Kitabı oxu: «Хранительница потерянных минут»
Часть первая. Наследство
Пролог
В последний вечер своей жизни Агнес Верн завела тридцать шесть часов из тридцати семи, как делала это каждую неделю на протяжении сорока лет: сначала большие, стоявшие в прихожей, затем каминные с бронзовыми птицами на крышках и, наконец, маленькие настольные, которые она жалела за их беззащитный, торопливый ход. Карманные часы в витрине она не заводила уже много лет, а единственные красные, медные, не заводила никогда: они шли сами.
Туман с реки стелился по узкой улице, льнул к оконным стёклам и гасил фонари один за другим, так что к полуночи мастерская осталась единственным островком света во всём квартале. Лампа на рабочем столе горела ровно, отбрасывая на стены дрожащие золотые круги, и в этом свете тиканье казалось почти дыханием спящего дома.
Дойдя до медных часов с красным ободком, Агнес остановилась. Стрелки двигались назад, неторопливо и с каким-то странным достоинством, словно человек возвращался по собственным следам.
— Значит, пора, — произнесла она спокойно.
Она села за стол и принялась писать, взвешивая каждое слово так, как часовщик взвешивает мельчайшую шестерёнку, прежде чем вставить её в механизм. Закончив, запечатала конверт и положила сверху кусочек янтаря, внутри которого застыла золотая капля света, будто кто-то остановил закат и спрятал его от остального мира.
Над дверью звякнул колокольчик.
— Вы опоздали, мистер Роу, — сказала Агнес, не оборачиваясь.
— А вы позвали слишком рано, миссис Верн.
В дверях стоял высокий мужчина в мокром плаще, с полей шляпы которого тяжело капала вода. Лицо его хранило ту особенную усталость, что копится годами и со временем становится неотделима от черт, как цвет глаз или тень от ресниц.
— Сколько мне осталось?
— Одна минута.
— Скудно.
— Вы знали условия.
— Знала. — Она подвинула конверт к краю стола. — Это для внучки. Она приедет на этой неделе, и я прошу вас присмотреть за ней.
— Я не нянька, миссис Верн.
— Вы намного хуже, мистер Роу. Вам я верю.
Медные часы начали бить, и Агнес стала считать удары вместе с ними, как считала всю жизнь.
— Пахнет кофе, — сказала она с улыбкой. — Я всегда любила этот запах.
На двенадцатом ударе мастерская замерла, будто задержала дыхание. А на тринадцатом, которого часы не бьют никогда, кресло у стола оказалось пустым.
Тристан Роу долго смотрел на то место, где только что сидела старая женщина. Затем он бережно взял конверт, спрятал его под плащ и вышел в туман, и колокольчик над дверью звякнул ему вслед, прощаясь за всех, кто остался.
Тридцать семь часов продолжали свой ход, и каждые шли в своём времени.
Глава первая
В которой Лия приезжает в город, где её никто не ждёт
Поезд прибыл на двадцать минут раньше расписания, и Лия Верн, никогда не доверявшая случайным удачам, сочла это дурным знаком.
Впрочем, дурным знаком был весь этот день: дождь, преследовавший её от самой столицы, запах сырой шерсти и угольной гари в вагоне, горсть мелочи на дне кармана и письмо с гербом нотариальной конторы, которое она перечитала столько раз, что бумага на сгибах начала протираться.
«С прискорбием сообщаем о смерти вашей бабушки, Агнес Верн…»
Бабушку Лия не видела двадцать лет. Единственной ниточкой между ними оставались новогодние открытки, всегда одни и те же: заснеженные крыши, круглая башня и надпись острым, чуть наклонённым почерком: «Приезжай, когда будешь готова. А.» Готовой Лия так и не оказалась. Последняя открытка пришла в этом году с припиской, которой раньше не было: «Приезжай. Пожалуй, пора». Лия сунула её в ящик стола и решила подумать. Думала девять дней, а потом пришло письмо нотариуса. Об этих девяти днях она старалась не вспоминать. Но три месяца назад её уволили с работы, и выбирать теперь было не из чего.
Лия служила оценщиком в аукционном доме «Монтрей» и слыла лучшей в своём деле, потому что обладала редким даром: подделку она ощущала почти так же безошибочно, как музыкант ощущает фальшивую ноту. Её не обманывали ни свежие краски, искусно состаренные чаем и пылью, ни печати, ни экспертные заключения, которые, как известно, покупаются не дороже пары перчаток. Настоящая вещь держится спокойно и с достоинством, поддельная суетится и слишком старается понравиться, и эту суету Лия видела так же ясно, как пятно на скатерти.
Когда директор выставил на торги картину «Лунный часовщик», назвав начальную цену в миллион, Лия взглянула на полотно всего три секунды и произнесла вслух, перед полным залом:
— Это подделка.
Зал смолк, а директор побледнел. Лия не знала, что картину по его приказу написал мазила с городской окраины, она просто сказала то, что видела, и этой правды ей не простили. В тот же день её выставили за дверь, через месяц ей пришлось отдать квартиру за долги, а старые знакомые обнаружили, что ужасно заняты: в тесном мирке антиквариата имя Лии Верн стало звучать как предостережение.
«Блестящая карьера, — подумала она, глядя в мокрое стекло. — Просто блестящая».
* * *
Поезд втянулся в Эверли, и город открылся перед ней разом, весь, словно кто-то отдёрнул занавес.
Он поднимался из тумана ярусами, как торт, который строил великан без чертежа: чёрные заводские трубы выпускали в небо жирный дым, красные черепичные крыши карабкались друг на друга по склонам холмов, а над серой, тяжело текущей рекой перекинулись мосты, настолько высокие, что под ними свободно проходили пароходы. Всё это тонуло в низком небе цвета олова и казалось огромным незавершённым механизмом, в котором каждая шестерёнка знает своё место.
Лия невольно подалась вперёд, прижавшись лбом к холодному стеклу. «Здесь не просят разрешения жить, — подумала она. — Здесь строят». Мысль удивила её и почему-то принесла облегчение.
Вокзал оказался величиной с собор. Под стеклянным сводом, опиравшимся на чугунные рёбра, клубился пар, гудели паровозы, перекликались носильщики, а у каждой колонны шипели жаровни, на которых румянились каштаны, так что воздух был густым и сложным, как хорошо настоявшийся чай: уголь, горячее железо, сладковатый дым и мокрые зонты. Лия сошла на перрон, и толпа подхватила её, понесла, закружила; люди спешили мимо, не глядя по сторонам, и ей показалось, что она стала соринкой в большой реке.
— Мисс Верн?
Рядом стоял невысокий седой господин в клетчатом пальто, державший над головой чёрный зонт размером с небольшую палатку.
— Мистер Хоуп, нотариус вашей бабушки, — представился он с лёгким поклоном. — Простите, что встречаю лично, но Агнес просила об этом, а я никогда не умел ей отказывать.
Он достал из-под пальто связку тяжёлых ключей с потемневшими от времени бронзовыми головками и вложил её Лии в ладонь.
— Дом на улице Серебряного Ключа, четыре. Теперь он ваш. Будьте добры расписаться здесь, здесь и вот здесь.
Лия расписалась, и перо скрипнуло по бумаге. Хоуп спрятал документы, но уходить не спешил.
— Позвольте один совет, мисс Верн. Не пытайтесь понять всё сразу. Этот дом, как и ваша бабушка, не любит, когда на него давят.
— Я не боюсь домов, мистер Хоуп.
— Вот этого я и опасаюсь, — вздохнул он.
Он приподнял шляпу и растворился в толпе с такой быстротой, будто нотариусов в этом городе специально обучали исчезать.
* * *
Извозчик взял почти всю её мелочь, оставив в кармане несколько медяков, и тронул лошадь.
Экипаж двигался вверх, сначала вдоль реки, где под мокрыми платанами стояли рыбаки в просмоленных плащах и молча смотрели на воду, словно ждали от неё ответа. Затем он свернул в переулки, где над самой мостовой, на уровне вторых этажей, тянулись верёвки с вечно сырым бельём, из подворотен пахло капустой и дешёвым табаком, а из окон долетали обрывки скрипичной мелодии, чьей-то ругани и смеха; мальчишка-газетчик, перекрикивая шум, зазывал читателей на новость об убийстве на городской бирже. Город жил громко, не оглядываясь и ничего не стыдясь.
Чем выше поднимался экипаж, тем тише становилось вокруг. Дома выстроились ровнее, окна спрятались за плотными шторами, а воздух стал пахнуть влажным камнем и старым мхом, будто они въехали в более древний город, который прятался внутри нового, как косточка в плоде.
— Серебряного Ключа, — буркнул извозчик.
Лия вышла и огляделась.
Улица была такой узкой, что, раскинув руки, можно было почти коснуться обеих стен, а булыжник блестел под дождём, как рыбья чешуя. Дома жались друг к другу плечом к плечу, словно люди в очереди за хлебом. Над одной дверью горел фонарь в виде чайки; в окне напротив выстроились розовые пирожные, похожие на маленьких кукол; из третьего дома тянуло густым, тёмным, по-настоящему крепким кофе, и вывеска над его дверью гласила: «Чёрный дрозд».
А в самом конце улицы, там, где мостовая упиралась в склон холма, стояла круглая каменная башня с острой крышей, окна которой были наглухо заколочены досками. Колокола в ней не было. Лия поняла это сразу и не смогла бы объяснить, откуда.
Дом под номером четыре оказался узким, двухэтажным, с зелёным фасадом, выцветшим до цвета старой хвои. Над дверью висела потемневшая вывеска:
ЧАСЫ ВЕРН И ДОЧЬ
Лия долго смотрела на последнее слово. Дочери давно не было. Была внучка, которая не приезжала двадцать лет. Она вставила ключ в замок, и тот провернулся сам, без малейшего сопротивления, словно только этого и ждал.
* * *
В лицо ей дохнуло воском, старым деревом и тёплым металлом, а следом за ними пришёл другой запах, горьковатый и домашний, точно кто-то совсем рядом варил кофе. Он вошёл в неё и остался, как воспоминание, которого у неё никогда не было.
И сразу же она услышала звук: тик-так, тик-так, тик-так, со всех сторон, тихий и ровный, как дождь, умеющий считать.
Лия нашарила на стене рычажок газового рожка. Жёлтый огонёк дрогнул, вспыхнул, и комната медленно проступила из полутьмы: низкий потолок, перечёркнутый тёмными балками, дубовые стены, потемневшие до цвета крепкого чая, скрипучий пол, жаловавшийся на каждый шаг, и в углу чугунная печь с изогнутой трубой, над которой висела картина с кораблём, закопчённая так, что паруса растворились в темноте.
А повсюду, на стенах, на полках, на шкафах и подоконниках, стояли и висели часы. Высокие, как башни, и круглые, как совиные глаза; с кукушками и без; с нарисованными розами на эмали и с бронзовыми нимфами на крышках. В стеклянной витрине лежали карманные, похожие на драгоценных насекомых, а на подставке в углу тикали маленькие часы без корпуса, голый механизм, где вращались шестерни и подрагивала тонкая пружина.
Лия машинально пересчитала их, как привыкла пересчитывать лоты на аукционе.
— Тридцать семь, — сказала она вслух.
Карманные часы под стеклом, которых она в счёт не включила, молчали, а остальные тикали, и ни одни не шли в такт другим. Стрелки напольных часов у двери показывали без четверти четыре, настенные рядом утверждали, что уже восемь вечера, а те, что стояли у окна, ползли против привычного хода и с каким-то упрямым достоинством.
— Просто заводились по-разному, — сказала она.
Собственному голосу она не поверила.
Лия пошла вдоль стены, ничего не касаясь. Старые вещи всегда немного лгут: прячут трещины под лаком, выдают новое за древнее, хвастаются родословной, которой у них нет. Она замечала это сразу и без усилий. Но эти часы не лгали вовсе, и в каждой детали, в каждой стрелке и шестерёнке чувствовалась такая подлинность, что у неё закололо в затылке.
В углу у лестницы стояли высокие часы в футляре из чёрного ореха, а вокруг их маятника поблёскивали медные лепестки, раскрытые, как цветок. Лия шагнула ближе и вдруг различила в хоре тиканья что-то другое: часы будто подстраивались под неё, и ход их то замирал, то вновь возобновлялся, тик… пауза… тик… пауза.
Она поняла, что это бьётся её собственное сердце.
— Нет, — прошептала она. — Это глупо.
Она отдёрнула руку, которую успела протянуть к футляру, сама того не заметив.
— Не трогайте их без ключа.
* * *
Голос раздался у неё за спиной, и Лия обернулась так резко, что едва удержала равновесие.
В дверях стоял мужчина, высокий, в тёмном плаще, с волос и плеч которого стекала дождевая вода, и держал он в руке пустую фарфоровую чашку. Он был не молод и не стар; лицо у него было резкое, с острыми скулами, глаза цвета крепкого чая смотрели устало и чуть насмешливо, а привычка хмуриться оставила между бровями две короткие складки. На такое лицо смотришь дольше, чем позволяют приличия.
— Вы кто? — спросила Лия.
— Тристан Роу, хозяин кофейни «Чёрный дрозд» через два дома отсюда. Ваша бабушка называла меня зловредным мистером Роу.
— О вас я не слышала.
— Значит, она вас пожалела.
Уголок его рта дрогнул: не улыбка, но очень на неё похоже.
— Что вам нужно?
— Соль, — ответил он, подняв чашку, как доказательство. — Агнес никогда не отказывала.
— Агнес умерла.
— Знаю.
Он произнёс это так ровно, что Лия осеклась. Сочувствия, которого она ждала и которого, пожалуй, не вынесла бы, в его голосе не было. Было нечто более тяжёлое и молчаливое, как груз, давно привычный плечам.
— Я знаю это лучше всех, мисс Верн.
Они помолчали. Часы продолжали тикать вразнобой, а где-то в глубине дома глухо отзвонила половина.
— Соль, — вздохнула Лия. — Если она здесь есть, я не знаю, где её искать. Я в этом доме всего пять минут.
— Я покажу.
Он прошёл через мастерскую так уверенно, будто знал её лучше хозяйки, а возможно, так оно и было, и толкнул низкую дверь в углу. Лия, не желая оставаться одна среди тридцати семи тикающих свидетелей, поспешила следом.
Кухня оказалась крохотной, с низким потолком, под которым висели пучки сушёной мяты и полыни, наполняя воздух сухим травяным запахом. На столе стояла чашка с засохшим чайным осадком, на подоконнике лежала стопка пожелтевших газет. Тристан открыл буфет и отступил, давая ей место. На полках рядами стояли одинаковые стеклянные банки без подписей.
— Соль слева, — сказал он.
Лия взяла первую слева, насыпала белого порошка в его пустую чашку и протянула ему.
— Вот.
Он попробовал на кончик пальца и невозмутимо поднял бровь.
— Это сахар.
— Вы сказали: слева!
— Я сказал, что соль слева. Вы не уточнили, от чего. — Он вернул ей чашку. — Впрочем, я мог и перепутать сам.
— Вы сделали это нарочно!
— Нет, — сказал он, помолчав. — Может быть.
На пороге он остановился, не оборачиваясь.
— И ещё одно, мисс Верн. Чего бы вам ни захотелось, не заводите часы, пока не прочтёте письмо.
— Какое письмо? — быстро спросила Лия. — Вы знаете о письме?
Он помедлил, всего на секунду, но она заметила.
— Знаю, что оно есть, — произнёс он. — Агнес просила передать его вам. Я оставил его утром на её рабочем столе. Что в нём, я не читал. Агнес всегда оставляла объяснения тем, кто не хотел слушать.
Колокольчик звякнул, и входная дверь закрылась за ним. Лия осталась посреди чужой кухни с банкой сахара в руках и с отчётливым чувством, что проиграла первый раунд игры, правил которой даже не знала.
* * *
Письмо она нашла через час: идти к столу по указке чужого человека ей не хотелось из упрямства.
За это время она успела распаковать чемодан и обойти второй этаж, где обнаружилась маленькая спальня с узкой кроватью и запахом лаванды. Окно выходило на круглую башню с заколоченными окнами, чёрную на фоне вечернего неба, и Лия, постояв немного у стекла, отошла прочь: башня показалась ей слишком внимательной.
Внизу, за рабочим столом, она села и впервые за день почувствовала себя на своём месте. Стол был дубовый, тяжёлый, весь в царапинах и пятнах масла, а в выдвижных ящиках лежали пинцеты, лупы и крошечные шестерёнки в стеклянных баночках, разложенные с той аккуратностью, какая бывает только у людей, привыкших работать руками.
А прямо посередине столешницы лежал конверт.
Кремовый, без марки, с одним-единственным словом, выведенным острым и до боли знакомым почерком:
Лия.
Рядом лежал кусочек янтаря, и внутри него застыла золотая капля, неподвижная, как закат, который не успели закончить.
Лия вскрыла конверт, злясь на себя за дрожащие пальцы. Первая строка была зачёркнута, но всё же читалась сквозь чернила:
«Прости, что не сказала раньше».
Ниже шло:
«Девочка моя. Если ты читаешь это, значит, я не успела объяснить. Слушай внимательно и не перебивай, ты никогда не умела. Эти часы не измеряют время».
Лия сглотнула.
«Они его хранят».
И в ту же секунду у неё за спиной раздался бой.
Раз. Два. Три.
Она не обернулась. Она считала, и дождь за окном считал вместе с ней.
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
А затем, в тишине, которой в этом доме быть не могло, ударило ещё раз.
Тринадцатый.
Глава вторая
В которой письмо оказывается длиннее, чем хотелось бы, а в кофейне вместо сахара подают правила
Лия обернулась только тогда, когда эхо тринадцатого удара окончательно растаяло под потолком.
Мастерская выглядела так же, как прежде: тот же жёлтый свет, те же тёмные балки, те же тридцать семь циферблатов, смотревших на неё со стен с выражением вежливого ожидания. Ни одни часы не молчали и ни одни не выдавали себя, и, как ни вглядывалась Лия, определить, какие из них только что нарушили все правила арифметики, она не смогла.
— Совпадение, — сказала она вслух, чтобы услышать, как это звучит. — Старый механизм, сбой в счётном колесе. Бывает.
Звучало неубедительно, но она кивнула самой себе и вернулась к письму.
«Эти часы не измеряют время. Они его хранят.
Каждый человек за свою жизнь теряет множество минут: тех, что у него отняли обманом, страхом или горем, и тех, что он отдал сам, не зная цены. Обычно такие минуты рассыпаются бесследно, как зерно в ветреный день. Но порой одна из них застревает в вещи, в старой шкатулке, в зеркале, в обручальном кольце, и тогда человек, потерявший её, начинает понемногу исчезать. Сначала он забывает себя. Затем его забывают другие.
Мои часы собирают такие минуты и берегут, пока я не найду того, кому их вернуть. Я делала это сорок лет. Теперь это дело твоё, и я знаю, как ты сейчас хмуришься. Не торопись с выводами: дом объяснит лучше, чем я.
Три правила.
Первое. Заводи часы по порядку, как заводила я, и никогда не заводи медные, с красным ободком.
Второе. Не отдавай дом никому, кто будет слишком настойчиво просить его продать.
Третье. Тристан Роу знает больше, чем говорит, и меньше, чем думает. Он не враг. Но ответов даром он не даёт: он слишком давно привык платить за каждое слово.
Целую тебя, моя упрямая. Прости, что не приехала сама.
А.
P. S. Если красные часы пойдут вперёд, беги».
Лия дочитала и аккуратно положила лист на стол, выровняв его край по краю столешницы, как делала всегда, когда хотела выиграть время.
Она была практичным человеком. Она верила в бухгалтерские книги, в печати, в вес золота на чашах весов и в то, что чудес не бывает, а бывают плохо проверенные факты. И вот теперь покойная бабушка, женщина, которую она не видела двадцать лет, просила её поверить, что тридцать семь часов в старой мастерской кормятся чужими потерянными минутами, как голуби крошками.
«Ей было семьдесят с лишним, — подумала Лия. — Одиночество, тиканье, старость. Люди и не такое придумывают».
Объяснение было аккуратным и логичным, и Лия ухватилась за него обеими руками. Оставался один неудобный предмет, лежавший на столе рядом с письмом.
Кусочек янтаря.
Она взяла его двумя пальцами, как берут вещь, которой не доверяют. Камень оказался тёплым, теплее, чем следовало бы лежавшему на холодном столе, и золотая капля внутри него слегка дрогнула, будто от дыхания.
И Лия услышала смех.
Далёкий, тонкий, детский, смех девочки, которая бежит по траве и оглядывается на кого-то, кто её догоняет. Пахнуло нагретым летом, яблоками, скошенным сеном. Всё это длилось не дольше одного вздоха, но было таким ясным и настоящим, что у Лии перехватило горло, а на глаза навернулись слёзы, которых она не звала.
Она разжала пальцы. Янтарь стукнулся о дерево и покатился, и смех оборвался.
В мастерской снова было тихо, не считая тиканья.
— Нет, — сказала Лия очень отчётливо. — Нет, нет и нет.
Она встала, потушила лампу над столом, поднялась на второй этаж и легла, не раздеваясь, поверх покрывала. Потолок над ней был низким и тёмным, и она долго смотрела на него, сосчитала семьсот двенадцать царапин на балках и ни разу не поймала себя на том, что прислушивается к дому.
Почти ни разу.
* * *
Она проснулась в три часа ночи, и сначала не поняла, что её разбудило.
Дождь кончился. За окном стояла такая глубокая тишина, какая бывает только перед рассветом или после беды. Лия лежала, не шевелясь, и слушала, и поняла, чего не хватает.
Дом молчал.
Все часы, что ходили, замерли одновременно, так ровно, будто кто-то одним движением руки остановил их ход. Не было ни тиканья, ни скрипа пружин, ни тихого шелеста маятников. Было только её собственное дыхание, неожиданно громкое, и стук сердца в висках.
Лия села на кровати и повернулась к окну.
В густом ночном тумане, окутавшем улицу, у подножия круглой башни стоял всадник.
Он не двигался. Конь под ним был тёмный, крупный, и от его ноздрей поднимался в холодный воздух редкий пар. На всаднике был длинный плащ, тяжёлыми складками спадавший до стремян, и широкополая шляпа, надвинутая так низко, что лица разглядеть было нельзя. Он просто стоял и смотрел на её окно, и Лия, даже не видя его глаз, чувствовала этот взгляд кожей, как холод от открытой двери.
Она хотела вскрикнуть и не смогла.
Всадник медленно поднял руку и коснулся полей шляпы, будто приветствовал её. А когда рука опустилась, Лии на миг показалось, что над плечами у него нет ничего, кроме клочка тумана, чуть светлее остального.
Она моргнула.
Улица была пуста. Туман шевелился у подножия башни, и ни следа, ни звука копыт, ни дыхания коня.
И внизу, словно ничего не случилось, снова тихонько застучали часы.
Лия просидела у окна до рассвета и не заснула.
* * *
Утро выдалось ясное и холодное, и город, умытый дождём, выглядел вызывающе довольным собой.
Улица Серебряного Ключа при свете оказалась куда приветливее, чем ночью: блестели мокрые булыжники, из пекарни тянуло тёплым хлебом, у двери со стеклянной чайкой дворник сметал в канаву последние лужи. Круглая башня на холме была просто башней, с облупившейся штукатуркой, заколоченными окнами и воробьями на карнизе. Никаких всадников. Никаких следов.
«Недосып, — решила Лия. — Нервы. Поезд, дождь, нотариус, письмо. Любой на моём месте увидел бы что угодно».
Но вместо того чтобы разбирать мастерскую, как собиралась, она надела пальто, заперла дверь и пошла вниз по улице, к вывеске с чёрной птицей.
* * *
«Чёрный дрозд» оказался маленькой кофейней, такой уютной, что хотелось сразу простить ей всё.
Внутри было тепло и пахло так, что у Лии заныло под ложечкой: свежемолотым кофе, корицей, поджаренным хлебом и сливочным маслом. Низкий потолок с тёмными балками, стены, обшитые орехом, витрина с булочками, которые выглядели слишком красиво, чтобы их есть, и над всем этим десяток медных кофейников, сиявших на полках, как маленькие солнца. За окном стояли два столика, внутри ещё пять, и за одним из них пожилая дама в лиловом чепце кормила булочкой рыжего кота, который снисходительно позволял это делать.
За стойкой, в тёмном фартуке поверх рубашки с закатанными рукавами, стоял Тристан Роу и сосредоточенно растирал в ступке какие-то зёрна.
Он поднял голову, когда звякнул колокольчик, и на мгновение Лии показалось, что он ждал её.
— Мисс Верн, — сказал он. — Кофе?
— Мне нужны ответы.
— Тогда вам не ко мне. Я варю кофе.
— Вы прекрасно знаете, о чём я.
— Допустим. — Он отставил ступку и вытер руки полотенцем. — Но в «Чёрном дрозде» есть правило. Кофе стоит три пенса. Правда стоит дороже. Что желаете?
— Правду.
— Тогда присядьте и закажите кофе. Одно не продаётся без другого.
Лия хотела огрызнуться, но вдруг почувствовала, что смертельно устала, и опустилась на высокий табурет у стойки. Тристан молча повернулся к медной машине, зашипел паром, и через минуту перед ней появилась чашка, чёрная, густая, с тонкой золотистой пенкой. Лия сделала глоток, и ей захотелось заплакать от того, как это было хорошо.
— Я прочла письмо, — сказала она наконец.
— Я так и подумал.
— Вы знали, что в нём?
— Догадывался.
— И не сказали.
— Вы бы не поверили. — Он облокотился о стойку. — Люди никогда не верят, когда им говорят такое в лоб. Им нужно сначала услышать, как тикают часы.
Лия смотрела в чашку.
— Я взяла янтарь, — сказала она тихо. — И услышала смех. Девочки. Она бежала по траве, и пахло яблоками.
Тристан замер.
За всё время их краткого знакомства Лия ни разу не видела, чтобы он по-настоящему удивился, и теперь с некоторым злорадством смотрела, как с его лица сходит насмешливая маска. Он выпрямился, и в глазах его мелькнуло что-то, чему она не нашла названия, смесь недоверия, тревоги и, неожиданно, облегчения.
— Вы услышали минуту, — произнёс он медленно.
— Это значит что-то?
— Это значит, что вы можете.
— Что могу?
— Работать в этом доме. — Он говорил осторожно, как человек, проверяющий лёд. — Это редкость, мисс Верн. Агнес искала такого человека всю жизнь. Не каждый слышит. Большинство не слышит ничего, сколько ни прикладывай янтарь к уху.
— Я не собираюсь ничего «мочь», — отрезала Лия. — Я приехала вступить в наследство, продать эту рухлядь и уехать. У меня нет ни времени, ни желания возиться с чужими минутами.
— У вас нет ни дома, ни денег, ни работы, — мягко возразил Тристан. — И, если мои сведения верны, ни одного человека, который стал бы вас искать, если вы не вернётесь.
Это было сказано без злобы, просто как факт, и оттого удар получился точнее.
Лия поставила чашку на блюдце так резко, что кофе плеснул через край.
— Вы очень любезны, мистер Роу.
— Я честен. Это другое.
Она отвернулась, потому что глаза у неё предательски защипало, и стала смотреть в зал, лишь бы не на него. Старая дама в чепце тихо разговаривала с котом, дворник за окном докурил трубку, на полках блестели медные кофейники.
А на стене за стойкой, между двумя шкафчиками с банками, висела маленькая фотография в тёмной деревянной рамке.
Лия присмотрелась, и сердце её пропустило удар.
На снимке, чуть выцветшем и подёрнутом коричневой дымкой, стояла у дверей часовой мастерской молодая женщина лет тридцати. Прямая спина, острый подбородок, чуть насмешливый взгляд из-под тёмных бровей. Лия узнала бы этот взгляд из тысячи. Это была Агнес.
А рядом с ней, положив руку на спинку стула, стоял мужчина в тёмном плаще.
Резкие скулы. Усталые глаза. Две короткие складки между бровями и уголок рта, готовый дрогнуть в полуулыбке.
— Кто это? — спросила Лия, и голос её прозвучал чужим.
Тристан обернулся. Он проследил за её взглядом, и лицо его на секунду стало совершенно неподвижным.
— Мой отец.
— У вашего отца ваше лицо.
— Семейное сходство.
— Фотография старая. Агнес на ней лет тридцать, а ей было бы…
— Мисс Верн.
— …сорок лет назад, не меньше. А ваш отец выглядит так, будто ему тридцать пять. Как вам сейчас.
— Это бывает, — сказал Тристан ровно. — У нас в семье хорошая кровь.
Он улыбнулся, и это была самая безупречная улыбка, какую только Лия видела в жизни.
Именно поэтому она ему не поверила.
За все годы работы она научилась почти безошибочно отличать правду от лжи, как другие различают горячее и холодное. И сейчас, в маленькой кофейне, пахнущей корицей, она поняла две вещи сразу. Первое: он солгал, ровно и спокойно, как человек, у которого было много времени потренироваться. И второе, куда более странное. До этой секунды, за всё их знакомство, он не сказал ей ни одного лживого слова.
Это было почти облегчением. Значит, вся остальная его правда была настоящей.
— Ваш кофе остывает, — сказал Тристан.
Лия молча допила чашку до дна, положила на стойку три пенса и вышла, не прощаясь.
Колокольчик звякнул ей вслед. А на стене фотография молодой Агнес и человека с лицом Тристана Роу продолжала смотреть из тёмной рамки так, словно ждала, когда Лия задаст следующий вопрос.
Глава третья
В которой появляется господин, желающий купить дом, и подруга, которая забыла человека
К мастерской Лия вернулась злая, и злость эта была почти приятной: она придавала ногам твёрдость, а мыслям порядок.
«Пусть будет так, — думала она, отпирая дверь. — Пусть он лжёт про отца, про лицо, про всё на свете. Я оценщик. Я привыкла работать с ложью. Нужно просто выяснить, чего стоит этот дом, и дальше решать».
С этого она и начала. Достала из чемодана блокнот, заточила карандаш и принялась обходить мастерскую, записывая каждые часы по порядку: тип, механизм, время изготовления, состояние, примерная цена. Работа успокаивала. Пальцы знали, что делать, глаза знали, куда смотреть, а голова, наконец, перестала вспоминать смех, всадников и фотографии.
К полудню она записала одиннадцать позиций. Цифры выходили такие, что карандаш у неё дрогнул.
Одни только напольные часы у входа, работы старого мастера Альдена, стоили не меньше двух тысяч. Каминные с бронзовыми нимфами, подлинный период, редкая сохранность, ещё полторы. А часы в чёрном ореховом футляре с медными лепестками, те самые, что отзывались на её сердце, она не решилась даже оценить: таких вещей Лия не видела ни в одном каталоге.
«Если продавать всё по отдельности, — подсчитывала она, — можно закрыть долги и ещё останется на год жизни».
Колокольчик над дверью звякнул.
— Прошу прощения за вторжение. Дверь была не заперта.
* * *
Посетитель вошёл в мастерскую так, как входят в собственный кабинет: без спешки и без извинений в голосе, хотя слова извинения произнёс.
Он был высок и очень изящен, в длинном пальто цвета мокрого асфальта, с серебряными нитями в аккуратно зачёсанных волосах и тростью, на рукояти которой сверкал серебряный набалдашник в виде совиной головы. Лицо у него было приятное, умное, с тонкими чертами и лёгкими морщинками вокруг глаз, как у человека, который много и охотно улыбается. Серые перчатки он снимал палец за пальцем и при этом смотрел на часы, как смотрят на того, с кем пришли поговорить.
— Оберон Грей, — представился он, слегка склонив голову. — Коллекционер. Я знал вашу бабушку. Примите мои соболезнования, мисс Верн.
— Благодарю.
— Мы знакомы давно, и она оставила во мне глубокое впечатление. Редкая женщина. Таких теперь не делают.
Он говорил тёплым, мягким голосом, и в каждом слове чувствовалась искренность. Лия слушала его и вдруг поймала себя на странном ощущении. Всё в нём было настоящим: и голос, и улыбка, и скорбь по Агнес. Она не нашла ни одной фальшивой ноты. И всё же, как в идеально отполированном зеркале, оставалось неуловимое чувство, что смотришь на отражение, а не на предмет.
Это было ново. Обычно вещи лгали или не лгали. Этот человек, казалось, делал нечто третье.
— Вы пришли по делу, мистер Грей?
— Увы, да. — Он вздохнул с видом человека, которому неприятно говорить о деньгах. — Я слышал, что вы наследуете мастерскую. Не буду скрывать: я давно интересовался её коллекцией. Агнес отказывалась даже говорить о продаже. Но теперь, когда обстоятельства изменились…
Он обвёл взглядом мастерскую, и Лия заметила, что глаза его на мгновение остановились на медных часах с красным ободком, висевших на дальней стене. Взгляд задержался на секунду дольше, чем следовало.
— Я готов предложить сорок тысяч за всё. Дом, механизмы, инструменты, документацию. Сразу, наличными, без торга.
Лия не удержалась от тихого вздоха. Сорок тысяч были втрое больше всего, что она насчитала за утро, и с лихвой закрывали её долги, оставляя средства, чтобы начать сначала. Она представила себе, как вернётся в столицу, снимет комнату с окном на липы, найдёт работу в маленькой честной галерее…
«Не отдавай дом никому, кто будет слишком настойчиво просить его продать».
Но он не был настойчив, подумала она. Он был вежлив и любезен. Он просто назвал цену.
Цена, надо признать, была подозрительно щедрой.
— Я вынуждена подумать, мистер Грей.
— Разумеется. — Он улыбнулся. — Я не из тех, кто торопит. Но позвольте один небольшой совет от человека, который давно в этом деле.
Он подошёл ближе, и Лия уловила лёгкий запах, сухой и холодный, как запах старых книг в нетопленой библиотеке.
— Не всё в этом доме принадлежит вам, мисс Верн.
— Простите?
— Некоторые вещи принадлежат тем, кто их потерял. — Он говорил мягко, почти ласково. — Вы вправе распорядиться стенами и мебелью. Но то, что внутри часов, это не ваше. И когда придёт время, те, кому оно принадлежит, захотят его вернуть. Я лишь хочу уберечь вас от неприятностей.
— Это угроза?
— Помилуйте! — Он засмеялся, и смех у него был прекрасный. — Это дружеское предупреждение. Позвольте оставить вам визитную карточку.
Он положил на стол белый прямоугольник с серебряной каймой, надел перчатки и направился к двери. На пороге он обернулся, и взгляд его скользнул мимо Лии к медным часам с красным ободком. Он добавил так тихо, что она едва расслышала:
— Они всё ещё идут назад, не так ли?
Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.
Лия смотрела на красные часы. Их стрелки действительно ползли против хода, как и вчера вечером, и, должно быть, все эти годы.
Она никому не говорила об этом. Ни одному человеку на свете.
* * *
К вечеру она почти убедила себя, что день прошёл нормально.
Нелл приехала в семь, с корзиной, из которой пахло так вкусно, что у Лии сжался желудок. Нелл Каррингтон, подруга со школьной скамьи, медсестра в городской больнице, обладала главным свойством настоящих друзей: появлялась в нужную минуту и делала вид, что это случайность. Рыжие кудри выбивались из-под шляпки, на щеках горел румянец, а в голосе звучала такая бесшабашная весёлость, что ею, казалось, можно было отапливать комнату.
— Лия Верн! — воскликнула она, бросив корзину на стол. — Я узнала от соседки твоей бабушки, что ты приехала, и три часа уговаривала главную сестру отпустить меня пораньше. Пришлось соврать, что у меня заболела тётя. Теперь придётся тётю всё-таки убить, иначе получится нечестно.
— Твоя тётя Мэри здорова, как лошадь.
— Тем проще. — Нелл обняла её так крепко, что у Лии хрустнули рёбра. — Господи, как же ты исхудала. Идём есть. Я принесла пирог с курицей, сыр, вино и три сорта горчицы, потому что не знала, какую ты любишь теперь.
Они сидели на кухне за столом, под пучками сушёной мяты, и пили красное вино из чайных чашек, потому что бокалов в доме не нашлось. Лия рассказывала. Про увольнение, про нотариуса, про дом. Про письмо рассказывать не стала: слова о минутах, которые хранятся в часах, застревали в горле, как рыбья кость. Нелл слушала, подперев щёку рукой, и время от времени вставляла ехидные замечания, от которых Лия впервые за много дней смеялась.
— А тот сосед? Тристан Роу? Я его знаю, он варит лучший кофе в районе. Говорят, что у него есть какая-то тайна.
— У всех есть тайна.
— У него особенная. — Нелл понизила голос. — Моя тётя Мэри, та, которая настоящая, а не та, что умирает, говорит, что он тут жил, когда она была ещё девчонкой. И выглядел так же.
— Нелл.
— Я просто передаю.
Лия налила себе ещё вина.
Они говорили обо всём подряд: о больнице, где Нелл работала, о противных пациентах, о красивых докторах, о дождливой погоде и дорогих шляпках. И вдруг Нелл замолчала на середине фразы. Улыбка с её лица стекла, как вода, и она поставила чашку на стол.
— Знаешь, — сказала она другим голосом, — со мной на днях случилась странная вещь. Не знаю, как об этом сказать, чтобы не прозвучало глупо.
— Говори.
— У нас на хирургическом отделении был врач. Доктор Мартин. Эдвард Мартин. Он работал семь лет, мы с ним дежурили в одну смену чуть ли не каждую неделю. Тихий, аккуратный, всегда пах мятными леденцами. — Она нахмурилась. — Неделю назад я пришла на смену и спросила, где доктор Мартин. И все посмотрели на меня как на больную.
— Что значит «посмотрели»?
— Никто не знал, о ком я говорю. Ни главный врач, ни сёстры, ни санитары. Я искала его имя в журнале дежурств, а там пусто, ни строчки. Пошла в архив, в карточки сотрудников, и там тоже ничего, словно такого человека никогда не существовало. — Нелл сжала пальцами край стола. — А у меня в кармане лежала его записка. Он оставил мне схему назначений для одного больного, его почерк, его подпись, я узнала бы её где угодно. Я смотрела на эту записку, Лия, и не могла вспомнить, как он выглядит. Помнила только, как пахнет. Мятой.
За окном стемнело окончательно. В печи что-то треснуло.
— Может быть, я схожу с ума, — тихо сказала Нелл. — Может, переутомилась.
Лия смотрела на подругу и слышала голос из письма, спокойный и острый.
«Сначала он забывает себя. Затем его забывают другие».
— Нет, — сказала она наконец. — Ты не сходишь с ума.
— Откуда ты знаешь?
Лия открыла рот, чтобы ответить, и закрыла снова.
— Просто знаю.
* * *
Нелл осталась ночевать. Они постелили ей в комнате наверху, на узкой кровати, а Лия устроилась на диванчике внизу, возле печки, укрывшись бабушкиным пледом, пахнувшим лавандой и воском.
Она долго не могла заснуть. Тиканье часов уже не казалось угрожающим, оно стало чем-то вроде шума моря, ровного и привычного. Лия лежала с открытыми глазами и смотрела на потолок, по которому плыли тени от пламени, и думала о том, что у неё впервые за много недель есть над головой крыша, а рядом живой человек, которому она нужна.
Она почти заснула.
Именно поэтому не сразу поняла, что услышала новый звук.
Тихий, мелкий, торопливый, будто кто-то стучал ногтем по стеклу. Тик-тик-тик-тик. Совсем не такой, как у остальных часов.
Лия приподнялась на локте.
В углу, в стеклянной витрине, лежали карманные часы, одиннадцать маленьких серебряных луковиц на бархатной подушке. Все они давно остановились, и ни разу за прошедшие дни Лия не слышала их ход.
Но одни, самые простые, в потёртом серебряном корпусе, сейчас тикали.
Она встала, подошла к витрине и открыла стеклянную крышку. Часы лежали на бархате, и секундная стрелка бежала по кругу так торопливо, словно её подгоняли. Лия взяла их в ладонь. Корпус был тёплым, как живое тело.
В полированной крышке отразилось её лицо, а над её плечом, на секунду, чьё-то ещё: худое, немолодое, в круглых очках, с растерянным, виноватым выражением, как у человека, которого позвали из другой комнаты, а он не может найти дверь.
И запах. Тонкий, едва уловимый, прохладный.
Мята.
Лия перевернула часы.
На задней крышке, мелкими, аккуратными буквами, было выгравировано:
Э. Мартин.
Глава четвёртая
В которой заключается договор без подписей, а ночная прогулка заканчивается у приоткрытой двери
Нелл ушла в шесть утра, наспех позавтракав холодным пирогом и поцеловав Лию в макушку, и дом сразу показался больше и тише, чем был.
Лия стояла посреди мастерской с серебряными часами в ладони. За ночь они не утихли ни на секунду: секундная стрелка бежала по кругу с упрямой, почти отчаянной скоростью, как бегут люди, которые знают, что опаздывают, но не помнят куда. Корпус оставался тёплым, а в воздухе, если закрыть глаза, держался тонкий мятный холодок.
Она не стала завтракать. Накинув пальто, она вышла на улицу, где утро только начинало разгораться: над крышами растекалась бледная розовая полоса, фонарщик гасил последние газовые рожки, а булыжник был подёрнут тонкой плёнкой инея, хрупкой, как сахарная глазурь. В окнах «Чёрного дрозда» уже горел свет.
Дверь была не заперта.
* * *
Тристан сидел за дальним столиком в пустой кофейне, без фартука, в одной рубашке с расстёгнутым воротом, и смотрел на остывшую чашку так, словно в ней содержался ответ на вопрос, который он боялся задать. Перед ним лежала раскрытая книга, но страницы, судя по всему, не переворачивались уже давно.
Он поднял голову, увидел Лию и впервые за всё время показался ей не загадочным и не насмешливым: просто очень усталым человеком, который не спал всю ночь.
— Вы тоже слышали, — сказал он, и это не был вопрос.
— Что слышала?
— Как затикали часы.
Лия кивнула и молча положила серебряные часы на стол между ними.
Тристан взглянул на них, и лицо его изменилось. Он не прикоснулся к часам, лишь долго смотрел, как бежит секундная стрелка, и Лия заметила, как побелели у него костяшки пальцев, лежавших на краю столешницы.
— Откуда они?
— Из витрины в мастерской. Они лежали там вместе с остальными, мёртвые, а сегодня ночью пошли сами. — Она помедлила. — На крышке выгравировано «Э. Мартин». Это имя человека, которого забыла моя подруга Нелл. Врача. Её коллеги по больнице. Никто, кроме неё, не помнит, что он вообще существовал, и она сама не помнит его лица.
Тристан медленно выдохнул.
— Эдвард Мартин, — произнёс он, будто пробуя имя на вкус. — Хирург. Худой, в очках. Всегда носил в кармане мятные леденцы.
— Вы его знаете?
— Я знал его. — Он поправился тихо, но отчётливо. — Он заходил сюда по пятницам, пил чёрный кофе без сахара и читал газету от первой страницы до последней. Я помню, как он выглядел. Это моя особенность: я помню всех.
— Всех?
— Всех, кого забыл мир.
Он сказал это так просто, что Лия не сразу поняла смысл. А когда поняла, ей стало холодно.
— Садитесь, мисс Верн. Я расскажу вам всё, что смогу. Но сначала нам придётся договориться.
* * *
— Условия, — произнесла Лия, садясь напротив и придвигая к себе чистую салфетку из стопки на столе. — Я привыкла начинать с условий.
— Я так и думал.
— Пункт первый. Вы отвечаете на мои вопросы. Не часть, не половину, не «в своё время». Прямо.
— Ответы стоят дорого.
— Тогда обмен. Вопрос на вопрос. Вы спрашиваете меня о чём хотите, я отвечаю честно. Я вас, вы меня. Так будет справедливо.
Тристан посмотрел на неё долгим взглядом, в котором впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение.
— Согласен.
Лия взяла карандаш и написала на салфетке: «1. Вопрос за вопрос. Честно».
— Пункт второй. Вы не лжёте. Вчера вы солгали про фотографию, и я это заметила. Я вижу ложь, мистер Роу, это моё ремесло. Если нельзя ответить, скажите «не отвечу». Но не лгите.
— Это тоже можно, — сказал он после паузы. — Хотя «не отвечу» будет звучать чаще, чем вам хотелось бы.
— Переживу. Пункт третий. — Лия подняла глаза. — Я не обещаю оставаться. Этот дом стоит денег, у меня их нет, и я не собираюсь жить среди часов, которые считают мои удары сердца. Если через месяц я решу продать, вы не станете мешать.
Тристан молчал дольше, чем она ожидала. За окном глухо и неторопливо пробили колокола церкви на другом берегу, и звук разнёсся по улице, как круги по воде.
— Я не стану мешать, — сказал он наконец. — Но я не обещаю, что вы захотите продавать.
— Это уже ваша забота.
Она дописала третий пункт и протянула салфетку через стол. Тристан взял её, внимательно перечитал и, вместо подписи, поставил в углу круглый отпечаток: он обмакнул дно своей чашки в остатки кофе и прижал его к бумаге, оставив бледно-коричневое кольцо, похожее на печать.
— В «Чёрном дрозде» так подписывают договоры, — пояснил он. — Кофейная печать. Нарушить её считается дурным тоном.
— Дурным тоном?
— У нас в районе это страшнее суда.
Он почти улыбнулся, и Лия, к собственной досаде, почти улыбнулась в ответ.
* * *
— Первый вопрос ваш, — сказал Тристан.
— Что вы такое?
Он помедлил.
— Я Сборщик. — Он произнёс слово спокойно, как называют ремесло. — Моя работа состоит в том, чтобы находить потерянные минуты и приносить их в дом на улице Серебряного Ключа, туда, где они будут в безопасности. Агнес была Хранительницей: она берегла собранное, а когда являлся владелец, возвращала. Мы работали вместе сорок лет.
— А до неё?
— Это второй вопрос.
— Это уточнение.
— Хорошо. — Он слегка наклонил голову. — До неё была другая Хранительница. И до неё тоже. Дом старше, чем кажется, мисс Верн. Мастерская основана в тысяча восемьсот шестьдесят первом, но дело существовало задолго до вывески.
— Сколько вам лет?
Это вырвалось у Лии само.
Тристан посмотрел на неё долго и непроницаемо, и она подумала, что сейчас он скажет «не отвечу». Но он сказал:
— Достаточно, чтобы видеть, как падают и поднимаются города. Мой вопрос.
Лия кивнула.
— Что вы почувствовали, когда держали янтарь?
— Я услышала смех. Девочка бежала по траве. И запах яблок. — Она замялась. — Мне стало так хорошо, что захотелось плакать.
— Вы поплакали?
— Это второй вопрос.
— Это уточнение, — повторил он её же словами, и на этот раз улыбнулся по-настоящему.
— Нет. Не поплакала. Бросила камень и убежала наверх.
— Разумно, — сказал Тристан. — В первый раз почти все бросают.
Он стал серьёзным и подвинул к ней серебряные часы.
— Теперь о Мартине. Я должен рассказать вам то, чего Агнес вам не написала, потому что не знала. Или знала, но не успела.
— Что?
— Раньше минуты терялись понемногу. Одна здесь, одна там, как мелочь, выпавшая из кармана. Кто-то терял в ссоре, кто-то в испуге, кто-то в горе. Я собирал их, Агнес берегла. Мы справлялись вдвоём. — Он провёл ладонью по лицу. — Но последние полгода всё изменилось. Люди пропадают целиком. За последние полтора месяца в Эверли исчезло пятеро, и не из-за потерянной минуты. Их забрали. Кто-то ворует минуты намеренно, жадно, целыми горстями, и делает это так быстро и умело, что я не успеваю ни выследить, ни собрать.
— Зачем?
— Не знаю.
— Это правда?
— Это самая честная правда, какая у меня есть. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я не знаю, кто это делает и зачем. Но Мартин был шестым. И единственным, чью вещь я смог найти. Она лежала в вашей витрине. Серебряные часы пришли сами, словно знали дорогу.
— Откуда они взялись?
— Агнес выкупила их у ломбардщика с Рыбной биржи примерно за месяц до смерти. — Тристан наклонил голову, припоминая. — Тогда я не придал значения. Теперь думаю, что она уже чувствовала. Завести их, как заводят хранимые минуты, она не успела: к тому времени она почти не вставала. Вещь, которая просто лежит в доме, ещё ничего не защищает.
Лия взяла часы в руку. Они дрожали, как живое существо, и стрелка бежала всё быстрее.
— Они хотят куда-то, — сказала она.
— Они хотят домой, — ответил Тристан. — Но вещь всегда тянет к месту, где её в последний раз выпустили из рук. Это единственное правило, в котором я уверен. Если мы пойдём за часами, то узнаем, откуда они пришли.
Лия понимала, что разумнее всего сейчас было бы собрать чемодан и вернуться в столицу. Три месяца она только отступала: из зала аукциона, из квартиры, из собственной жизни. Но впервые за это время перед ней оказалось дело, в котором её умение отличать настоящее от подделки оказалось необходимостью, а не провинностью, и в котором за каждой вещью стоял живой человек, которого некому было искать. А ещё была Нелл, помнившая только мятный запах.
— Хорошо, — сказала она. — Идём. Но это мой выбор, мистер Роу, а не ваша просьба.
— Я бы и не посмел просить.
* * *
Они вышли на улицу уже затемно.
День прошёл в хлопотах и спорах: Тристан вытащил из подвала связку старых карт города, Лия, не веря в происходящее, разложила их на рабочем столе, и они вдвоём, склонившись над ними, долго искали на плане улицу, которая подошла бы «куда-то». К вечеру часы начали подёргиваться в её руке в одну сторону, словно стрелка компаса, и Тристан кивнул: «На восток, к реке».
Эверли ночью оказался совсем другим городом, чем днём. Исчезла суета, исчезли крики газетчиков и стук колёс, а на опустевших улицах поселилась тишина, тонкая, как стекло. Газовые фонари горели бледно-жёлтым светом, окружённым мокрыми ореолами. В арках спали собаки. С верфи доносился размеренный скрип лебёдок, а над серой водой Серены поднимался туман и стелился между мостами, превращая город в какой-то призрачный, плывущий сон.
Тристан шёл рядом, засунув руки в карманы плаща, и молчал. Лия, привыкнув к его молчанию, больше не чувствовала в нём угрозы. Она даже поймала себя на мысли, что с ним спокойно идти по тёмным улицам, хотя ещё два дня назад она никогда бы не поверила в такое.
— Ваш вопрос, — сказал он, когда они спускались по длинной каменной лестнице к набережной.
— Почему вы согласились присматривать за мной?
Он помолчал.
— Агнес попросила.
— Это не ответ.
— Это половина ответа.
— Мы договаривались, что вы не лжёте и не прячетесь за половинами.
— Я не лгу. — Он остановился на ступеньке и посмотрел вниз, на реку. — Я просто не готов отдать вам вторую половину. Пока.
— Значит, «не отвечу».
— Значит, «не отвечу».
Лия хотела возмутиться, но промолчала. Что-то в его голосе подсказало ей, что вторая половина стоит дороже всех остальных, и что бережёт он её из страха, а вовсе не из упрямства.
* * *
Рыбная биржа оказалась огромным каменным рынком под навесом, который днём гудел от криков торговцев, а ночью стоял тёмный и гулкий, как пустой собор. В воздухе держался запах рыбы, соли и сырых досок. Между рядами прилавков бродили кошки с таким видом, будто это их территория, а люди здесь были случайными гостями.
Часы в руке Лии бились так сильно, что она чувствовала их биение ладонью, как пульс.
— Сюда, — прошептала она.
Они прошли вдоль крайнего ряда и свернули в узкий боковой проулок, где между двумя складами притаилась низенькая лавка с вывеской, на которой выцветшими золотыми буквами значилось: «Ломбард господина Клема. Ссуды под залог».
В окне, затянутом решёткой, лежали кольца, часы, серебряные ложки, чьи-то обручальные браслеты, и каждая вещь смотрела на улицу с одинаковым выражением вежливой покинутости.
Часы в руке Лии вдруг стихли.
Секундная стрелка остановилась, и наступила тишина, от которой у неё мороз пробежал по коже.
— Пришли, — сказал Тристан.
Лия подняла голову. И увидела, что дверь ломбарда приоткрыта на ширину ладони, а из щели сочится тусклый жёлтый свет.
— Он же закрыт, — сказала она.
— Нет, — ответил Тристан, и в голосе его не осталось ни капли насмешки. — Нас опередили.
Он положил ладонь на дверь и толкнул её.
Глава пятая
В которой господин Клем теряет себя по частям, а Лия впервые записывает чужое имя
Внутри ломбард оказался гораздо просторнее, чем можно было судить по узкому фасаду. Низкие своды, выбеленные когда-то известью и давно потемневшие от лампадного дыма, уходили в глубину, словно кто-то выкопал лавку в самом теле старого склада. Вдоль стен тянулись стеллажи до потолка, и на каждой полке, в каждой ячейке, лежала чья-то вещь с картонной биркой на нитке: шали и подсвечники, скрипичные смычки, детские башмачки, пара театральных биноклей, чучело совы с одним стеклянным глазом. Бирки чуть шевелились от сквозняка из приоткрытой двери, и по помещению шёл тихий сухой шелест, похожий на шорох страниц в читальном зале.
У дальней стены, под лампой с зелёным абажуром, стоял прилавок, обитый вытертым сукном. За прилавком кто-то был.
— Господин Клем? — позвал Тристан негромко.
— Одну минуту, одну минуту, — отозвался голос, суетливый и словно запыхавшийся, — только запишу, а то забуду, а мне нельзя забывать, у меня тут всё записано…
Лия сделала несколько шагов вперёд и остановилась.
Господин Клем был маленьким, круглым и румяным человеком лет шестидесяти, в жилете с двумя рядами пуговиц и нарукавниках, какие носят конторские служащие, и он действительно что-то быстро писал в огромной конторской книге, склонив голову набок. Но перо в его руке оставляло на бумаге едва заметную влажную тень вместо чернил, и тень тут же высыхала и исчезала. А сама рука, державшая перо, была неполной: сквозь запястье и пальцы проступало зеленоватое сукно прилавка, как сквозь стекло, залитое молоком.
— Он давно так? — спросила Лия, понизив голос.
— Не знаю, — так же ответил Тристан. — Когда я был здесь в последний раз, он был цел.
Клем наконец поднял голову, и Лия с трудом удержалась, чтобы не отступить. Левая половина его лица оставалась румяной, живой, с добродушной складкой у рта и круглым блестящим глазом. Правая была почти прозрачной: проступали очертания скулы, тень глазницы, и сквозь них угадывалась полка с чайными чашками, стоявшая за его спиной.
— Простите, простите, — сказал он и улыбнулся одной стороной рта. — Вы не пугайтесь, это пустяки, это от переутомления. Я третьи сутки сижу без сна, считаю. Вы, стало быть, закладывать? Или выкупать? У нас с утра, знаете ли, никого, а вечером я обычно закрываюсь, но сегодня почему-то решил подождать. Как чувствовал.
— Мы пришли с вещью, — сказала Лия и положила серебряные часы на сукно. — Вы продали её месяц с лишним назад женщине по имени Агнес Верн.
Клем посмотрел на часы. Прозрачная половина его лица на мгновение стала почти плотной, будто кровь прилила к ней, и он тихо, по-детски ахнул.
— Мартиновские, — прошептал он. — Они. Идут ведь. Они идут!
— Вы знали его? — быстро спросил Тристан.
— Кого?
— Мартина. Доктора Эдварда Мартина.
Клем растерянно моргнул круглым глазом.
— Мартина? Нет… то есть да. Нет. — Он опустил взгляд на раскрытую книгу и провёл по странице полупрозрачным пальцем. — Вот здесь должна быть запись. Я всегда всё записываю. Тридцать восемь лет, ни одной вещи без бирки. Это единственное, чем можно гордиться в нашем деле, мисс… простите, не расслышал.
— Верн. Лия Верн.
— Верн, — повторил он, и лицо его потеплело. — Часовщица. Хорошая была женщина, суховатая, но справедливая: торговалась она только по делу и никогда из принципа. Значит, вы внучка. Я так и подумал, когда вы вошли: что-то в посадке головы.
Лия поняла, что он не лжёт. Она научилась слышать это в голосе так же отчётливо, как слышат фальшивую ноту в оркестре, и сейчас голос господина Клема звучал чисто, с первого слова до последнего. Это почему-то испугало её больше, чем прозрачная половина лица.
— Господин Клем, — сказала она, — вы помните, что случилось с этими часами?
— Конечно, конечно. Их принесли мне как залог. Под ссуду. Принёс… — Он замолчал. Перо дрогнуло в его пальцах и оставило на странице неровную влажную черту. — Принёс человек. Я помню, что он был очень вежлив. Что он говорил тихо и извинялся за беспокойство. Что отказался от чая. Я всегда предлагаю чай, — добавил он с каким-то детским упрямством, — это у нас правило.
— Как он выглядел?
— Он выглядел…
Клем смотрел на неё, и правая, прозрачная его часть, казалось, расширялась, подступая к центру лица, как вода к середине лужи. Круглый глаз медленно терял блеск.
— Я не помню, — сказал он наконец, и голос его впервые дрогнул. — Мисс Верн, я не помню. Я помню, что он приходил, помню, как звякнул колокольчик, помню даже, что на нём были серые перчатки… Нет, не помню, были ли перчатки. Я помню, что хотел запомнить его лицо. Я всегда запоминаю лица, это профессия. И я смотрел на него очень внимательно. А сейчас там…
Он провёл рукой по лбу, и Лия увидела, как сквозь ладонь проступает стена.
— Там ничего.
Тристан шагнул к прилавку и осторожно, словно к раненому зверю, придвинул к себе конторскую книгу.
— Позвольте.
— Конечно. Это единственное, что у меня осталось в порядке.
* * *
Книга была тяжёлой, переплетённой в зелёное сукно, с медными уголками, и хранила записи за много лет: фамилии, названия вещей, суммы, сроки, снова фамилии, всё мелким бисерным почерком, без помарок и пропусков. Тристан листал её быстро, но не небрежно, останавливаясь на каждой дате, а Лия, заглянув через его плечо, поймала себя на странной мысли, что чей-то почерк может так сильно напоминать характер: аккуратный, дотошный, чуточку чопорный и при этом совершенно беззащитный.
— Вот, — сказал Тристан.
Запись конца августа. Серебряные карманные часы, потёртый корпус, на крышке гравировка. Сумма ссуды, срок возврата, номер бирки. А там, где должна была стоять фамилия закладчика, графа была пуста. Ни зачёркнута, ни залита чернилами: пуста, и бумага в этом месте оказалась светлее, чем вокруг, как стена в том месте, где висела снятая картина.
— Он стёр её? — спросила Лия.
— Нет. Здесь ничего не стирали. — Тристан провёл пальцем над строкой, почти не касаясь. — Бумага не тронута, нет ни царапин, ни следов ластика. Её просто забыли.
— Это одно и то же.
— Нет, мисс Верн, — сказал он тихо. — Это совсем разные вещи. Когда пишут и стирают, остаётся след стирания. Когда пишут и забывают, не остаётся ничего. Даже того, что здесь что-то было.
Лия посмотрела на пустую графу и вдруг ясно представила себе этот мир, каким он стал: мир, в котором нельзя доверять не только памяти, но и бумаге.
— Тогда как вы узнали, что это были часы Мартина?
— Агнес. Она пришла сюда через неделю после того, как закладчик не явился за вещью. — Клем говорил, не поднимая головы, и лицо его всё больше напоминало неудачный слепок, в котором забыли заполнить половину формы. — Она была очень взволнована. Сказала: «Господин Клем, я знаю, чьи это часы, и я заплачу вдвое». Я ответил, что вещи полагается выдерживать три месяца, но она положила на прилавок деньги и добавила: «Через месяц от них не останется ничего, ни от вещи, ни от человека». И я…
Он замолчал.
— Вы продали, — подсказала Лия.
— Я продал. Нарушил собственное правило, впервые за тридцать восемь лет. — Он тихо засмеялся. — Знаете, а ведь это я и запомнил лучше всего. Потому что мне было стыдно. Стыд, оказывается, держится дольше имён.
Лия посмотрела на Тристана, ожидая, что он улыбнётся, но тот стоял неподвижно, и на лице его была такая усталость, что ей захотелось отвести глаза.
— Господин Клем, — сказал он, и голос его стал мягче, чем когда-либо раньше, — скажите, к вам в последние дни заходил кто-нибудь ещё? Кто-нибудь, кто спрашивал про часы или про эту книгу?
— Заходил, — ответил Клем. — Сегодня утром. Или вчера. Нет, сегодня, потому что я ещё не обедал.
— Кто?
— Господин… — Он застыл с пером у губ. — Очень приятный господин. Очень. С тростью. Он спрашивал, нет ли у меня вещей с одинаковой гравировкой, с одной и той же буквой. Я ответил, что нет. И он… — Клем оглянулся на стеллажи, с беспокойством, как человек, потерявший очки. — Кажется, он ходил вдоль полок. Он что-то искал. А потом… Потом я, кажется, задремал.
Он говорил правду. Лия слышала это так ясно, что у неё заныли зубы. И так же ясно слышала в этой правде огромную тёмную пустоту: Клем помнил всё, кроме самого главного, и сам не понимал, как это возможно.
«Он ходил вдоль полок», — подумала она и, повинуясь внезапному порыву, повернулась и пошла вдоль стеллажей, медленно, вглядываясь в бирки.
Вещи лежали ровными рядами, каждая со своим номером: гребень, портсигар, стеклянные бусы, медный чайник, детская погремушка. Лия остановилась на середине третьего ряда, потому что воздух здесь был другим: сухим, холодным и тонким, с едва уловимой горечью, как в комнате, где давно не открывали окон.
Лия замерла, потому что уже встречала этот запах. Вчера он на мгновение повис в её мастерской, когда за господином Греем закрылась дверь, и тогда она приняла его за запах его пальто.
— Мистер Роу, — сказала она, не оборачиваясь. — Идите сюда.
Тристан подошёл и встал рядом. Он ничего не сказал, лишь вдохнул глубже, и она увидела, как напряглись его плечи.
На нижней полке, между фарфоровой куклой и ржавой шкатулкой, лежало свободное место размером с ладонь. Пыль вокруг него была ровной и плотной, а в центре, там, где что-то стояло, оставался чистый прямоугольник. Рядом, на той же полке, висела картонная бирка, привязанная к пустоте, и на ней аккуратным конторским почерком было выведено: «№ 4172. Часы дорожные, латунь. Закладчик: »
Дальше шёл всё тот же светлый, пустой пробел.
— Клем говорил, что он спрашивал о гравировке, — медленно сказала Лия. — Об одной и той же букве на разных вещах. Но на бирке написано «часы дорожные, латунь», и ни слова о надписи. Либо он искал не по ней, либо взял то, что подвернулось. Не знаю, какой из двух вариантов хуже.
— Второй, — отозвался Тристан. — Если он берёт любую вещь, в которой уже никого нет, ни владельца, ни имени, значит, ему нужна не вещь, а минута. А гравировка, возможно, лишь одна из его подсказок. Здесь осталась только бирка.
— Вы хотите сказать, что кто-то ходит по городу и собирает такие вещи? Прямо с полок?
— Я хочу сказать, что Агнес была права. — Он наконец повернул к ней голову, и она увидела в его глазах то, чего не видела до сих пор: настоящий, ничем не прикрытый страх. — Это делается не для того, чтобы убивать. Это делается ради самих минут. Каждая забытая вещь хранит такую минуту, и тот, кто умеет их брать, получает… — Он замолчал. — Я не знаю, что именно он получает. Но я знаю, что он не остановится, пока не доберётся до дома на улице Серебряного Ключа.
— До тридцати семи часов.
— И до одного из них в особенности.
Лия хотела спросить, до какого, но в этот миг за их спинами раздался звук, от которого у неё замерло сердце: тихий, сухой, неторопливый шелест, будто кто-то перевернул страницу.
* * *
Они обернулись одновременно.
Господин Клем всё так же стоял за прилавком, но теперь прозрачной стала уже большая часть его тела. Жилет, нарукавники, конторская книга перед ним, всё это проступало сквозь него, как сквозь влажное стекло, и лишь левая рука с пером оставалась живой, цепкой, плотной. Он писал. Быстро, лихорадочно, не отрывая пера от бумаги, и чернила ложились на страницу чёрными ровными строчками.
— Господин Клем! — Лия бросилась к прилавку.
— Одну минуту, одну минуту, — бормотал он, не поднимая головы, — я только запишу. Нельзя, чтобы пропало. Всё, что можно записать, остаётся. Всё, что записано, остаётся…
Он писал одно и то же. Лия увидела это, склонившись над страницей: на каждой строке, снова и снова, стояло одно слово. Его собственная фамилия.
Клем. Клем. Клем. Клем. Клем.
— Я уже видел это, — сказал Тристан за её плечом, и голос его стал глухим. — Так же начинал Мартин. Сначала прозрачнеют руки, потом лицо, а человек всё время твердит своё имя, чтобы не потерять его. Это та же беда, мисс Верн. Не случайность. Пока он пишет, он ещё держится.
— Так помогите ему! Сделайте что-нибудь, вы же Сборщик! Вы говорили, что собираете минуты!
— Те, что потеряны. — Тристан сжал кулаки. — Не те, что вырваны. Я не умею возвращать то, что отнято, мисс Верн. Если бы умел…
Он не договорил.
Лия смотрела, как плотная рука господина Клема дрожит над страницей, как перо царапает бумагу, как строчки становятся всё мельче и торопливее. И тогда она сделала то единственное, что пришло ей в голову: достала из кармана блокнот, тот самый, с оценочными заметками, где ещё вчера записывала цены на каминные часы, и вырвала чистый лист.
— Господин Клем, — сказала она громко и ясно, как говорят с человеком, разбуженным среди ночи. — Посмотрите на меня.
Он поднял голову. Круглый глаз смотрел на неё из последних сил, мутный, влажный, полный ужаса.
— Меня зовут Лия Верн. Я оценщик. Вы продали моей бабушке серебряные часы с гравировкой «Э. Мартин». Вы всегда предлагаете чай, даже тем, кто отказывается. Тридцать восемь лет вы не пропустили ни одной бирки. — Голос её дрогнул, но она не позволила ему сорваться. — Ваша фамилия Клем. Я записываю её. Слышите? Я записываю. Она у меня на бумаге, и она у меня в голове.
Она положила лист на прилавок и твёрдой рукой вывела, медленно, буква за буквой: Господин Клем. Ломбард на Рыбной бирже. Помнит всё, кроме одного человека. Всегда предлагает чай.
Господин Клем смотрел, как она пишет, и по прозрачной половине его лица, там, где ещё оставалась тень щёки, скатилась слеза, настоящая, блестящая, живая.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Это очень… Это очень вежливо. Вы единственная, кто…
Он не закончил.
Перо выпало из пальцев. Конторская книга захлопнулась с глухим сухим звуком, как закрывается крышка гроба. И там, где секунду назад стоял маленький румяный человек в нарукавниках, остался только прилавок, обтянутый зелёным сукном, лампа под абажуром и тонкий-тонкий запах чая с бергамотом, который быстро таял в воздухе, как дыхание на холодном стекле.
В ломбарде стало очень тихо. Бирки на нитках шелестели от сквозняка.
Лия стояла, не отнимая ладони от прилавка, и чувствовала, как у неё внутри что-то медленно и тяжело оседает, как ил на дно колодца. Она никогда ещё не видела, как исчезает человек. Человек не умирает, он исчезает, оставляя после себя вещи, привычки и запах чая, которые принадлежат уже никому.
— Он был здесь, — сказала она наконец, и собственный голос показался ей чужим. — Я не сошла с ума. Он был, и я его видела.
— Вы его видели, — подтвердил Тристан.
— Но вы тоже помните?
— Я помню всех. — Он произнёс это без всякой гордости, почти виновато. — Это моё проклятие, мисс Верн, а не дар.
Лия опустила глаза на лист бумаги, лежавший на сукне. Строчки, которые она писала, были на месте, чёткие, чуть наклонённые вправо, как всегда. Она перечитала их и с облегчением, от которого закружилась голова, поняла: имя не пропало. Она помнила, как он выглядел, как держал перо, как смеялся одной половиной рта и как сказал «стыд держится дольше имён». Никакая пустота не поглотила её память.
— Почему я помню? — спросила она, не отрывая взгляда от бумаги.
Тристан молчал так долго, что она успела подумать: он снова скажет «не отвечу». Но он сказал другое:
— Не знаю. И это, пожалуй, пугает меня больше, чем всё остальное.
Он осторожно взял со стойки серебряные часы Мартина, которые так и остались лежать на сукне, и положил их в её ладонь. Стрелка снова пошла, медленно, ровно, словно успокоившись.
— Они привели нас сюда, чтобы мы увидели, — сказал он. — Теперь нам нужно уходить. Тот, кто был здесь утром, может вернуться.
— Мы не можем просто оставить его так.
— Мы не можем ничего для него сделать. Но мы можем не дать себя забыть. — Он кивнул на лист. — Заберите это. И запишите всё остальное, всё, что видели. Каждое имя, каждую подробность. Это не вернёт его, но записанное труднее стереть без следа. Пока вы помните, они хотя бы не исчезли совсем.
Лия аккуратно сложила лист и спрятала его во внутренний карман пальто, рядом с письмом Агнес. Записанное имя не вернуло господина Клема, и от этого было горько, но оно не дало миру стереть его без остатка. Спасти она не умела. Зато могла сохранить правду о человеке, которого уже нельзя было вернуть, и, возможно, это тоже было частью работы Хранительницы. Потом, повинуясь неясному чувству, она протянула руку и погасила лампу под зелёным абажуром.
Только на пороге, когда Тристан уже вышел в холодную ночь, а она задержалась, чтобы в последний раз оглядеть вещи на полках, ей бросилась в глаза мелочь, которой она раньше не заметила. На самом краю прилавка, возле конторской книги, лежала маленькая белая карточка. Она была перевёрнута лицом вниз, и когда Лия подняла её, ей показалось, что края бумаги блеснули серебряной каймой.
На оборотной стороне было напечатано всего три слова.
«Благодарю за гостеприимство».
Лия сжала карточку в пальцах, и по спине её пробежал тот самый холодок, что стоял между рядами полок, сухой и тонкий, как запах давно нетопленой библиотеки, и теперь она могла бы назвать его по имени.
Глава шестая
В которой Лия находит закономерность там, где её никто не искал, и обнаруживает, что в доме уже побывали до неё
К дому на улице Серебряного Ключа они вернулись под утро, когда небо над крышами из чёрного стало чугунным, а в окнах булочной напротив зажёгся первый тёплый огонёк. Ни Лия, ни Тристан за всю дорогу не произнесли ни слова. Только у двери он остановился и, не глядя на неё, сказал:
— Вам нужно поспать.
— Мне нужен стол, лампа и всё, что у вас есть о людях, которые пропали, — ответила Лия. — Спать я буду потом.
Он посмотрел на неё так, словно собирался возразить, но вместо этого лишь кивнул и скрылся в «Чёрном дрозде». Минут через двадцать он вернулся с поцарапанной кожаной папкой под мышкой и с двумя чашками кофе, от которых в холодной мастерской сразу запахло жжёным сахаром и корицей.
— Я не умею записывать, — сказал он, ставя чашки на рабочий стол. — Я просто помню. Но Агнес заставляла меня диктовать ей имена, и она вела список. Вот последний список, который мы составили вместе.
Лия раскрыла папку. Внутри лежали несколько листов, исписанных мелким, угловатым почерком, и она с некоторым удивлением узнала в нём руку бабушки: тот же наклон, те же длинные хвосты у букв «р» и «у». Агнес записывала под диктовку, а пометки на полях, судя по более светлым чернилам, добавлял потом сам Тристан.
— Шесть имён, — прочла она. — Эдит Вейл, учительница музыки. Барнаби Лок, носильщик с вокзала. Миссис Прайс, булочница с Литейной. Томас Фенн, газетчик. Руфь Эймс, прачка. Эдвард Мартин, хирург. — Она подняла глаза. — И теперь Клем. Семь.
— Семь, — подтвердил Тристан, и в этом слове было больше усталости, чем во всех его прежних разговорах.
— Что у них общего?
— Ничего. Они не знали друг друга. Они жили в разных концах города, ходили в разные церкви и покупали хлеб у разных булочников. Я искал связь все эти недели, мисс Верн. Не нашёл.
— Это потому, что вы искали её среди людей, — сказала Лия. — А я привыкла искать её среди вещей.
Она придвинула лампу, достала блокнот и принялась работать.
* * *
Первое, что она делала в любой новой оценке, это раскладывала предметы по времени. Ни по цене, ни по красоте. По времени: когда сделан, когда куплен, когда последний раз побывал в чужих руках. Из этой хронологии, как из нитки, постепенно вытягивались все остальные сведения. Ложь в провенансе, как называли это в «Монтрее», всегда проступала первой, потому что время нельзя подделать без шва.
Она написала в левом столбце имена, а рядом поставила то, что Тристан смог вспомнить о дне, когда человек исчез.
— Эдит Вейл. Когда?
— Полтора месяца назад. В пятницу вечером, после урока.
— Барнаби Лок?
— Через неделю после Эдит. Утром, на платформе.
Список рос, строчка за строчкой, и ни в одной дате Лия не находила ни ритма, ни закономерности: ни дней недели, ни фаз луны, ни чётных или нечётных чисел. Она отложила карандаш и потёрла глаза.
— А те минуты, которые они потеряли? Каждый из них должен был потерять минуту, прежде чем исчезнуть. Вы говорили, что они теряются понемногу, в ссоре, в испуге.
— В горе, — тихо добавил Тристан. — Эдит Вейл потеряла сестру весной. Лок поссорился с братом, они не разговаривали одиннадцать лет. Прайс…
— Подождите. Вы знали об этих потерях заранее?
Он замолчал.
— Я знал о каждой, — сказал он наконец. — Я чувствую их, как вы слышите ложь: ничего не вижу, только знаю, что где-то рядом чья-то минута упала на землю. Но чувствовать и успеть собрать — не одно и то же. Минуте нужно время, чтобы «созреть», чтобы её можно было взять. Обычно хватает недели, иногда двух. А в этих случаях…
— В этих случаях вы не успевали.
— Я приходил, а там уже не было ни минуты, ни человека.
Лия отложила блокнот.
— Значит, кто-то успевал раньше вас. Каждый раз. — Она поймала его взгляд. — Мистер Роу, вы можете почувствовать минуту, которая упала. Откуда этот человек знает, где искать?
— Я думал над этим тысячу раз. — Тристан сел напротив и обхватил ладонями чашку. — Если у него тот же слух, что у меня, то мы с ним, должно быть, одной породы. А таких я не встречал за всю свою жизнь.
— Или у него есть что-то, что заменяет слух.
— Что?
— Я не знаю, — честно сказала Лия. — Но если бы мне поручили найти вещь, которая всегда оказывается раньше хозяина, я бы стала искать список, а не вещь.
Она сказала это просто так, почти шутя, но, произнеся, вдруг замерла. Потому что Тристан тоже замер.
— Агнес, — произнесли они почти одновременно.
— Она вела записи, — медленно проговорил он. — Всё время. Я диктовал, она записывала. Я думал, это просто привычка…
— Где?
— В мастерской. У неё была особая книга. Чёрная, в клеёнчатой обложке. Она никогда не показывала мне содержимое, и я не просил.
Лия обвела взглядом мастерскую: стеллажи, верстак, шкафчики с инструментами, три десятка часов, молча отсчитывающих чужое время. Она никогда не видела никакой чёрной книги.
И всё же знала, где искать. Потому что так прячут вещи те, кто привык прятать самое важное на самом виду.
* * *
Книга лежала в нижнем ящике верстака, под слоем запасных стрелок и мелких пружин, в потёртой клеёнчатой обложке цвета запёкшегося чая. Лия вытащила её двумя пальцами, как берут документ, в котором можно ожидать любую подлость, и положила на стол, под лампу.
На первой странице рукой Агнес было выведено: «Книга хранимых минут. Верн и дочь, Эверли».
Дальше шли страницы, плотно исписанные именами, датами и короткими описаниями. Лия перелистывала их медленно, вчитываясь, и чем дальше читала, тем яснее понимала, что держит в руках нечто большее, чем бухгалтерию странной лавки. Это была история города, написанная теми, кого он забывал: женщина, потерявшая минуту прощания на вокзале; мальчик, потерявший минуту страха в тёмном подвале; старик, потерявший минуту, когда ему назвали диагноз. У каждой записи стояло по три сведения: когда потеряно, кто собрал и в каком часовом механизме теперь хранится.
— Тридцать шесть записей, — сказала Лия. — Тридцать шесть часов, и ещё одни, ореховые, которым записи нет. Это не коллекция. Это… архив.
— Это дом, — просто ответил Тристан. — Они приходят сюда потому, что им больше некуда.
Лия отыскала страницы, на которых шли последние месяцы. Почерк Агнес здесь становился более торопливым, буквы клонились вправо, как у человека, пишущего на ходу. И она увидела то, чего не смог увидеть Тристан, потому что он не привык читать записи глазами оценщика.
Против нескольких имён в книге стоял крошечный, почти незаметный карандашный крестик.
Она нашла их всех: Эдит Вейл, Барнаби Лок, Руфь Эймс, Томас Фенн. Крестик стоял на полях, у самой кромки страницы, такой мелкий, что его легко можно было принять за случайное пятнышко. У миссис Прайс креста не было. Не было его и против Мартина, чья запись выглядела иначе: «серебряные часы, лежат в витрине, не заведены».
— Мистер Роу. Посмотрите.
Он склонился над страницей и долго молчал.
— Я не видел этого.
— Вы никогда не читали книгу. Но Агнес читала её каждый день. — Лия провела пальцем по строчке. — Эти люди были записаны здесь до того, как исчезли. Не после. Смотрите: графа «хранится в»: пусто. Минута у них была потеряна, имя занесено, но собрать её вы ещё не успели. Агнес отметила их крестиком. А потом, когда человек пропадал, запись она не стирала: только добавляла рядом дату.
— То есть она знала, — тихо произнёс Тристан. — Она знала, кто следующий.
— Нет. — Лия покачала головой. — Она знала, кого не успели собрать. Это другое. Но заметьте, что она заметила то же самое, что и я. У четверых из шести это так: минута потеряна и ещё не вернулась в дом. Про миссис Прайс я пока ничего не скажу, а Мартин в эту схему не вписывается.
— Мартин другой, — сказал Тристан. — Его часы Агнес выкупила, но завести так, как заводят хранимые минуты, уже не успела. Вещь, которая лежит в доме мёртвой, ещё ничего не защищает. Для этого нужны руки Хранительницы.
— Тогда состояний три, — сказала Лия. — Минута потеряна. Минута найдена, но не заведена. Минута сохранена. Исчезают при первых двух. Я правильно понимаю?
— Я никогда не называл это так, — ответил он. — Но вы правы.
Она почувствовала, как выстраивается в голове картина, холодная и ясная, как всегда в те редкие минуты, когда подделка наконец показывала шов.
— Вот закономерность, по крайней мере для тех случаев, которые мы знаем. Похоже, охотится он вовсе не на людей, а на минуты. И берёт их в тот самый промежуток, когда они уже упали, а вы ещё не подняли и не завели. А человек, у которого минуту отняли, исчезает вместе с ней, потому что она была одной из нитей, на которых он держался в мире. Вы собираете минуты, чтобы потом вернуть. А он собирает их, чтобы не вернуть никогда.
— Но откуда он знает, где они упали? — Тристан поднял на неё глаза. — Это вопрос, мисс Верн.
— Это и есть вопрос, — сказала Лия. — И вот в чём ответ.
Она перелистнула книгу к последней записи и показала ему странное место у самого корешка.
Страницы там были вырезаны.
* * *
Не вырваны, что можно было бы объяснить небрежностью, а именно вырезаны: ровно, у самого шва, острым лезвием, так что от каждой оставалась тонкая бумажная полоска шириной в волос. Лия наклонилась, коснулась среза подушечкой пальца, потом поднесла страницу к лампе.
— Сколько их?
— Одиннадцать, — сказала она. — Одиннадцать страниц подряд, самых последних. Причём по порядку записей видно, что они были заполнены. Вот здесь ещё виден отпечаток карандаша на следующем листе: Агнес писала с сильным нажимом.
— Когда?
— Свежий срез. — Лия повернула лист так, чтобы свет падал под углом. — Видите, бумага ещё не успела потемнеть по краю. Старый разрез выглядит иначе: волокна у него слежались, он тусклый. Этот блестит. Его сделали не год назад и не месяц.
— Когда, мисс Верн?
Она подняла на него глаза.
— По-моему, совсем недавно. Срок я назвать не берусь: бумага не часы. Но срез явно свежее всего, что лежит в этом ящике.
Тристан побледнел. Он быстро обернулся, и взгляд его скользнул по мастерской: по двери, по окнам, по тёмному проёму лестницы, ведущей наверх.
— Дверь была заперта, — сказал он тихо. — Я проверял, когда вы приехали. И потом, каждый вечер.
— Значит, у него был ключ. Или ему не нужна была дверь.
Лия закрыла книгу и положила на неё обе ладони, как кладут на живое существо, которое нужно успокоить.
— Вот возможный ответ. Он мог узнавать, где упали минуты, из той же книги, из книги Агнес. Откуда он брал сведения раньше, до этих вырезанных страниц, я не знаю: книга объясняет, как он может знать, но не как давно. А последние одиннадцать страниц, самые свежие, где записаны люди, которых вы ещё не нашли, он забрал с собой.
— Тогда он знает каждого, кто потерян и ещё не собран.
— Да. — Лия услышала, как ровно звучит её голос, и удивилась этому. — И уже идёт по этому списку.
Они долго молчали. За окном загремела тележка молочника, где-то далеко пробили часы на церкви за рекой, и стрелки красных часов на стене продолжали ползти назад, не обращая внимания ни на людей, ни на время.
— Оберон Грей приходил к вам позавчера, — вдруг произнёс Тристан. — Что он предлагал?
— Сорок тысяч. — Лия горько усмехнулась. — Втрое больше, чем всё это стоит. Возможно, я понимаю, зачем. Последние страницы он уже забрал, но книга лишь называет людей, а сами минуты лежат в часах. Если так, ему нужен дом. Это пока только догадка.
Она поднялась, подошла к окну и некоторое время смотрела на улицу, залитую серым предрассветным светом. Потом повернулась.
— Я не уверена, что это он. У меня нет доказательств. Белая карточка, запах, одно приятное лицо. Ни один суд не принял бы такое всерьёз.
— Но вы ему не верите.
— Я не знаю, во что мне верить, — сказала она. — Только в то, что видела своими глазами. Книгу вскрывали руками, которые умеют обращаться с лезвием. И я видела человека, который исчез на моих глазах. Остальное придётся проверять.
— С чего начнём?
Лия вернулась к столу и взяла блокнот.
Pulsuz fraqment bitdi.
