. Значит, нужно разобраться самому. От этого зависит, гнить ли Алексею на каторге, умереть ли от холеры или он ещё поживёт. Свободный и почти здоровый.

Глава 10
«Дело о церкви»

Алексей вышел на улицу, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Теперь он точно знал, как пахнет свобода – точно так, как ночная Москва.

Голова слегка кружилась от вопросов, голода и сидения взаперти. Какую внушительную свинью подложила ему Глафира Степановна! Он отказался расследовать путаницу с отравлением, а теперь должен доказать свою невиновность в гибели самой госпожи Малиновской! Сделать это возможно лишь одним способом – опередить следователя Макрушина, пока тот ищет доказательства против Алексея. Почему-то казалось, что при должном старании у следователя может получиться. Уж больно быстро всё переворачивается с ног на голову. Взять хотя бы Ивана, как он в двух словах умудрился из него злодея сделать! А при встрече кланялся и руку собирался облобызать. Он, конечно, с лакеем ещё побеседует. Поинтересуется, например, где бутылка с отравленным коньяком, которую подменила Глафира Степановна.

В этот момент Алексей вдруг отчётливо понял, что смерти супругов Малиновских связаны, и ему придётся не только доказывать свою невиновность, но и разбираться, что произошло в обоих случаях. И всё это – не имея соответствующих знаний, сноровки и элементарной возможности быстро передвигаться! Можно, конечно, ничего не искать, спросить у матери хорошего адвоката, да только кто его услуги будет оплачивать? Отец? Алексей скрежетнул зубами. Оставим этот вариант напоследок. А пока нужно ускориться, причём в самом прямом смысле.

* * *

Спустя полчаса Алексей поднялся к себе в квартиру. Дверь была опечатана полицейской печатью. Эта мелочь страшно раздосадовала его. Сдёрнув печать, Алексей вошёл внутрь… и, не удержавшись, высказался вслух недостойными дворянина словами. Но следователь Макрушин заслужил каждое ругательство! В квартире было перевёрнуто всё. Особый урон понесла лаборатория. Господа полицейские не поленились, вытряхнули содержимое каждого пузырька: на рабочем столе возвышалась гора белого порошка.

Первым делом Алексей бросился проверять обезболивающее, которое готовил себе утром, – нет, лекарство погибло вместе с остальными. Если нелепое задержание и даже беспорядок в квартире Макрушину можно было бы простить (чуть позже, через несколько лет), но гибель научной работы – никогда. Тем более что через несколько часов нога снова заболит, а глушить боль теперь нечем.

Воображая изощрённые способы, коими он расправился бы со следователем, Алексей принялся за уборку. Разбирая полки, он обнаружил пузырёк, в котором прежде находился коньяк Малиновских.

Глафира Степановна так боялась отравления, а погибла совсем иначе, успев привязать Алексея к себе… Или она предполагала, что её жизнь оборвётся, и торопливое внесение в завещание его имени вызвано именно этим? Алексей вздохнул. Ему впору злиться на несчастную вдову, но ловкость, с которой она поместила его в центр событий и заставила бежать со всем рвением в ту сторону, в которую ей было нужно, вызывала восхищение. И как женщинам это удаётся?

Поразмыслив, Алексей аккуратно завернул пузырёк в тот же изрядно помятый листок, в котором ранее принёс его, и отложил. Может, пригодится ещё. Но заниматься тем, чтобы отправить госпожу Вельскую на каторгу, он не будет. Самому бы спастись.

Когда Алексей закончил уборку, уже светало, ложиться спать представлялось бессмысленным. Нужно было начать действовать как можно скорее. Но совершенно непонятно, как подступиться, с чего начинать. Для начала хорошо бы понять, что вообще произошло на кладбище.

Алексей выскочил на улицу и купил у мальчишек все свежие газеты, включая номер «Московского листка». На газеты ушли его последние деньги, но этот момент Алексея сейчас волновал мало.

Ну, господа газетчики, что вы успели разузнать? Торгуясь с собой, «Листок» он решил прочитать последним.

К удивлению Алексея, большинство газет ограничились короткими заметками, в которых сообщалось о трагическом происшествии, произошедшем на кладбище, и обещанием редакции предоставить читателям «полнейшие и честнейшие сведения» о нём. Но в следующих номерах.

Надо же. Такая тишина настораживает. Может ли это означать, что пронырам-газетчикам не удалось ничего разузнать? Или же наоборот, информация такова, что сама подобна взрыву бомбы? Кстати, почему бомбы? Алексей прикрыл глаза, вспоминая. Взрывов было несколько. Три. Или четыре? Между ними короткий промежуток, секунда, может, две. И звук глухой, будто изнутри церкви взрывалось. Взрыв похож на пороховой, но точно не бомба, характерного свиста не было²⁰.

Из непрочитанного оставался только «Московский листок». Приготовившись испытать несколько неприятных минут, Алексей развернул газетёнку. Ну, какое враньё приготовил нам господин рыжий? Алексей отыскал заметку, подписанную псевдонимом «Неравнодушный гражданин». Вот, пожалуйста, и название-то у заметки претенциозное – «Дело о церкви», впрочем, как и всё у господина Квашнина.

К удивлению Алексея, заметка рыжего значительно отличалась от опубликованного в других изданиях. Во-первых, он знал, что под завалами обнаружено тело Глафиры Малиновской (восклицания по поводу таинственных дел, приведших супругов Малиновских к гибели одного за другим, Алексей пропустил). Во-вторых, он намекнул, что полиция ведёт расследование «в сторону от истины», обвиняя в убийстве Малиновской заведомо невиновного человека.

Выходит, рыжему известно, что вчерашний день Алексей провёл в участке. Приятно, конечно, что Квашнин во всеуслышание признаёт его невиновным. Но тогда, возможно, он знает виновных? Необходимо срочно найти этого пронырливого газетчика! Какой бы сомнительной личностью он ни был, сейчас Алексею пригодится любая помощь.

Узнать адрес редакции «Московского листка» особого труда не составило, достаточно было перевернуть газету. Бестолковые писаки на последней странице сами свой адрес публикуют, в надежде, видимо, на благодарственные письма читателей. Конечно, ещё слишком рано, чтобы Квашнин был на рабочем месте, но ничего, Алексей подождёт. Тем более что до Староваганьковского, где расположилась редакция, путь неблизкий.

Пока Алексей добирался, в голове его возникли картинки вечера после взрыва. Необходимо как можно точнее припомнить, что он видел. Каждая подробность может оказаться решающей.

Вот Варвара Дмитриевна вошла на кладбище, Глафира Малиновская выходит на церковное крыльцо… дальше скулит Иван, сходит с ума отец Диомид, всё плывёт перед глазами, кругом каменная пыль, от которой тяжело дышать, а ему, Алексею, очень надо найти Варю. Просто убедиться, что она жива. Он бежит… сначала по кладбищу, потом по Москве… Тот день состоял из множества деталей, которые он видел и слышал, но отметал как не важные. Потому что они все – «не Варя». Он передвигался, разговаривал с людьми, соотнося всё, что видит, с одной задачей – найти её. Алексей вполне убедительно объяснил себе: это всё потому, что Варя вероятная сестра Михаила, а ещё она могла что-то видеть перед взрывом. И это крайне необходимая для его спасения информация. Значит, Варвару Дмитриевну срочно надо отыскать. Но в тучерезе, куда её отвёз рыжий, не менее пятисот квартир, обходить каждую – немыслимая глупость. Стало быть, нужно знать точный номер. А у господина Квашнина все сведения есть, раз уж он сам Варвару в тучерез и устроил.

Поднявшееся было удовольствие от мысли, что он снова увидит девушку, Алексей заметить себе не позволил. Дело прежде всего!

* * *

Редакция газеты «Московский листок» разместилась в старинной усадьбе совсем недалеко от Кремля. Основательный трёхэтажный дом с мезонином, полукруглая вывеска над входом – всё указывало на солидное издание. Мол, и не думайте, здесь не какая-то лживая бульварная газетёнка, здесь люди серьёзные.

Алексей остановился у ажурной кованой ограды, ещё одной причуды недавно почившего основателя «Листка». Ворота ограды были украшены вензелем «НП» и чугунными шишечками, символизирующими… Впрочем, что они могут символизировать, кроме того, что у их хозяина хватило денег на невозможно дорогие ворота? И всё же удивительно! Москвичи ругают «Листок» почём зря, а спросишь, что в свежем номере написано, так это каждому известно.

Алексей пересёк квадратный двор и беспрепятственно попал внутрь.

В редакции стояла тишина сонного дома. Алексей огляделся. Никого нет, даже сторожа захудалого. Напротив входа стойка регистратора, тоже пустая. Значения её Алексей не понял. Неужто они посетителей регистрируют? Как в дорогих гостиницах бывает? Над стойкой висел парадный портрет бывшего редактора «Московского листка» Николая Ивановича Пастухова. Похоже, он единственный охранял сие заведение. Поразительная беспечность!

Алексей осторожно двинулся по коридору в глубь дома. Вытертые множеством ног полы были не особенно чисты, пыль мелкими тучками летала вокруг его ботинок. Во всех комнатах Алексея ждали пустые столы, кое-где убранные, а где-то засыпанные бумагой и заляпанные чернилами. Вот уж действительно, сразу можно понять характер хозяина стола.

Некоторые двери оказались заперты на ключ. Подглядывание в замочную скважину ничего нового не дало: те же столы и чернильницы.

Вероятно, всё же стоило прийти попозже, решил Алексей, и уже направился к выходу, как в спину ему прилетел сногсшибательный храп. Алексей малодушно вздрогнул, оглядываясь. Источник храпа находился за той самой непонятной регистрационной стойкой. Осторожно ступая, Алексей подошёл ближе.

Хороший такой уголок обнаружился за стойкой, тёмный, уютный, прикрытый от посторонних глаз. Квашнин расположился со всеми удобствами, сразу на трёх стульях. Рыжие волосы разметались, рука под головой, рубашка задралась, обнажая веснушчатый живот. Газетчик спал, храпел в своё удовольствие и совершенно не беспокоился сложностями жизни по другую сторону регистрационной стойки.

– Квашнин! Просыпайтесь! Какого чёрта вы здесь разлеглись?

Надо отдать должное, проснулся газетчик мгновенно. Вскочил, оценил обстановку и глянул на Алексея ясными глазами без капли сна или удивления.

– Доброе утро, Алексей Фёдорович! Дежурный я по редакции, изволите видеть. Ночной дежурный на случай непредвиденных происшествий. У нас обширная сеть информаторов, в любой момент могут весточку прислать, вот и дежурим по очереди. А разлёгся я, потому как устал очень. Чем обязан счастию видеть вас?

Хмуриться Алексей начал ещё с первых слов газетчика. Кривляется и хамит, ясно как божий день. Яд так и сочится из его вежливых слов. И когда Квашнин добрался до «счастия», Алексей не сдержался. Сказалось напряжение последних дней. Он схватил рыжего за тощие грудки, приподнял и закричал в лицо:

– Что вы сделали с Варварой Дмитриевной, Квашнин? Зачем отвезли её в тучерез? И откуда у вас, господин газетчик, такие деньжищи?

Что рыжий сделал дальше, Алексей отследить не смог. Но в глазах вспыхнуло и потемнело, дыхание перехватило, и в себя он пришёл лишь через пару минут на полу перед выходом. Квашнин же перепрыгнул через стойку и заботливо подал ему воды.

– Что же так нервничаете, Алексей Фёдорович, грубите? Так не пристало приличному господину.

– Идите к чёрту, Квашнин! Что за чудовищные приёмы, где вы такому научились?

– О! На московских улицах много специалистов обитает. Научили вот. Как вы? Прояснилось в голове? Или ещё воды?

– К чёрту. Идите к чёрту, Квашнин.

– Повторяетесь, Алексей Фёдорович, посылали уже.

– Почему же вы не воспользовались своими приёмчиками, когда я вас в саду Малиновских ловил?

Рыжий хрюкнул и уселся на пол рядом с Алексеем.

– А я очень познакомиться с вами хотел, Алексей Фёдорович. Узнать, отчего это вдова с вами откровенничать принялась. Вот и позволил… пленить себя.

Алексей раздражённо плеснул в руку воды из поданного стакана, отёр лицо. Позволил, значит. Этот газетчик дурит его при каждой встрече. Бестия рыжая, а не человек.

Дурнота потихоньку отступала. И, как назло, захотелось есть. От мыслей о еде стоило срочно отвлечься.

– Вы не ответили на мой вопрос, Квашнин. Зачем вы увезли Варвару Дмитриевну в тучерез?

Рыжий пожал плечами:

– Девушке нужна была другая квартира, я помог, только и всего. Полноте, Алексей Фёдорович, неужто вы ревнуете?

Алексей поморщился:

– Не глупите, Квашнин. Вы ходите в моих брюках, откуда у вас такие деньги? Сто шестьдесят два рубля тридцать копеек?

Рыжий встал, промолвил недовольно:

– Полагаю, это не ваше дело, Эйлер. Я могу не отвечать.

Некоторое время Алексей разглядывал сбитые носы ботинок газетчика, запылённые штанины своих бывших брюк, потом поднял глаза выше. Видимо, что-то было в них, раз газетчик сразу заюлил:

– Ну ладно, ладно, что вы кипятитесь. Были у меня некоторые сбережения.

– Врёте. Вы всё врёте.

Рыжий театрально развёл руками, мол, не верите, воля ваша, а я невинная овца. И в свою очередь спросил:

– Зачем вам сдалась эта девушка? К смерти Дмитрия Малиновского она отношения не имеет, в наследниках не числится. Теперь она никто, сестра милосердия, каких тысячи.

– Зато она может иметь отношение к гибели Глафиры Малиновской. Во время взрыва церкви Варвара Дмитриевна была на кладбище.

Рыжий сразу переменился в лице, подобрался, как гончая:

– Откуда знаете?

– Я видел её. Я был там.

– Были на кладбище? Расскажите мне, Эйлер, расскажите! Клянусь, я больше никогда не буду вас бить! Это происшествие мне все планы смешало. Никому уже не интересно отравление Дмитрия Малиновского, всем подавай подробности про взрыв! А где я их возьму? Полиция оцепила весь район, не подобраться. Моя журналистская гордость страдает…

– Выходит, вы знаете только то, что в заметке описали?

– Ну да!

Алексей только вздохнул. Надежды, что рыжий даст ему больше информации, не оправдались.

Квашнин меж тем пошёл с козырей, начал заискивающим тоном:

– Алексей Фёдорович, соглашайтесь! Я вас в гости к Варваре Дмитриевне отведу, только расскажите!

– С ней всё в порядке?

– Ну разумеется! Квартиру ей сняли в тучерезе, уж не обессудьте, где нашлось. Слухи об этом месте сильно преувеличены, мне доподлинно известно! Пока на месяц договорено, а дальше она сама решит. Да не переживайте вы так, под присмотром она!

– И кто же присматривает?

– Так Зинаида Порфирьевна! Дверь в дверь с ней живёт!

Женщина. Она под присмотром у женщины. Уже хорошо.

– И кто же сия дама?

– Да сваха наша газетная.

– Что-о-о?

– Не горячитесь, Эйлер! Выдыхайте, а то лопнете! Вот, на третьей полосе, объявления Зинаиды Порфирьевны.

«Услуги свахи Садовской Зинаиды Порфирьевны… Свяжу вам счастие на долгие лета!»

Опять это «счастие»!

«…Шатен, среднего роста, 20 000 годового дохода, желал бы познакомиться с хорошенькой женщиной. Бывать в театрах, прокатиться за город в морозную ночь и затем согреться за стаканом вина…»

– Квашнин! Вы издеваетесь! Какая морозная ночь в сентябре? Ваша сваха – дура?

– Зря вы так. Зинаида Порфирьевна надёжный информатор. Уж кому как не ей всё про всех известно! И объявления она пишет грамотно, так, чтоб кому не надо, никогда не женился!

– Квашнин, я убью вас!

– После, Эйлер, после, давайте сначала о деле. Что вы видели на кладбище?

Алексей с трудом поднялся.

– Я расскажу, Антон Михайлович, всё, что видел, и даже больше. Ответьте только, где вы взяли денег, чтобы оплатить квартиру Варваре Дмитриевне?

Рыжий усмехнулся:

– Хорошо торгуетесь, Эйлер, любо-дорого смотреть! Занял здесь, в редакции, в счёт жалованья.

Алексей покачал головой:

– Не знаю вашего жалованья, Квашнин, но предполагаю, что ближайшие полгода вы будете питаться только чаем.

Рыжий скривился, надевая обычную дурашливую усмешку.

– Не извольте беспокоиться, справлюсь!

Алексей помолчал, раздумывая. Аккуратно свернул газету. Потом решился.

– Квашнин, вы раздражаете меня, как никто другой. Но обстоятельства сложились таким образом, что мне нужна ваша помощь. Нужна ваша скорость, ваша ловкость, умение быть везде и всё знать. Мне нужно расследовать гибель Глафиры Малиновской.

– Зачем?

– Да вы знаете! – недовольно начал Алексей. Упоминать вслух о собственном незавидном положении было неприятно. – Следователь Макрушин всерьёз намерен отправить меня на каторгу. Мне нужна возможность оправдаться.

– Да ладно! – утешил Алексея рыжий. – Из вас каторжанин, как из меня статский советник. Следователь побесится и отстанет. Гораздо важнее другой вопрос. Что от вашего расследования получу я?

Алексей вздохнул:

– Полагаю, сенсацию. Я был на кладбище в момент взрыва и сразу после. Я был в доме Малиновских. Где вам взять лучшего свидетеля?

– Идёт!

Они ударили по рукам. Но в момент, когда рыжий собирался отнять свою ладонь, Алексей перехватил её и прорычал:

– Одно условие, Квашнин. Не смейте писать ложь!

Рыжий закатил глаза, делая вид, что ему совсем не больно, и, кивнув на портрет основателя газетёнки, произнёс:

– Клянусь памятью Николая Ивановича покойного, ни слова мимо правды! Он бы и сам не одобрил!

Алексей отпустил руку с полным ощущением, что его снова обдурили, вот только непонятно где. Рыжий меж тем выглядел воодушевлённым.

– Идёмте, Эйлер, разнюхаем, о чём в городе молчат²¹! Невдалеке от кладбища нашего есть чайная, весьма приличная, там и поговорим, раз уж вы предрекли мне питаться чаем! Всё равно нам в ту сторону.

– Если вы надеетесь позавтракать за мой счёт, Квашнин, то увольте, я сам отныне стеснён в средствах.

– Даже и не думал, Алексей Фёдорович, вот крошечной мыслишки такой не проскочило!

«Так я тебе и поверил, проныра…»

* * *

Выйдя из здания редакции, Алексей не сдержался и проворчал:

– Не понимаю, Антон Михайлович, зачем вы тратите своё время на службу в этом издании? Репутация у него больно нехороша.

Рыжий вытаращил на него удивлённые глаза.

– Вы действительно не понимаете, Эйлер? Это же очевидно! Подписчики! Читатели! Вот наша сила! Сорок тысяч человек!

Рыжий, помогая себе руками объяснять, двинулся на улицу. Алексей пошёл следом.

– Вы только представьте их здесь, Эйлер, они не поместятся не то что в этот двор, на эту улицу! И все эти люди жаждут развлечься и узнать о том, что с соседом приключилось. И порадоваться, что всё это не с ними! Они, может, книги в руках отродясь не держали, а «Листок» приучились читать ежедневно. Да для них наша газета – глаза и уши, окно в мир! И то, что они от нас услышали, то для них и правда! То они потом и думают, искренне веря, что это их собственные мысли.

Алексей покачал головой. Вот он, подвох. Вот она, правда. Что газетчик напишет, то ею и будет.

– Я понял, – вздохнул он.

Не устраивать же снова ссору, ей-богу, дело не ждёт. Но за правдой Квашнина он обязательно присмотрит.

Глава 11
«Нитка»

Чайная носила название «Нитка»²² и в самом деле оказалась симпатичной. Крошечная, всего две залы. В одной – длинный общий стол, чтобы посетители могли побеседовать за чаем, обсудить городские новости да завести полезные знакомства. В другой, оформленной на манер кофейни, – отдельные столики, полукругом возле большой керамической печи. Место самое что ни на есть подходящее для секретных разговоров. Кажется, много людей, все друг у друга на виду, да только гул такой, что сосед соседа не слышит, приходится к самому уху склоняться.

Сюда молодые люди и прошли. Сели, где свободно было. Рыжий спросил чаю самого дешёвого сорту да хлеба с вареньем к нему. Алексей ничего не заказал, получив недовольный взгляд от хозяина заведения.

– Ну что же, Эйлер, не томите, рассказывайте, что вы видели.

Алексей, не торопясь, пересказал свои впечатления от событий, с удовольствием наблюдая, как меняется лицо газетчика. Вот уж действительно, хотите благодарного слушателя, расскажите рыжему. На словах, что Варвара Кожевникова вошла на кладбище за пять минут до взрыва, он побледнел так, что веснушки выступили резче и стали казаться отделёнными от лица. При описании того, что осталось от церкви, – раскраснелся в цвет своих волос, а при упоминании трупа Глафиры Малиновской и вовсе пошёл пятнами. Да уж, шпионом рыжему точно не быть. Но, возможно, сыщиком получится. Тем более что слушал он внимательно, время от времени вспыхивая каким-то детским восторгом.

О последнем своём разговоре с Глафирой Малиновской и её предложении Алексей, впрочем, умолчал. Всё-таки с газетчиком нужно быть аккуратным.

Когда Алексей закончил, рыжий некоторое время молчал, дожёвывая завтрак, и, очевидно, что-то обдумывал. После он отодвинул от себя чашку, аккуратно положил ложечку, собрал со стола оставшиеся крошки, высыпал их в рот. Затем выпрямился, сложил руки, как гимназист, и произнёс:

– Эйлер, у меня есть вопрос. Почему вы считаете, что это убийство? Слишком сложный путь – взорвать целую церковь, чтобы засыпать камнями одну женщину.

Алексей замялся:

– Да я и не считаю, но следователь Макрушин настаивает.

– Ладно, не будем перечить следователю. А что взорвалось в церкви?

– Не знаю.

– Почему оно взорвалось?

– Не знаю.

– Откуда в церкви взялось то, что могло взорваться?

– Я не знаю!

Алексей не выдержал и расхохотался, настолько ход мыслей рыжего повторял его собственный. Рыжий смотрел с недоумением. Алексей откашлялся.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Вы сказали, что видели, как Глафира Малиновская вышла из церкви и собиралась идти в вашу сторону…

– Да.

– Тогда как она оказалась под завалом?

Алексей задумался. А ведь газетчик прав! Взрывной волной тело должно было отбросить в сторону от церкви, а труп в чёрном платье лежал в самом центре руин, примерно там, где алтарь.

– Должно же быть какое-то объяснение!

Рыжий скрестил руки на груди и снисходительно произнёс:

– Я вам дам объяснение! Если Глафира Малиновская не обладала способностью нарушать законы физики, то на крыльце была не она.

– А кто?

– Другая женщина. Все женщины в траурных платьях похожи друг на друга.

– Платье! Чёрт! Квашнин, вы помните дамский скандал на похоронах?

– Вы про одинаковые платья? При чём здесь это?

– Я должен сказать вам одну вещь. Только умоляю, не вываливайте это сразу на страницы своей газетёнки!

Рыжий скорчил недовольную мину, разрываясь между желанием узнать «одну вещь» и необходимостью ответить на оскорбление родного издания.

– Глафира Малиновская считала, что Анна Юрьевна Вельская желает её смерти.

– Вот как… Так это не вы, а королева романса взорвала церковь?

Алексей вздохнул:

– Я знаю, это звучит нелепо, но… – И он пересказал Квашнину историю Глафиры и Дмитрия Малиновских, в которой Вельская выступала коварной разлучницей и отравительницей.

Рыжий всплеснул руками.

– А мне нравится! Чем запутаннее, тем интереснее! Надо проверить, была ли госпожа Вельская на кладбище во время взрыва, ведь мы все видели, как она уезжала с похорон!

– И как мы это выясним?

– Не имею ни малейшего понятия! – Рыжий вскочил. – Чтобы разобраться в произошедшем, нам нужны люди, которые точно были на кладбище, а это Варвара Дмитриевна, отец Диомид и лакей Иван. Они все что-то видели и что-то знают. Идёмте, разыщем отца Диомида!

– Но почему вы хотите начать именно со священника?

– Потому что он видел труп, конечно. И, в конце концов, это его церковь. Пусть объяснит, чего это ей вздумалось взорваться.

– Постойте! Может, начнём с Варвары Дмитриевны?

– Я уверен, она непричастна!

– Почему?

Рыжий сел обратно. Вздохнул, будто Алексей вынуждает его думать о неприятном.

– Варвара Дмитриевна вышла с кладбища цела и невредима. Я приехал к ней в квартиру около шести часов.

– Получается, через час после взрыва.

– Получается. Она была совершенно спокойна и очень быстро согласилась переехать в тучерез. И словом не обмолвилась о взрыве! Вот скажите, Эйлер, если бы вы стали случайным свидетелем такого происшествия, вы бы не хотели поделиться… э… впечатлениями?

– Может, вы не тот человек, с которым ей хотелось делиться впечатлениями?

Рыжий насупился. Потом неохотно произнёс:

– Возможно. И тем не менее это странно. Зачем она вообще приходила на кладбище?

– Я решил, чтобы попрощаться с Малиновским.

– Дмитрий Малиновский умер, и это надолго, вероятно даже, навсегда. Не было никакой необходимости пропускать службу в госпитале только для того, чтобы посетить его могилу. Вы же сами сказали, что девушка в госпитале возмутилась поведением Варвары Дмитриевны! Та ни о чём не предупредила её.

– Выходит, она собиралась на службу после кладбища, но что-то ей помешало. Она предпочла вернуться домой, а потом и вовсе уехала с вами. Квашнин, а почему вы приехали на квартиру, ведь она же говорила, что будет на службе? Почему не в госпиталь отправились?

Рыжий отвернулся, будто его в чём-то уличили, и пробурчал:

– Торопился. Хотел оставить записку, что вечером зайду. А она сама дверь открыла.

– Квашнин, скажите, а Варвара Дмитриевна, она была… чистая?

– Что вы имеете в виду?

– Во время взрыва меня накрыло таким слоем гари и каменной пыли, что одежду пришлось выкинуть. Если Варвара Дмитриевна была там, то должна была выглядеть не лучше.

– Нет, она выглядела… как положено барышне. Эйлер, так, может, она попросту вернулась домой, чтобы умыться? Ну, невозможно барышне в таком виде, как вы говорите, на службу отправляться.

– Для сестры милосердия такой вид абсолютно недопустим. Но всё же странно, что она промолчала.

– Оставим пока Варвару Дмитриевну. Подумаешь, промолчала, не поделилась впечатлениями! Мы и правда мало знакомы. Эйлер, лучше скажите как врач, может ли помешательство быть временным? Может ли отец Диомид вернуться в разум?

– Понятия не имею. Это вопрос из области психиатрии, а я всё-таки хирург. В теории возможно всё, как возможно излечение любых болезней. Но гарантировать вам этого не сможет никто.

Рыжий снова вскочил:

– Идёмте же, найдём этого священника! И вы излечите его, раз это возможно!

Алексей моргнул. Похоже, рыжий слышит только то, что хочет, игнорируя то, что ему мешает. Очень удобно для жизни, но не помешает ли эта особенность их расследованию?

* * *

Они двинулись к выходу. Алексей шёл первым и уже почти взялся за ручку двери, как рыжий вдруг резко сменил направление и уселся за общий стол в первой зале с видом человека, который только что вошёл. Алексею ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Эй, человек, подай чаю. Да не трухи какой, а хорошего, вот как господа пьют! – крикнул рыжий.

«Господа» – несколько молодых бородатых мужиков в простой одежде, склонивших головы в негромком разговоре. Рыжий сел довольно близко к ним и демонстрировал намерение пообщаться, незаметно дёргая Алексея за штанину.

Алексей поморщился. Он терпеть не мог подобные знакомства. Если люди случайно оказались в одном помещении, это ещё не означает, что им есть о чём говорить. Тем более странно, если дворянин примется искать расположения у мужиков. Поэтому Алексей толкнул дверь и вышел. Он подождёт рыжего снаружи.

Через пару минут стояния на крыльце Алексей начал испытывать раздражение на себя. Невозможность свободно общаться вдруг повернулась другой стороной. Он увидел в этом свою ограниченность, не идущую на пользу делу. А у рыжего вновь преимущество! Хотя не далее как вчера Алексей неплохо общался в камере с бродягами. Значит, может научиться. И он решительно собрался вернуться в чайную.

Но в это время на крыльцо вышел рыжий с новыми знакомцами. Мужчины сердечно попрощались. Дождавшись, когда они отойдут на достаточное расстояние, рыжий заметил:

– Зря вы убежали, Алексей Фёдорович, очень полезное знакомство вышло! Многое удалось узнать!

– И что же такого важного сказали те господа?

– А то, что наш батюшка не так прост, как кажется. Мужички все эти местные, приходские. Отца Диомида хорошо знают. Очень уважительно о нём отзываются, со всем почтением. Большого ума человек. Ну, был до помрачения. Он, говорят, желающих грамоте обучает и книжки им читает²³. В этой самой чайной. Просветительской деятельностью, так сказать, занимается.

– И для чего нам это всё?

– Вас ничего не настораживает? Вспомните, вам отец Диомид каким показался?

– Сумасшедшим.

– А ранее? До взрыва?

– Да я его и не знал совсем, первый раз на похоронах увидел. – Алексей сосредоточился. В голове сразу возник радостный птичий щебет, неуместный на похоронах, и невнятное бормотание священника. – Нелепым. Нескладным. Суетливым.

– Не похоже на уважаемого человека большого ума?

– Не похоже. Только что нам это даёт?

– Пока только то, что смотреть надо в оба! И не делать поспешных выводов! – подняв палец, провозгласил рыжий.

– Как скажете, учитель, – скрипнул зубами Алексей. Непросто дастся ему это партнёрство, ох непросто.

1.Производители коньяка, господа Шустовы, были весьма изобретательны в рекламе. Один из придуманных ими ходов заключался в том, чтобы разливать коньяк в бутылки необычных форм. Покупатели жалели выкидывать красивые бутылки и хранили их дома, даже когда напиток заканчивался. Гости дома, конечно же, обращали внимание на интересные бутылки, и таким образом срабатывало «сарафанное радио», поднимая продажи коньяка.

2.Дактилоскопия была изобретена в 1902 году. Но только в 1914 году на Международном полицейском конгрессе в Монако была официально признана ведущим методом опознавания преступников. До этого чаще использовался более громоздкий «антропометрический метод» Альфонса Бертильона, включающий точные замеры роста преступника, окружности головы, размаха рук, длины ушей и т. д. Именно по распоряжению Бертильона преступников стали фотографировать и анфас, и в профиль.

3.Это имя реального человека, упомянутого в уголовном деле драматурга А. В. Сухово-Кобылина. Плюс в исторических документах встречается похожее имя, где Козьмин – это отчество. Но в нашей истории у этого имени своя роль, не связанная с людьми, некогда носившими его.

4.Современный адрес доходного дома полковника Смазина – Селиверстов переулок, д. 10, к. 2.

5.В начале XX века граница между городом Москвой и Московским уездом проходила по Камер-Коллежскому валу (сейчас Третье транспортное кольцо). Улица Сретенка, рядом с которой живёт герой, примыкает к Садовому кольцу, которое отделяло основную часть Москвы от её окраин. Расстояние от Садового кольца до Камер-Коллежского вала в этой части города всего два километра, до Кремля примерно столько же.

6.Часовая компания Rolex, известная сейчас как швейцарская фирма, была основана в Лондоне в 1905 году. В 1910 году Rolex стали первыми наручными часами, получившими Сертификат хронометрической точности. В Женеву Rolex переедет только в 1920 году.

7.Долгое время трость была одним из главнейших мужских аксессуаров. Все изменилось после Первой мировой войны. Большое количество инвалидов, использующих трость как костыль, привело к тому, что здоровые молодые люди стали отказываться от этой вещи. Частично мужские трости заменили вошедшие в моду мужские зонты-трости.

8.Подобного рода псевдонимы были распространены в прессе того времени. Николай Пастухов, основатель «Московского листка», временами писал под псевдонимом «Старый знакомый».

9.Автор строк – Власий Михайлович Дорошевич, известный журналист начала XX века.

10.Автор строк В. Дорошевич.

11.Мода XIX века на все французское «приучила» российскую знать к шампанскому. Долгое время в России игристые вина не производились. В 1880 году князь Голицын посадил в крымском Новом свете виноградники и сумел произвести шампанское, которое через двадцать лет на Всемирной выставке в Париже обогнало французские марки. Но князь вскоре разорился, и производство шампанского в России до советских времён было незначительных объёмов. В 1920-х годах Антон Фролов-Багреев изменит технологию шампанизации, так будет изобретено «Советское шампанское».

12.Так назывались привычные нам открытки.

13.В XVII–XVIII веках во Франции генерал-аншефом неофициально называли главнокомандующего, выделяя его из ряда генерал-лейтенантов и даже маршалов.

14.Гривенник – десять копеек.

15.Дом страхового общества «Россия» до сих пор стоит на Сретенском бульваре, 6/1, правда, утратил исторический красный цвет. Его фасад действительно украшен летучими мышами, саламандрами и прочей нечистью.

16.В реальной истории Москвы такого лазарета не существовало.

17.Тучерез – то же, что и небоскрёб. Так называли первый московский небоскрёб в Большом Гнездниковском переулке.

18.Сухарева башня находилась в Москве на пересечении Садового кольца и Сретенки. Снесена в 1934 году как мешающая дорожному движению.

19.С началом Первой мировой войны резко возросло количество заболевших холерой, самым смертоносным заболеванием XIX века. Вспышки были зарегистрированы в 53 губерниях. Историки называют 1899–1923 годы Шестой холерной пандемией.

20.В Первую мировую войну армии уже использовали авиабомбы, которые вертикально подвешивались к корпусу самолёта и сбрасывались пилотами либо вручную, либо с помощью специальных приспособлений.

21.Фразу приписывают основателю «Московского листка» Николаю Ивановичу Пастухову.

22.Нитками называли караваны, доставляющие чай из Китая в Россию.

23.В 1915 году в России взрослого грамотного населения было около 43 %.

Pulsuz fraqment bitdi.

Яд, порох, дамский пистолет

Александра Лавалье

4,8

134 qiymət

rəy

sitatlar

Fraqment oxumaq

10,96 ₼

Janr və etiketlər

Alternativ tarix

Hərəkətli detektivlər

Inqilabdan əvvəlki Rusiya

Yaş həddi:

16+

Litresdə buraxılış tarixi:

17 oktyabr 2025

Yazılma tarixi:

2025

Həcm:

441 səh. 2 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-04-231224-3

Müəllif hüququ sahibi:

Эксмо

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Seriyaya daxildir "Альтернативная Российская империя. Московские расследования"

Seriyanın bütün kitabları

Kitabı oxu: «Яд, порох, дамский пистолет»

* * *

Глава 1
Вдова статского советника

Глава 2
Крайне неприятное знакомство

* * *

Глава 3
Ограбление полицейского участка

* * *

* * *

Глава 4
Тяжкий туман сомнений

* * *

Глава 5
На погосте пир и порядок

* * *

* * *

* * *

Глава 6
Дамский заговор

Глава 7
С поросём и лисьими глазами

* * *

* * *

* * *

Глава 8
Взрыв на кладбище

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 9
Главный подозреваемый следователя Макрушина

Глава 10
«Дело о церкви»

* * *

* * *

* * *

Глава 11
«Нитка»

* * *

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: «Яд, порох, дамский пистолет»

* * *

Глава 1Вдова статского советника

Глава 2Крайне неприятное знакомство

* * *

Глава 3Ограбление полицейского участка

* * *

* * *

Глава 4Тяжкий туман сомнений

* * *

Глава 5На погосте пир и порядок

* * *

* * *

* * *

Глава 6Дамский заговор

Глава 7С поросём и лисьими глазами

* * *

* * *

* * *

Глава 8Взрыв на кладбище

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 9Главный подозреваемый следователя Макрушина

Глава 10«Дело о церкви»

* * *

* * *

* * *

Глава 11«Нитка»

* * *

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Глава 1
Вдова статского советника

Глава 2
Крайне неприятное знакомство

Глава 3
Ограбление полицейского участка

Глава 4
Тяжкий туман сомнений

Глава 5
На погосте пир и порядок

Глава 6
Дамский заговор

Глава 7
С поросём и лисьими глазами

Глава 8
Взрыв на кладбище

Глава 9
Главный подозреваемый следователя Макрушина

Глава 10
«Дело о церкви»

Глава 11
«Нитка»