Kitabı oxu: «Год в Англии. 30 историй на английском языке с параллельным переводом Уровень B1–B2»

A YEAR IN ENGLAND

Год в Англии

30 историй на английском языке с параллельным переводом

Уровень B1–B2

Одна история — один вечер

Как читать эту книгу

Катя Белова, учительница английского из Екатеринбурга, приезжает в Оксфорд на год — работать ассистентом учителя в начальной школе и жить в английской семье. Тридцать историй — это тридцать эпизодов этого года, от сентября до сентября: английские праздники, еда, места, привычки и словечки, которых нет в учебниках.

Каждый абзац на английском сопровождается литературным переводом на русский — он стоит сразу под английским текстом и набран курсивом. Читайте сначала английский абзац; если что-то непонятно, загляните в перевод и вернитесь к оригиналу.

Истории 1–15 написаны на уровне B1: короткие предложения, частотная лексика, много диалогов. Истории 16–30 — уровень B2: длиннее, богаче словарь, сложнее синтаксис. Уровень растёт постепенно, вместе с Катиным английским.

В конце каждой истории Катя записывает в блокнот «Чего не было в учебниках» два-три коротких вывода. К концу книги их девяносто — маленький путеводитель по Англии.

Текст написан по британским нормам орфографии (colour, realise) и с британскими реалиями.

Одна история — один вечер. Приятного чтения!

Герои

Катя Белова — 28 лет, учительница английского из Екатеринбурга. Знает все правила, но в Англии впервые.

Дейв Пембертон — таксист, болельщик «Оксфорд Юнайтед», мастер полного английского завтрака.

Прия Пембертон — медсестра; первым делом всегда ставит чайник.

Лили — их дочь, 9 лет; всё подписывает тремя розовыми восклицательными знаками.

Бисквит — маленькая рыжая собака Пембертонов.

Эми Кларк — учительница четвёртого класса, Катина лучшая подруга.

Бен Флетчер — учитель шестого класса из Йоркшира, любит историю.

Миссис Роу — директор школы Ларкфилд.

Мистер Харгривз — 83 года, сосед с конца улицы.

Содержание / Contents

Часть 1. B1 — Осень и зима

1. Tea with Milk · Чай с молоком

2. Talking About the Weather · Поговорим о погоде

3. The Pub Quiz · Викторина в пабе

4. The Full English · Полный английский

5. Bicycles and Bells · Велосипеды и колокола

6. Trick or Treat · Сладость или гадость

7. Remember, Remember · Помни, помни

8. The Red Poppy · Красный мак

9. Mind the Gap · Осторожно, зазор

10. Up the U's! · Вперёд, «Юс»!

11. The Nativity · Рождественский спектакль

12. Christmas in Yorkshire · Рождество в Йоркшире

13. Oh No It Isn't! · А вот и нет!

14. Have You Tried Paracetamol? · А парацетамол пробовали?

15. The Pancake Race · Блинный забег

Часть 2. B2 — Весна и лето

16. The Waters of Bath · Воды Бата

17. Jam or Cream First? · Сначала джем или сливки?

18. To Be or Not to Be · Быть или не быть

19. Hot Cross Buns · Булочки с крестом

20. May Morning · Майское утро

21. Afternoon Tea · Послеобеденный чай

22. The Cornish Pasty · Корнуэльский пирожок

23. Slugs and Roses · Слизни и розы

24. The Queue · Очередь

25. Something Borrowed · Что-нибудь взаймы

26. Wordsworth's Rain · Дождь Вордсворта

27. Carnival · Карнавал

28. Seagulls and Chips · Чайки и картошка

29. The Shambles · Шамблс

30. See You in Yekaterinburg · До встречи в Екатеринбурге

Часть 1 · B1

Осень и зима · истории 1–15

STORY 1

Tea with Milk

Чай с молоком

The first English word Katya Belova heard on English soil was "sorry". She did not say it. A tall man in a grey coat said it to her, after she had stepped on his foot in the passport queue at Heathrow.

Первое английское слово, которое Катя Белова услышала на английской земле, было «sorry». Сказала его не она. Его сказал высокий мужчина в сером пальто — после того как Катя наступила ему на ногу в очереди на паспортный контроль в Хитроу.

"Sorry," he said again, and smiled, and moved his foot away, as if his foot were to blame.

— Простите, — повторил он, улыбнулся и убрал ногу, будто виновата была именно нога.

"No, no, I'm sorry," said Katya.

— Нет-нет, это вы меня простите, — сказала Катя.

"Not at all," said the man. "My fault."

— Что вы, — ответил мужчина. — Сам виноват.

It was not his fault. It was completely her fault. But Katya was too tired to argue, so she said "sorry" one more time, just to be safe. The man said it too. Then the queue moved, and they both looked happy and a little embarrassed.

Он, конечно, виноват не был. Виновата была целиком и полностью Катя. Но спорить у неё не было сил, поэтому она на всякий случай сказала «sorry» ещё раз. Мужчина тоже. Тут очередь сдвинулась, и оба остались довольны и немного смущены.

Katya was twenty-eight. She was an English teacher from Yekaterinburg, and for six years she had taught other people the difference between "a" and "the", between "have done" and "did", between "shall" and "will". She knew all the rules. She had read Dickens and Jane Austen in the original. But until today she had never been to England.

Кате было двадцать восемь. Она преподавала английский в Екатеринбурге и шесть лет объясняла другим, чем «a» отличается от «the», «have done» — от «did», а «shall» — от «will». Все правила она знала назубок. Диккенса и Джейн Остин читала в оригинале. Но до сегодняшнего дня ни разу не была в Англии.

Now she had a whole year. A school in Oxford had a place for a teaching assistant from abroad, and somehow — she still did not quite believe it — they had chosen her. She would help in the classroom, learn how English children learn, and live with an English family. "Real English life," the email said. "Real English people."

А теперь у неё впереди был целый год. Одной оксфордской школе требовался ассистент учителя из-за границы, и почему-то — Катя до сих пор не до конца в это верила — выбрали её. Ей предстояло помогать на уроках, смотреть, как учатся английские дети, и жить в английской семье. «Настоящая английская жизнь», — говорилось в письме. «Настоящие англичане».

The queue was long, but nobody pushed. Nobody tried to push in. People waited quietly, looked at their phones and sometimes sighed, very politely. Katya counted: in forty minutes she heard "sorry" eleven times.

Очередь была длинной, но никто не толкался. Никто не пытался пролезть вперёд. Люди спокойно ждали, смотрели в телефоны и время от времени вздыхали — очень вежливо. Катя посчитала: за сорок минут «sorry» прозвучало одиннадцать раз.

At the bus station she bought a ticket to Oxford. Outside it was raining. It was not the kind of rain she knew from summers at home, loud and angry and over in ten minutes. It was thin and grey and patient, as if it had all the time in the world.

На автовокзале она купила билет до Оксфорда. На улице шёл дождь. Не ливень, какие бывают летом дома, — шумный, сердитый и через десять минут уже закончившийся. Этот был мелкий, серый и терпеливый, будто никуда не спешил.

"Lovely weather," said the driver, taking her suitcase.

— Чудная погодка, — сказал водитель, забирая у неё чемодан.

Katya looked at the sky, then at the driver. He was not joking — or, if he was, his face did not show it.

Катя посмотрела на небо, потом на водителя. Он не шутил — а если и шутил, то по лицу этого было не понять.

"Yes," she said carefully. "Lovely."

— Да, — осторожно согласилась она. — Чудная.

He laughed, and she understood that she had passed some kind of test.

Он рассмеялся, и Катя поняла, что прошла какую-то проверку.

* * *

The bus arrived in Oxford at half past four. A man in a blue jacket stood under an umbrella with a piece of paper. On it, in big letters, someone had written: KATYA (RUSSIA). Under it, smaller: Welcome!!! The three exclamation marks were in a different colour, pink, and Katya guessed that a child had added them.

Автобус пришёл в Оксфорд в половине пятого. Под зонтом стоял мужчина в синей куртке с листком бумаги. На листке крупными буквами было написано: KATYA (RUSSIA). А ниже, помельче: Welcome!!! Три восклицательных знака были другого цвета — розового, и Катя догадалась, что их пририсовал ребёнок.

"You must be Katya," said the man. "I'm Dave. Dave Pemberton. Good flight?"

— Вы, должно быть, Катя, — сказал мужчина. — Я Дейв. Дейв Пембертон. Как долетели?

"Very good, thank you. How do you do?"

— Очень хорошо, спасибо. How do you do?

Dave looked at her with interest, the way you look at a rare bird.

Дейв посмотрел на неё с интересом — так смотрят на редкую птицу.

"How do I do what?" he said, and then laughed. "Sorry, love. Only joking. Nobody's said that to me since my nan died. Come on, the car's this way."

— Поживаю как? — переспросил он и расхохотался. — Простите, милая, шучу. Мне так никто не говорил с тех пор, как бабуля умерла. Пойдёмте, машина вон там.

Katya walked to the car and opened the front door on the right. There was a steering wheel in front of her.

Катя подошла к машине и открыла переднюю дверь справа. Перед ней оказался руль.

"Fancy driving?" said Dave. "Go on, then. You know the way?"

— Хотите сами повести? — спросил Дейв. — Пожалуйста. Дорогу знаете?

Her face went red. She walked round to the other side. In the car Dave explained that he was a taxi driver, so driving was his job, and that the house was in Headington, ten minutes away, "fifteen if the ring road's being silly". Every time a car came towards them on the right, Katya held her breath. Every time, nothing happened.

Катя покраснела и обошла машину. По дороге Дейв рассказал, что работает таксистом, так что водит он профессионально, а дом в Хедингтоне, в десяти минутах езды, «в пятнадцати, если кольцевая опять дурит». Каждый раз, когда навстречу справа неслась машина, Катя задерживала дыхание. И каждый раз ничего не происходило.

"So where are you from exactly?" asked Dave.

— А откуда вы, если точнее? — спросил Дейв.

"Yekaterinburg."

— Из Екатеринбурга.

"Ekat… Ekaterin… Right." He was quiet for a moment. "I'll practise. Give me a year."

— Екат… Екатерин… Ясно. — Он помолчал. — Буду тренироваться. Дайте мне год.

* * *

The Pembertons lived in a narrow red-brick house in a long row of narrow red-brick houses. Each one had a small front garden, a door of a different colour and a rubbish bin by the gate. The Pembertons' door was yellow.

Пембертоны жили в узком доме из красного кирпича, в длинном ряду таких же узких домов из красного кирпича. У каждого был крошечный палисадник, дверь своего цвета и мусорный бак у калитки. У Пембертонов дверь была жёлтая.

The door opened before they reached it. First came a small brown dog, who ran round Katya's legs three times. Then came a girl of nine with two long black plaits. Then came a woman in a dark blue nurse's uniform, holding a tea towel.

Дверь распахнулась раньше, чем они к ней подошли. Первой выскочила маленькая рыжая собачка и трижды обежала Катю вокруг ног. За ней появилась девочка лет девяти с двумя длинными чёрными косичками. Следом — женщина в тёмно-синей форме медсестры, с кухонным полотенцем в руках.

"Biscuit, stop it! Hello, hello, come in, you must be freezing. I'm Priya. This is Lily. Lily, say hello properly."

— Бисквит, хватит! Здравствуйте, проходите скорее, вы, наверное, совсем замёрзли. Я Прия. А это Лили. Лили, поздоровайся как следует.

"Hiya," said Lily. "Did you see my exclamation marks?"

— Приветики, — сказала Лили. — Вы видели мои восклицательные знаки?

"I did," said Katya. "They were the best part."

— Видела, — ответила Катя. — Это было самое лучшее.

Lily decided, there and then, that Katya was all right.

И Лили тут же решила, что Катя — своя.

The kitchen was small, warm and full of things: magnets on the fridge, school drawings, a calendar with a different cat for every month. Priya put the kettle on. Katya noticed that she did this before she took off her coat, before she asked any questions, before anything. Later Katya would learn that this was the law. In England, when something happens — good, bad, or just someone at the door — you put the kettle on.

Кухня была маленькая, тёплая и битком набитая всякой всячиной: магниты на холодильнике, детские рисунки, календарь с новым котом на каждый месяц. Прия поставила чайник. Катя заметила, что сделала она это раньше, чем сняла пальто, раньше, чем задала хоть один вопрос, — раньше всего. Позже Катя узнает, что таков закон. В Англии, что бы ни случилось — хорошее, плохое или просто кто-то пришёл, — ставят чайник.

"How do you take your tea?" asked Priya.

— Вам чай какой? — спросила Прия.

"With lemon, please," said Katya.

— С лимоном, пожалуйста, — сказала Катя.

There was a short silence. Dave and Priya looked at each other. Lily looked at Katya as if she had asked for tea with a small fish in it.

Наступила короткая пауза. Дейв и Прия переглянулись. Лили посмотрела на Катю так, будто та попросила чай с маленькой рыбкой.

"We… might have a lemon," said Priya bravely, and opened the fridge. There was no lemon. There was half a lime, very old and very sad.

— Может… может, у нас есть лимон, — храбро сказала Прия и открыла холодильник. Лимона не было. Была половинка лайма — очень старая и очень печальная.

"Milk is fine," said Katya quickly. "Really. I want to try it the English way."

— С молоком тоже отлично, — поспешно сказала Катя. — Правда. Хочу попробовать по-английски.

Everyone looked relieved. Priya made the tea in big mugs, not small cups. She put the teabag in the mug, poured the hot water, waited, took out the teabag and added milk until the tea was the colour of wet sand. Then she asked, "Sugar?" and Dave said, "Two," before Katya could answer, and Priya said, "Not for you, for her," and Dave said, "Worth a try."

Все заметно выдохнули. Прия заварила чай в больших кружках, а не в чашечках. Опустила пакетик в кружку, залила кипятком, подождала, вынула пакетик и подливала молоко, пока чай не стал цвета мокрого песка. Потом спросила: «Сахар?» — и Дейв ответил: «Два», — прежде чем Катя успела открыть рот. «Не тебе, а ей», — сказала Прия. «Попытка не пытка», — ответил Дейв.

Katya took a sip. She expected it to be strange. It was not strange. It was soft and warm and tasted like a blanket.

Катя сделала глоток. Она ждала чего-то странного. Но ничего странного не оказалось. Чай был мягкий, тёплый и на вкус как плед.

"Well?" said Lily.

— Ну как? — спросила Лили.

"It's good," said Katya, surprised. "It's really good."

— Вкусно, — удивлённо сказала Катя. — Правда вкусно.

Dave raised his mug as if it were a glass of champagne. "Welcome to England," he said.

— Добро пожаловать в Англию, — сказал Дейв и поднял кружку, словно бокал шампанского.

* * *

Her room was at the top of the house, under the roof, with a sloping ceiling and a window that looked out at other roofs and chimneys. On the bed there was a hot-water bottle in a knitted cover. On the pillow there was a drawing of a girl with a suitcase and the word KATYA, with — of course — three pink exclamation marks.

Её комната была на самом верху, под крышей: скошенный потолок и окно, из которого виднелись соседние крыши и трубы. На кровати лежала грелка в вязаном чехле. На подушке — рисунок: девушка с чемоданом и подпись KATYA, конечно же, с тремя розовыми восклицательными знаками.

Katya sat on the bed and listened. The rain was still falling, patient as before. Downstairs, someone laughed, and the dog barked once, and the kettle — she was almost sure — was on again.

Катя села на кровать и прислушалась. Дождь всё шёл, такой же терпеливый. Внизу кто-то засмеялся, собака коротко гавкнула, а чайник — Катя была почти уверена — снова закипал.

She took out a new notebook, the one she had bought at the airport in Yekaterinburg, and on the first page she wrote: Things the textbooks didn't tell me.

Она достала новый блокнот — тот, что купила в аэропорту Екатеринбурга, — и на первой странице написала: «Чего не было в учебниках».

Then, under it:

А ниже:

1. Say "sorry" even when it is not your fault. Especially when it is not your fault.

2. Nobody says "How do you do?" Except Dave's nan.

3. No lemon. Milk. It's fine. It's actually lovely.

1. Говори «sorry», даже если ты не виновата. Особенно если ты не виновата.

2. Никто не говорит «How do you do?» Кроме бабули Дейва.

3. Никакого лимона. Только молоко. И это хорошо. Это даже чудесно.

She looked at the list for a long time. Then she smiled and turned off the light. She had a whole year to fill this notebook.

Она долго смотрела на этот список. Потом улыбнулась и выключила свет. У неё был целый год, чтобы исписать этот блокнот.

STORY 2

Talking About the Weather

Поговорим о погоде

On Monday morning Katya came down to the kitchen at seven o'clock in her best dress. Dave was standing by the toaster in his socks, reading the news on his phone.

В понедельник Катя спустилась на кухню в семь утра в своём лучшем платье. Дейв в носках стоял у тостера и читал новости в телефоне.

"Morning, Kat," he said. "You alright?"

— Доброе утро, Кэт, — сказал он. — Ты как, нормально?

Katya stopped. She touched her face. Did she look ill? She had slept badly — the bed was new, the street was new, and at three in the morning a fox had screamed outside like a child. Perhaps her eyes were red.

Катя застыла и потрогала лицо. Неужели она выглядит больной? Спала она плохо: новая кровать, новая улица, а в три часа ночи под окном кричала лиса — совсем как ребёнок. Может быть, у неё красные глаза.

"I'm fine," she said. "Really. I am not ill. Why? Do I look ill?"

— У меня всё хорошо, — сказала она. — Правда. Я не заболела. А что? Я плохо выгляжу?

Dave looked up from his phone, confused. "No, you look great. Very smart. Big day."

Дейв озадаченно поднял глаза от телефона.

— Нет, отлично выглядишь. Очень нарядно. Важный день.

"Then why do you ask if I am all right?"

— Тогда почему вы спрашиваете, всё ли со мной в порядке?

"I don't," said Dave. "I mean — I do. But I don't. It's just hello. 'You alright?' means 'hello'. You say, 'Yeah, you?' and I say, 'Not bad.' Done."

— Я и не спрашиваю, — сказал Дейв. — То есть спрашиваю. Но не спрашиваю. Это просто «привет». «You alright?» значит «привет». Ты отвечаешь: «Ага, а ты?», а я говорю: «Неплохо». Всё.

"And if I am not all right?"

— А если у меня не всё в порядке?

Dave thought about it seriously while his toast jumped up. "Then you still say 'Yeah, you?'" he said. "And then we have a cup of tea, and after the second cup you tell me what's wrong."

Дейв серьёзно задумался, пока из тостера выпрыгивал хлеб.

— Всё равно говоришь: «Ага, а ты?» — сказал он. — А потом мы пьём чай, и после второй чашки ты рассказываешь, что случилось.

Dave had already decided that "Katya" was too long for breakfast. She was "Kat" now. She did not mind. It was better than "Yekat-something".

Дейв уже решил, что «Катя» — слишком длинно для завтрака, и теперь она была «Кэт». Катя не возражала. Это было лучше, чем «Екат-как-его-там».

* * *

Larkfield Primary School was a ten-minute walk from the yellow door. Lily walked with her, in a grey skirt, a white shirt and a dark green jumper with the school badge — a small bird — on the front. All the children wore the same green jumper. At home in Yekaterinburg there had been no uniform at Katya's school, and she watched in surprise as a river of green flowed in through the gate.

До школы Ларкфилд от жёлтой двери было десять минут пешком. Лили шла рядом — в серой юбке, белой рубашке и тёмно-зелёном джемпере со школьной эмблемой: маленькой птичкой на груди. Все дети были в одинаковых зелёных джемперах. В Катиной школе в Екатеринбурге формы не было, и она с удивлением смотрела, как в ворота течёт зелёная река.

At the gate stood a woman in a bright yellow coat with a big round sign on a stick. The sign said STOP — CHILDREN. She stepped into the road, held up the sign, and all the cars stopped.

У ворот стояла женщина в ярко-жёлтом плаще с большим круглым знаком на палке. На знаке было написано: STOP — CHILDREN. Она вышла на дорогу, подняла знак — и все машины остановились.

"That's Mrs Bell," said Lily. "She's the lollipop lady."

— Это миссис Белл, — сказала Лили. — Она «леденцовая тётя».

"The… lollipop lady?"

— Леденцовая… тётя?

"Because the sign looks like a lollipop. Obviously."

— Потому что знак похож на леденец на палочке. Это же очевидно.

"Morning, Lily," said Mrs Bell. "Bit nippy today, isn't it?"

— Доброе утро, Лили, — сказала миссис Белл. — Свежо сегодня, да?

"Bit nippy," agreed Lily.

— Свежо, — согласилась Лили.

Katya did not know the word "nippy". She smiled and said nothing, and decided to look it up later.

Слова «nippy» Катя не знала. Она улыбнулась, промолчала и решила потом посмотреть в словаре.

* * *

The headteacher, Mrs Rowe, was a small woman with silver hair and very fast shoes. She showed Katya the hall, the library, the dinner hall that smelled of baked potatoes, and the playground, where two hundred children in green were running in two hundred different directions.

Директор, миссис Роу, оказалась невысокой женщиной с серебристыми волосами и очень быстрой походкой. Она показала Кате актовый зал, библиотеку, столовую, где пахло печёной картошкой, и площадку, на которой двести детей в зелёном бегали в двухстах разных направлениях.

"You'll be with Miss Clarke in Year Four," said Mrs Rowe. "Lovely class. A bit lively. You'll be fine."

— Вы будете с мисс Кларк в четвёртом классе, — сказала миссис Роу. — Чудесный класс. Немного бойкий. Вы справитесь.

Miss Clarke — "Call me Amy, please, I'm only twenty-four" — had red hair, a laugh you could hear from the other end of the corridor and a coffee mug that said WORLD'S OKAYEST TEACHER. She liked Katya immediately, and Katya liked her too.

Мисс Кларк — «Зовите меня Эми, пожалуйста, мне всего двадцать четыре» — была рыжая, смеялась так, что слышно было в другом конце коридора, и пила кофе из кружки с надписью «САМАЯ СРЕДНЕНЬКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА В МИРЕ». Катя ей сразу понравилась, и это было взаимно.

The children sat on the carpet and stared at Katya with great interest.

Дети сидели на ковре и с огромным интересом разглядывали Катю.

"This is Miss Belova," said Amy. "She's come all the way from Russia to help us this year. Does anyone have a question for her?"

— Это мисс Белова, — сказала Эми. — Она приехала из самой России и весь этот год будет нам помогать. У кого-нибудь есть вопросы?

Twenty-eight hands went up.

Вверх взметнулись двадцать восемь рук.

"Is it cold in Russia?"

— А в России холодно?

"Yes, in winter. Sometimes minus thirty."

— Зимой да. Бывает и минус тридцать.

There was a gasp, the kind of gasp you hear at a magic show.

Класс ахнул — так ахают на представлении фокусника.

"Have you got a bear?"

— А у вас есть медведь?

"No. Sorry."

— Нет. Извините.

"Do you know the Queen?" asked a small boy called Alfie, and the girl next to him said, "There isn't a queen any more, it's a king, you idiot," and Amy said, "Words, Poppy," in a tone of voice that Katya decided she must learn.

— А вы знаете королеву? — спросил маленький мальчик по имени Алфи, а соседка ему сказала: «Нет больше королевы, теперь король, дурачок», — и Эми произнесла: «Поппи, следи за языком», — таким тоном, что Катя решила непременно его перенять.

All morning the children called her "Miss". Not "Miss Belova" — just "Miss". "Miss, I need the toilet." "Miss, he took my rubber." "Miss, Miss, Miss, look." At first it felt strange, like being called "Woman". Then, by lunchtime, she began to like it. "Miss" was hers.

Всё утро дети звали её «мисс». Не «мисс Белова», а просто «мисс». «Мисс, можно в туалет?» «Мисс, он взял мою стёрку». «Мисс, мисс, мисс, смотрите!» Сначала это казалось странным, будто её окликали: «Женщина!» Но к обеду ей уже нравилось. «Мисс» — это теперь была она.

* * *

In the staff room at lunch Katya noticed something. Every conversation started in the same way.

В учительской за обедом Катя кое-что заметила. Каждый разговор начинался одинаково.

"Turned out nice, hasn't it?"

— Распогодилось, да?

"Lovely. Though they say rain later."

— Чудесно. Хотя к вечеру обещают дождь.

"They always say rain later."

— Они всегда обещают дождь к вечеру.

It was like a password. You said something about the weather, the other person agreed, and then the door was open and you could talk about anything: children, husbands, the price of petrol, the new photocopier that ate paper. Nobody really cared about the weather. The weather was just the key.

Это было как пароль. Ты говоришь что-нибудь о погоде, собеседник соглашается — и дверь открыта, можно говорить о чём угодно: о детях, о мужьях, о ценах на бензин, о новом ксероксе, который жуёт бумагу. По-настоящему погода никого не волновала. Погода была просто ключом.

A tall man with brown hair and a cardigan with a hole in one elbow sat down next to her with a cheese sandwich.

Рядом с ней сел высокий шатен в кардигане с дыркой на локте и с бутербродом с сыром.

"You must be the new assistant. Ben Fletcher. Year Six, next door to you." He shook her hand. "Grim out there this morning, wasn't it?"

— Вы, наверное, новый ассистент. Бен Флетчер, шестой класс, через стенку от вас. — Он пожал ей руку. — Мерзкая утром была погода, правда?

He said "up" and "but" so that they rhymed with "put", and he sounded different from everyone else in the room. Katya had studied British accents at university — but on a recording, slowly, with a teacher. Real life was faster.

«Up» и «but» он произносил так, что они рифмовались с «put», — «уп», «бут», — и звучал совсем не так, как все остальные в комнате. В университете Катя изучала британские акценты — но по записям, медленно, с преподавателем. В жизни всё было быстрее.

"You are not from Oxford," she said.

— Вы не из Оксфорда, — сказала она.

Ben laughed. "Is it that obvious? Yorkshire. Up north. Where the weather's properly grim, not this soft southern stuff."

Бен рассмеялся.

— Так заметно? Йоркшир. Север. Там погода по-настоящему мерзкая, не то что ваши южные нежности.

"In Yekaterinburg," said Katya, "in January it is minus thirty."

— В Екатеринбурге, — сказала Катя, — в январе минус тридцать.

Ben put down his sandwich and looked at her with new respect.

Бен отложил бутерброд и посмотрел на неё с новым уважением.

"Right," he said. "You win. I'll never complain again." He thought for a moment. "That's a lie, obviously. I'm English. But I'll complain more quietly."

— Ладно, — сказал он. — Вы победили. Больше никогда не буду жаловаться. — Он подумал. — Вру, конечно. Я англичанин. Но буду жаловаться потише.

* * *

Then there was the problem of "not bad" and "quite good".

Потом обнаружилась проблема с «not bad» и «quite good».

When Amy tasted the school lunch — a fish pie — she said, "Ooh, not bad," and ate all of it and asked for more. So "not bad" meant very good.

Попробовав школьный обед — рыбный пирог, — Эми сказала: «О, неплохо», съела всё и попросила добавки. Значит, «неплохо» означало «очень хорошо».

But when Mrs Rowe looked at a boy's poster about the Romans, with three spelling mistakes in the title, she said, "Quite good, Jayden. Quite good," and Jayden's face fell. So "quite good" meant… not very good.

А когда миссис Роу посмотрела на плакат одного мальчика про римлян — с тремя ошибками в заголовке — и сказала: «Довольно неплохо, Джейден. Довольно неплохо», — лицо у Джейдена вытянулось. Значит, «довольно неплохо» означало… не очень.

And when Amy asked Ben about the new photocopier, Ben said, "It's… interesting," and everybody laughed. So "interesting" meant terrible.

А когда Эми спросила Бена про новый ксерокс, Бен ответил: «Он… интересный», — и все засмеялись. Значит, «интересный» означало «ужасный».

"It's a code," Katya told Amy in the corridor. "The whole language is a code."

— Это шифр, — сказала Катя Эми в коридоре. — Весь язык — это шифр.

"Oh, completely," said Amy happily. "Don't worry. You'll crack it. Or you won't, and we'll love you anyway."

— О, абсолютно, — радостно согласилась Эми. — Не переживай. Ты его разгадаешь. А не разгадаешь — мы тебя всё равно будем любить.

* * *

At half past three the children ran out of the gate like water out of a bath. Mrs Bell was there again in her yellow coat, with her lollipop.

В половине четвёртого дети хлынули из ворот, как вода из ванны. У ворот снова стояла миссис Белл в жёлтом плаще, со своим «леденцом».

Katya took a deep breath. She had checked the word "nippy" on her phone at lunch. It meant "a little cold". And the sky, she noticed, had turned grey again.

Катя глубоко вдохнула. За обедом она посмотрела в телефоне слово «nippy». Оно значило «прохладно, зябко». А небо, заметила она, снова посерело.

"Afternoon, Mrs Bell," she said. "Bit nippy now, isn't it? They say rain later."

— Добрый день, миссис Белл, — сказала она. — Что-то свежо стало, правда? К вечеру обещают дождь.

Mrs Bell's whole face lit up. "Oh, they always say rain later, love," she said. "But you're right, it's turned. My knees can feel it. You're the Russian girl, aren't you? How are you finding it? Settling in?"

Миссис Белл просияла.

— Ой, милая, они всегда обещают дождь к вечеру, — сказала она. — Но вы правы, похолодало. Колени-то мои чуют. Вы та девушка из России, да? Ну как вам у нас? Обживаетесь?

And for ten minutes, while Lily pulled at Katya's sleeve, Mrs Bell told her about her knees, her daughter in Swindon, her grandson who was learning the trumpet, and the best place in Headington to buy cheap shoes. Katya understood about seventy per cent of it. It was the best conversation she had had all day.

И десять минут, пока Лили дёргала Катю за рукав, миссис Белл рассказывала ей про свои колени, про дочь в Суиндоне, про внука, который учится играть на трубе, и про лучшее место в Хедингтоне, где можно купить недорогую обувь. Катя поняла процентов семьдесят. Это был лучший разговор за весь день.

"You see?" said Lily on the way home. "You did weather. Now she likes you."

— Видишь? — сказала Лили по дороге домой. — Ты поговорила про погоду. Теперь ты ей нравишься.

* * *

That evening, in her room under the roof, Katya opened her notebook.

Вечером в своей комнате под крышей Катя открыла блокнот.

4. "You alright?" is not a question. It is "hello". Answer: "Yeah, you?"

5. The weather is not a topic. It is a key that opens any door.

6. "Not bad" = very good. "Quite good" = not very good. "Interesting" = terrible. Be careful.

4. «You alright?» — это не вопрос, а «привет». Ответ: «Ага, а ты?»

5. Погода — не тема для разговора. Это ключ, который открывает любую дверь.

6. «Неплохо» = очень хорошо. «Довольно неплохо» = так себе. «Интересно» = ужасно. Осторожно.

Downstairs, Dave shouted up the stairs: "Kat! Tea?"

Снизу Дейв крикнул:

— Кэт! Чаю?

"Yeah, you?" she shouted back — and then laughed, because that was the wrong answer, and because it didn't matter at all.

— Ага, а ты? — крикнула она в ответ — и рассмеялась, потому что ответ был невпопад, и потому что это было совершенно неважно.

STORY 3

The Pub Quiz

Викторина в пабе

"Pub quiz tonight," said Amy on Friday afternoon, as the last child ran out of the classroom. "Staff team. You're coming. That's not a question."

— Сегодня викторина в пабе, — сказала Эми в пятницу днём, когда последний ребёнок выбежал из класса. — Команда учителей. Ты идёшь. Это не вопрос.

"What is a pub quiz?"

— А что такое викторина в пабе?

Amy stared at her. "Oh, Katya. Oh, you poor thing. Nobody's told you." She put a hand on Katya's shoulder like a doctor with bad news. "It's the most important thing in English culture. More important than the King. You sit in a pub with your friends, a man with a microphone asks questions, you write the answers on a piece of paper, you argue, you lose. Every Thursday, every Friday, in every pub in the country."

Эми уставилась на неё.

— Ох, Катя. Бедняжка. Тебе никто не сказал. — Она положила ей руку на плечо, как врач, сообщающий плохие новости. — Это самое важное в английской культуре. Важнее короля. Сидишь в пабе с друзьями, мужчина с микрофоном задаёт вопросы, вы пишете ответы на бумажке, спорите и проигрываете. Каждый четверг и каждую пятницу, в каждом пабе страны.

"And if you win?"

— А если выиграть?

"Nobody wins," said Amy. "Well — Gary's team wins. Gary's team always wins. But one day…" She looked into the distance. "One day."

— Никто не выигрывает, — сказала Эми. — Ну, то есть выигрывает команда Гэри. Команда Гэри выигрывает всегда. Но однажды… — Она устремила взгляд вдаль. — Однажды.

* * *

The Mason's Arms was a low white building at the end of a quiet street, with flowers in baskets by the door and a painted sign that showed two hands holding a hammer. Inside it was warm and dark and smelled of wood, beer and chips. There was a fire in the fireplace, a dog asleep in front of it, and old photographs of Headington on every wall.

«Герб каменщиков» — невысокое белое здание в конце тихой улицы, с цветами в подвесных корзинах у двери и расписной вывеской, где две руки держали молоток. Внутри было тепло и сумрачно, пахло деревом, пивом и картошкой фри. В камине горел огонь, перед ним спала собака, а все стены были увешаны старыми фотографиями Хедингтона.

Katya was early. She sat down at a free table by the window, put her bag on the chair next to her and waited for a waiter.

Катя пришла раньше всех. Она села за свободный столик у окна, положила сумку на соседний стул и стала ждать официанта.

She waited five minutes. She waited ten. Nobody came. People walked past her to a long wooden counter, said something to the man behind it, and came back with glasses. Nobody looked at Katya. She began to think that perhaps the pub was closed, or perhaps this table was special, or perhaps she was invisible.

Она подождала пять минут. Потом десять. Никто не подходил. Люди проходили мимо неё к длинной деревянной стойке, что-то говорили мужчине за ней и возвращались с бокалами. На Катю никто не смотрел. Она начала думать, что паб, может быть, закрыт, или этот столик какой-то особенный, или она стала невидимкой.

"Katya!" Amy came in with Ben and two other teachers — Mr Shah, who taught Year Three and was very good at maths, and Mrs Doyle, who was sixty and knew every song from the 1970s. "What are you doing? Have you got a drink?"

— Катя! — В паб вошла Эми с Беном и ещё двумя учителями: мистером Шахом, который вёл третий класс и был силён в математике, и миссис Дойл — ей было шестьдесят, и она знала все песни семидесятых. — Ты чего сидишь? У тебя есть что выпить?

"I am waiting for the waiter."

— Я жду официанта.

There was a silence. Then all four of them laughed so loudly that the dog by the fire opened one eye.

Повисла тишина. Потом все четверо расхохотались так громко, что собака у камина приоткрыла один глаз.

"There's no waiter, love," said Mrs Doyle kindly. "You go to the bar. You stand there, you look at the barman, and when he looks at you, you order."

— Тут нет официанта, милая, — ласково сказала миссис Дойл. — Идёшь к стойке. Стоишь, смотришь на бармена, а когда он посмотрит на тебя — заказываешь.

"But there is no queue," said Katya. "How does he know who is first?"

— Но там нет очереди, — сказала Катя. — Как он понимает, кто первый?

"There is a queue," said Ben. "You just can't see it. It's an invisible queue. Everybody knows who came before them and who came after. The barman knows too. If you push in, nobody says anything, but everybody remembers. For ever."

— Очередь есть, — сказал Бен. — Просто её не видно. Это невидимая очередь. Каждый знает, кто пришёл до него и кто после. И бармен тоже знает. Если пролезешь вперёд, никто ничего не скажет, но запомнят все. Навсегда.

"And don't wave your money," added Mr Shah. "Very rude."

— И не размахивай деньгами, — добавил мистер Шах. — Очень невежливо.

"Come on," said Ben. "First round's on me. What are you having?"

— Пойдём, — сказал Бен. — Первый круг за мной. Что будешь?

* * *

At the bar Katya looked at a long row of tall handles with names on them: Old Speckled Hen, Hobgoblin, Doom Bar, Proper Job. They sounded like characters from a children's book.

У стойки Катя увидела длинный ряд высоких рукояток с названиями: «Старая пёстрая курица», «Хобгоблин», «Дум Бар», «Отличная работа». Звучало как имена персонажей из детской книжки.

"A beer, please," she said to the barman.

— Пиво, пожалуйста, — сказала она бармену.

"Which one, love?"

— Какое, милая?

"Um. The hen," said Katya, because she liked the name.

— Э-э… Курицу, — сказала Катя, потому что ей понравилось название.

"Pint or half?"

— Пинту или половинку?

She had no idea how big a pint was. "Pint," she said bravely.

Сколько это — пинта, Катя понятия не имела.

— Пинту, — храбро сказала она.

It was very big. It was more than half a litre, and it was brown, not cold, and almost without bubbles. She tasted it carefully. It tasted of bread and nuts and something like toffee. It was strange, and then it was not strange, and by the third sip she understood why people liked it.

Пинта оказалась очень большой — больше пол-литра. Пиво было тёмное, не холодное и почти без пузырьков. Катя осторожно попробовала. Оно отдавало хлебом, орехами и чем-то вроде ириски. Было странно, а потом перестало быть странно, и к третьему глотку она поняла, за что его любят.

Back at the table, Amy explained the rules of rounds. "Ben bought this round. So the next person buys the next round. Then the next person. Everybody buys one. That's fair."

Вернувшись за столик, Эми объяснила правила «кругов».

— Этот круг купил Бен. Значит, следующий круг покупает следующий человек. Потом — следующий. Каждый покупает по разу. Это честно.

"And if I do not want to drink five pints?"

— А если я не хочу выпить пять пинт?

"Then you have a lemonade in between," said Mr Shah, who was drinking orange juice. "Nobody minds what you drink. Everybody minds if you don't buy your round."

— Тогда в промежутке берёшь лимонад, — сказал мистер Шах, который пил апельсиновый сок. — Никому нет дела, что ты пьёшь. Но всем есть дело, если ты не купишь свой круг.

Katya made a mental note. She liked the system. It was like a small, polite democracy.

Катя взяла это на заметку. Система ей понравилась. Это было похоже на маленькую вежливую демократию.

* * *

At eight o'clock a man with a big grey beard tapped the microphone. "Good evening, Mason's Arms!" Everyone cheered. "Round one — general knowledge. Pens ready."

В восемь часов мужчина с большой седой бородой постучал по микрофону.

— Добрый вечер, «Герб каменщиков»! — Все радостно зашумели. — Первый раунд — общие знания. Ручки наготове.

Their team was called "The Staff Room". Gary's team, at the next table, was called "Quizteama Aguilera". Katya did not understand the joke, and Amy said she would explain it another day, maybe in a year.

Их команда называлась «Учительская». Команда Гэри за соседним столом — «Квизтина Агилера». Шутку Катя не поняла, и Эми пообещала объяснить её как-нибудь в другой раз — может быть, через год.

The first questions were easy for Katya. The capital of Australia? Canberra. The longest river in Europe? The Volga — and she said it with some pride. How many wives did Henry the Eighth have?

Первые вопросы оказались для Кати лёгкими. Столица Австралии? Канберра. Самая длинная река Европы? Волга — и Катя произнесла это с некоторой гордостью. Сколько жён было у Генриха Восьмого?

"Six," said Katya. "Catherine of Aragon, Anne Boleyn, Jane Seymour, Anne of Cleves, Catherine Howard, Catherine Parr. Divorced, beheaded, died, divorced, beheaded, survived."

— Шесть, — сказала Катя. — Екатерина Арагонская, Анна Болейн, Джейн Сеймур, Анна Клевская, Екатерина Говард, Екатерина Парр. Развёлся, казнил, умерла, развёлся, казнил, пережила.

The team looked at her in silence.

Команда молча смотрела на неё.

"How do you know that?" said Ben. "I'm a history teacher and I can't do that."

— Откуда ты это знаешь? — спросил Бен. — Я историю преподаю, и то так не могу.

"Third year of university. We had an exam."

— Третий курс университета. У нас был экзамен.

But then came round two: sport and television. "Which football club is known as the Toffees?" "Who lives at number thirteen, Coronation Street?" "Which team won the FA Cup in 1988?" Katya sat with her pen in the air and understood nothing at all. She did not even understand the questions. But Mrs Doyle knew every television answer, and Mr Shah knew every football one, and they wrote and argued and crossed things out, and the paper began to look like a battlefield.

Но тут начался второй раунд — спорт и телевидение. «Какой футбольный клуб называют „Ирисками“?» «Кто живёт в доме номер тринадцать на Коронейшн-стрит?» «Какая команда выиграла Кубок Англии в 1988 году?» Катя сидела с занесённой ручкой и не понимала ровным счётом ничего. Даже вопросов не понимала. Зато миссис Дойл знала все ответы про телевизор, а мистер Шах — все ответы про футбол, и они писали, спорили и зачёркивали, и листок стал похож на поле боя.

"It's a team," said Amy, seeing Katya's face. "You don't have to know everything. Nobody knows everything. Except Gary."

— Это же команда, — сказала Эми, увидев Катино лицо. — Тебе не нужно знать всё. Никто не знает всё. Кроме Гэри.

* * *

At half past nine the man with the beard read the scores. Gary's team: thirty-eight. The Staff Room: thirty-eight.

В половине десятого бородач объявил результаты. Команда Гэри — тридцать восемь. «Учительская» — тридцать восемь.

The pub went quiet. Gary, a thin man in glasses, turned round slowly and looked at their table.

Паб затих. Гэри — худой мужчина в очках — медленно обернулся и посмотрел на их столик.

"A tie!" said the man with the beard. "So — tie-breaker. One question. Nearest answer wins. Here we go." He looked at his card. "How long, in kilometres, is the Trans-Siberian Railway, from Moscow to Vladivostok?"

— Ничья! — объявил бородач. — Значит, дополнительный вопрос. Один. Побеждает самый близкий ответ. Итак… — Он посмотрел в карточку. — Какова длина Транссибирской магистрали от Москвы до Владивостока в километрах?

Four heads turned to Katya at the same moment.

Четыре головы одновременно повернулись к Кате.

She did not need to think. Every child in Yekaterinburg knew that the railway went through their city — and Katya, who had loved maps since she was seven, knew its length by heart. She also knew that there was a white stone post near the city marking the line between Europe and Asia. She had stood there on a school trip, one foot in each part of the world.

Ей не нужно было думать. Каждый ребёнок в Екатеринбурге знал, что магистраль проходит через их город, а Катя, которая с семи лет обожала карты, знала её длину наизусть. Знала она и то, что под городом стоит белый каменный столб — граница между Европой и Азией. Катя стояла у него на школьной экскурсии — одной ногой в одной части света, другой в другой.

She wrote: 9,289.

Она написала: 9289.

"Nine thousand two hundred and eighty-nine," read the man with the beard a minute later. "Spot on. Unbelievable. The winners tonight — The Staff Room!"

— Девять тысяч двести восемьдесят девять, — прочитал бородач через минуту. — Точь-в-точь. Невероятно. Сегодня побеждает «Учительская»!

Amy screamed. Mrs Doyle hugged Katya so hard that her pint nearly fell over. Mr Shah shook her hand very seriously. Ben just looked at her and shook his head and smiled. And Gary, from the next table, raised his glass to her — slowly, with respect, like one warrior to another.

Эми завизжала. Миссис Дойл обняла Катю так крепко, что её пинта чуть не опрокинулась. Мистер Шах очень серьёзно пожал ей руку. Бен просто смотрел на неё, качал головой и улыбался. А Гэри за соседним столом поднял в её честь бокал — медленно, с уважением, как воин воину.

The prize was a twenty-pound bar voucher. Katya took it to the bar, stood in the invisible queue, did not wave anything, waited for the barman to look at her, and said, "A round, please. For The Staff Room."

Приз — ваучер на двадцать фунтов на напитки в баре. Катя отнесла его к стойке, встала в невидимую очередь, ничем не размахивала, дождалась, пока бармен посмотрит на неё, и сказала:

— Круг, пожалуйста. Для «Учительской».

It was the best English sentence she had ever said.

Это была лучшая английская фраза в её жизни.

At eleven o'clock the barman rang a big brass bell and shouted, "Last orders!" and Katya, who had read about this in a hundred English novels, finally heard it with her own ears.

В одиннадцать бармен ударил в большой медный колокол и крикнул: «Последние заказы!» — и Катя, читавшая об этом в сотне английских романов, наконец услышала это собственными ушами.

* * *

7. Nobody comes to your table in a pub. Go to the bar. There is a queue — you just can't see it.

8. If someone buys you a drink, you buy the next one. This is the law.

9. The English know everything about football and television. I know everything about Henry the Eighth. Together we are a team.

7. В пабе к столику никто не подойдёт. Иди к стойке. Очередь там есть — просто её не видно.

8. Если тебя угостили, следующий круг покупаешь ты. Это закон.

9. Англичане знают всё про футбол и телевизор. Я знаю всё про Генриха Восьмого. Вместе мы команда.

STORY 4

The Full English

Полный английский

From Monday to Friday, breakfast at the Pembertons' house took about four minutes. Priya ate a bowl of porridge standing up, because she had to be at the hospital by half past seven. Lily ate cereal out of a box with a cartoon tiger on it. Dave ate two pieces of toast with marmalade on the way to the door, and usually came back for his keys.

С понедельника по пятницу завтрак у Пембертонов занимал минуты четыре. Прия съедала тарелку овсянки стоя: к половине восьмого ей нужно было быть в больнице. Лили ела хлопья из коробки с мультяшным тигром. Дейв съедал два тоста с апельсиновым джемом по пути к двери — и обычно возвращался за ключами.

On the first Wednesday Lily held out a piece of toast to Katya. It was covered with something thin, dark brown and shiny.

В первую же среду Лили протянула Кате тост, намазанный чем-то тонким, тёмно-коричневым и блестящим.

"Try it," she said. "It's Marmite. You either love it or you hate it. That's what the advert says."

— Попробуй, — сказала она. — Это мармайт. Его или любят, или ненавидят. Так в рекламе говорят.

Katya expected chocolate. She took a big bite.

Катя решила, что это шоколад, и откусила побольше.

It was not chocolate. It was salty — very, very salty — and strong, and tasted like the smell of a brewery. Her eyes filled with tears. She tried to look polite. She was not successful.

Это был не шоколад. Это было что-то солёное — очень-очень солёное — и резкое, а на вкус напоминало запах пивоварни. На глаза навернулись слёзы. Катя постаралась сохранить вежливое выражение лица. Получилось плохо.

"Hate," said Lily, satisfied, writing something on her hand with a pen. "That's three hates and one love in this house. Dad's the love. He's weird."

— Ненавидит, — удовлетворённо сказала Лили и что-то записала ручкой на руке. — В этом доме три «ненавижу» и одно «люблю». «Люблю» — это папа. Он странный.

"I heard that," said Dave from the hall.

— Я всё слышал, — донеслось из прихожей.

* * *

But Saturday was different. On Saturday, Priya told her, Dave cooked.

Но суббота — другое дело. В субботу, сказала Прия, готовил Дейв.

"He only cooks one thing," she said. "But he cooks it very well. And he cooks it with great seriousness. Don't talk to him while he's doing the eggs."

— Он готовит только одно блюдо, — сказала она. — Зато очень хорошо. И с огромной серьёзностью. Не разговаривай с ним, когда он жарит яйца.

At nine o'clock on Saturday morning Katya came down and found the kitchen full of smoke and the radio playing old songs. Dave stood at the cooker with three frying pans, a pot and a wooden spoon, like a man playing a complicated musical instrument. He wore an apron that said KISS THE COOK, which Priya had bought him as a joke twelve years ago and which he wore every week without any sense of humour at all.

В девять утра в субботу Катя спустилась и обнаружила кухню в дыму, а по радио играли старые песни. Дейв стоял у плиты с тремя сковородками, кастрюлькой и деревянной ложкой — как человек, играющий на сложном музыкальном инструменте. На нём был фартук с надписью «ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА» — Прия подарила его в шутку двенадцать лет назад, и Дейв надевал его каждую неделю без тени юмора.

"Sit down, Kat," he said, without looking round. "You're about to have your first full English. This is a big moment. Lily, plates."

— Садись, Кэт, — сказал он, не оборачиваясь. — Сейчас у тебя будет первый полный английский завтрак. Это важный момент. Лили, тарелки.

Lily put a plate in front of Katya. It was a big plate. Then Dave began to fill it.

Лили поставила перед Катей тарелку. Большую тарелку. И Дейв начал её наполнять.

Two rashers of bacon — not thin and crispy like in American films, but thick, pink and soft, with a little fat at the edge. Two sausages, fat and brown and shining. A fried egg with a perfect yellow centre. Half a grilled tomato. A spoonful of mushrooms. A triangle of fried bread, golden in oil. Something round and almost black. And then — Katya watched with growing surprise — a big spoonful of baked beans in orange tomato sauce, right next to the egg.

Два ломтика бекона — не тонкого и хрустящего, как в американских фильмах, а толстого, розового и мягкого, с полоской жира по краю. Две сосиски — толстые, румяные, блестящие. Яичница-глазунья с идеальным жёлтым центром. Половинка жареного помидора. Ложка грибов. Треугольник хлеба, обжаренного в масле до золотистого цвета. Что-то круглое и почти чёрное. А потом — Катя смотрела со всё большим изумлением — большая ложка фасоли в оранжевом томатном соусе, прямо рядом с яйцом.

"Beans?" she said. "For breakfast?"

— Фасоль? — переспросила она. — На завтрак?

"Of course beans," said Dave. "It's not a full English without beans. That's just a sad English."

— Конечно, фасоль, — сказал Дейв. — Без фасоли это не полный английский. Это просто грустный английский.

"Ketchup or brown sauce?" asked Lily, holding up two bottles.

— Кетчуп или коричневый соус? — спросила Лили, держа в руках две бутылки.

"What is brown sauce?"

— А что такое коричневый соус?

"It's brown," said Lily, "and it's sauce."

— Он коричневый, — объяснила Лили, — и это соус.

This, Katya later learned, was the only explanation anyone in England could give. Brown sauce was brown and it was sauce. It tasted sweet and sour and a little like dates and vinegar. Dave put it on everything. Priya said it was disgusting. They had been arguing about it since their wedding.

Позже Катя убедилась, что никто в Англии не может объяснить лучше. Коричневый соус был коричневый, и это был соус. На вкус — кисло-сладкий, чуть-чуть похожий на финики с уксусом. Дейв поливал им всё. Прия говорила, что это гадость. Они спорили об этом со дня свадьбы.

* * *

Katya ate slowly. The bacon was salty and good. The sausage was soft inside, with herbs. The egg ran into the beans, and the beans ran into the fried bread, and somehow it all worked together. It was too much food, much too much — it was the kind of breakfast that makes lunch unnecessary — but it was warm and happy food, Saturday food.

Катя ела не спеша. Бекон был солоноватый и вкусный. Сосиска внутри мягкая, с травами. Желток растекался по фасоли, фасоль — по жареному хлебу, и всё это каким-то образом прекрасно сочеталось. Еды было слишком много, гораздо больше, чем нужно, — после такого завтрака обед становится лишним, — но это была тёплая, радостная еда. Субботняя.

Then she came to the round black thing. She cut a piece. It was soft and crumbly, with little white bits inside, and it tasted rich and spicy and familiar.

Наконец она добралась до круглой чёрной штуки. Отрезала кусочек. Он был мягкий, рассыпчатый, с белыми крупинками внутри, а на вкус — насыщенный, пряный и почему-то знакомый.

Dave and Lily were watching her closely. Too closely.

Дейв и Лили внимательно за ней наблюдали. Слишком внимательно.

"Do you like it?" asked Dave.

— Нравится? — спросил Дейв.

"Yes, very much. What is it?"

— Да, очень. А что это?

"Black pudding," said Dave, and waited.

— Чёрный пудинг, — сказал Дейв и выждал паузу.

"It's made of blood," said Lily, who could not wait. "Pig's blood. And fat. And oats. Blood."

— Он из крови, — не выдержала Лили. — Из свиной крови. И жира. И овсянки. Из крови!

They both leaned forward, ready for her face to change. In their experience, this was the moment when visitors from abroad put down their forks and went a little green.

Оба подались вперёд, ожидая, что у Кати изменится лицо. По их опыту, именно в этот момент гости из-за границы откладывали вилку и слегка зеленели.

Katya ate another piece.

Катя отрезала ещё кусочек.

"In Russia we have this too," she said. "My grandmother made it in the village. Krovyanka. With buckwheat, not oats. Hers was better." She thought for a moment. "Sorry. But it was."

— В России такое тоже есть, — сказала она. — Бабушка делала в деревне. Кровянка. Только с гречкой, а не с овсянкой. У неё было вкуснее. — Она подумала. — Простите. Но правда вкуснее.

Dave sat back with his mouth open. Lily looked disappointed for one second and then delighted.

Дейв откинулся на спинку стула с открытым ртом. Лили на секунду расстроилась — а потом пришла в восторг.

"Mum!" she shouted up the stairs. "Katya's not scared of black pudding! Her granny made it! With blood!"

— Мам! — закричала она наверх. — Катя не боится чёрного пудинга! Его делала её бабушка! Из крови!

"Lovely, darling," came Priya's sleepy voice. "Tell Dad to save me a sausage."

— Чудесно, солнышко, — донёсся сонный голос Прии. — Скажи папе, пусть оставит мне сосиску.

* * *

After breakfast nobody could move. They sat at the table with more tea, and Dave asked Katya what people ate for breakfast in Russia.

После завтрака никто не мог пошевелиться. Все сидели за столом за очередной чашкой чая, и Дейв спросил, что едят на завтрак в России.

"Porridge," she said. "Buckwheat, oats, semolina. Eggs. Bread with cheese and sausage. Pancakes. And syrniki."

— Кашу, — сказала Катя. — Гречку, овсянку, манку. Яйца. Бутерброды с сыром и колбасой. Блины. И сырники.

"What's syrniki?"

— А что такое сырники?

Katya tried to explain. Little round pancakes, made from tvorog, with an egg, a little flour and a little sugar, fried in butter until golden and eaten with sour cream or jam. "The best breakfast in the world," she said. "Better than a full English. Sorry."

Катя попыталась объяснить. Маленькие круглые оладушки из творога — с яйцом, капелькой муки и сахара, — их жарят на сливочном масле до золотистой корочки и едят со сметаной или вареньем.

— Лучший завтрак в мире, — сказала она. — Лучше полного английского. Простите.

"That," said Dave, "is a very serious thing to say in this kitchen." He folded his arms. "Prove it. Next Saturday. You cook."

— Это, — сказал Дейв, — очень серьёзное заявление для этой кухни. — Он скрестил руки на груди. — Докажи. В следующую субботу. Готовишь ты.

* * *

The problem was tvorog.

Проблема была в твороге.

Katya went to three supermarkets. She found cream cheese, cottage cheese, ricotta, mascarpone and a hundred kinds of yoghurt. She did not find tvorog. The cottage cheese was too wet and too salty. The ricotta was too soft. She stood in the dairy aisle and felt, for the first time, a little homesick — not for a city or a person, but for a white, crumbly, ordinary thing that every shop at home had sold for her whole life.

Катя обошла три супермаркета. Нашла сливочный сыр, зернёный творог, рикотту, маскарпоне и сотню разных йогуртов. Творога не нашла. Зернёный был слишком мокрый и слишком солёный. Рикотта — слишком мягкая. Катя стояла у молочных полок и впервые немного затосковала по дому — не по городу и не по человеку, а по белому, рассыпчатому, самому обычному продукту, который всю её жизнь продавался в любом магазине.

It was Amy who saved her. "Polish shop," she said at once. "Cowley Road. They've got everything. My nan used to buy her pickles there."

Спасла её Эми.

— Польский магазин, — тут же сказала она. — На Каули-роуд. Там есть всё. Моя бабушка покупала там соленья.

The Polish shop was small and full and wonderful. There was black bread, and sunflower oil that smelled of sunflowers, and buckwheat, and pickled cucumbers in big jars, and chocolate sweets with a squirrel on the wrapper that she remembered from childhood. And in the fridge, in a white paper packet, there was twaróg. She held it in both hands like a small treasure. The woman at the till smiled, as if she understood exactly.

Польский магазинчик был маленький, битком набитый и чудесный. Там был чёрный хлеб, и подсолнечное масло, пахнущее семечками, и гречка, и маринованные огурцы в больших банках, и шоколадные конфеты с белкой на обёртке — такие она помнила с детства. А в холодильнике, в белой бумажной пачке, лежал twaróg. Катя взяла его обеими руками, как маленькое сокровище. Женщина на кассе улыбнулась так, будто всё прекрасно поняла.

* * *

The next Saturday Katya wore the KISS THE COOK apron. Dave sat at the table like a judge on a television cooking show, with his arms folded. Lily sat next to him with a notebook. Priya, who had come home from a night shift, sat with her eyes half closed and a cup of tea.

В следующую субботу фартук «ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА» надела Катя. Дейв сидел за столом, как судья в кулинарном телешоу, скрестив руки. Рядом сидела Лили с блокнотом. Прия, только что вернувшаяся с ночной смены, сидела с полузакрытыми глазами и чашкой чая.

Katya fried the syrniki in butter, turning them carefully, until they were golden on both sides. She put them on a plate with sour cream from the Polish shop and a spoonful of strawberry jam.

Катя жарила сырники на сливочном масле, аккуратно переворачивая, пока они не зарумянились с обеих сторон. Выложила на тарелку, добавила сметану из польского магазина и ложку клубничного варенья.

Dave took one bite. Then another. Then he unfolded his arms.

Дейв откусил. Потом ещё. Потом опустил скрещённые руки.

"Well?" said Katya.

— Ну? — спросила Катя.

Dave was quiet for a long moment. "Not bad," he said.

Дейв долго молчал.

— Неплохо, — сказал он.

Katya smiled. She knew now what "not bad" meant.

Катя улыбнулась. Она теперь знала, что значит «неплохо».

Lily ate five. Priya ate three and woke up completely. And it was decided, by four votes to nil, that in the Pemberton house the first Saturday of every month would now be Russian Saturday.

Лили съела пять. Прия — три и окончательно проснулась. И было решено — четырьмя голосами против ни одного, — что в доме Пембертонов первая суббота каждого месяца отныне будет русской субботой.

"But no beans," said Katya.

— Только без фасоли, — сказала Катя.

"We'll see," said Dave.

— Посмотрим, — сказал Дейв.

* * *

10. A full English is not a breakfast. It is a plan for the whole day. You will not need lunch.

11. Marmite: hate. Brown sauce: it's brown and it's sauce.

12. No tvorog in English supermarkets. Go to the Polish shop. The Polish shop has everything, including home.

10. Полный английский — это не завтрак, а план на весь день. Обед не понадобится.

11. Мармайт: ненавижу. Коричневый соус: он коричневый, и это соус.

12. В английских супермаркетах нет творога. Иди в польский магазин. В польском магазине есть всё, даже дом.

STORY 5

Bicycles and Bells

Велосипеды и колокола

In Oxford, Katya decided, there were more bicycles than people. They stood in long rows outside every college, every library and every shop, locked to railings, to lamp posts, to each other. They rang their bells at her when she stepped off the pavement without looking. They flew past her in the rain with students on them, gowns flapping, a cup of coffee in one hand and nothing at all in the other.

В Оксфорде, решила Катя, велосипедов больше, чем людей. Они стояли длинными рядами у каждого колледжа, каждой библиотеки и каждого магазина — пристёгнутые к оградам, к фонарным столбам, друг к другу. Они трезвонили ей вслед, когда она сходила с тротуара, не глядя по сторонам. Они проносились мимо под дождём, а на них сидели студенты в развевающихся мантиях, со стаканчиком кофе в одной руке и ни с чем в другой.

"You need a bike," said Amy. "Everybody in Oxford needs a bike. The buses are always full and the traffic is always terrible, and the city is flat. It's the law of nature."

— Тебе нужен велосипед, — сказала Эми. — Всем в Оксфорде нужен велосипед. Автобусы вечно битком, пробки вечно жуткие, а город плоский. Это закон природы.

So on the second Saturday in October Katya bought one. It was second-hand, from a little shop under a railway bridge, and it was old, green and heavy, with a basket on the front and a bell that went ding in a tired voice. The man in the shop said it had belonged to a professor of ancient Greek. Katya did not know if this was true, but she liked it, and she called the bicycle Socrates.

Так что во вторую субботу октября Катя купила велосипед. Подержанный, в маленькой мастерской под железнодорожным мостом — старый, зелёный и тяжёлый, с корзинкой спереди и звонком, который устало говорил «динь». Мастер сказал, что раньше велосипед принадлежал профессору древнегреческого. Правда ли это, Катя не знала, но ей понравилось, и она назвала велосипед Сократом.

"Lights," said the man, "front and back, after dark. It's the law. And keep left. Always keep left."

— Фонари, — сказал мастер, — спереди и сзади, когда стемнеет. Это закон. И держитесь левой стороны. Всегда держитесь левой.

Keeping left was the hardest part. Her whole body wanted to go right. At every corner she had to say to herself, out loud, "Left, left, left," like a soldier, and people looked at her. But this was Oxford. People in Oxford had seen stranger things than a Russian girl talking to herself on a bicycle called Socrates.

Держаться левой оказалось труднее всего. Всё тело тянуло вправо. На каждом повороте ей приходилось говорить себе вслух: «Левой, левой, левой», как на строевой, и прохожие оборачивались. Но это был Оксфорд. Люди в Оксфорде видали вещи и постраннее, чем русская девушка, разговаривающая сама с собой на велосипеде по имени Сократ.

* * *

Ben had offered to show her the city. "Properly," he said, "not the tourist version. Well — some of the tourist version. You can't come to Oxford and not see the Radcliffe Camera. They'd send you home."

Бен предложил показать ей город.

— По-настоящему, — сказал он. — Не туристическую версию. Ну, немножко туристической тоже. Нельзя приехать в Оксфорд и не увидеть Рэдклифф-Камеру. Тебя отправят домой.

They met at Carfax, the crossroads in the centre of the city, under an old stone tower. At a quarter past the hour two little golden figures on the tower hit the bells with hammers. Katya clapped. Ben looked pleased, as if he had arranged it personally.

Они встретились на Карфаксе — перекрёстке в самом центре, под старой каменной башней. В четверть часа две маленькие золотые фигурки на башне ударили молоточками в колокола. Катя захлопала. Бен выглядел довольным, будто сам всё это устроил.

"First lesson," he said. "There is no 'Oxford University' building. People come here and ask, 'Where's the university?' and the answer is: everywhere. The university is about forty colleges. Each college is like a little village with its own walls, its own chapel, its own dining hall, its own garden and its own rules. Some are eight hundred years old. Some are younger than my dad."

— Урок первый, — сказал он. — Здания под названием «Оксфордский университет» не существует. Сюда приезжают и спрашивают: «А где университет?» А ответ — везде. Университет — это около сорока колледжей. Каждый колледж — как маленькая деревня: свои стены, своя часовня, своя столовая, свой сад и свои правила. Некоторым по восемьсот лет. А некоторые моложе моего папы.

They walked down a narrow street between high golden walls. Through an open gate Katya saw a square of grass so green and so perfect that it looked painted. A sign said: PLEASE DO NOT WALK ON THE GRASS.

Они шли по узкой улочке между высокими золотистыми стенами. В открытые ворота Катя увидела квадратную лужайку — такую зелёную и такую безупречную, что она казалась нарисованной. На табличке было написано: «ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ХОДИТЕ ПО ТРАВЕ».

"Only the fellows can walk on it," said Ben. "The senior professors. Students have to go round. Tourists have to go round. The Prime Minister would have to go round."

— По ней можно ходить только членам колледжа, — объяснил Бен. — Старшим профессорам. Студенты обходят. Туристы обходят. Премьер-министр бы тоже обходил.

"And who is that man?" A man in a dark suit and a bowler hat stood at the gate, watching them.

— А кто этот человек? — У ворот стоял мужчина в тёмном костюме и котелке и внимательно смотрел на них.

"The porter. He guards the college. He knows every student's name, and he knows when they come home at night, and he knows everything. Never argue with a porter."

— Привратник. Он охраняет колледж. Знает каждого студента по имени, знает, кто во сколько вернулся ночью, — в общем, знает всё. Никогда не спорь с привратником.

* * *

They saw the Bridge of Sighs — a small covered bridge over a street, connecting two parts of one college. "It's named after the one in Venice," said Ben, "though it doesn't look anything like it. Typical Oxford."

Они увидели Мост вздохов — небольшой крытый мостик над улицей, соединяющий две части одного колледжа.

— Его назвали в честь венецианского, — сказал Бен, — хотя на тот он совсем не похож. Типичный Оксфорд.

They saw the Radcliffe Camera, a great round building with a dome, standing in the middle of a square like a stone cake on a plate. "It's a library," said Ben. "Everything here is a library, basically."

Они увидели Рэдклифф-Камеру — огромное круглое здание с куполом посреди площади, будто каменный торт на тарелке.

— Это библиотека, — сказал Бен. — Здесь, по сути, всё библиотека.

And they saw the Bodleian Library, the oldest of all, with a big wooden door and a courtyard full of tourists taking photographs.

И они увидели Бодлианскую библиотеку, самую старую из всех, — с огромной деревянной дверью и двором, полным туристов с фотоаппаратами.

"Can I go in and take a book?" asked Katya. For a teacher of English, this was like visiting a cathedral.

— А можно зайти и взять книгу? — спросила Катя. Для учительницы английского это было всё равно что прийти в собор.

"You can go in, with a tour. But you can't take a book out. Nobody can. Not even the King. Charles the First asked to borrow a book in sixteen-something, and they said no." Ben smiled. "And when students get their library card, they have to promise not to bring fire into the library. Out loud. They still do it."

— Зайти можно, с экскурсией. Но вынести книгу нельзя. Никому. Даже королю. Карл Первый в тысяча шестьсот каком-то году попросил книгу на время — и ему отказали. — Бен улыбнулся. — А когда студенты получают читательский билет, они обещают не приносить в библиотеку огонь. Вслух. До сих пор.

"Fire?"

— Огонь?

"Candles. Old rules. Oxford never throws anything away — not books, not buildings, not rules."

— Свечи. Старые правила. Оксфорд никогда ничего не выбрасывает — ни книг, ни зданий, ни правил.

* * *

Then it started to rain — the patient English rain — and Ben took her to the Covered Market.

Тут пошёл дождь — тот самый терпеливый английский дождь, — и Бен повёл её на Крытый рынок.

It was a long, warm hall with a glass roof, full of small shops: a butcher with pheasants hanging in the window, still in their feathers; a shop that sold only cheese; a shop that sold only hats; a café with red tables; and a bakery where a woman was making giant cookies in the window while people watched her like a television.

Это был длинный тёплый зал со стеклянной крышей, полный маленьких лавочек: мясная, где в витрине висели фазаны, ещё в перьях; лавка, где продавали только сыр; лавка, где продавали только шляпы; кафе с красными столиками; и пекарня, где женщина прямо в витрине пекла огромное печенье, а люди смотрели на неё, как в телевизор.

They sat in the café with two mugs of tea and a cookie the size of a plate.

Они сели в кафе с двумя кружками чая и печеньем размером с тарелку.

"Did you know," said Ben, "that Lewis Carroll taught maths here? At Christ Church. He wrote Alice in Wonderland for the daughter of the head of the college. Her name was Alice. And the big dining hall at Christ Church — have you seen the Harry Potter films? The hall at Hogwarts was built to look like it."

— А ты знала, — сказал Бен, — что здесь, в Крайст-Черче, преподавал математику Льюис Кэрролл? Он написал «Алису в Стране чудес» для дочери главы колледжа. Её звали Алиса. А большой обеденный зал в Крайст-Черче — ты смотрела «Гарри Поттера»? Зал в Хогвартсе построили по его образцу.

"And Tolkien," said Katya. "And C. S. Lewis. I know. I read about them when I was fourteen. I wanted to come to Oxford all my life." She looked at the rain on the glass roof. "And now I am here and it is real. It is strange. In books it was always sunny."

— И Толкин, — сказала Катя. — И Клайв Льюис. Знаю. Я читала о них в четырнадцать лет. Я всю жизнь мечтала попасть в Оксфорд. — Она посмотрела на дождь на стеклянной крыше. — И вот я здесь, и всё по-настоящему. Странно. В книгах всегда было солнечно.

"Writers lie," said Ben. "It's their job. Mine is to tell children about the past. Yours is to teach them a language. Nobody lies in our job." He thought. "Except at parents' evening."

— Писатели врут, — сказал Бен. — Это их работа. Моя — рассказывать детям о прошлом. Твоя — учить их языку. В нашей работе никто не врёт. — Он подумал. — Кроме родительских собраний.

* * *

When they came out, the rain had stopped and it was getting dark. Katya walked back to the place where she had left Socrates, outside a library on Broad Street.

Когда они вышли, дождь уже кончился и начинало темнеть. Катя вернулась туда, где оставила Сократа, — к библиотеке на Брод-стрит.

There were three hundred bicycles there. Perhaps four hundred. Many of them were old. Many of them were green. Many of them had baskets.

Там стояло триста велосипедов. А может, и четыреста. Многие были старыми. Многие — зелёными. У многих были корзинки.

She walked along the rows. She walked back. She looked for the tired bell, but all bells look the same when you cannot hear them. After ten minutes she began to think about the man in the shop, and whether he sold another green bicycle, and how much it cost.

Она прошла вдоль рядов. Прошла обратно. Поискала усталый звонок — но все звонки одинаковы, пока их не слышишь. Через десять минут она уже прикидывала, нет ли у мастера под мостом ещё одного зелёного велосипеда и сколько он стоит.

"What does it look like?" asked Ben.

— Как он выглядит? — спросил Бен.

"Green. Old. Basket."

— Зелёный. Старый. Корзинка.

Ben looked at the four hundred bicycles. "Right," he said. "That narrows it down to about three hundred."

Бен посмотрел на четыреста велосипедов.

— Понятно, — сказал он. — Это сужает круг примерно до трёхсот.

And then Katya remembered. On Thursday Lily had tied something to the basket — "so you never lose it, because everyone in Oxford loses their bike, Dad says". She had forgotten it completely.

И тут Катя вспомнила. В четверг Лили что-то привязала к корзинке — «чтобы ты его никогда не потеряла, потому что в Оксфорде все теряют велосипеды, папа говорит». Катя совершенно об этом забыла.

She looked again. And there, in the middle of a long row, there was a small pink ribbon, tied in a bow, with three little pink beads on the end.

Она посмотрела ещё раз. И там, в середине длинного ряда, нашлась маленькая розовая ленточка, завязанная бантиком, с тремя розовыми бусинками на конце.

"Three," said Ben, when she showed him. "Like exclamation marks."

— Три, — сказал Бен, когда она ему показала. — Как восклицательные знаки.

"Of course," said Katya. "It's Lily."

— Конечно, — сказала Катя. — Это же Лили.

She rode home in the dark with her lights on, front and back, keeping left, saying "left, left, left" at every corner. At the top of Headington Hill she rang the bell, just once, for no reason at all. Ding, said Socrates, in his tired, happy voice.

Она ехала домой в темноте с включёнными фонарями, спереди и сзади, держась левой стороны и повторяя на каждом повороте: «Левой, левой, левой». На вершине Хедингтон-Хилла она позвонила в звонок — один раз, просто так. «Динь», — сказал Сократ своим усталым, счастливым голосом.

* * *

13. There is no Oxford University building. The university is everywhere.

14. Don't walk on the grass. Don't argue with a porter. Don't bring fire into the library.

15. Keep left. Always keep left. And tie something pink to your bicycle.

13. Здания Оксфордского университета не существует. Университет — везде.

14. Не ходи по траве. Не спорь с привратником. Не приноси в библиотеку огонь.

15. Держись левой стороны. Всегда держись левой. И привяжи к велосипеду что-нибудь розовое.

STORY 6

Trick or Treat

Сладость или гадость

On the last weekend of October, pumpkins appeared everywhere. They sat outside the doors of the narrow red-brick houses, on windowsills, on garden walls. They were in piles outside the supermarket, orange and round and much bigger than any pumpkin Katya had seen in Russia.

В последние выходные октября повсюду появились тыквы. Они красовались у дверей узких кирпичных домов, на подоконниках, на садовых оградах. Они лежали горами у супермаркета — оранжевые, круглые и гораздо больше любой тыквы, какую Катя видела в России.

"Are they for soup?" she asked Priya.

— Это для супа? — спросила она Прию.

"Oh no," said Priya. "Nobody eats them. Well, a few people make soup. But mostly we cut faces in them and put candles inside, and then after Halloween we throw them away. It's terrible, really." She put two very large pumpkins in the trolley. "Lily would never forgive me."

— Что ты, — сказала Прия. — Их никто не ест. Ну, некоторые варят суп. Но в основном мы вырезаем на них рожицы, ставим внутрь свечки, а после Хэллоуина выбрасываем. Ужасно, вообще-то. — Она положила в тележку две огромные тыквы. — Лили бы мне не простила.

In Russia, Halloween was something from American films. Some young people had parties with costumes, and some older people said it was not "ours" and complained about it. But Katya had never carved a pumpkin, never seen children knocking on doors, never been part of it at all. She was curious.

В России Хэллоуин был чем-то из американских фильмов. Кто-то из молодёжи устраивал костюмированные вечеринки, кто-то из старших ворчал, что это «не наше». Но Катя ни разу не вырезала тыкву, ни разу не видела, как дети стучатся в двери, — словом, никогда во всём этом не участвовала. Ей было любопытно.

* * *

On the Saturday, the kitchen table was covered with newspaper. Lily drew a face on her pumpkin with a felt-tip pen: big triangle eyes and a mouth with three teeth. Dave cut off the top with a big knife. Then Lily and Katya put their hands inside to take out the seeds.

В субботу кухонный стол застелили газетами. Лили нарисовала фломастером на своей тыкве рожицу: огромные треугольные глаза и рот с тремя зубами. Дейв срезал большим ножом верхушку. А потом Лили и Катя запустили руки внутрь — вынимать семечки.

"It's like brains," said Lily happily. "Cold, wet brains."

— Как мозги, — радостно сообщила Лили. — Холодные мокрые мозги.

Katya cut her own pumpkin slowly and carefully. She was not good at art, so the face came out a little sad — two round eyes and a small, surprised mouth, like someone who has just heard the price of a flat in London.

Катя вырезала свою тыкву медленно и осторожно. Рисовать она не умела, поэтому рожица получилась немножко грустная — два круглых глаза и маленький удивлённый рот, как у человека, который только что узнал, сколько стоит квартира в Лондоне.

"He looks worried," said Dave.

— Какой-то он встревоженный, — сказал Дейв.

"He is worried," said Katya. "He knows what happens to pumpkins after Halloween."

— Он и правда встревожен, — сказала Катя. — Он знает, что бывает с тыквами после Хэллоуина.

But Katya did not throw the seeds away. She washed them, dried them, and put them in the oven with salt, the way her grandmother did with sunflower seeds. The family ate them all that evening in front of the television, and Dave said they were "dangerously moreish", and Katya added "moreish" to her list of words to learn. It meant: so good that you want more.

Но семечки Катя не выбросила. Она их промыла, высушила и поджарила в духовке с солью — так бабушка жарила подсолнечные. Вечером вся семья сгрызла их у телевизора, и Дейв сказал, что они «опасно moreish», и Катя записала «moreish» в список слов, которые нужно выучить. Это значило: так вкусно, что хочется ещё.

* * *

"What are you going to be?" asked Lily on Monday. Halloween was on Thursday.

— А ты кем будешь? — спросила Лили в понедельник. Хэллоуин был в четверг.

"Be?"

— Буду?

"For trick or treat. You have to come with me and Mum, and you have to dress up. Everyone dresses up. Even the grown-ups. Dad's going to be a zombie. He's a zombie every year. He just puts on his work clothes and walks slowly."

— Ну, для «сладости или гадости». Ты пойдёшь со мной и мамой, и тебе надо переодеться. Все переодеваются. Даже взрослые. Папа будет зомби. Он каждый год зомби. Просто надевает рабочую одежду и ходит медленно.

"I heard that," said Dave.

— Я всё слышал, — сказал Дейв.

Lily was going to be a witch — a pink witch, with a pink hat, which she said was "a new kind of witch, a modern one". Katya thought about it for a day, and then she had an idea.

Лили собиралась быть ведьмой — розовой, в розовой шляпе: это, по её словам, был «новый вид ведьм, современный». Катя думала целый день, а потом её осенило.

On Thursday evening she came down the stairs in a long dark skirt, an old grey cardigan of Priya's, a headscarf tied under her chin and a large wooden spoon. She had drawn lines on her face with a brown pencil and put a little flour in her hair. Over her shoulder she carried Priya's broom.

В четверг вечером она спустилась по лестнице в длинной тёмной юбке, в старом сером кардигане Прии, в платке, завязанном под подбородком, и с большой деревянной ложкой. Коричневым карандашом она нарисовала себе морщины, а в волосы втёрла немного муки. На плече у неё лежала метла Прии.

"What are you?" asked Lily, amazed.

— Ты кто? — изумилась Лили.

"Baba Yaga," said Katya. "The most famous witch in Russia. She lives in the forest in a little wooden house that stands on chicken legs. When she is angry, the house turns round. She flies in a big bowl, not on a broom, and she eats children who do not do their homework."

— Баба-яга, — сказала Катя. — Самая знаменитая ведьма в России. Она живёт в лесу в избушке на курьих ножках. Когда Баба-яга сердится, избушка поворачивается. Летает она в ступе, а не на метле, и ест детей, которые не делают уроки.

Lily looked at her with deep respect. "That," she said, "is the best costume I have ever seen."

Лили посмотрела на неё с глубочайшим уважением.

— Это, — сказала она, — самый лучший костюм, какой я видела в жизни.

* * *

Outside, the street had changed. It was dark and cold, and every few metres there was an orange face glowing by a door. The street was full of small monsters: three skeletons, a vampire with a pushchair, several princesses, a dinosaur, a very small pumpkin who was crying because he wanted to go home, and many, many witches.

Улица преобразилась. Было темно и холодно, и через каждые несколько метров у какой-нибудь двери светилась оранжевая рожица. По улице бродили маленькие чудовища: три скелета, вампир с детской коляской, несколько принцесс, динозавр, очень маленькая тыква, которая плакала, потому что хотела домой, и много-много ведьм.

"There are rules," said Priya, holding Lily's hand. "Only knock on doors with a pumpkin outside or a light on. A pumpkin means 'yes, come, we have sweets'. No pumpkin means 'please leave us alone'. And you always say thank you."

— Есть правила, — сказала Прия, держа Лили за руку. — Стучать можно только в двери, у которых стоит тыква или горит свет. Тыква значит: «Да, заходите, у нас есть конфеты». Нет тыквы — значит: «Пожалуйста, оставьте нас в покое». И всегда говори спасибо.

"And what is the 'trick'?" asked Katya. "If they don't give sweets, what do you do to them?"

— А что такое «гадость»? — спросила Катя. — Если не дадут конфет, что вы с ними делаете?

Lily thought about this. "Nothing," she said honestly. "We just go to the next house. But we say 'trick', so they feel scared."

Лили задумалась.

— Ничего, — честно сказала она. — Просто идём к следующему дому. Но мы говорим «гадость», чтобы им стало страшно.

They knocked on twenty doors. Behind every door there was a smiling grown-up with a big bowl of sweets. "Trick or treat!" Lily shouted each time, and each time the grown-up pretended to be terrified. When they saw Baba Yaga they asked questions, and Katya explained about the chicken legs, and by the tenth house she had told the story so many times that she could do it with sound effects.

Они постучали в двадцать дверей. За каждой стоял улыбающийся взрослый с большой миской конфет. «Сладость или гадость!» — каждый раз кричала Лили, и каждый раз взрослые делали вид, что страшно перепугались. Увидев Бабу-ягу, они начинали расспрашивать, и Катя рассказывала про курьи ножки — к десятому дому она повторила эту историю столько раз, что могла изобразить её со звуковыми эффектами.

* * *

Near the end of the street there was a house with no pumpkin and no light. It belonged to Mr Hargreaves, who was eighty-three and lived alone with a cat and a lot of opinions.

Почти в конце улицы стоял дом без тыквы и без света. Там жил мистер Харгривз — восьмидесяти трёх лет, одинокий, с котом и множеством твёрдых убеждений.

"We don't knock there," said Lily. "Mr Hargreaves hates Halloween. He says it's American nonsense."

— Туда мы не стучим, — сказала Лили. — Мистер Харгривз ненавидит Хэллоуин. Он говорит, что это американская чепуха.

But as they passed, the front door opened, and a thin old man in a cardigan looked out.

Но когда они проходили мимо, входная дверь открылась, и на порог выглянул худой старик в кардигане.

"You," he said, pointing at Katya. "What are you supposed to be?"

— Вы, — сказал он, показывая на Катю. — Вы у нас кто?

For the twentieth time that evening, Katya explained about Baba Yaga, the forest, the chicken legs and the homework.

Катя в двадцатый раз за вечер рассказала про Бабу-ягу, лес, курьи ножки и уроки.

Mr Hargreaves listened carefully. "Well, that's proper," he said at last. "That's a proper old story. Not plastic." He looked at Lily. "Do you know, young lady, that Halloween isn't American at all? It's ours. It's very old. It's from the Celts, in Ireland and Scotland, two thousand years ago. The night when the dead come back. And in my day we didn't have pumpkins. We had turnips."

Мистер Харгривз внимательно выслушал.

— Вот это дело, — сказал он наконец. — Вот это настоящая старая сказка. Не пластмассовая. — Он посмотрел на Лили. — А знаете ли вы, юная леди, что Хэллоуин вовсе не американский? Он наш. Очень древний. От кельтов, из Ирландии и Шотландии, две тысячи лет ему. Ночь, когда возвращаются мёртвые. А в мои времена тыкв не было. Были брюквы.

"Turnips?" said Lily.

— Брюквы? — переспросила Лили.

"Turnips. We cut faces in turnips, with a candle inside. Took hours. Hard as wood. The Americans went and used pumpkins, because they're easier." He sniffed. "Lazy."

— Брюквы. Мы вырезали рожицы на брюкве и ставили внутрь свечку. Часами возились. Твёрдая, как дерево. А американцы взяли тыквы, потому что с ними проще. — Он фыркнул. — Лентяи.

He went back inside. For a moment they thought he had gone. Then he came out again, holding something in both hands.

Он ушёл в дом. На минуту им показалось, что всё. Но потом он вышел снова, держа что-то обеими руками.

It was a turnip, small and pale and knobbly, with a face cut into it — a very old, very frightening, very serious face. Inside, a little candle was burning.

Это была брюква — маленькая, бледная, шишковатая, с вырезанным лицом: очень старым, очень страшным и очень серьёзным. Внутри горела маленькая свечка.

"Did it this afternoon," he said, putting it on his doorstep. "First time in sixty years. Don't tell anyone." Then he took a paper bag out of his pocket and gave Lily and Katya one toffee each. "For the proper witch," he said to Katya. "And for the pink one. Happy Halloween."

— Сегодня днём сделал, — сказал он, ставя её на крыльцо. — Впервые за шестьдесят лет. Никому не говорите. — Потом он достал из кармана бумажный пакетик и дал Лили и Кате по ириске. — Для настоящей ведьмы, — сказал он Кате. — И для розовой. Счастливого Хэллоуина.

He closed the door. On the step the turnip looked out at the street with its old, angry face, and for some reason it was the happiest thing Katya had seen all night.

Дверь закрылась. С крыльца на улицу смотрела брюква со своим старым сердитым лицом, и почему-то ничего радостнее Катя за весь вечер не видела.

* * *

16. Halloween is not American. It is very old, and it began with turnips. Ask Mr Hargreaves.

17. Pumpkin by the door = "Please knock". No pumpkin = "Please don't".

18. "Moreish" = so good that you want more. Like pumpkin seeds. Like this country, a little.

16. Хэллоуин не американский. Он очень древний и начинался с брюквы. Спросите мистера Харгривза.

17. Тыква у двери = «Пожалуйста, стучите». Нет тыквы = «Пожалуйста, не надо».

18. «Moreish» = так вкусно, что хочется ещё. Как тыквенные семечки. И немножко как эта страна.

STORY 7

Remember, Remember

Помни, помни

For a week after Halloween, the nights in Headington were full of explosions. Bang — then a whistle — then a shower of green stars over the roofs. Bang — red. Bang — gold. Biscuit hid under the kitchen table and refused to come out, even for sausage.

Целую неделю после Хэллоуина ночи в Хедингтоне были полны взрывов. Бах — свист — и над крышами осыпается дождь зелёных звёзд. Бах — красные. Бах — золотые. Бисквит спряталась под кухонный стол и отказывалась вылезать даже ради сосиски.

"Is it a wedding?" asked Katya on the first night, looking out of her window.

— Это свадьба? — спросила Катя в первый вечер, выглянув в окно.

"It's Bonfire Night," said Dave. "Well, it will be. On the fifth. But some people can't wait." He looked out at the sky. "Some people start in October and finish in January. Some people need a hobby."

— Это Ночь костров, — сказал Дейв. — Вернее, будет. Пятого. Но некоторые не могут дождаться. — Он посмотрел на небо. — Некоторые начинают в октябре и заканчивают в январе. Некоторым нужно хобби.

Lily came into the kitchen in her pyjamas and stood on a chair, as if she were going to make a speech. Then she said, in a loud, serious voice:

Лили вошла на кухню в пижаме, встала на стул, словно собиралась произнести речь, и громко, серьёзно продекламировала:

"Remember, remember the fifth of November,

Gunpowder, treason and plot.

I see no reason why gunpowder treason

Should ever be forgot."

«Помни, помни, не забудь

Пятое ноября:

Порох, заговор, измену —

Помним мы не зря».

"We learned it at school," she said, and got down. "It's about a man who wanted to blow up Parliament, and he didn't, and now we have fireworks."

— Мы выучили это в школе, — сказала она и слезла со стула. — Это про человека, который хотел взорвать парламент, но не взорвал, и теперь у нас фейерверки.

Katya looked at Dave. "That is the whole story?"

Катя посмотрела на Дейва.

— И это вся история?

"That's pretty much the whole story," said Dave.

— В общем-то, вся, — сказал Дейв.

* * *

It was not the whole story, of course. Ben told her the rest on Monday in the staff room, because Ben could never resist a piece of history.

Конечно, это была не вся история. Остальное Бен рассказал ей в понедельник в учительской — Бен никогда не мог устоять перед кусочком истории.

"Sixteen-oh-five," he said, drawing on a paper napkin. "King James the First. A group of men are angry with him, because they're Catholic and he isn't, and life for Catholics is very hard. So they make a plan. They rent a room under the Houses of Parliament, and they fill it with barrels of gunpowder. Thirty-six barrels. Enough to blow up the King, the Lords, everybody, on the day Parliament opens."

— Тысяча шестьсот пятый, — начал он, рисуя на бумажной салфетке. — Король Яков Первый. Группа людей на него злится: они католики, а он нет, и католикам живётся очень тяжело. И вот они придумывают план. Снимают помещение прямо под зданием парламента и наполняют его бочками с порохом. Тридцать шесть бочек. Хватит, чтобы взорвать короля, лордов, всех — в день открытия парламента.

"And Guy Fawkes?"

— А Гай Фокс?

"Guy Fawkes was the man who was guarding the gunpowder. Someone sent a letter to warn a lord, and on the night of the fourth of November soldiers went down into the cellar and found Guy Fawkes there, with a lantern and a fuse." Ben drew a little man with a lantern. "And that was the end of the plot. The King lived. And people in London lit bonfires to celebrate. And four hundred years later we're still doing it."

— Гай Фокс охранял порох. Кто-то отправил письмо одному лорду, чтобы предупредить его, и в ночь на четвёртое ноября солдаты спустились в подвал и нашли там Гая Фокса с фонарём и фитилём. — Бен нарисовал человечка с фонарём. — Тут заговору и конец. Король остался жив. А лондонцы зажгли костры на радостях. И вот четыреста лет спустя мы всё ещё это делаем.

"So you celebrate… that something did not happen?"

— То есть вы празднуете… то, что чего-то не случилось?

Ben considered this. "Yes," he said. "That's very English, actually. Nothing happened, and we're very pleased about it."

Бен обдумал вопрос.

— Да, — сказал он. — Это, вообще-то, очень по-английски. Ничего не произошло, и мы этим страшно довольны.

"And do you still… burn him?"

— А его вы до сих пор… сжигаете?

"A guy. A straw man, in old clothes. Kids used to make them and push them around the streets in a wheelbarrow, asking for 'a penny for the guy'. Then they put him on top of the bonfire." Ben saw her face. "It's not as bad as it sounds."

— Чучело. Соломенного человечка в старой одежде. Раньше дети мастерили такие чучела, возили их по улицам на тачке и просили «пенни для Гая». А потом сажали его на верхушку костра. — Бен увидел Катино лицо. — Это не так страшно, как звучит.

"No, no," said Katya. "I understand. In Russia, at the end of winter, we burn a straw woman. For Maslenitsa. To say goodbye to winter." She thought about it. "So we are the same. We just burn different people."

— Нет-нет, — сказала Катя. — Я понимаю. У нас в конце зимы сжигают соломенную женщину. На Масленицу. Провожают зиму. — Она подумала. — Так что мы одинаковые. Просто сжигаем разных людей.

"I'm going to put that on a mug," said Ben.

— Я напечатаю это на кружке, — сказал Бен.

* * *

On the fifth of November, Ben and Amy came to the Pembertons' house at six o'clock, and they all walked together to South Park, the big green hill near the city centre where Oxford had its fireworks every year. Thousands of people were walking in the same direction in the dark, in hats and scarves and gloves, carrying children on their shoulders. Their breath made little clouds in the cold air.

Пятого ноября Бен и Эми пришли к Пембертонам в шесть, и все вместе отправились в Саут-парк — большой зелёный холм недалеко от центра, где в Оксфорде каждый год устраивают фейерверк. В темноте в ту же сторону шли тысячи людей — в шапках, шарфах и перчатках, с детьми на плечах. Дыхание превращалось в маленькие облачка на морозном воздухе.

At the bottom of the hill there was a fair: a small Ferris wheel with coloured lights, a carousel with painted horses, and a long line of food stalls. The air smelled of smoke, onions, sugar and cold grass.

У подножия холма раскинулась ярмарка: маленькое колесо обозрения в разноцветных огоньках, карусель с расписными лошадками и длинный ряд палаток с едой. Пахло дымом, луком, сахаром и холодной травой.

"You have to have a toffee apple," said Amy. "It's compulsory."

— Без яблока в карамели никак, — сказала Эми. — Это обязательная программа.

A toffee apple was an apple on a stick, covered with hard, shiny red toffee, like glass. Katya bit into it. The toffee cracked and stuck to her teeth, and then the apple underneath was cold and sour, and the two together were perfect. For the next ten minutes she could not speak at all, which Dave said was the point.

Яблоко в карамели — это яблоко на палочке, покрытое твёрдой блестящей красной карамелью, как стеклом. Катя откусила. Карамель хрустнула и прилипла к зубам, а под ней яблоко оказалось холодным и кислым, и вместе получилось идеально. Следующие десять минут Катя не могла говорить вовсе — в чём, по словам Дейва, и был весь смысл.

Then Ben took a plastic box out of his bag. "And this," he said, "is the real thing. From Yorkshire. My mum sent it." Inside were squares of dark, sticky cake.

Тут Бен достал из сумки пластиковый контейнер.

— А вот это, — сказал он, — самое настоящее. Из Йоркшира. Мама прислала. — Внутри лежали квадратики тёмного липкого пирога.

"Parkin," he said. "Oats, ginger, black treacle. Every family in Yorkshire makes it for Bonfire Night. You make it a week before and keep it in a tin, and it gets stickier every day."

— Паркин, — сказал он. — Овсянка, имбирь, чёрная патока. В Йоркшире на Ночь костров его печёт каждая семья. Делают за неделю и держат в жестяной коробке, и с каждым днём он становится всё более липким.

Katya tasted it. It was heavy and soft and warm with ginger, and it reminded her of pryaniki, the gingerbread her mother bought at the market in winter. She told Ben this. He looked very pleased.

Катя попробовала. Пирог был тяжёлый, мягкий и тёплый от имбиря — и напомнил ей пряники, которые мама зимой покупала на рынке. Она так и сказала Бену. Тот был очень доволен.

"Don't tell my mum it tastes Russian," he said. "She'll be furious. Or she'll want the recipe. One of the two."

— Только маме не говори, что он на вкус русский, — сказал он. — Она будет в ярости. Или захочет рецепт. Одно из двух.

* * *

At seven o'clock the bonfire was lit. It was enormous — as tall as a house, made of wooden boxes and old branches — and when it caught, the heat hit Katya's face from fifty metres away. The crowd said "Ooooh" all together. On the top of the fire sat a guy in an old coat and a hat. He burned quickly and without complaint.

В семь зажгли костёр. Он был огромный — высотой с дом, сложенный из деревянных ящиков и старых веток, — и когда он разгорелся, жар ударил Кате в лицо за пятьдесят метров. Толпа хором выдохнула: «О-о-о». На верхушке костра сидело чучело в старом пальто и шляпе. Оно сгорело быстро и без жалоб.

Then came the fireworks. For twenty minutes the sky over Oxford exploded with colour: gold rain that fell slowly, like willow branches; blue and silver stars; red rings; white flashes that made everyone's face bright for a second. Below them, far away, Katya could see the towers and spires of the city, lit for a moment and then dark, lit and then dark.

А потом начался фейерверк. Двадцать минут небо над Оксфордом взрывалось красками: золотой дождь медленно опадал, как ветви ивы; синие и серебряные звёзды; красные кольца; белые вспышки, от которых на секунду светлело каждое лицо. Внизу, вдалеке, виднелись башни и шпили города — то озарённые, то тёмные, то озарённые, то тёмные.

Lily sat on Dave's shoulders and screamed with joy at every bang. Priya held Katya's arm. Amy filmed everything on her phone and would never watch it again. Ben stood next to Katya with his hands in his pockets and said nothing at all, which was, she noticed, quite unusual for Ben.

Лили сидела у Дейва на плечах и визжала от восторга при каждом залпе. Прия держала Катю под руку. Эми снимала всё на телефон — и, конечно, никогда потом не пересмотрит. Бен стоял рядом с Катей, держа руки в карманах, и не говорил ни слова — что, как она заметила, было для Бена довольно необычно.

* * *

At the end Dave bought sparklers — thin metal sticks that burn with bright, spitting white stars. You held one in your glove and drew in the air with it, and if you moved fast, the light stayed for a moment, like writing.

В конце Дейв купил бенгальские огни — тонкие металлические палочки, которые горят яркими, брызжущими белыми звёздочками. Держишь такую в перчатке, рисуешь в воздухе — и если двигаться быстро, свет на мгновение остаётся, как надпись.

Lily wrote her name: LILY. Then, quickly, before it went out: !!!

Лили написала своё имя: LILY. А потом, быстро, пока не погасло: !!!

Amy wrote AMY and a heart. Dave wrote U's, for Oxford United, and nobody understood it except Dave.

Эми написала AMY и сердечко. Дейв написал U's — в честь «Оксфорд Юнайтед», — и никто, кроме Дейва, не понял.

Katya tried to write her name in Russian, КАТЯ, but the letters were too complicated and the sparkler went out after "КА".

Катя попыталась написать своё имя по-русски — КАТЯ, — но буквы оказались слишком сложными, и огонь погас после «КА».

"Ka," said Ben. "Very nice. Very modern."

— «Ка», — сказал Бен. — Очень мило. Очень современно.

Then he lit his own sparkler, turned away from everyone, and drew something fast in the air. Katya only saw the end of it. It might have been a letter K. It might have been nothing. By the time she looked properly, it was gone, and Ben was talking loudly to Dave about football.

Потом он зажёг свой огонёк, отвернулся от всех и быстро что-то нарисовал в воздухе. Катя увидела только самый конец. Может, это была буква K. А может, ничего. Когда она пригляделась, всё уже исчезло, а Бен громко говорил с Дейвом о футболе.

They walked home through the cold, smoky streets. Somewhere behind them, someone who could not wait for next year let off one more rocket. Bang — gold — gone.

Домой шли по холодным, пропахшим дымом улицам. Где-то позади кто-то, кто не мог дождаться следующего года, запустил ещё одну ракету. Бах — золото — и нет.

* * *

19. On the fifth of November the English celebrate that something did not happen. They are very pleased about it.

20. We burn a straw woman in spring. They burn a straw man in autumn. We are the same; we just burn different people.

21. Parkin tastes like pryaniki. Do not tell Ben's mother.

19. Пятого ноября англичане празднуют то, что чего-то не случилось. И очень этим довольны.

20. Мы сжигаем соломенную женщину весной. Они — соломенного мужчину осенью. Мы одинаковые, просто сжигаем разных людей.

21. Паркин на вкус как пряники. Не говорите маме Бена.

STORY 8

The Red Poppy

Красный мак

At the beginning of November, people in England started to wear flowers.

В начале ноября англичане стали носить цветы.

Not real flowers. Small red paper poppies with a black centre and a green leaf, pinned to coats and jackets, just over the heart. The newsreader on television wore one. The man at the bus stop wore one. Mrs Bell had one on her yellow coat, Mrs Rowe had one on her cardigan, and Dave had one on his taxi, on the front, like a little red eye.

Не живые цветы. Маленькие красные маки из бумаги, с чёрной серединкой и зелёным листиком, приколотые к пальто и курткам — прямо над сердцем. Такой был у диктора в новостях. У мужчины на автобусной остановке. У миссис Белл на жёлтом плаще, у миссис Роу на кардигане, а у Дейва — на такси, спереди, как маленький красный глаз.

"What is it for?" Katya asked Priya.

— А это зачем? — спросила Катя у Прии.

Priya was quiet for a moment, which was unusual. "It's for remembering," she said. "The people who died in the wars. It started after the First World War. Now it's for all of them."

Прия помолчала — что было для неё необычно.

— Чтобы помнить, — сказала она. — Тех, кто погиб на войнах. Началось после Первой мировой. Теперь — в память обо всех.

"Why a poppy?"

— А почему мак?

"Because after the battles in Belgium and France, the fields were destroyed. Nothing was left — just mud. And the first thing that grew there, the next spring, was poppies. Thousands of red poppies, in the places where the soldiers had died." Priya took a poppy from a small box by the door and pinned it carefully on Katya's coat. "There. Now you're one of us."

— Потому что после боёв в Бельгии и во Франции поля были уничтожены. Ничего не осталось — одна грязь. А первое, что выросло там следующей весной, — маки. Тысячи красных маков там, где погибли солдаты. — Прия взяла мак из маленькой коробочки у двери и аккуратно приколола его Кате на пальто. — Вот. Теперь ты своя.

The poppies were sold by old soldiers and volunteers, at stations, in supermarkets, outside the church. You put a coin in a box, or more if you could, and took a poppy. The money went to help soldiers, veterans and their families.

Маки продавали ветераны и волонтёры — на вокзалах, в супермаркетах, у церкви. Опускаешь в ящичек монету, или больше, если можешь, и берёшь мак. Деньги шли на помощь военным, ветеранам и их семьям.

* * *

At school, Year Four made poppies too. Amy gave each child a piece of red paper, a piece of black paper and a pencil. "Poppies for the wall," she said. "And on each one, I want you to write a name. Someone from your family who was in a war, if you know one. Or just a name you've read about."

В школе четвёртый класс тоже мастерил маки. Эми раздала каждому листок красной бумаги, листок чёрной и карандаш.

— Маки для стенда, — сказала она. — И на каждом напишите имя. Кого-нибудь из вашей семьи, кто был на войне, если знаете. Или просто имя, о котором вы прочитали.

The children cut and glued and wrote. Some of them knew names: a great-great-grandfather in the navy; a great-grandmother who had worked in a factory making bombs; an uncle in Afghanistan, who was alive and drove a bus now. Poppy, the girl who had called Alfie an idiot, wrote "Grandad Dennis" and drew a small aeroplane next to it.

Дети резали, клеили и писали. Некоторые знали имена: прапрадедушка во флоте; прабабушка, которая работала на заводе, где делали бомбы; дядя, служивший в Афганистане, — он был жив и теперь водил автобус. Поппи, та самая девочка, что назвала Алфи дурачком, написала «Дедушка Деннис» и нарисовала рядом маленький самолёт.

Alfie came to Katya with his poppy. It had no name on it.

Алфи подошёл к Кате со своим маком. Имени на нём не было.

"Miss," he said, "were there wars in Russia?"

— Мисс, — спросил он, — а в России были войны?

"Yes," said Katya. "Many."

— Да, — ответила Катя. — Много.

"Did anyone in your family fight?"

— А из вашей семьи кто-нибудь воевал?

Katya thought about the photograph on her grandmother's wall in Yekaterinburg: a young man in a soldier's cap, with a serious face and ears that stuck out a little. Her great-grandfather, Ivan. She had looked at that photograph every summer of her childhood. He was twenty-four in it. He had not come home.

Катя вспомнила фотографию на стене у бабушки в Екатеринбурге: молодой парень в пилотке, серьёзное лицо, чуть оттопыренные уши. Её прадед Иван. Каждое лето в детстве она смотрела на эту фотографию. Там ему было двадцать четыре. Он не вернулся домой.

"My great-grandfather," she said. "In the Second World War. His name was Ivan."

— Мой прадедушка, — сказала она. — На Второй мировой. Его звали Иван.

Alfie thought about this. Then he went back to his table and, with his tongue between his teeth, wrote very carefully on his poppy: IVAN. It took him a long time, because he wanted the letters to be perfect.

Алфи подумал. Потом вернулся к своему столу и, высунув от старания кончик языка, очень аккуратно вывел на маке: IVAN. Это заняло у него много времени: ему хотелось, чтобы буквы получились идеальными.

When he brought it back, Katya could not speak for a second. She said "Thank you, Alfie," and her voice did something strange in the middle of it.

Когда он принёс мак обратно, Катя на секунду потеряла дар речи. Она сказала: «Спасибо, Алфи», — и голос её где-то посередине странно дрогнул.

* * *

On the morning of the eleventh of November, Katya walked to school as usual. Remembrance Day was not a holiday, Priya had told her. Shops were open, schools were open, people went to work. "But at eleven o'clock," she said, "you'll see."

Утром одиннадцатого ноября Катя, как обычно, пошла в школу. День памяти — не выходной, предупредила её Прия. Магазины открыты, школы работают, люди идут на работу.

— Но в одиннадцать часов, — сказала она, — увидишь.

At school, at five to eleven, every class came into the hall. Two hundred children in green jumpers sat on the floor in rows. The teachers stood at the sides. Usually, when two hundred children are in one room, the noise is like the sea. But today they were quiet even before Mrs Rowe stood up.

Без пяти одиннадцать все классы собрались в актовом зале. Двести детей в зелёных джемперах сидели рядами на полу. Учителя стояли по бокам. Обычно, когда в одной комнате двести детей, шум стоит, как у моря. Но сегодня они затихли ещё до того, как поднялась миссис Роу.

Mrs Rowe did not make a long speech. She said that a hundred years ago, and more, a war had ended on the eleventh hour of the eleventh day of the eleventh month. She said that millions of people had died in that war and in the wars after it, and that many of them were not much older than the children in Year Six. She said that every year, at eleven o'clock on the eleventh of November, the whole country stopped for two minutes, and was silent, and remembered.

Миссис Роу не стала произносить длинную речь. Она сказала, что больше ста лет назад война закончилась в одиннадцатый час одиннадцатого дня одиннадцатого месяца. Что на той войне и на войнах после неё погибли миллионы людей и что многие из них были ненамного старше шестиклассников. Что каждый год, в одиннадцать часов одиннадцатого ноября, вся страна останавливается на две минуты, молчит и вспоминает.

Then Ben, at the side of the hall, pressed a button on a laptop. A single trumpet began to play — a slow, sad tune that rose and fell and seemed to hang in the air. Katya did not know it, but she understood it at once. It was the kind of music that does not need a translation.

Тут Бен, стоявший сбоку, нажал кнопку на ноутбуке. Заиграла одинокая труба — медленная, печальная мелодия, которая поднималась и опадала и будто повисала в воздухе. Катя её не знала, но поняла сразу. Это была музыка, которой не нужен перевод.

When it ended, the silence began.

Когда она закончилась, наступила тишина.

Two minutes is a long time when two hundred children are not moving. Katya heard the clock on the wall. She heard a car outside, and then she heard it stop. She heard a bird. She looked along the rows of small heads and saw that some of the children had their eyes closed. Alfie was holding his poppy, the one that said IVAN, in both hands on his knees.

Две минуты — это долго, когда двести детей сидят неподвижно. Катя слышала часы на стене. Слышала машину на улице — а потом услышала, как машина остановилась. Слышала птицу. Она посмотрела на ряды маленьких голов и увидела, что некоторые дети закрыли глаза. Алфи держал на коленях обеими руками свой мак — тот, на котором было написано IVAN.

Katya thought about Ivan with his serious face and his ears. Twenty-four. She thought about her grandmother, who was a little girl when the letter came, and who still, at eighty-seven, could not talk about it without stopping in the middle. She thought how strange it was — and how right — to be standing in a school hall in Oxford, two thousand miles from that photograph, and to be remembering him here, with people who had never heard of him, and who had stopped their whole country for two minutes, for him too.

Катя думала об Иване — о его серьёзном лице и ушах. Двадцать четыре. Думала о бабушке, которая была маленькой девочкой, когда пришло письмо, и которая до сих пор, в восемьдесят семь, не может говорить об этом, не замолкая на полуслове. Думала, как странно — и как правильно — стоять в школьном зале в Оксфорде, за тысячи километров от той фотографии, и вспоминать его здесь, среди людей, которые никогда о нём не слышали и которые остановили на две минуты всю свою страну — и ради него тоже.

Then the trumpet played again, a different tune, brighter, like a door opening. The two minutes were over. A child coughed. Someone's chair creaked. Life came back into the room.

Потом труба заиграла снова — другую мелодию, светлее, будто открылась дверь. Две минуты прошли. Кто-то из детей кашлянул. Скрипнул стул. Жизнь вернулась в зал.

* * *

After school Katya went to the supermarket to buy milk. At the till, the woman who took her money had a poppy on her uniform.

После школы Катя зашла в супермаркет за молоком. У кассирши на форме тоже был мак.

"Were you here at eleven?" Katya asked her.

— Вы были здесь в одиннадцать? — спросила Катя.

"Oh yes, love. Whole shop stopped. Everyone stood still with their baskets. Even the music went off." The woman smiled. "Every year I think, they won't do it this year, people are too busy now. And every year they do."

— А как же, милая. Весь магазин остановился. Все стояли с корзинками и не шевелились. Даже музыку выключили. — Кассирша улыбнулась. — Каждый год думаю: в этом году уже не станут, люди теперь слишком заняты. А они каждый год останавливаются.

That evening Katya called her grandmother in Yekaterinburg. It was late there, after midnight, but her grandmother never slept much any more.

Вечером Катя позвонила бабушке в Екатеринбург. Там было уже поздно, за полночь, но бабушка давно спала мало.

"Babushka," she said, "I want to tell you something. Today, in England, a little boy wrote Ivan's name on a paper flower."

— Бабушка, — сказала она, — я хочу тебе кое-что рассказать. Сегодня в Англии один маленький мальчик написал имя Ивана на бумажном цветке.

And she told her about the poppies, and the hall, and the trumpet, and the two minutes. Her grandmother listened without saying anything. At the end there was a long silence on the line — not an empty silence, but a full one.

И она рассказала ей про маки, про зал, про трубу и про две минуты. Бабушка слушала молча. В конце в трубке повисла долгая тишина — не пустая, а наполненная.

"Tell the boy thank you," said her grandmother at last. "Tell him from me."

— Передай мальчику спасибо, — сказала наконец бабушка. — Передай от меня.

The next morning, Katya did.

На следующее утро Катя передала.

* * *

22. In November the English wear red paper poppies, over the heart. It is for remembering.

23. At eleven o'clock on the eleventh of November, the whole country stops for two minutes. Even the supermarket. Even the music.

24. Some things do not need a translation.

22. В ноябре англичане носят красные бумажные маки — над сердцем. Чтобы помнить.

23. В одиннадцать часов одиннадцатого ноября вся страна останавливается на две минуты. Даже супермаркет. Даже музыка.

24. Некоторым вещам не нужен перевод.

STORY 9

Mind the Gap

Осторожно, зазор

"You're going to London on your own?" said Amy. "Brave. Very brave. Right. Listen to me carefully. Three rules."

— Ты едешь в Лондон одна? — сказала Эми. — Смело. Очень смело. Так. Слушай внимательно. Три правила.

She held up three fingers.

Она подняла три пальца.

"One. On the escalators in the Underground, stand on the right. Walk on the left. Never, ever stand on the left. If you stand on the left, a man in a suit will say 'Excuse me' behind you, and it will be the most frightening 'Excuse me' of your life."

— Первое. На эскалаторах в метро стой справа. Иди слева. Никогда, ни за что не стой слева. Если встанешь слева, у тебя за спиной какой-нибудь мужчина в костюме скажет «Простите», и это будет самое страшное «простите» в твоей жизни.

"Two. On the Tube, don't talk to anyone. Don't look at anyone. Read a book, look at your phone, look at the map on the wall. Londoners can sit in a train for forty minutes with their face ten centimetres from a stranger's armpit and pretend that nobody else exists. It's a skill."

— Второе. В метро ни с кем не разговаривай. Ни на кого не смотри. Читай книжку, смотри в телефон, разглядывай схему на стене. Лондонцы могут сорок минут ехать в вагоне, уткнувшись носом в подмышку незнакомца в десяти сантиметрах, и делать вид, что больше никого не существует. Это искусство.

"And three?"

— А третье?

"Three. If you get lost, ask someone. They'll pretend they're too busy. Then they'll help you anyway, because they're secretly nice. Don't tell them I told you."

— Третье. Если заблудишься — спроси кого-нибудь. Сделают вид, что слишком заняты. А потом всё равно помогут, потому что в глубине души они добрые. Только не говори им, что это я тебе сказала.

* * *

Getting to London was the first surprise. Dave told her to take "the Tube" from Oxford, and Katya was confused, because she knew that "the Tube" was the London Underground, and London was ninety kilometres away.

Первый сюрприз ждал её уже по дороге. Дейв сказал ей ехать из Оксфорда на «Тьюбе», и Катя растерялась: она знала, что «Тьюб» — это лондонское метро, а до Лондона девяносто километров.

"No, no — the Oxford Tube," said Dave. "It's a bus. A big coach. It's called the Tube. Don't ask me why. Nobody knows why."

— Да нет же, «Оксфорд Тьюб», — сказал Дейв. — Это автобус. Большой междугородний автобус. Называется «Тьюб». Не спрашивай почему. Никто не знает почему.

So Katya went to London on a bus called the Tube, and then, in London, she went underground and took the real Tube. She decided not to think about it too much.

Так что Катя поехала в Лондон на автобусе по имени «Тьюб», а в Лондоне спустилась под землю и поехала на настоящем «Тьюбе». Она решила особо об этом не задумываться.

The London Underground was very different from the metro at home. In Yekaterinburg the metro had one line and nine stations, and Katya knew every one of them. In London there were eleven lines and almost three hundred stations, all in different colours on the map — red, yellow, dark blue, pink, black, green — crossing each other like the threads of a cat's toy.

Лондонское метро сильно отличалось от домашнего. В Екатеринбурге метро — одна линия и девять станций, и каждую Катя знала наизусть. В Лондоне линий было одиннадцать, а станций — почти триста, и все разного цвета на схеме: красные, жёлтые, тёмно-синие, розовые, чёрные, зелёные, — переплетённые, как нитки в кошачьей игрушке.

The trains were small and round, like tubes — "That's why," thought Katya, "that's why they call it the Tube" — and when she sat down, her knees almost touched the knees of the man opposite. He did not look at her. He was reading a newspaper folded into a very small square. She looked at the map above his head and did not look at him. They travelled together for six stations like this, very close and very far apart.

Вагоны были маленькие и круглые, как трубы. «Вот почему, — подумала Катя, — вот почему его называют „Тьюб“, „Труба“». Когда она села, её колени почти касались колен мужчины напротив. Он на неё не смотрел. Он читал газету, сложенную в крошечный квадратик. Катя смотрела на схему у него над головой и не смотрела на него. Так они и проехали шесть станций — очень близко и очень далеко друг от друга.

At every station a calm voice said: "Please mind the gap between the train and the platform." Katya had heard this phrase in a hundred videos. Hearing it in real life, she smiled like a child. The man with the newspaper looked at her for half a second, as if smiling on the Tube was against the law, and then looked back at his newspaper.

На каждой станции спокойный голос произносил: «Пожалуйста, будьте осторожны: зазор между поездом и платформой». Катя слышала эту фразу в сотне видео. Услышав её вживую, она заулыбалась, как ребёнок. Мужчина с газетой взглянул на неё на полсекунды — будто улыбаться в метро запрещено законом — и снова уткнулся в газету.

* * *

The British Museum was free. Katya could not believe it. She stood at the entrance and looked for the ticket office, and there was no ticket office — just a box where you could give money if you wanted to, and a smiling woman who said, "Enjoy your visit."

В Британский музей вход был бесплатный. Катя не могла в это поверить. Она стояла у входа и искала кассу, а кассы не было — только ящик, куда можно было опустить деньги, если хочешь, и улыбающаяся женщина, которая сказала: «Приятного посещения».

"All the big museums are free," Ben had told her. "The National Gallery, the Natural History Museum, the Science Museum, Tate Modern. You can go in for ten minutes to see one painting, and come out, and go back next week to see another one."

— Все большие музеи бесплатные, — говорил ей Бен. — Национальная галерея, Музей естествознания, Музей науки, Тейт Модерн. Можно зайти на десять минут посмотреть одну картину, выйти, а через неделю вернуться посмотреть другую.

So Katya did exactly that. In the British Museum she saw the Rosetta Stone, a big dark stone with three kinds of writing on it, which had helped people to read Egyptian hieroglyphs for the first time. She stood in front of it for a long time. To a language teacher, it felt like a distant relative.

Так Катя и поступила. В Британском музее она увидела Розеттский камень — большую тёмную плиту с тремя видами письма, благодаря которой люди впервые смогли прочитать египетские иероглифы. Она долго стояла перед ним. Ей, преподавателю языка, он казался кем-то вроде родственника.

Then she walked to Trafalgar Square, with its tall column and its four great black lions, and went into the National Gallery to see one painting: Van Gogh's sunflowers. They were yellow and alive, much more alive than in any book. Then she came out again, as Ben had said, and felt very rich.

Потом она дошла пешком до Трафальгарской площади — с её высокой колонной и четырьмя огромными чёрными львами — и зашла в Национальную галерею посмотреть одну картину: «Подсолнухи» Ван Гога. Они были жёлтые и живые — гораздо живее, чем в любой книге. Потом она вышла, как и советовал Бен, и почувствовала себя очень богатой.

* * *

From Trafalgar Square she took a red double-decker bus. She went upstairs and — this was the dream of every visitor, Amy said — sat in the front seat, right at the top, with the big window in front of her. London moved past below her like a film: black taxis, theatres with lights, people with umbrellas, a man selling roasted chestnuts from a cart.

С Трафальгарской площади она поехала на красном двухэтажном автобусе. Поднялась наверх и — это, по словам Эми, мечта каждого приезжего — села на самое переднее место второго этажа, перед огромным окном. Лондон проплывал внизу, как кино: чёрные такси, театры в огнях, люди с зонтами, мужчина, продающий жареные каштаны с тележки.

She got off at Westminster and looked up at the great golden clock tower next to the Houses of Parliament.

Она вышла у Вестминстера и посмотрела вверх на огромную золотистую часовую башню рядом со зданием парламента.

"Big Ben," she said quietly, to nobody.

— Биг-Бен, — тихо сказала она в пустоту.

"Actually," said a voice next to her, "Big Ben is the bell, not the tower. The tower's called the Elizabeth Tower." It was a teenage boy with a school bag, who was clearly enjoying this. "Everybody gets it wrong."

— Вообще-то, — раздался рядом голос, — Биг-Бен — это колокол, а не башня. Башня называется башней Елизаветы. — Это был подросток со школьным рюкзаком, которому явно нравилось её поправлять. — Все путают.

"Thank you," said Katya, and she wrote it down later, because she knew Ben would want to say exactly the same thing, and she wanted to say it first.

— Спасибо, — сказала Катя и потом записала это, потому что знала: Бен захочет сказать ей ровно то же самое, — а ей хотелось сказать это первой.

* * *

At five o'clock it was already dark, and Katya's phone died.

В пять часов уже стемнело, и у Кати сел телефон.

She was somewhere near the river — she was not sure where. She had walked along the water, past the London Eye, past people taking photos, past a man painted silver who was pretending to be a statue, and then she had turned into some small streets to find a café, and now all the streets looked the same and she did not know where the bus station was. Her coach back to Oxford left at seven. Her ticket, thank goodness, was printed on paper and folded in her bag. But her phone, with her maps and everything else, was a small black brick in her hand.

Она была где-то возле реки — где именно, сама не знала. Она шла вдоль воды мимо «Лондонского глаза», мимо фотографирующихся людей, мимо мужчины, выкрашенного серебряной краской и изображавшего статую, потом свернула в какие-то переулки поискать кафе — и теперь все улицы казались одинаковыми, а где автовокзал, она понятия не имела. Её автобус в Оксфорд уходил в семь. Билет, слава богу, был распечатан на бумаге и лежал в сумке. Но телефон — с картами и вообще всем остальным — превратился в маленький чёрный кирпичик в руке.