Kitabı oxu: «Испанский через детективы. 30 двуязычных историй с параллельным текстом (B1–B2)»

LOS MISTERIOS

DE BOUZAMAR

Тайны Боузамара

30 детективных историй на испанском

с параллельным переводом на русский

Уровень B1–B2

Índice · Содержание

Cómo leer este libro · Как пользоваться этой книгой

PRIMERA PARTE · B1

Caso 1 · La tarta desaparecida · Исчезнувший пирог

Caso 2 · El libro que siempre volvía · Книга, которая всегда возвращалась

Caso 3 · Postales de Sídney · Открытки из Сиднея

Caso 4 · El perro que no ladró · Собака, которая не залаяла

Caso 5 · El tren de las 10:15 desde Santiago · Поезд 10:15 из Сантьяго

Caso 6 · Los enanitos viajeros · Садовые гномы-путешественники

Caso 7 · Harina en la escalera · Мука на ступеньках

Caso 8 · Cartas sin firma · Письма без подписи

Caso 9 · La habitación 12 · Номер двенадцать

Caso 10 · La caseta cerrada con llave · Запертый сарай

Caso 11 · El reloj del cuadro · Часы на картине

Caso 12 · El perro que volvía a casa · Пёс, который ходил домой

Caso 13 · El anillo del Pazo de Lousada · Кольцо в усадьбе Лоусада

Caso 14 · Huellas en la nieve · Следы на снегу

Caso 15 · La vidente · Гадалка

SEGUNDA PARTE · B2

Caso 16 · El crucigrama del coronel · Кроссворд полковника

Caso 17 · El billete de autobús · Автобусный билет

Caso 18 · El fantasma del Pazo de Lousada · Призрак усадьбы Лоусада

Caso 19 · El profesor que había desaparecido · Профессор, который исчез

Caso 20 · El secreto de la tarta de queso · Секрет творожного торта

Caso 21 · Una cena con asesinato · Детективный ужин

Caso 22 · El dinero del tejado · Пропавшие деньги на крышу

Caso 23 · Niebla en el transbordador · Туман на пароме

Caso 24 · Cartas en la pared · Письма в стене

Caso 25 · Bruno está en apuros · Бруно в беде

Caso 26 · El loro que sabía demasiado · Попугай, который слишком много знал

Caso 27 · La carta perdida de Rosalía de Castro · Потерянное письмо Росалии де Кастро

Caso 28 · El tren nocturno a Barcelona · Ночной поезд в Барселону

Caso 29 · La vuelta del señor Gris · Возвращение сеньора Гриса

Caso 30 · La última página · Последняя страница

Cómo leer este libro

Как пользоваться этой книгой

Este libro reúne treinta historias policiacas cortas —una para cada noche del mes—, escritas para quienes aprenden español en los niveles B1 y B2. Cada historia se cuenta dos veces: una en español y otra en una traducción literaria al ruso, natural, que se lee como si un autor ruso hubiera contado la misma historia desde el principio.

Это сборник из тридцати коротких детективных историй — по одной на каждый вечер месяца, — написанных для тех, кто изучает испанский на уровнях B1 и B2. Каждая история рассказана дважды: один раз по-испански и один раз в естественном литературном переводе на русский — он читается так, будто эту же историю с самого начала рассказывал русский автор.

Los treinta casos los resuelve la misma persona: Lucía Otero, de treinta y cinco años. Durante diez años hizo crucigramas para un periódico de Madrid, y ahora tiene una librería de viejo en Bouzamar, un pequeño puerto tranquilo de la Costa da Morte, en Galicia. Se fija en las cosas pequeñas —una fecha equivocada, un matasellos que falta, una palabra que no debería estar ahí—, y la ayudan (y a veces la estorban) su viejo amigo del colegio, el sargento de la Guardia Civil Bruno Okafor, y un gato negro que se llama Coma.

Все тридцать дел раскрывает один и тот же человек — тридцатипятилетняя Лусия Отеро. Десять лет она составляла кроссворды для мадридской газеты, а теперь держит букинистический магазин в Боузамаре, маленьком тихом порту на Коста-да-Морте в Галисии. Она замечает мелочи — не ту дату, отсутствующий штемпель, слово, которому здесь не место, — а помогают ей (а иногда и мешают) школьный друг, сержант Гражданской гвардии Бруно Окафор, и чёрный кот по кличке Кома.

Las historias se van haciendo más difíciles a lo largo del libro. Los casos del 1 al 15 están escritos para el nivel B1: las frases son más cortas, el vocabulario es el de todos los días y el relato está en pretérito indefinido e imperfecto, como en los libros de verdad. Los casos del 16 al 30 están escritos para el nivel B2: son más largos, la lengua es más rica y aparecen más subjuntivos y frases complejas. En los diálogos, los personajes hablan como se habla hoy en España: con vosotros y con el pretérito perfecto para lo que acaba de pasar. Cada caso es un enigma honrado: todas las pistas están en el texto antes de que Lucía las explique, y usted puede intentar encontrar la solución por su cuenta.

Истории постепенно усложняются. Дела 1–15 написаны для уровня B1: предложения короче, лексика повседневная, а повествование ведётся в pretérito indefinido и imperfecto — как в настоящих книгах. Дела 16–30 рассчитаны на уровень B2: они длиннее, язык богаче, в них больше сослагательного наклонения и сложных предложений. В диалогах персонажи говорят так, как сегодня говорят в Испании: с vosotros и с pretérito perfecto для того, что только что произошло. Каждое дело — честная головоломка: все улики появляются в тексте раньше, чем Лусия их объясняет, так что можно попробовать разгадать его самостоятельно.

El libro está hecho de bloques cortos que se alternan: un párrafo en español y, justo después, el mismo párrafo en ruso, en cursiva. Así que nunca tendrá que ir al final del libro ni buscar otra parte para comprobar algo: la traducción siempre está justo debajo del original.

Книга построена короткими чередующимися блоками: абзац на испанском, а сразу за ним тот же абзац на русском, выделенный курсивом. Это значит, что не нужно листать в конец книги или искать отдельный раздел, чтобы что-то проверить, — перевод всегда прямо под оригиналом.

No hay una única manera correcta de leer este libro, pero esta funciona para muchos lectores. Lea primero todo el párrafo en español, aunque no entienda alguna palabra o alguna frase: intente adivinar el sentido por el contexto antes de mirar abajo. Luego lea el párrafo ruso de debajo, no para traducir palabra por palabra, sino para comprobar que lo ha entendido bien o para aclarar un par de cosas que se le han escapado. Pase al bloque siguiente y vuelva a empezar.

Единственно правильного способа читать эту книгу не существует, но многим подходит вот такой. Сначала прочитайте испанский абзац целиком, даже если какое-то слово или фраза непонятны, — попробуйте угадать смысл по контексту, прежде чем заглядывать вниз. Затем прочитайте русский абзац под ним — не для того, чтобы переводить слово за словом, а просто чтобы убедиться, что вы поняли правильно, или уточнить одну-две ускользнувшие детали. Переходите к следующему блоку и повторяйте.

Si se siente más seguro, lea primero todo el caso en español, de principio a fin, sin mirar abajo, y compruebe si encuentra la solución antes que Lucía. Después repase el texto ruso y mire los pasajes en los que dudaba. En cualquier caso, no intente entenderlo todo a la primera. En los niveles B1 y B2 basta de sobra con seguir la historia y disfrutar del enigma. Precisamente para eso se escribieron estas historias.

Если чувствуете себя увереннее, попробуйте сначала прочитать всё дело по-испански от начала до конца, не заглядывая вниз, — и проверьте, найдёте ли вы разгадку раньше Лусии. А потом пройдитесь по русскому тексту и проверьте места, в которых сомневались. В любом случае не старайтесь понять всё с первого раза. На уровнях B1 и B2 вполне достаточно следить за сюжетом и получать удовольствие от загадки. Именно для этого эти истории и написаны.

PRIMERA PARTE · B1

Часть первая · дела 1–15

CASO 1

La tarta desaparecida

Исчезнувший пирог

Lucía Otero había crecido en Bouzamar. A los dieciocho años se fue a Madrid, y a los treinta y tres volvió, cuando su tía Elvira le dejó una librería. En los dos años siguientes no pasó nada demasiado emocionante en el pueblo. Precisamente por eso a Lucía le gustaba tanto Bouzamar.

Лусия Отеро выросла в Боузамаре, в восемнадцать уехала в Мадрид, а в тридцать три вернулась — когда тётя Эльвира оставила ей в наследство книжный магазин. За два года, что прошли с тех пор, в городке не случилось ничего особенно волнующего. Именно за это Лусия его и любила.

Bouzamar era un pequeño puerto de Galicia, en la Costa da Morte, con una calle Mayor, dos cafeterías, un hotel, una iglesia cuyo reloj siempre iba cuatro minutos atrasado y una librería de viejo de puerta verde. Ahora la librería era suya. Encima de la puerta, en letras doradas, ponía LIBRERÍA OTERO, y dentro olía a papel viejo, a café y a gato.

Боузамар был маленьким портовым городком в Галисии, на Коста-да-Морте — «Берегу Смерти»: одна главная улица, два кафе, гостиница, церковь с часами, которые вечно отставали на четыре минуты, и букинистический магазин с зелёной дверью. Теперь магазин принадлежал ей. Над дверью золотыми буквами было выведено LIBRERÍA OTERO, а внутри пахло старой бумагой, кофе и котом.

El gato venía con la tienda. Se llamaba Coma. Era negro, con una mancha blanca debajo de la barbilla, y pasaba casi todo el día durmiendo en el escaparate, entre la poesía y las guías de viaje.

Кот достался ей вместе с магазином. Его звали Кома — по-испански «запятая». Он был чёрный, с белым пятнышком под подбородком, и почти весь день спал на витрине между поэзией и путеводителями.

Antes de la librería, Lucía había hecho crucigramas durante diez años para un gran periódico de Madrid, y todavía les mandaba uno a la semana. Ahora tenía treinta y cinco años y unos rizos castaños que nunca se quedaban en su sitio, y no podía leer un cartel, la carta de un restaurante o una lista de la compra sin notar los pequeños errores. «Es deformación profesional —decía a menudo—. Cuando empiezas a buscar pistas, ya no paras nunca».

До магазина Лусия десять лет составляла кроссворды для крупной мадридской газеты и до сих пор присылала им по одному в неделю. Ей было тридцать пять, её тёмные кудри никак не желали лежать аккуратно, и она не могла прочитать вывеску, меню или список покупок, не заметив в них мелких ошибок. «Профессиональная болезнь, — любила говорить она. — Стоит один раз начать искать подсказки, и уже не остановишься».

El segundo sábado de julio, todo el pueblo iba a la fiesta de verano, en el salón de actos. Había premios para las verduras más grandes, las flores más bonitas y la mejor mermelada, pero el premio más importante de todos era el de la mejor tarta de Santiago.

Во вторую субботу июля весь город отправлялся на летний праздник в зал торжеств. Призы давали за самые крупные овощи, самые красивые цветы и лучшее варенье, но главным из всех был приз за лучший «пирог Святого Иакова» — галисийский миндальный пирог.

Desde hacía cinco años, ganaba siempre la misma mujer: Margarita Souto, de la calle de la Iglesia. Su tarta era famosa. Era dorada, alta y jugosa, con muchísima almendra y una cruz de Santiago dibujada encima con azúcar glas.

Пять лет подряд побеждала одна и та же участница — Маргарита Соуто с Церковной улицы. Её пирог был знаменит: золотистый, высокий, сочный, с огромным количеством миндаля и крестом Святого Иакова, нарисованным сверху сахарной пудрой.

Aquella mañana, Lucía se encontró con Margarita en el Café del Puerto, enfrente de su librería. Margarita se puso las gafas de leer, que le colgaban del cuello de una fina cadena dorada, estudió la carta durante un buen rato y luego pidió lo que pedía siempre: un café para llevar. Como de costumbre, hablaba un poco demasiado deprisa. «Me he levantado a las cinco —dijo—. ¡Y en mi cocina todo es nuevo! Mi hija me regaló unos botes por mi cumpleaños, todos blancos, todos exactamente iguales. Muy moderno. No encuentro nada».

В то утро Лусия встретила Маргариту в «Портовом кафе» напротив своего магазина. Маргарита надела очки для чтения, которые висели у неё на шее на тонкой золотой цепочке, долго изучала меню, а потом заказала то же, что и всегда, — кофе с собой. Говорила она, как обычно, чуть быстрее, чем нужно. — Встала в пять, — сообщила она. — И у меня на кухне теперь всё новое! Дочь подарила на день рождения набор банок для продуктов — все белые, все совершенно одинаковые. Очень современно. До сих пор ничего не могу найти.

A las diez y media, las tartas estaban en una mesa larga al fondo del salón, junto a la puerta del aparcamiento. Cada tarta estaba en un plato blanco, al lado de una tarjetita con un número. La tarta de Margarita tenía el número siete. El jurado llegaba a las doce.

В половине одиннадцатого пироги уже стояли на длинном столе в глубине зала, рядом с дверью на парковку. Каждый стоял на белой тарелке, рядом — карточка с номером. У Маргариты был седьмой. Жюри должно было прийти в двенадцать.

Lucía paseaba despacio por el salón con una taza de té. Admiró las zanahorias enormes y las rosas preciosas. Cerca de la mesa de las tartas, se fijó en un niño de unos ocho años. Era pelirrojo, tenía una cara tristísima y bebía zumo de manzana todo lo deprisa que podía, un vaso tras otro.

Лусия неторопливо обходила зал с чашкой чая. Полюбовалась огромной морковью и прекрасными розами. Возле стола с пирогами она заметила мальчика лет восьми — рыжего, с ужасно несчастным лицом. Он пил яблочный сок так быстро, как только мог, стакан за стаканом.

A las doce menos veinte, alguien gritó.

Без двадцати двенадцать раздался крик.

Margarita Souto estaba delante de la mesa de las tartas, con las dos manos en las mejillas. El plato número siete estaba vacío. No había nada encima, ni siquiera una miga. «¡Mi tarta! —gritó—. ¡Alguien ha robado mi tarta!»

Маргарита Соуто стояла у стола с пирогами, прижав ладони к щекам. Тарелка номер семь была пуста — ни пирога, ни даже крошки. — Мой пирог! — закричала она. — Кто-то украл мой пирог!

Todo el mundo en el salón se dio la vuelta, y todos hablaron a la vez. Algunos miraron a Dorotea Pinto, que había quedado segunda los cinco años. Doña Dorotea se puso roja como un tomate. «No me miréis así —dijo—. Llevo toda la mañana en la mesa de las mermeladas. Preguntad a quien queráis».

Все в зале обернулись, и поднялся гул голосов. Кое-кто покосился на Доротею Пинто, которая все пять лет занимала второе место. Донья Доротея густо покраснела. — Нечего на меня так смотреть, — сказала она. — Я всё утро простояла у стола с вареньем. Спросите кого угодно.

Un hombre de su edad, alto y de cara amable, se abrió paso entre la gente. Era Bruno Okafor, sargento de la Guardia Civil de Bouzamar; Lucía lo conocía desde el colegio. Aquel día no trabajaba —estaba en la fiesta con su madre, que presentaba sus tomates—, pero cuando había un problema en Bouzamar, todo el mundo buscaba enseguida a Bruno.

Сквозь толпу пробрался высокий мужчина её лет с добрым лицом. Это был Бруно Окафор, сержант Гражданской гвардии в Боузамаре, — Лусия знала его ещё со школы. Сегодня он был не на службе — пришёл на праздник с мамой, которая выставила на конкурс свои помидоры, — но стоило в Боузамаре случиться неприятности, как все сразу начинали искать глазами Бруно.

«¿Cuándo vio la tarta por última vez, doña Margarita?», preguntó. «A las once y media. Estaba perfecta. Luego fui al coche a buscar mis gafas de leer, y cuando volví… ¡ya no estaba!»

— Когда вы в последний раз видели пирог, донья Маргарита? — спросил он. — В половине двенадцатого. Он был идеален. Потом я вышла к машине за очками для чтения, а когда вернулась — его уже не было!

Bruno lo apuntó todo en una libretita negra. Mientras tanto, Lucía miraba a Margarita: su cara roja, sus manos temblorosas y sus gafas de leer, que le colgaban, como siempre, del cuello de la fina cadena dorada.

Бруно записал это в маленький чёрный блокнот. А Лусия тем временем смотрела на Маргариту: на её раскрасневшееся лицо, на дрожащие руки и на очки для чтения, которые, как всегда, висели у неё на шее на тонкой золотой цепочке.

Después fue a buscar al niño pelirrojo. Estaba sentado fuera, en los escalones, todavía con un vaso de zumo en la mano. «Hola —dijo Lucía, y se sentó a su lado—. Me llamo Lucía. Soy la de la librería con el gato en el escaparate». «Ya lo sé —dijo el niño—. Yo soy Pablo. Me gusta su gato».

Потом она отправилась искать рыжего мальчика. Он сидел на ступеньках у входа, всё ещё со стаканом сока в руке. — Привет, — сказала Лусия и села рядом. — Я Лусия. У меня книжный, с котом на витрине. — Знаю, — ответил мальчик. — Я Пабло. Мне нравится ваш кот.

«Pablo, tienes cara de haber comido algo horrible». Pablo se miró las zapatillas. «Solo he cogido un trocito muy pequeño —dijo en voz baja—. De la esquina. Del número siete. Todo el mundo dice que es la mejor tarta del mundo». Hizo una mueca. «Sabía a mar».

— Пабло, у тебя вид человека, который съел что-то ужасное. Пабло уставился на свои кроссовки. — Я взял совсем чуть-чуть, — тихо сказал он. — С краешку. От седьмого номера. Все говорят, что это лучший пирог на свете. — Он поморщился. — А он на вкус как морская вода.

«¿Te vio alguien?» «La señora de la tarta. Le pedí perdón. Le dije que estaba salada. Ella también probó un poco y se puso blanquísima». Pablo bebió otro trago de zumo. «¿Voy a ir a la cárcel?» «Hoy no —dijo Lucía—. Gracias, Pablo. Me has ayudado mucho».

— Тебя кто-нибудь видел? — Тётя, которая испекла пирог. Я извинился. Сказал ей, что он солёный. Она тоже попробовала кусочек, и лицо у неё стало совсем белое. — Пабло отпил ещё сока. — Меня посадят в тюрьму? — Сегодня точно нет, — сказала Лусия. — Спасибо, Пабло. Ты мне очень помог.

Lucía rodeó el edificio hasta el aparcamiento. El cochecito azul de Margarita estaba aparcado debajo de un árbol. Por supuesto, Lucía no lo abrió. No hacía falta: por la ventanilla de atrás veía, en el asiento, una gran campana redonda para tartas.

Лусия обошла здание и вышла на парковку. Маленькая голубая машина Маргариты стояла под деревом. Открывать её Лусия, разумеется, не стала. В этом не было нужды: сквозь заднее стекло было видно, что на сиденье стоит большой круглый колпак для пирога.

Volvió a entrar y encontró a Margarita sola en la pequeña cocina detrás del escenario. Estaba sentada en una silla de plástico, con una taza de té que ni había tocado. «Margarita —dijo Lucía con suavidad—, sus botes nuevos son todos blancos y todos iguales. ¿De cuál cogió el azúcar esta mañana?»

Она вернулась в зал и нашла Маргариту одну в маленькой кухне за сценой: та сидела на пластиковом стуле с чашкой чая, к которой так и не притронулась. — Маргарита, — мягко сказала Лусия, — все ваши новые банки белые и все одинаковые. Из какой вы сегодня утром брали сахар?

Margarita se quedó callada un buen rato. Luego se tapó la cara con las manos, y esta vez no estaba haciendo teatro. «Del de la izquierda —dijo—. En mi casa el azúcar siempre está a la izquierda. Pero mi hija puso la sal en su sitio. Ay, Lucía… seis huevos, doscientos cincuenta gramos de almendra, doscientos cincuenta de sal… ¡y todo el pueblo iba a comérsela!»

Маргарита долго молчала. Потом закрыла лицо руками — и на этот раз уже не притворялась. — Из левой, — сказала она. — Сахар у меня всегда слева. А дочь поставила туда соль. Ох, Лусия, шесть яиц, двести пятьдесят граммов миндаля, двести пятьдесят граммов соли — и весь город собирался это есть!

«Así que escondió la tarta en el coche y le dijo a todo el mundo que se la habían robado». «¡No podía decir que había hecho una tarta con sal! Cinco años ganando. ¡Cinco años!» Levantó la vista. «¿Cómo lo has adivinado?»

— И вы спрятали его в машине, а всем сказали, что его украли. — Не могла же я признаться, что испекла солёный пирог! Пять лет я побеждала. Пять лет! — Она подняла глаза. — Как ты догадалась?

«Por tres cosas —dijo Lucía—. Primero, sus botes nuevos: usted misma me habló de ellos esta mañana. Segundo, un niño que dice que su tarta sabe a mar. Y tercero, sus gafas». Señaló la cadena dorada. «Las lleva colgadas del cuello desde siempre. No necesitaba ir al coche a buscar las gafas, Margarita. Fue al coche a llevar otra cosa».

— Три вещи, — сказала Лусия. — Во-первых, ваши новые банки: вы сами рассказали мне о них утром. Во-вторых, мальчик, который говорит, что ваш пирог на вкус как морская вода. А в-третьих, очки. — Она показала на золотую цепочку. — Вы носите их на шее, сколько я себя помню. Вам незачем было идти за очками к машине, Маргарита. Вы несли туда кое-что другое.

Margarita se rio entre lágrimas. «Tú y tus pistas…» «Deformación profesional», dijo Lucía.

Маргарита рассмеялась — тихо, сквозь слёзы. — Ты и твои подсказки. — Профессиональная болезнь, — ответила Лусия.

Al final, la propia Margarita le contó la verdad al jurado. Algunos se rieron, pero la mayoría fue amable con ella. Dorotea Pinto ganó el premio por primera vez en su vida y se puso tan contenta que lloró. Bruno cerró la libreta y dijo que había sido la investigación más corta de su carrera.

В конце концов Маргарита сама рассказала жюри правду. Кое-кто посмеялся, но большинство отнеслось к ней по-доброму. Доротея Пинто впервые в жизни получила главный приз и так обрадовалась, что расплакалась. А Бруно закрыл блокнот и заявил, что это было самое короткое дело в его карьере.

Por la noche, cuando Lucía cerró la puerta verde de su librería, encontró en el escalón una bolsita de papel. Dentro había un trozo de tarta —dorada, alta, con su cruz de azúcar— y una nota: «Esta vez, con azúcar. Gracias. M.».

Вечером, запирая зелёную дверь магазина, Лусия нашла на крыльце маленький бумажный пакет. В нём лежал кусок пирога — золотистого, высокого, с сахарным крестом — и записка: «На этот раз с сахаром. Спасибо. М.».

Lucía llevó la tarta dentro, le dio a Coma un poquito de nata y pensó que quizá Bouzamar era un poco más emocionante de lo que ella creía.

Лусия занесла пирог в магазин, дала Коме чуточку сливок и подумала, что Боузамар, пожалуй, всё-таки чуть интереснее, чем ей казалось.

❧

CASO 2

El libro que siempre volvía

Книга, которая всегда возвращалась

El libro más caro de la Librería Otero estaba en una estantería alta, detrás del mostrador, donde Lucía podía verlo todo el día. Era una vieja edición ilustrada de «Veinte mil leguas de viaje submarino», de Julio Verne, encuadernada en rojo y oro, con un submarino precioso en la cubierta. El precio estaba escrito a lápiz en la primera página: 400 euros.

Самая дорогая книга в магазине Отеро стояла на высокой полке за прилавком, где Лусия могла видеть её весь день. Это было старое иллюстрированное издание «Двадцати тысяч лье под водой» Жюля Верна, в красно-золотом переплёте, с великолепной подводной лодкой на обложке. Цена была проставлена карандашом на первой странице: 400 евро.

La tía Elvira adoraba aquel libro. Nunca había querido venderlo de verdad, y Lucía había notado que a ella tampoco le apetecía mucho. Así que el libro seguía en su estantería, la gente lo miraba y nadie lo compraba.

Тётя Эльвира очень любила эту книгу. По-настоящему продавать её она так и не собралась, и Лусия заметила, что и сама не очень хочет с ней расставаться. Так книга и стояла на полке: на неё смотрели, но никто её не покупал.

Un lunes gris de octubre, Lucía levantó la vista de su crucigrama y vio un hueco en la estantería alta.

В один серый октябрьский понедельник Лусия оторвалась от кроссворда и увидела на высокой полке пустое место.

Lo buscó por todas partes. Debajo del mostrador, detrás del radiador, en la caja de libros que todavía no había colocado. Incluso miró debajo de Coma, cosa que no le hizo ninguna gracia. El libro había desaparecido.

Она обыскала всё. Заглянула под прилавок, за батарею и в коробку с книгами, которые ещё не успела расставить. Даже под Кому заглянула — тот остался очень недоволен. Книги не было.

Era casi la hora de cerrar, y Bruno había ido a pasar el día a Santiago, así que decidió llamarlo a la mañana siguiente. Pero el martes a las diez, mientras quitaba el polvo, volvió a ver el libro. Estaba en la estantería alta, exactamente en su sitio, como si nunca se hubiera ido. Al principio pensó que se lo había imaginado todo.

Магазин уже закрывался, а Бруно на весь день уехал в Сантьяго, так что она решила позвонить ему утром. Но во вторник в десять часов, вытирая пыль, она снова увидела книгу. Та стояла на высокой полке, точно на своём месте, словно никуда и не исчезала. Сначала Лусия решила, что ей всё почудилось.

Luego, el miércoles por la tarde, el libro volvió a desaparecer. Y el jueves por la mañana estaba otra vez en su sitio.

А потом, в среду днём, книга исчезла снова. И в четверг утром опять была на месте.

Esta vez, Lucía lo cogió y lo examinó de cerca. Dentro había un marcapáginas que antes no estaba: un viejo billete de autobús. El martes, ahora se acordaba, el billete estaba en la página 60. Hoy estaba en la 140.

На этот раз Лусия сняла её с полки и внимательно рассмотрела. Внутри лежала закладка, которой раньше не было, — старый автобусный билет. Теперь она вспомнила: во вторник билет лежал на шестидесятой странице. Сегодня — на сто сороковой.

«Alguien lo está leyendo —le dijo a Coma—. Alguien se lleva prestado un libro de cuatrocientos euros y lo lee en su casa, unas cuantas decenas de páginas cada vez». Coma bostezó. No le interesaba.

— Кто-то её читает, — сказала она Коме. — Кто-то берёт книгу за четыреста евро и читает её дома, по нескольку десятков страниц за раз. Кома зевнул. Ему это не казалось интересным.

Por la noche, en El León de Oro, se lo contó todo a Bruno. Él escuchó, se tomó su cerveza y se rio. «Un ladrón que lo devuelve todo —dijo—. Ojalá todos mis ladrones fueran así. ¿Quieres que vaya a vigilar tu librería?» «No —dijo Lucía—. Quiero averiguarlo yo sola».

Вечером в «Золотом льве» она рассказала обо всём Бруно. Он слушал, пил пиво и смеялся. — Вор, который всё возвращает, — сказал он. — Мне бы таких воров побольше. Хочешь, я приду и посижу у тебя в засаде? — Нет, — ответила Лусия. — Хочу разобраться сама.

Empezó a pensar como una autora de crucigramas. ¿Quién iba a la librería por la tarde? ¿Y quién iba temprano por la mañana, antes de abrir? Nadie… pero al fondo, en la cocinita, había una ventana, y Lucía la dejaba a menudo abierta para Coma.

Она стала рассуждать как составитель кроссвордов. Кто заходит в магазин днём? И кто бывает в нём рано утром, до того как она открывает дверь? Никто — но в маленькой кухне в задней части дома было окошко, и Лусия часто оставляла его открытым для Комы.

Por la tarde, la librería tenía tres clientes habituales. Estaba don Anselmo Quiroga, un profesor de historia jubilado, que venía todos los días a las dos a leer el periódico gratis en el sillón grande. Estaba Maruxa Lema, la del café de enfrente, que le llevaba un café a Lucía a las tres y le contaba todas las noticias del pueblo. Y estaba Ben.

Днём в магазин регулярно заглядывали трое. Дон Ансельмо Кирога, учитель истории на пенсии, приходил каждый день в два часа и бесплатно читал газету в большом кресле. Маруха Лема из кафе напротив приносила Лусии кофе в три и пересказывала ей все городские новости. И ещё был Бен.

Ben tenía once años. Todos los días, a la salida del colegio, aparecía a las cuatro y diez, cuando el autobús escolar paraba en la calle Mayor. Nunca compraba nada. Decía hola, se sentaba en el suelo junto al escaparate y acariciaba a Coma durante quince minutos exactos. Después cogía su enorme mochila y se iba a casa.

Бену было одиннадцать. Он появлялся в десять минут пятого каждый учебный день — после того как школьный автобус останавливался на главной улице. Он никогда ничего не покупал. Здоровался, садился на пол у витрины и ровно пятнадцать минут гладил Кому. Потом брал свой огромный школьный рюкзак и уходил домой.

El viernes, Lucía observó a los tres. Don Anselmo leyó un artículo de política y se quedó dormido. Maruxa habló de la mujer del nuevo notario. Y a las cuatro y diez, Ben entró, dijo hola y se sentó junto al escaparate.

В пятницу Лусия внимательно наблюдала за всеми тремя. Дон Ансельмо почитал о политике и задремал. Маруха рассказывала о жене нового нотариуса. А в десять минут пятого пришёл Бен, поздоровался и сел у витрины.

A las cuatro y veinte, Lucía fue al fondo a hacer té. Cuando volvió, Ben se estaba marchando. Y la estantería alta estaba otra vez vacía.

В двадцать минут пятого Лусия ушла в подсобку заварить чай. Когда она вернулась, Бен уже уходил. А высокая полка снова опустела.

No corrió detrás de él. Tenía una idea mejor.

Она не стала его догонять. У неё появилась идея получше.

El sábado por la mañana, el libro había vuelto, con el billete en la página 210. Lucía lo abrió y miró las páginas con mucha atención. En la página 112, en la esquina, había una pequeña huella de dedo azul. Tenía exactamente el color de la tinta de las plumas con las que los niños del colegio de Bouzamar hacían los deberes.

В субботу утром книга вернулась — с билетом на двести десятой странице. Лусия открыла её и очень внимательно просмотрела страницы. На странице 112, в уголке, был маленький синий отпечаток пальца. Того же цвета, что и чернила в перьевых ручках, которыми дети в боузамарской школе делали домашние задания.

No necesitaba ver nada más. Pero escribió una notita y la metió en el libro, junto al billete: «La parte del pulpo gigante es la más bonita. Tómate tu tiempo. L.».

Больше ей и не нужно было ничего видеть. Но она написала короткую записку и вложила её в книгу рядом с билетом: «Самое прекрасное место — где появляется гигантский спрут. Не торопись. — Л.».

El lunes por la tarde, el libro volvió a desaparecer. El martes por la mañana regresó. La nota seguía dentro, pero debajo había otra, con una letra infantil muy cuidada, en tinta azul: «Perdón. Voy a pagar. Tengo 4,20 euros. Lo siento mucho. B.».

В понедельник днём книга снова исчезла. Во вторник утром вернулась. Записка всё ещё лежала внутри, но под ней появилась вторая — аккуратным детским почерком, синими чернилами: «Простите. Я заплачу. У меня есть 4 евро 20 центов. Мне очень стыдно. Б.».

A las cuatro y diez, Ben entró en la librería. No se sentó junto al escaparate. Se quedó de pie delante del mostrador, con las manos en los bolsillos y la cara tan roja como un camión de bomberos.

В десять минут пятого Бен вошёл в магазин. У витрины он садиться не стал. Встал перед прилавком, засунув руки в карманы, с лицом красным, как пожарная машина.

«¿Cómo ha sabido que era yo?», preguntó. «Eres el único que viene a la hora justa —dijo Lucía—. Don Anselmo lee el periódico, y Maruxa solo lee la carta de su propio café. Y el libro siempre volvía por la mañana, por la ventana de la cocina. Tu autobús pasa por detrás de mi librería a las siete y media, ¿verdad?»

— Как вы узнали, что это я? — спросил он. — Ты единственный, кто приходит в нужное время, — сказала Лусия. — Дон Ансельмо читает газету, а Маруха читает только меню в собственном кафе. И книга всегда возвращалась по утрам через окно на кухне. Твой автобус ведь проезжает мимо моего чёрного хода в половине восьмого?

Ben dijo que sí con la cabeza. «Me bajo una parada antes y voy andando —dijo—. Su ventana siempre está abierta. Tengo mucho cuidado con el libro. No como mientras leo y me lavo las manos». Se miró los dedos. Dos de ellos estaban manchados de tinta azul. «Casi siempre».

Бен кивнул. — Выхожу на остановку раньше и иду пешком, — сказал он. — У вас окно всегда открыто. Я с ней очень аккуратно. Не ем, когда читаю, и руки мою. — Он посмотрел на свои пальцы. На двух из них были синие чернила. — Ну, почти всегда.

«¿Por qué precisamente este libro, Ben? En la sección infantil hay un “Veinte mil leguas” de bolsillo por dos euros». Ben se quedó callado un momento. «Mi abuelo tenía uno exactamente igual —dijo—. Con la misma tapa roja. Me lo leía cuando era pequeño, pero se murió antes de que lo termináramos. Nos quedamos en el paseo por el bosque submarino. Yo quería saber cómo seguía. Pero quería leerlo en un libro exactamente como el suyo».

— Почему именно эта книга, Бен? В детском отделе есть «Двадцать тысяч лье» в мягкой обложке за два евро. Бен немного помолчал. — У дедушки была точно такая же, — сказал он. — С такой же красной обложкой. Он читал её мне, когда я был маленький, но умер раньше, чем мы дочитали. Остановились на прогулке по подводному лесу. Я хотел узнать, что дальше. Только чтобы в точно такой же книге.

Lucía no dijo nada durante un rato. Luego cogió el libro de la estantería y lo puso en el mostrador, entre los dos.

Лусия долго ничего не говорила. Потом сняла книгу с полки и положила на прилавок между ними.

«Te propongo una cosa —dijo—. Los sábados por la mañana necesito a alguien que cargue cajas, coloque libros y dé de comer al gato. No puedo pagar mucho. Pero puedo pagar en libros. Diez sábados, y este es tuyo». Ben la miró con los ojos muy abiertos. «¿Diez sábados? ¿Por cuatrocientos euros?» «La tía Elvira nunca quiso venderlo —dijo Lucía—. Creo que estaba esperando al lector adecuado».

— Вот моё предложение, — сказала она. — По субботам с утра мне нужен помощник: таскать коробки, расставлять книги, кормить кота. Много платить я не могу. Но могу платить книгами. Десять суббот — и эта твоя. Бен уставился на неё. — Десять суббот? За четыреста евро? — Тётя Эльвира так и не захотела её продавать, — сказала Лусия. — Думаю, она ждала подходящего читателя.

Aun así, Ben sacó del bolsillo sus 4,20 euros y los dejó en el mostrador. «Esto es por la ventana —dijo—. Debería cerrarla».

Бен всё равно достал из кармана свои 4 евро 20 центов и положил их на прилавок. — Это за окно, — сказал он. — Вам надо его закрывать.

Lucía se rio y le devolvió las monedas. «Coma necesita la ventana —dijo—. Pero tú, a partir de ahora, puedes usar la puerta».

Лусия рассмеялась и пододвинула монеты обратно. — Коме это окно нужно, — сказала она. — А ты с этого дня можешь пользоваться дверью.

Aquella noche, por primera vez en semanas, el libro se quedó en la estantería alta. Ben ya no necesitaba llevárselo a casa. La parte del pulpo gigante la había leído en el suelo, junto al escaparate, con Coma dormido en las rodillas.

В ту ночь книга впервые за много недель осталась на высокой полке. Бену больше незачем было уносить её домой. Сцену с гигантским спрутом он дочитал прямо на полу у витрины, а на коленях у него спал Кома.

❧

CASO 3

Postales de Sídney

Открытки из Сиднея

Don Antonio Prieto tenía ochenta y un años y venía a la Librería Otero todos los jueves a las once. Siempre compraba el mismo tipo de libro: una vieja novela del Oeste con un caballo en la portada. Siempre pagaba con monedas que sacaba de un pequeño monedero de cuero, y siempre hablaba del tiempo.

Дону Антонио Прието был восемьдесят один год, и каждый четверг в одиннадцать часов он заходил в магазин Отеро. Покупал он всегда одно и то же — старый вестерн с лошадью на обложке. Всегда расплачивался монетками из маленького кожаного кошелька и всегда рассказывал Лусии о погоде.

Pero un jueves de finales de noviembre no habló del tiempo. Dejó una postal en el mostrador, con la cara arrugada radiante de alegría. «Mira esto, Lucía —dijo—. Es de mi sobrino Miguel. ¡De Australia!»

Но в один четверг в конце ноября он о погоде не заговорил. Он положил на прилавок открытку, и его морщинистое лицо так и сияло. — Взгляни-ка, Лусия, — сказал он. — От моего племянника Мигеля. Из Австралии!

En la postal se veía la famosa Ópera de Sídney bajo un cielo muy azul. Por detrás, con una letra muy cuidada, ponía: «Querido tío Antonio: ¡por fin he encontrado tu dirección! Pienso mucho en ti. Espero ir pronto a España. Tu sobrino, Miguel».

На открытке был знаменитый Сиднейский оперный театр под ярко-синим небом. На обороте аккуратным почерком было написано: «Дорогой дядя Антонио, наконец-то я нашёл твой адрес! Часто тебя вспоминаю. Надеюсь скоро приехать в Испанию. Твой племянник Мигель».

Don Antonio se lo explicó todo. Su hermana pequeña, Juana, se había ido a Australia con su marido en 1982. Durante unos años se escribieron, luego solo se mandaban felicitaciones de Navidad, y luego nada de nada. Juana había muerto hacía mucho tiempo. Su hijo Miguel tenía diez años la última vez que don Antonio lo vio.

Дон Антонио рассказал всё по порядку. Его младшая сестра Хуана уехала с мужем в Австралию в 1982 году. Несколько лет они переписывались, потом обменивались только рождественскими открытками, а потом всё прекратилось. Хуана давно умерла. Её сыну Мигелю было десять, когда дон Антонио видел его в последний раз.

«Cuarenta años —dijo el anciano—. Y ahora me ha encontrado». Lucía se alegró mucho por él. Durante dos semanas no volvió a pensar en la postal.

— Сорок лет, — сказал старик. — И вот он меня нашёл. Лусия очень за него обрадовалась. И две недели об открытке не вспоминала.

Luego don Antonio llegó con una segunda postal. En esta se veía el gran puente de Sídney. «Querido tío Antonio —decía—: ¡qué buena noticia, voy a España por Navidad! Aquí hace un frío horrible, hay nieve por todas partes, un auténtico tiempo navideño. Tengo muchas ganas de verte. Miguel».

А потом дон Антонио пришёл со второй открыткой. На этой был сиднейский мост Харбор-Бридж. «Дорогой дядя Антонио, — говорилось в ней. — Отличные новости: я приеду в Испанию на Рождество! Здесь страшный холод, всюду снег — настоящая рождественская погода. Жду не дождусь встречи. Мигель».

Lucía leyó la postal dos veces. Algo no encajaba, como una respuesta de crucigrama que tiene una letra de más. No dijo nada, pero preguntó si podía quedarse con la postal un día. «Para enseñársela a Maruxa —dijo—. Le encanta Australia».

Лусия перечитала её дважды. Что-то было не так — как ответ в кроссворде, в котором на одну букву больше, чем клеточек. Она ничего не сказала, но попросила оставить открытку у неё на денёк. — Показать Марухе, — объяснила она. — Она обожает Австралию.

No era verdad. Maruxa nunca había ido más allá de Fátima. Aquella noche, Lucía se sentó a la mesa de la cocina con la postal, una taza de té y una lupa.

Это была неправда. Дальше Фатимы Маруха в жизни не выезжала. А вечером Лусия уселась за кухонный стол с открыткой, чашкой чая и лупой.

Había dos problemas. El primero era sencillo. Lucía sabía que en Australia las estaciones van al revés. En Sídney, la Navidad cae en pleno verano: la gente va a la playa y hace barbacoas. Nadie en Sídney escribe que nieva en Navidad.

Неувязок оказалось две. Первая была очевидной. Лусия знала, что в Австралии времена года противоположны нашим. Рождество в Сиднее приходится на разгар лета — люди едут на пляж и жарят мясо на гриле. Никто в Сиднее не стал бы писать о рождественском снеге.

Con el segundo problema tardó más. En la esquina había un sello australiano con un canguro. Pero no había matasellos: ni un círculo negro con una fecha, ni el nombre de una ciudad. Una postal de Australia siempre lleva matasellos. Esta postal nunca había pasado por Correos.

Над второй она думала дольше. В углу была наклеена австралийская марка с кенгуру. Но на ней не было почтового штемпеля — ни чёрного кружка с датой, ни названия города. На открытке из Австралии штемпель есть всегда. А эта открытка вообще не проходила через почту.

«Alguien la ha metido en su buzón a mano —le dijo Lucía a Coma—. Alguien de aquí, de España. A lo mejor incluso de aquí mismo, de Bouzamar».

— Кто-то опустил её в почтовый ящик своими руками, — сказала Лусия Коме. — Кто-то здесь, в Испании. Может быть, прямо в Боузамаре.

A la mañana siguiente, fue a ver a don Antonio a su casita de la calle del Molino. Él le preparó un té muy cargado y le enseñó una tercera postal, que había llegado esa misma mañana. Le temblaban un poco las manos.

На следующее утро она пошла к дону Антонио в его маленький домик на Мельничной улице. Он заварил ей очень крепкий чай и показал третью открытку, которая пришла в то утро. Руки у него слегка дрожали.

«Querido tío Antonio —leyó Lucía—: tengo un pequeño problema. Mi banco de Sídney me ha bloqueado la tarjeta y necesito dinero para el billete de avión. ¿Podrías prestarme 2.000 euros? Un buen amigo mío, el señor Gris, está ahora en España. Pasará por tu casa el sábado a las dos a recogerlos. Te lo devolveré todo en Navidad. Tu Miguel».

«Дорогой дядя Антонио, — прочла Лусия. — У меня небольшая неприятность. Мой банк в Сиднее заблокировал карту, а мне нужны деньги на билет. Не мог бы ты одолжить мне 2000 евро? Мой хороший друг, сеньор Грис, сейчас в Испании. Он зайдёт к тебе в субботу в два часа и заберёт их. На Рождество я всё верну. Твой Мигель».

«Ya he ido al banco —dijo don Antonio—. Son casi todos mis ahorros. Pero es la familia, Lucía». Lucía dejó la taza. Con toda la delicadeza que pudo, le explicó lo de la nieve y le enseñó el sello sin matasellos.

— Я уже сходил в банк, — сказал дон Антонио. — Это почти все мои сбережения. Но он же родня, Лусия. Лусия поставила чашку. Как можно бережнее она объяснила ему про снег и показала марку без штемпеля.

El anciano miró largo rato las tres postales que tenía en la mesa. Luego dijo en voz muy baja: «Entonces no hay ningún Miguel». «En algún sitio hay un Miguel —dijo Lucía—. Pero no creo que haya escrito él estas postales».

Старик долго смотрел на три открытки на столе. Потом очень тихо сказал: — Значит, никакого Мигеля нет. — Где-то Мигель есть, — ответила Лусия. — Только, по-моему, писал это не он.

Llamó a Bruno. El sábado a las dos, Bruno estaba sentado en la cocina de don Antonio, con un jersey viejo y una taza de té, y al final de la calle del Molino esperaban dos guardias civiles en un coche.

Она позвонила Бруно. В субботу в два часа Бруно сидел у дона Антонио на кухне в старом свитере и пил чай, а в конце Мельничной улицы в машине ждали двое гвардейцев.

A las dos en punto, un hombre con un elegante abrigo gris llamó a la puerta. Tenía unos cincuenta años, el pelo plateado y una sonrisa cálida. «¿Don Antonio? Soy amigo de Miguel —dijo—. Qué casita más bonita».

Ровно в два в дверь постучал мужчина в элегантном сером пальто. Ему было лет пятьдесят — серебристые волосы, тёплая дружелюбная улыбка. — Дон Антонио? Я друг Мигеля, — сказал он. — Какой милый маленький домик.

Pero el hombre del abrigo gris era listo. Por la puerta abierta vio, debajo de la mesa de la cocina, las botas de uniforme de Bruno —negras, pesadas y relucientes—, y antes de que nadie pudiera moverse, ya corría por el caminito del jardín. Saltó el muro bajo, se subió a un coche en la calle de al lado y desapareció.

Но человек в сером пальто оказался неглуп. Через открытую дверь он заметил под кухонным столом форменные ботинки Бруно — чёрные, тяжёлые и до блеска начищенные, — и не успел никто шевельнуться, как он уже бежал по садовой дорожке. Перемахнул через низкую ограду, прыгнул в машину на соседней улице — и был таков.

Bruno estaba furioso consigo mismo. «Doce años en la Guardia Civil —dijo—, y se me olvidan las botas». «Por lo menos no se ha llevado el dinero», dijo Lucía. El lunes por la mañana, los 2.000 euros de don Antonio volvían a estar a salvo en el banco.

Бруно был страшно зол на себя. — Двенадцать лет в Гражданской гвардии, — сказал он, — а про ботинки забыл. — Зато денег он не получил, — сказала Лусия. В понедельник утром две тысячи евро дона Антонио благополучно вернулись в банк.

Pero el anciano se quedó triste y callado durante días. El jueves vino a la librería y no compró ninguna novela del Oeste. Ni siquiera habló del tiempo.

Но старик ещё много дней ходил тихий и грустный. В четверг он зашёл в магазин и не купил вестерн. Даже о погоде не заговорил.

Así que Lucía hizo otro tipo de investigación. Pasó tres noches en internet. Encontró la antigua dirección de Juana Prieto en Sídney, luego una esquela en un periódico y, por fin, el nombre de su hijo: el doctor Miguel Barreiro, dentista, que ahora vivía en Perth.

Тогда Лусия занялась сыском другого рода. Три вечера она провела в интернете. Нашла старый сиднейский адрес Хуаны Прието, затем некролог в газете и наконец имя её сына — доктор Мигель Баррейро, стоматолог, живёт теперь в Перте.

Le escribió un correo cortito. La respuesta llegó a la mañana siguiente. Era larguísima, y al final había un número de teléfono.

Она написала ему короткое письмо. Ответ пришёл на следующее утро. Он был очень длинным, а в конце стоял номер телефона.

La mañana de Navidad, don Antonio Prieto estaba sentado en la librería de Lucía con una copita de licor café, y hablaba por el móvil de Lucía con un hombre que estaba en la otra punta del mundo. En Perth hacía treinta y cuatro grados. Miguel estaba haciendo una barbacoa en la playa.

Рождественским утром дон Антонио Прието сидел у Лусии в магазине с рюмочкой галисийского кофейного ликёра и по её телефону разговаривал с человеком на другом конце света. В Перте было тридцать четыре градуса. Мигель жарил мясо на пляже.

«¿Nada de nieve?», preguntó don Antonio, y se rio hasta que le saltaron las lágrimas.

— Что, совсем без снега? — спросил дон Антонио и рассмеялся до слёз.

Aquella Navidad, solo Bruno no estaba del todo contento. En algún sitio, un hombre con abrigo gris y sonrisa cálida andaba suelto. «Volveremos a verlo», dijo. Lucía presentía que tenía razón.

Только Бруно в то Рождество был не совсем доволен. Где-то бродил человек в сером пальто с тёплой улыбкой. — Мы ещё с ним встретимся, — сказал Бруно. И Лусия почему-то чувствовала, что он прав.

❧

CASO 4

El perro que no ladró

Собака, которая не залаяла

Todas las mañanas, a las siete y media, toda la calle Mayor de Bouzamar olía al pan de la Panadería Castro. Manolo Castro llevaba cuarenta años haciendo pan allí, y antes que él lo había hecho su padre, y antes todavía su abuela. Lo más famoso que hacía era la bica de Bouzamar: un bizcocho dorado y esponjoso, con mucha mantequilla y una costra crujiente de azúcar.

Каждое утро в половине восьмого вся главная улица Боузамара пахла пекарней Кастро. Маноло Кастро пёк там хлеб уже сорок лет, а до него — его отец, а ещё раньше — бабушка. Самой знаменитой была его боузамарская бика — галисийский бисквит: золотистый, пышный, на сливочном масле, с хрустящей сахарной корочкой.

Nadie sabía exactamente cómo la hacía Manolo. La receta estaba escrita en un cuadernito marrón que había sido de su abuela Rosa. Estaba guardado en un cajón del obrador, y Manolo decía siempre: «Las recetas de familia se quedan en la familia».

Как именно Маноло её печёт, не знал никто. Рецепт хранился в маленькой коричневой тетрадке, которая принадлежала его бабушке Розе. Тетрадка лежала в ящике стола в пекарне, и Маноло любил повторять: «Семейные рецепты остаются в семье».

La panadería tenía otra celebridad: Filloa, una perra vieja de color dorado que dormía todas las noches en la trastienda. De día, Filloa era la simpatía en persona, pero por la noche le ladraba a todo: a los gatos, a los zorros, a los coches, al viento. «Es mejor que una alarma», decía a menudo Manolo.

Была у пекарни и ещё одна знаменитость — Фильоа, старая золотистая собака, которая каждую ночь спала в подсобке. Днём Фильоа была сама приветливость, но ночью лаяла на всё подряд — на кошек, лис, машины, ветер. «Она лучше любой сигнализации», — говаривал Маноло.

El miércoles por la mañana, Lucía estaba esperando su café en el Café del Puerto cuando vio un cartel amarillo chillón en la pared. «EL GRAN PASTELERO DE ESPAÑA —decía—. ¡Casting en Santiago! Tráenos una receta de familia con historia. Las solicitudes, con fotos de tu receta, deben llegar antes del jueves a las 9».

В среду утром Лусия ждала свой кофе в «Портовом кафе» и заметила на стене ярко-жёлтый плакат. «ВЕЛИКИЙ КОНДИТЕР ИСПАНИИ, — гласил он. — Кастинг в Сантьяго! Принесите нам семейный рецепт со своей историей. Заявки с фотографиями рецепта принимаются до 9 утра в четверг».

«Todo el mundo habla de eso —dijo Maruxa, mientras le ponía una taza delante—. Medio pueblo quiere salir en la tele». «Manolo Castro seguro que no», dijo Lucía. Maruxa se rio. «Antes se come Manolo su propio horno».

— Все только об этом и говорят, — сказала Маруха, ставя перед ней чашку. — Полгорода мечтает попасть на телевидение. — Ну, Маноло Кастро-то точно не мечтает, — сказала Лусия. Маруха рассмеялась. — Маноло скорее съест собственную печь.

El jueves por la mañana, la panadería no abrió a las siete y media. A las ocho había un coche de la Guardia Civil delante. A las nueve, toda la calle Mayor lo sabía: alguien había entrado en la Panadería Castro durante la noche.

В четверг утром пекарня в половине восьмого не открылась. В восемь у входа стояла машина Гражданской гвардии. К девяти вся главная улица знала: ночью кто-то забрался в пекарню Кастро.

Lucía cruzó la calle con dos cafés. Manolo estaba sentado en la tienda, con la cabeza entre las manos. Bruno estaba de pie junto al mostrador con su libreta negra. Filloa estaba tumbada debajo de una mesa y parecía muy tranquila.

Лусия пошла туда с двумя стаканами кофе. Маноло сидел в торговом зале, обхватив голову руками. Бруно стоял у прилавка со своим чёрным блокнотом. Фильоа лежала под столом и выглядела совершенно спокойной.

«La puerta de atrás estaba abierta cuando llegué a las cinco —dijo Manolo—. No estaba forzada, solo abierta. Y el cajón también estaba abierto. No se han llevado el dinero. No se han llevado nada de nada. Solo el cuaderno de la abuela Rosa». Levantó los ojos, y los tenía mojados. «Cien años de recetas, Lucía».

— Когда я пришёл в пять, задняя дверь была открыта, — сказал Маноло. — Не взломана — просто открыта. И ящик тоже открыт. Деньги не тронули. Вообще ничего не тронули. Только бабушкину тетрадку забрали. — Он поднял глаза, и они были мокрыми. — Сто лет рецептов, Лусия.

«¿Quién tiene llave de la puerta de atrás?», preguntó Bruno. «Yo, mi mujer Pili y mi hijo Iago. Nadie más». «¿Alguien oyó algo anoche? ¿Los vecinos?» Manolo negó con la cabeza. «Doña Remedios, la de arriba, no oyó nada. Y eso que siempre se queja cuando Filloa ladra».

— У кого есть ключ от задней двери? — спросил Бруно. — У меня, у жены Пили и у сына Яго. Больше ни у кого. — Кто-нибудь что-нибудь слышал ночью? Соседи? Маноло покачал головой. — Донья Ремедиос сверху ничего не слышала. А она всегда жалуется, когда Фильоа лает.

Lucía miró a la vieja perra debajo de la mesa. Filloa abrió un ojo, la miró y lo volvió a cerrar. «No ladró —dijo Lucía en voz baja—. Le ladra hasta al viento, pero anoche alguien entró en el obrador, abrió un cajón, y ella no hizo ni el más mínimo ruido».

Лусия посмотрела на старую собаку под столом. Фильоа приоткрыла один глаз, взглянула на неё и снова его закрыла. — Она не лаяла, — тихо сказала Лусия. — Она лает даже на ветер, а этой ночью кто-то вошёл в пекарню, открыл ящик — и она не издала ни звука.

Bruno la miró. Manolo miró a la perra. Durante un momento, nadie dijo nada.

Бруно посмотрел на неё. Маноло посмотрел на собаку. Какое-то время все молчали.

«¿Dónde está Iago esta mañana?», preguntó Lucía. «En Santiago —dijo Manolo—. Me dijo que tenía que ir a buscar una cosa para la panadería. Ha cogido el tren de las siete. ¿Por qué?» «Por nada», dijo Lucía, pero estaba pensando en un cartel amarillo y en las palabras «antes del jueves a las 9».

— А где сегодня утром Яго? — спросила Лусия. — Уехал в Сантьяго, — ответил Маноло. — Сказал, надо что-то забрать для пекарни. Поехал семичасовым поездом. А что? — Да так, — сказала Лусия, но думала она о жёлтом плакате и словах «до 9 утра в четверг».

El viernes por la mañana, Iago entró en la panadería con una gran sonrisa y el cuaderno marrón en la mano. «¡Papá! ¡Lo he encontrado! Estaba detrás de los sacos de harina, en la trastienda. Se habrá caído. ¡Nadie lo ha robado!»

В пятницу утром Яго влетел в пекарню с широкой улыбкой и коричневой тетрадкой в руке. — Пап! Нашёл! Она была за мешками с мукой в подсобке. Наверное, завалилась. Никто её не крал!

Manolo se puso tan contento que abrazó a su hijo e invitó a una bica a todos los clientes. Pero Lucía, que justo estaba comprando el pan, se fijó en dos detalles.

Маноло так обрадовался, что обнял сына и угостил всех покупателей бикой. Но Лусия, которая как раз покупала хлеб, заметила две мелочи.

El primero fue un comentario de Manolo. «¿Detrás de los sacos? —preguntó—. Pero si ayer por la mañana moví todos los sacos para fregar el suelo. Estoy seguro de que no había nada». Luego se rio y se le olvidó, porque estaba demasiado feliz para pensar.

Первая мелочь касалась самого Маноло. — За мешками? — переспросил он. — Но я же вчера утром передвигал все мешки, когда мыл пол. Готов поклясться, там ничего не было. Потом он рассмеялся и забыл об этом — слишком был счастлив, чтобы думать.

El segundo fue el cuaderno. Lucía preguntó si podía verlo —«me encantan las letras antiguas», dijo, y era verdad—. Era un cuaderno viejo, con el lomo duro, pero ahora se abría muy fácilmente por una página, totalmente plano, como si alguien lo hubiera tenido mucho rato apretado contra una mesa. Lucía miró la página. Arriba, con la letra preciosa de la abuela Rosa, ponía: Bica de Bouzamar.

Вторая — самой тетрадки. Лусия попросила её посмотреть — «обожаю старинные почерки», сказала она, и это была правда. Тетрадь была старая, с тугим корешком, но теперь в одном месте она раскрывалась очень легко и совсем плоско, будто кто-то крепко прижимал её к столу. Лусия взглянула на страницу. Вверху аккуратным почерком бабушки Розы было выведено: «Боузамарская бика».

«Para fotografiar una página —pensó Lucía—, hay que poner el cuaderno bien plano». Le devolvió el cuaderno a Manolo y no dijo nada. Pero a las cuatro, cuando la panadería estaba tranquila, encontró a Iago solo en la trastienda, fregando las bandejas grandes. Filloa dormía encima de sus pies.

«Чтобы сфотографировать страницу, тетрадь нужно раскрыть и прижать», — подумала Лусия. Она вернула тетрадку Маноло и ничего не сказала. Но в четыре, когда в пекарне стало тихо, она застала Яго одного в подсобке — он мыл большие противни. Фильоа спала у него на ногах.

«Te quiere mucho», dijo Lucía. «Quiere a todos los de la familia», dijo Iago. Luego le vio la cara y dejó de fregar. «Lo sabes, ¿verdad?»

— Она тебя любит, — сказала Лусия. — Она всех в семье любит, — ответил Яго. Потом увидел её лицо и перестал мыть. — Ты ведь знаешь, да?

«Sé que Filloa no ladró —dijo Lucía—. Sé que tu padre movió los sacos de harina y no encontró nada. Sé que ahora el cuaderno se abre totalmente plano por una página, y que las solicitudes para “El Gran Pastelero de España” pedían fotos de una receta de familia antes del jueves a las nueve. Y que tú cogiste el tren de las siete a Santiago».

— Я знаю, что Фильоа не лаяла, — сказала Лусия. — Знаю, что твой отец передвигал мешки с мукой и ничего не нашёл. Знаю, что тетрадка теперь раскрывается плашмя на одной странице и что заявки на «Великого кондитера Испании» с фотографиями семейного рецепта принимали до девяти утра в четверг. И что ты поехал в Сантьяго семичасовым поездом.

Iago se sentó en un saco de harina. «Dejé la puerta abierta para que pareciera alguien de fuera —dijo—. Fue una tontería. Solo quería tomarlo prestado una noche. Si se lo hubiera pedido a papá, me habría dicho que no. A todo lo nuevo dice que no». Miró al suelo. «La panadería tiene problemas, Lucía. Ahora la gente compra el pan en el supermercado. Si ganara el programa, nos conocería todo el mundo».

Яго опустился на мешок с мукой. — Я оставил дверь открытой, чтобы подумали на чужого, — сказал он. — Глупость. Я просто хотел взять её на одну ночь. Если бы я спросил папу, он бы отказал. Он на всё новое говорит «нет». — Он смотрел в пол. — У пекарни дела плохи, Лусия. Люди теперь покупают хлеб в супермаркете. Если бы я выиграл шоу, о нас узнали бы все.

«Pues díselo —dijo Lucía—. No la historia del cuaderno. La de la panadería».

— Вот это ему и скажи, — сказала Лусия. — Не про тетрадку. Про пекарню.

Iago habló con él esa misma noche. Lucía no estaba, pero Maruxa, que se enteraba de todo lo que pasaba en Bouzamar, contó que durante veinte minutos hubo gritos, luego silencio, y que después, a las diez de la noche, toda la calle olió a bizcocho.

Яго рассказал всё отцу в тот же вечер. Лусии при этом не было, но Маруха, до которой доходили все боузамарские новости, рассказывала, что двадцать минут стоял крик, потом наступила тишина, а потом, в десять вечера, по всей улице запахло выпечкой.

Tres semanas después, Iago fue al casting de Santiago con una caja de bicas. Manolo lo acompañó. Llevaba su mejor chaqueta y estuvo criticando la televisión durante todo el viaje.

Через три недели Яго поехал на кастинг в Сантьяго с коробкой бик. Маноло поехал с ним. Он надел свой лучший пиджак и всю дорогу ворчал на телевидение.

Iago no ganó. Quedó tercero. Pero después del programa, todos los sábados por la mañana había cola delante de la Panadería Castro, y Manolo tuvo que empezar a trabajar a las cuatro en vez de a las cinco.

Яго не победил. Он занял третье место. Но после передачи по субботам у пекарни Кастро выстраивались очереди, и Маноло пришлось вставать на работу не в пять, а в четыре.

Durante un mes, le regaló a Lucía una bica todos los días. «Las recetas de familia se quedan en la familia —le dijo—. Pero tú, Lucía Otero, casi eres de la familia».

Целый месяц он каждый день угощал Лусию бикой. — Семейные рецепты остаются в семье, — сказал он ей. — Но ты, Лусия Отеро, почти что родня.

Filloa, por supuesto, no dijo nada. En eso era la mejor.

Фильоа, разумеется, ничего не сказала. Это она умела лучше всех.

❧

CASO 5

El tren de las 10:15 desde Santiago

Поезд 10:15 из Сантьяго

El martes, a media mañana, Lucía cerró la librería y fue a la estación de Bouzamar. La amiga más antigua de la tía Elvira, doña Josefa Lamas, venía de Santiago a comer. Tenía ochenta y ocho años, no le gustaba nada de lo moderno y siempre cogía el mismo tren: el de las 10:15 desde Santiago, que llegaba a Bouzamar a las 11:02.

Во вторник ближе к полудню Лусия закрыла магазин и пошла на боузамарский вокзал. Из Сантьяго на обед приезжала самая давняя подруга тёти Эльвиры, донья Хосефа Ламас. Ей было восемьдесят восемь, она не любила ничего современного и всегда ездила одним и тем же поездом — 10:15 из Сантьяго, который прибывал в Боузамар в 11:02.

Pero a las 11:02 no llegó ningún tren. Solo apareció un hombre con chaleco naranja, que anunció a todo el andén que había caído un árbol sobre la vía. «El tren de las 10:15 está cancelado —dijo—. Hay un autobús que lo sustituye. Llegará hacia las doce menos cuarto».

Но в 11:02 никакого поезда не было. Был только человек в оранжевом жилете, который объявил всем на платформе, что на пути упало дерево. — Поезд 10:15 отменён, — сказал он. — Вместо него пустили автобус. Будет здесь примерно без четверти двенадцать.

El autobús llegó a las doce menos veinte. Doña Josefa bajó despacio, muy enfadada, y le explicó a Lucía que en 1962 los árboles todavía sabían estar de pie. Lucía la llevó a comer al Hotel El Ancla y se olvidó del tren de las 10:15.

Автобус пришёл без двадцати двенадцать. Донья Хосефа медленно сошла с него, страшно сердитая, и сообщила Лусии, что в 1962 году деревья умели стоять как положено. Лусия повела её обедать в гостиницу «Якорь» и забыла про поезд 10:15.

No volvió a pensar en él hasta el jueves, cuando Bruno entró en la librería con cara de cansado. «¿Tienes un minuto? —preguntó—. Tengo en el cuartel a un hombre que está montando un escándalo por una maleta robada. Me gustaría saber tu opinión».

Она вспомнила о нём снова в четверг, когда в магазин зашёл усталый Бруно. — Есть минутка? — спросил он. — У меня на посту сидит человек, который поднял страшный шум из-за украденного чемодана. Хочу узнать твоё мнение.

El hombre se llamaba Julián Ferrer. Según él, se alojaba unos días en el Hotel El Ancla por trabajo. Tenía unos cuarenta y cinco años, un corte de pelo caro, un reloj caro y una voz muy fuerte. Bruno lo llevó a la librería «para tomar tranquilamente una taza de té», y Lucía preparó el té.

Мужчину звали Хулиан Феррер. По его словам, он остановился на несколько дней в «Якоре» по делам. Ему было лет сорок пять: дорогая стрижка, дорогие часы и очень громкий голос. Бруно привёл его в магазин «спокойно выпить чаю», а Лусия заварила чай.

«Es muy sencillo —dijo el señor Ferrer—. Llegué el martes por la mañana en el tren de las 10:15 desde Santiago. Dejé la maleta en el andén un minuto, ¡un minuto!, lo justo para comprar un café en el quiosco. Cuando me di la vuelta, había desaparecido».

— Всё очень просто, — сказал сеньор Феррер. — Я приехал во вторник утром поездом 10:15 из Сантьяго. Поставил чемодан на платформу на одну минуту — на одну минуту! — пока покупал кофе в киоске. Обернулся — а его нет.

«¿Qué llevaba dentro?», preguntó Lucía. «Mi portátil. Una cámara de fotos nueva. Dos trajes buenos. La pluma de oro de mi padre». Sacó un papel del bolsillo. «He hecho una lista para el seguro. Son ocho mil euros. Necesito una copia de la denuncia, sargento, y la necesito hoy».

— Что в нём было? — спросила Лусия. — Ноутбук. Новый фотоаппарат. Два хороших костюма. Отцовская золотая ручка. — Он достал из кармана листок. — Я составил список для страховой компании. Выходит восемь тысяч евро. Мне нужна копия заявления, сержант, и нужна сегодня.

«¿Iba mucha gente en el tren?», preguntó Lucía mientras servía el té. «Qué va. Llegó un poco tarde, quizá, pero iba muy tranquilo. Tenía todo el vagón para mí. Me pasé el viaje leyendo el periódico».

— В поезде было много народу? — спросила Лусия, разливая чай. — Вовсе нет. Немного опоздал, пожалуй, но было очень тихо. Весь вагон был в моём распоряжении. Всю дорогу читал газету.

Lucía dejó la tetera con mucho cuidado. «¿Y el café del quiosco? —dijo—. ¿Estaba bueno?» «Horrible —dijo el señor Ferrer—. Pero ¿qué más da? Sargento, ¿mi copia?»

Лусия очень осторожно поставила чайник. — А кофе из киоска, — спросила она, — хороший был? — Отвратительный, — ответил сеньор Феррер. — Но какая разница? Сержант, моя копия?

Bruno dijo que primero tenía que comprobar algunos detalles. El señor Ferrer soltó unas cuantas cosas sobre la Guardia Civil, sobre Bouzamar y sobre los pueblos en general, y volvió al Hotel El Ancla.

Бруно сказал, что сначала должен кое-что проверить. Сеньор Феррер высказал всё, что думает о Гражданской гвардии, о Боузамаре и о провинции вообще, и вернулся в «Якорь».

Cuando se cerró la puerta, Lucía se sentó. «Bruno —dijo—, el tren de las 10:15 desde Santiago no llegó nunca el martes. Yo estaba en el andén. Cayó un árbol sobre la vía y cancelaron el tren. Todo el mundo llegó en el autobús a las doce menos veinte, y el autobús paró en el aparcamiento, no en el andén».

Когда за ним закрылась дверь, Лусия села. — Бруно, — сказала она, — во вторник поезд 10:15 из Сантьяго вообще не пришёл. Я стояла на платформе. На путь упало дерево, и поезд отменили. Все приехали на автобусе без двадцати двенадцать — и автобус остановился на парковке, а не у платформы.

Bruno se la quedó mirando. «Ha dicho que se pasó el viaje leyendo el periódico. En un vagón vacío». «En un tren que no existía —dijo Lucía—. Y otra cosa. Pregúntale a Brígida, la del quiosco. Estoy casi segura de que los martes no trabaja. Su hija ha tenido un bebé, y los martes son su día de abuela».

Бруно уставился на неё. — Он сказал, что всю дорогу читал газету. В пустом вагоне. — В поезде, которого не было, — сказала Лусия. — И ещё кое-что. Спроси Бригиду из киоска. Я почти уверена, что по вторникам она не работает. У её дочери малыш, и вторник у Бригиды — бабушкин день.

Bruno llamó a la estación. Luego llamó a Brígida. Luego se guardó el móvil y miró a Lucía. «El quiosco estuvo cerrado todo el martes —dijo—. O sea, nada de café horrible». «Ni tren ni café —dijo Lucía—. Me pregunto si había maleta».

Бруно позвонил на вокзал. Потом позвонил Бригиде. Потом убрал телефон в карман и посмотрел на Лусию. — Во вторник киоск весь день был закрыт, — сказал он. — Так что никакого отвратительного кофе. — Ни поезда, ни кофе, — сказала Лусия. — Интересно, был ли чемодан.

Quedaba una pregunta: si el señor Ferrer no había venido en tren, ¿cómo había llegado a Bouzamar? La respuesta estaba en el aparcamiento de detrás del Hotel El Ancla. Allí había un coche grande y plateado, y la chica de recepción dijo que el señor Ferrer había llegado en ese coche el lunes por la noche.

Оставался ещё один вопрос: если сеньор Феррер приехал не на поезде, то как он вообще попал в Боузамар? Ответ нашёлся на парковке за «Якорем». Там стояла большая серебристая машина, и девушка-администратор сказала, что сеньор Феррер приехал на ней в понедельник вечером.

«¿El lunes por la noche? —preguntó Bruno—. ¿No el martes por la mañana?» «No, no —dijo la chica—. El lunes. Cenó aquí. Pidió merluza».

— В понедельник вечером? — переспросил Бруно. — Не во вторник утром? — Нет-нет, — сказала девушка. — В понедельник. Он у нас ужинал. Брал хека.

Bruno fue a buscar al señor Ferrer. Lo encontró en el comedor del hotel, contándole a un grupo de turistas lo horrible que era la Guardia Civil de Bouzamar. Bruno le pidió amablemente que abriera el maletero de su coche.

Бруно отправился искать сеньора Феррера. Тот нашёлся в ресторанном зале гостиницы — рассказывал группе туристов о кошмарной боузамарской Гражданской гвардии. Бруно вежливо попросил его открыть багажник.

El señor Ferrer cambió tres veces de color. Luego abrió el maletero. Dentro había una maleta grande y negra. Y en la maleta había un portátil, una cámara de fotos nueva, dos trajes buenos y una pluma de oro.

Лицо сеньора Феррера трижды сменило цвет. Потом он открыл багажник. Внутри лежал большой чёрный чемодан. А в чемодане — ноутбук, новый фотоаппарат, два хороших костюма и золотая ручка.

«Ah —dijo el señor Ferrer—. Aquí está». Nadie se rio, salvo Bruno, un poquito, más tarde, en El León de Oro.

— А, — сказал сеньор Феррер. — Так вот он где. Никто не засмеялся. Кроме Бруно — чуть-чуть, позже, в «Золотом льве».

Se supo que los negocios del señor Ferrer iban mal y que necesitaba dinero. No sabía nada del tren cancelado, porque nunca veía las noticias. Simplemente había mirado los horarios en internet y había elegido un tren.

Оказалось, что дела у сеньора Феррера шли неважно и ему нужны были деньги. Об отменённом поезде он не знал — новостей он вообще не смотрел. Просто посмотрел расписание в интернете и выбрал поезд.

«Ese es el problema de las mentiras —le dijo Lucía a Bruno por la noche—. Hay que inventar cada detalle. Y en la vida real hay muchísimos detalles: los árboles, las abuelas, la merluza». Bruno levantó su copa. «Por los árboles —dijo—. Y por las abuelas».

— В этом и беда любой лжи, — сказала Лусия Бруно вечером. — Каждую подробность приходится выдумывать. А в настоящем мире подробностей очень много: деревья, бабушки, хек. Бруно поднял бокал. — За деревья, — сказал он. — И за бабушек.

A la semana siguiente, llegó a la librería una postal de doña Josefa Lamas. «Querida Lucía —decía—: me cuentan que has pillado a un mentiroso con mi tren. Elvira habría estado muy orgullosa de ti. La próxima vez vendré en autobús».

Через неделю в магазин пришла открытка от доньи Хосефы Ламас. «Дорогая Лусия, — писала она. — Говорят, ты поймала лжеца на моём поезде. Эльвира очень бы тобой гордилась. В следующий раз приеду на автобусе».

❧

CASO 6

Los enanitos viajeros

Садовые гномы-путешественники

El primer enanito de jardín desapareció en marzo, del jardín de Dorotea Pinto, en la calle de los Jardines. Era un hombrecillo regordete, con gorro rojo y caña de pescar, y llevaba veinte años sentado al borde de su estanque. Una mañana, en su sitio, solo quedaba un cuadradito de tierra seca.

Первый садовый гном исчез в марте из палисадника Доротеи Пинто на Садовой улице. Это был толстенький человечек в красном колпаке и с удочкой, и он двадцать лет просидел у её пруда. Однажды утром на его месте остался только маленький квадратик сухой земли.

Doña Dorotea se quedó muy triste. Se lo contó a todo el mundo en el Café del Puerto, y Maruxa se lo contó a todos los demás. Tres días después desapareció el segundo enanito, uno con carretilla, del jardín de don Anselmo, en la calle del Molino. Luego uno con farol, en la calle de la Iglesia. Luego dos enanitos cogidos de la mano, en la avenida de la Estación.

Донья Доротея очень расстроилась. Она рассказала об этом всем в «Портовом кафе», а Маруха — всем остальным. Через три дня пропал второй гном — с тачкой, из сада дона Ансельмо на Мельничной улице. Потом гном с фонариком с Церковной улицы. Потом два гнома, державшиеся за руки, с Вокзального проспекта.

A finales de abril, habían desaparecido once enanitos de once jardines. Bruno tenía apuntadas once denuncias en su libreta negra y parecía agotado. «Tengo un robo de verdad en Cambeiro y un tractor robado —le dijo a Lucía—. No tengo tiempo para enanitos de jardín».

К концу апреля из одиннадцати садов исчезли одиннадцать гномов. Бруно записал в свой чёрный блокнот одиннадцать заявлений и выглядел совершенно измотанным. — У меня настоящая кража со взломом в Камбейро и угнанный трактор, — пожаловался он Лусии. — Мне не до гномов.

Y entonces llegaron las postales.

А потом начали приходить открытки.

No eran postales normales. Eran fotos impresas en casa, en papel grueso. La primera llegó a casa de doña Dorotea. En ella se veía a su enanito regordete con la caña de pescar, sentado en el viejo puente de piedra sobre el río, con el campanario de la iglesia detrás. Por detrás, alguien había escrito: «Saludos desde mis vacaciones. ¡Vuelvo pronto!»

Это были не обычные открытки, а фотографии, напечатанные дома на плотной бумаге. Первая пришла донье Доротее. На ней был её толстенький гном с удочкой — он сидел на старом каменном мосту через речку, а на заднем плане виднелась церковная колокольня. На обороте кто-то написал: «Привет из отпуска. Скоро вернусь!»

Después, cada familia recibió una foto de su propio enanito. El de la carretilla estaba en la cima del monte Pindo al amanecer. El del farol estaba sentado en un banco de la estación. Los dos enanitos cogidos de la mano estaban de pie en la barra de El León de Oro, al lado de una cerveza.

После этого каждая семья получила фотографию своего гнома. Гном с тачкой встречал рассвет на вершине горы Пиндо. Гном с фонариком сидел на скамейке на вокзале. Два гнома, державшиеся за руки, стояли на стойке «Золотого льва» рядом с кружкой пива.

Medio pueblo estaba furioso. La otra mitad pensaba que era lo más gracioso que había pasado en años. Doña Dorotea sentía las dos cosas a la vez. «Parece tan feliz en ese puente —dijo, casi llorando—. Al lado de mi estanque nunca tuvo esa cara».

Полгорода было в ярости. Другая половина считала, что ничего смешнее здесь давно не случалось. Донья Доротея испытывала и то и другое. — Он такой счастливый на этом мосту, — сказала она чуть ли не со слезами. — У моего пруда у него никогда не было такого лица.

Lucía pidió que le prestaran las fotos. Doña Dorotea le prestó el puente, don Anselmo el amanecer, y pronto hubo ocho fotos en la mesa de la cocina de Lucía y un plano de Bouzamar en la pared.

Лусия попросила одолжить ей фотографии. Донья Доротея дала ей мост, дон Ансельмо — рассвет, и вскоре у Лусии на кухонном столе лежали восемь снимков, а на стене висел план Боузамара.

Por cada jardín que había perdido un enanito, pegó un puntito rojo en el plano. Luego se alejó un poco y lo miró. Los puntos rojos estaban en la calle de los Jardines, en la calle del Molino, en la calle de la Iglesia y en la avenida de la Estación. En las calles nuevas, cerca del supermercado, no había ni un solo punto, y en la calle Mayor tampoco.

Каждый сад, лишившийся гнома, она отметила на плане маленькой красной наклейкой. Потом отошла и посмотрела. Красные наклейки оказались на Садовой улице, Мельничной улице, Церковной улице и Вокзальном проспекте. На новых улицах возле супермаркета не было ни одной, и на главной улице тоже.

«En las calles nuevas también hay enanitos —le dijo a Coma—. Un montón. ¿Por qué no se los llevó?» Coma no lo sabía. Le interesaban más los puntitos.

— Гномов и на новых улицах полно, — сказала она Коме. — Почему же он их не взял? Кома не знал. Его больше интересовали наклейки.

Luego volvió a mirar las fotos, una por una, con la lupa. En la foto de la estación había una sombra en el andén. El sol estaba bajo, y la sombra era larga y fina, con dos ruedas redondas y una cesta delante. Una bicicleta. En la foto del monte estaba la misma sombra sobre la hierba: dos ruedas y una cesta.

Потом она снова, один за другим, рассмотрела снимки через лупу. На фотографии с вокзала на платформе лежала тень. Солнце стояло низко, и тень была длинная и тонкая — с двумя круглыми колёсами и корзиной спереди. Велосипед. На снимке с горы на траве была та же тень: два колеса и корзина.

A la mañana siguiente, llevó el plano al Café del Puerto y se lo enseñó a Maruxa. «Calle de los Jardines, calle del Molino, calle de la Iglesia, avenida de la Estación —dijo Lucía—. ¿Qué tienen en común estas cuatro calles?» Maruxa miró el plano unos dos segundos. «Eso es fácil —dijo—. Era el reparto de Pepe».

На следующее утро она принесла план в «Портовое кафе» и показала его Марухе. — Садовая, Мельничная, Церковная, Вокзальный проспект, — сказала Лусия. — Что общего у этих четырёх улиц? Маруха посмотрела на план секунды две. — Проще простого, — сказала она. — Это был участок Пепе.

Pepe Doval había sido el cartero de Bouzamar durante cuarenta y un años. Todas las mañanas, con sol, con lluvia o con nieve, recorría las mismas cuatro calles en su vieja bicicleta amarilla con una cesta delante. Conocía a todos los perros, a todos los niños y todos los jardines. El verano pasado se había jubilado. «Le hicimos una fiesta en El León de Oro —dijo Maruxa—. Dio un discurso y lloró. Desde entonces, casi nadie lo ha vuelto a ver».

Пепе Доваль сорок один год был почтальоном Боузамара. Каждое утро — и в солнце, и в дождь, и в снег — он объезжал на старом жёлтом велосипеде с корзиной спереди одни и те же четыре улицы. Он знал каждую собаку, каждого ребёнка и каждый сад. Прошлым летом он вышел на пенсию. — Мы устроили ему проводы в «Золотом льве», — сказала Маруха. — Он произнёс речь и расплакался. С тех пор его почти никто и не видел.

Pepe vivía solo en una casita al final de la avenida de la Estación. Cuando Lucía llamó a su puerta aquella tarde, abrió con pegamento en los dedos y cara de culpable. Detrás de él, en cada mesa, cada silla y cada estantería del saloncito, había un enanito de jardín.

Пепе жил один в маленьком домике в конце Вокзального проспекта. Когда в тот день Лусия постучала к нему, он открыл с перепачканными клеем пальцами и очень виноватым лицом. За его спиной на каждом столе, стуле и полке маленькой гостиной сидело по садовому гному.

«Pensaba devolverlos todos —dijo Pepe enseguida—. Todos y cada uno. El uno de junio. Palabra de honor».

— Я собирался вернуть их всех, — тут же сказал Пепе. — Всех до одного. Первого июня. Честное слово.

Le preparó un té y le enseñó lo que estaba haciendo. En la mesa grande había un calendario: doce páginas, una para cada mes, y en cada página, la foto de un enanito viajero. Arriba ponía: LOS ENANITOS DE BOUZAMAR. TODO EL DINERO, PARA EL HOSPITAL INFANTIL DE A CORUÑA.

Он налил ей чаю и показал, над чем работает. На большом столе лежал календарь — двенадцать страниц, по одной на месяц, и на каждой фотография гнома-путешественника. Вверху было написано: «ГНОМЫ БОУЗАМАРА. ВСЕ ДЕНЬГИ — В ДЕТСКУЮ БОЛЬНИЦУ ЛА-КОРУНЬИ».

«A mi nieta la trataron en ese hospital el año pasado —dijo Pepe—. La gente de allí fue maravillosa. Quería hacer algo. Y yo conocía todos esos jardines. Sabía qué enanitos llevaban años sentados en el mismo sitio. Pensé que se merecían unas vacaciones».

— Мою внучку в прошлом году лечили в этой больнице, — сказал Пепе. — Там такие замечательные люди. Мне хотелось что-то сделать. А все эти сады я ведь знал. Знал, какие гномы годами сидят на одном месте. Подумал, что они заслужили отпуск.

«¿Por qué no se lo pidió a la gente?», preguntó Lucía. Pepe miró largo rato su taza. «Cuando eres cartero —dijo—, hablas todas las mañanas con cuarenta personas. Y luego lo dejas, y ya nadie te necesita. No sabía cómo llamar a su puerta sin una carta en la mano». Sonrió un poco. «Así que les mandé cartas».

— Почему же вы не спросили у хозяев? — спросила Лусия. Пепе долго смотрел в свою чашку. — Когда ты почтальон, — сказал он, — каждое утро говоришь с сорока людьми. А потом перестаёшь — и ты никому не нужен. Я не знал, как позвонить к ним в дверь без письма в руке. — Он чуть улыбнулся. — Вот и стал посылать им письма.

Lucía se quedó pensando. Luego dijo: «Yo creo que no debería devolver los enanitos el uno de junio. Yo creo que debería devolverlos el sábado que viene, en una fiesta en el salón de actos. Con el calendario».

Лусия подумала. Потом сказала: — По-моему, не надо возвращать гномов первого июня. По-моему, надо вернуть их в следующую субботу, на празднике в зале торжеств. Вместе с календарём.

Fue la fiesta más bonita de Bouzamar en muchos años. Once enanitos estaban sentados en una mesa larga, con una etiquetita colgada del cuello, y once familias fueron a buscarlos. Doña Dorotea le dio un abrazo a Pepe. Don Anselmo le estrechó la mano y dijo que la foto del amanecer era «bastante artística, la verdad». Bruno, que tenía once denuncias en su libreta, las tachó todas con muchísimo gusto.

Это был лучший праздник в Боузамаре за много лет. Одиннадцать гномов с бирками на шее сидели на длинном столе, и одиннадцать семей пришли их забрать. Донья Доротея обняла Пепе. Дон Ансельмо пожал ему руку и сказал, что фотография с рассветом «весьма художественная, надо признать». Бруно, у которого в блокноте было одиннадцать заявлений, с огромным удовольствием их все вычеркнул.

Aquella noche se vendieron trescientos calendarios, y cuatrocientos más antes de Navidad. El hospital infantil recibió dos mil euros.

В тот вечер продали триста календарей, а к Рождеству — ещё четыреста. Детская больница получила две тысячи евро.

Y pasó otra cosa. La gente empezó a visitar a Pepe. Doña Dorotea le llevó una tarta. Don Anselmo fue a hablarle de historia. Unos niños fueron a preguntarle adónde tenían que irse de vacaciones sus enanitos el año siguiente.

И случилось ещё кое-что. К Пепе стали заходить. Донья Доротея принесла ему пирог. Дон Ансельмо приходил поговорить об истории. Дети приходили спросить, куда их гномам отправиться в отпуск в следующем году.

En junio, Lucía recibió una foto por correo. En ella se veía a un enanito regordete, con gorro rojo y caña de pescar, sentado en el escaparate de la Librería Otero al lado de un gato negro. El gato no parecía contento. Por detrás ponía: «Gracias. Mañana vuelvo al estanque. P.».

В июне Лусия получила по почте фотографию. На ней толстенький гном в красном колпаке и с удочкой сидел на витрине магазина Отеро рядом с чёрным котом. Вид у кота был недовольный. На обороте было написано: «Спасибо. Завтра обратно к пруду. П.».

❧

CASO 7

Harina en la escalera

Мука на ступеньках

Desde siempre, el reloj del campanario de la iglesia de Santa María iba cuatro minutos atrasado. A nadie le molestaba. En Bouzamar se decía «Nos vemos a la hora del campanario», se llegaba cuatro minutos tarde y todo el mundo tan contento.

Часы на колокольне церкви Святой Марии отставали на четыре минуты с незапамятных времён. Никого это не смущало. В Боузамаре говорили «увидимся по церковным часам» и приходили на четыре минуты позже, и все были довольны.

Pero una semana de septiembre, el reloj empezó a portarse de una forma muy rara. El lunes por la mañana iba veinticinco minutos atrasado. El sacristán, Simón Lago, subió al campanario y lo puso en hora. El martes por la mañana iba cuarenta minutos atrasado. El miércoles, media hora.

Но в одну сентябрьскую неделю часы стали вести себя очень странно. В понедельник утром они отставали на двадцать пять минут. Ризничий, Симон Лаго, поднялся на колокольню и выставил их правильно. Во вторник утром они отставали на сорок минут. В среду — на полчаса.

«La gente ha perdido el autobús —dijo el sacristán, de pie y con cara de pena en la librería de Lucía—. Doña Remedios ha perdido su cita con el médico. Ha venido el relojero de Santiago y dice que el reloj funciona perfectamente. Lucía, yo no creo en fantasmas. Pero empiezo a tener mis dudas».

— Люди опаздывали на автобус, — жаловался ризничий, уныло стоя у неё в магазине. — Донья Ремедиос опоздала к врачу. Из Сантьяго приезжал часовщик — говорит, часы совершенно исправны. Лусия, я не верю в привидения. Но начинаю сомневаться.

Lucía se quedó pensando. «Un reloj que pierde media hora cada noche —dijo despacio— es un reloj que se para media hora cada noche. ¿Quién sube al campanario?»

Лусия задумалась. — Часы, которые каждую ночь отстают на полчаса, — медленно проговорила она, — это часы, которые каждую ночь на полчаса останавливаются. Кто может попасть на колокольню?

«Nadie. Solo hay una llave, y está colgada en mi casa, en la cocina». Se detuvo. «Bueno… mi mujer, claro. Y mi hija Alba, que ha vuelto de la universidad para el verano. Pero Alba no se levanta antes de las diez».

— Никто. Ключ один, и он висит на крючке у меня на кухне. — Он запнулся. — Ну, жена, конечно. И дочь, Альба, — она приехала из университета на лето. Но Альба раньше десяти даже не встаёт.

Aquella noche, a las ocho, el sacristán llevó a Lucía al campanario. Había noventa y dos escalones de piedra estrechos, y Lucía los contó todos. Arriba había un cuartito de madera, y en el centro, la gran maquinaria del reloj: ruedas, cadenas y un péndulo largo y pesado que iba despacio de un lado a otro. Tic. Tac. Tic.

В тот вечер в восемь часов ризничий повёл Лусию на колокольню. Там было девяносто две узкие каменные ступени, и Лусия пересчитала их все. Наверху оказалась маленькая деревянная комната, а посередине — огромный механизм часов: колёса, цепи и длинный тяжёлый маятник, неспешно качавшийся из стороны в сторону. Тик. Так. Тик.

Encima de ellos, por un agujero en el techo, Lucía veía la campana grande. «Suena cada hora —dijo el sacristán—. A medianoche, doce campanadas. En este cuarto suena tan fuerte que no se puede ni pensar».

Над ними, в отверстии в потолке, Лусия разглядела большой колокол. — Он бьёт каждый час, — сказал ризничий. — В полночь двенадцать раз. В этой комнате так громко, что думать невозможно.

«Entonces, si alguien quiere estar en este cuarto a medianoche —dijo Lucía—, para el péndulo». Lo miró de cerca. «Y cuando se va, lo vuelve a poner en marcha. Pero no cambia la hora, porque no sabe cómo hacerlo».

— Значит, если хочешь оказаться здесь в полночь, — сказала Лусия, — маятник придётся остановить. — Она внимательно его осмотрела. — А уходя, снова запустить. А стрелки не переведёшь — не знаешь как.

El sacristán se la quedó mirando. «Pero ¿quién quiere estar aquí a medianoche?» Lucía no contestó. Estaba mirando el suelo. En el polvo, junto a la ventana, había una bolsita de papel. Y en la escalera, al bajar, encontró lo que buscaba: en casi todos los escalones había una marca blanca, muy leve. Huellas de pasos. Huellas de harina.

Ризничий уставился на неё. — Но кому вздумается сидеть тут в полночь? Лусия не ответила. Она смотрела на пол. В пыли у окна лежал маленький бумажный пакет. А на ступеньках, пока они спускались, она нашла то, что искала: почти на каждой ступени виднелся еле заметный белый след. Отпечатки ног. Отпечатки из муки.

Eran las huellas de una zapatilla grande con un dibujo de estrellitas en la suela. Lucía conocía ese dibujo. Lo había visto cien veces en el suelo de la Panadería Castro, todas las mañanas, cuando Iago Castro iba del horno al mostrador.

Это были следы крупной кроссовки с узором из маленьких звёздочек на подошве. Лусия уже видела этот узор. Видела сто раз на полу пекарни Кастро — каждое утро, когда Яго Кастро ходил от печей к прилавку.

Recogió la bolsita de papel del suelo del cuarto del reloj. Todavía olía a mantequilla y a azúcar. En un lado, en letras azules, ponía: PANADERÍA CASTRO.

Она подняла бумажный пакет с пола часовой комнаты. Он ещё пах маслом и сахаром. Сбоку синими буквами было напечатано: «ПЕКАРНЯ КАСТРО».

El sacristán miró la bolsa, y luego a Lucía. «Ay, madre —dijo—. Ay, madre mía. ¿El hijo de Manolo Castro?» «Me temo que sí —dijo Lucía—. Y alguien que tiene llave».

Ризничий посмотрел на пакет, потом на Лусию. — Ох, господи, — сказал он. — Ох, господи, господи. Сын Маноло Кастро? — Боюсь, что да, — сказала Лусия. — И кто-то с ключом.

El problema, y todo Bouzamar lo sabía, era que Manolo Castro y Simón Lago no se soportaban. Todos los domingos a las ocho, las campanas de la iglesia tocaban durante diez minutos. Y todos los domingos a las ocho, Manolo Castro, que empezaba a trabajar a las cuatro y los domingos quería dormir, asomaba la cabeza por la ventana y protestaba a gritos. Hacía seis años que los dos hombres no se dirigían la palabra.

Беда была в том — и это знал весь Боузамар, — что Маноло Кастро и Симон Лаго друг друга не выносили. Каждое воскресенье в восемь утра церковные колокола звонили десять минут подряд. И каждое воскресенье в восемь часов Маноло Кастро, который вставал на работу в четыре и любил по воскресеньям отсыпаться, высовывался из окна и ругался. Они не разговаривали шесть лет.

«Por eso es un secreto —dijo Lucía—. Si su hija y el hijo de Manolo quieren verse, ¿adónde pueden ir? A la panadería no, a su casa tampoco, ni a El León de Oro, donde Maruxa los verá y se lo contará a todo el pueblo antes del desayuno. Pero un campanario, de noche, con la mejor vista de Bouzamar…»

— Вот почему всё тайком, — сказала Лусия. — Если ваша дочь и сын Маноло хотят встречаться, куда им идти? Не в пекарню, не к вам домой, не в «Золотого льва» — там их увидит Маруха и к завтраку расскажет всему городу. А вот колокольня ночью, с лучшим видом в Боузамаре…

«¿Alba? —dijo el sacristán con voz débil—. ¿Mi Alba? ¡Pero si nunca se levanta antes de las diez!» «No —dijo Lucía con cariño—. Eso me lo creo… si se acuesta a la una de la mañana».

— Альба? — слабым голосом сказал ризничий. — Моя Альба? Но она же раньше десяти не встаёт! — Не встаёт, — мягко согласилась Лусия. — Ещё бы, если ложится в час ночи.

A la mañana siguiente, Lucía compró el pan en la Panadería Castro, como siempre. La atendió Iago. Tenía cara de no haber dormido. Lucía pagó, cogió el pan y dijo en voz baja: «Cuando pares el reloj, Iago, luego tienes que adelantar las agujas. Medio pueblo está perdiendo el autobús».

На следующее утро Лусия, как обычно, купила хлеб в пекарне Кастро. Обслуживал её Яго. Вид у него был очень усталый. Лусия расплатилась, взяла хлеб и тихо сказала: — Когда останавливаешь часы, Яго, потом надо перевести стрелки вперёд. Полгорода опаздывает на автобус.

Iago se puso tan blanco como la harina de su delantal. «¿Lo sabe el sacristán?» «Lo sabe». «¿Lo sabe mi padre?» «Todavía no —dijo Lucía—. Pero en Bouzamar un secreto dura unos tres días. Creo que es mejor que se entere por ti».

Яго побелел, как мука на его фартуке. — Ризничий знает? — Знает. — А папа? — Пока нет, — сказала Лусия. — Но в Боузамаре тайна живёт дня три, не больше. По-моему, лучше, чтобы он услышал это от тебя.

El domingo a las ocho de la mañana, como siempre, las campanas tocaron durante diez minutos. Pero en la ventana de encima de la panadería, nadie protestó.

В воскресенье в восемь утра церковные колокола, как всегда, звонили десять минут. Но из окна над пекарней никто не ругался.

En cambio, a las once y media, después de misa, Manolo Castro entró en la iglesia con una caja grande de bicas y se la dio al sacristán sin decir ni una palabra. El sacristán miró la caja mucho rato. Luego dijo: «A lo mejor los domingos las campanas podrían empezar a las nueve». Manolo dijo que sí con la cabeza. «A lo mejor —dijo—, yo podría traer bicas todos los domingos».

Зато в половине двенадцатого, после мессы, Маноло Кастро вошёл в церковь с большой коробкой бик и молча вручил её ризничему. Ризничий долго смотрел на коробку. Потом сказал: — Пожалуй, по воскресеньям колокола могли бы начинать в девять. Маноло кивнул. — Пожалуй, — сказал он, — а бики я мог бы приносить каждое воскресенье.

Alba e Iago estaban sentados juntos en la primera fila, cogidos de la mano, y hacían grandes esfuerzos para no reírse.

Альба и Яго сидели рядом в первом ряду, держась за руки, и изо всех сил старались не рассмеяться.

Pronto, el reloj de Santa María volvió a atrasarse sus cuatro minutos de siempre. Nadie intentó arreglarlo. En Bouzamar todo el mundo estaba de acuerdo: cuatro minutos era exactamente lo que tenía que ser.

Часы на колокольне Святой Марии вскоре снова стали отставать на свои четыре минуты. Никто не пытался их починить. В Боузамаре все сошлись на том, что четыре минуты — это в самый раз.

❧

CASO 8

Cartas sin firma

Письма без подписи

El primer miércoles de cada mes, después de cerrar, el club de lectura de Bouzamar se reunía en la Librería Otero. La tía Elvira lo había fundado veinte años antes, y Lucía lo había mantenido vivo. Tenía seis miembros, una tetera grande, un plato de galletas y, por lo general, un libro que la mitad no había terminado.

В первую среду каждого месяца после закрытия в магазине Отеро собирался боузамарский читательский кружок. Его основала тётя Эльвира двадцать лет назад, и Лусия не дала ему заглохнуть. В кружке было шесть человек, большой чайник, тарелка печенья и, как правило, одна книга, которую половина участников так и не дочитала.

Los miembros eran Margarita Souto, que hablaba mucho; don Anselmo Quiroga, el profesor de historia jubilado, que hablaba todavía más; Maruxa Lema, la del café; Dorotea Pinto; Aylin Demir, una madre joven que siempre se quedaba dormida en el sillón calentito; y Elena Mariño, la secretaria.

Членами кружка были Маргарита Соуто, которая много говорила; дон Ансельмо Кирога, учитель истории на пенсии, который говорил ещё больше; Маруха Лема из кафе; Доротея Пинто; Айлин Демир, молодая мама, которая неизменно засыпала в тёплом кресле; и Элена Мариньо, секретарь.

Elena era la secretaria desde hacía quince años. Era una mujer menuda y pulcra de sesenta años, que trabajaba media jornada en la biblioteca municipal. En cada reunión se sentaba en un rincón y tomaba notas en un cuadernito, y al día siguiente le mandaba a todo el mundo un correo con el acta: lo que habían leído, lo que habían dicho y lo que iban a leer después. Nadie contestaba nunca a sus correos. Lucía estaba casi segura de que nadie los leía.

Элена была секретарём уже пятнадцать лет. Маленькая, аккуратная шестидесятилетняя женщина, она работала на полставки в городской библиотеке. На каждом заседании она сидела в углу и делала записи в тетрадке, а на следующий день рассылала всем письмо с протоколом: что читали, что говорили и что будут читать дальше. На её письма никто никогда не отвечал. Лусия была почти уверена, что их никто и не читал.

En febrero empezaron las cartas.

В феврале начались письма.

La primera llegó a casa de Margarita Souto. Era un sobre blanco sin sello, metido por debajo de la puerta durante la noche. Dentro había una sola hoja, con un texto escrito a ordenador: «Todo el mundo sabe, a parte de ti, que compras la mermelada en el supermercado y la pasas a tus propios tarros. Pronto se va a saber».

Первое пришло Маргарите Соуто. Белый конверт без марки, просунутый ночью под дверь. Внутри на единственном листе было напечатано: «Все, a parte тебя, знают, что ты покупаешь варенье в супермаркете и перекладываешь его в свои банки. Это скоро всплывёт».

Margarita llegó a la librería llorando. «¡No es verdad!», dijo. Y luego, después de un momento: «Solo una vez. En 2019. Cuando las frambuesas no salieron buenas».

Маргарита прибежала в магазин в слезах. — Это неправда! — сказала она. А потом, помолчав: — Всего один раз. В 2019-м. Когда малина не уродилась.

A la semana siguiente, Maruxa recibió una carta: «Tu tarta de queso está seca, y tus historias también. Lo sabe todo el mundo, a parte de ti». Luego don Anselmo: «Habla usted demasiado en el club. A parte de usted, a nadie le interesan los celtas». Luego doña Dorotea, luego Aylin. Cada carta estaba escrita a ordenador, cada carta era cruel, y en cada una había algo de lo que se había hablado en el club de lectura.

Через неделю письмо получила Маруха: «Твой творожный торт сухой, и твои истории тоже. Все это знают, a parte тебя». Потом дон Ансельмо: «Вы слишком много болтаете в кружке. A parte вас, кельты никому не интересны». Потом донья Доротея, потом Айлин. Каждое письмо было напечатано, каждое — злое, и в каждом упоминалось что-то, о чём говорили в кружке.

En la reunión de marzo, nadie habló del libro. Todos se vigilaban. Don Anselmo no dijo ni una palabra sobre los celtas durante dos horas enteras, cosa que no había pasado nunca.

На мартовском заседании о книге никто не говорил. Все косились друг на друга. Дон Ансельмо целых два часа не сказал ни слова о кельтах — такого не бывало никогда.

Entonces Elena Mariño sacó un sobre blanco del bolso y lo puso en la mesa. Le temblaban las manos. «Yo también he recibido una», dijo en voz baja. En la carta ponía: «Nadie lee tus actas aburridas. Nadie se da cuenta siquiera de que estás aquí».

И тогда Элена Мариньо достала из сумки белый конверт и положила его на стол. Руки у неё дрожали. — Мне тоже пришло, — тихо сказала она. В письме было: «Твои скучные протоколы никто не читает. Никто даже не замечает, что ты здесь».

Durante mucho rato, nadie dijo nada. Era la carta más cruel de todas, pensó Lucía, porque era la única que era totalmente verdad.

Повисло долгое молчание. Это было самое жестокое из всех писем, подумала Лусия, — потому что единственное было чистой правдой.

Cuando todos se fueron, Lucía se sentó detrás del mostrador y puso las seis cartas delante de ella. Bruno se las había devuelto cuando en el cuartel no encontraron ninguna huella. «Escritas a ordenador e impresas en papel normal —había dicho—. Medio pueblo tiene una impresora así».

Когда все разошлись, Лусия села за прилавок и разложила перед собой все шесть писем. Бруно вернул их ей, после того как на посту не нашли на них отпечатков. — Набрано на компьютере, напечатано на обычной бумаге, — сказал он. — Такой принтер у половины города.

Pero Lucía no buscaba huellas. Miraba las palabras. «A parte —le dijo a Coma—. Seis cartas, y siempre el mismo error. Separado. Y “aparte” va junto». Coma, que no sabía escribir, se volvió a dormir.

Но Лусия искала не отпечатки. Она смотрела на слова. — A parte, — сказала она Коме. — Шесть писем, и одна и та же ошибка раз за разом. Раздельно. А ведь «aparte» пишется слитно. Кома, который грамотностью не отличался, снова уснул.

(«Aparte», en el sentido de «además de» o «excepto», se escribe en una sola palabra, pero mucha gente lo escribe separado: «a parte». Los maestros lo repiten durante años, y el error sigue ahí. Lucía, que había hecho crucigramas durante diez años, notaba un error así como otros notan una piedrecita en el zapato.)

(Aparte — «кроме», «помимо» — пишется слитно, но многие испанцы пишут его раздельно: a parte. Учителя годами твердят одно и то же, а ошибка всё равно живёт. Лусия, десять лет составлявшая кроссворды, замечала такую ошибку, как другие замечают камешек в ботинке.)

Había algo más. Después de cada punto había dos espacios en vez de uno. Era una costumbre frecuente en la gente que había aprendido a escribir a máquina hacía mucho tiempo. Los jóvenes no lo hacían nunca.

Было и ещё кое-что. После каждой точки стояло два пробела вместо одного. Так часто делают те, кто много лет назад учился печатать на старых машинках. Молодые — никогда.

Lucía se quedó quieta mucho rato. Luego abrió despacio el ordenador y buscó un correo de febrero. Luego uno de enero, y uno del diciembre pasado. Los leyó todos, de verdad, por primera vez.

Лусия долго сидела неподвижно. Потом медленно открыла ноутбук и нашла февральское письмо. Потом январское и одно прошлогоднее, декабрьское. Она перечитала их все — по-настоящему, впервые.

«Acta del club de lectura, 7 de febrero», decía el primero. «Asistentes: seis miembros. Hablamos de “Los pazos de Ulloa”. Don Anselmo habló de los celtas. A parte de otras propuestas, elegimos leer “Fortunata y Jacinta” el mes que viene. Doña Margarita trajo su famosa mermelada».

«Протокол заседания читательского кружка, 7 февраля, — говорилось в первом. — Присутствовали: шесть человек. Обсуждали „Усадьбу Ульоа“. Дон Ансельмо рассказывал о кельтах. A parte других предложений, мы выбрали на следующий месяц „Фортунату и Хасинту“. Донья Маргарита принесла своё знаменитое варенье».

Dos espacios después de cada punto. Y «a parte», separado.

Два пробела после каждой точки. И a parte — раздельно.

Lucía cerró el ordenador y se puso muy triste.

Лусия закрыла ноутбук, и ей стало очень грустно.

Al día siguiente por la tarde, fue a la biblioteca. Elena estaba sola en el mostrador, sellando libros. Levantó la vista, vio la cara de Lucía y dejó el sello. No le preguntó a qué había venido.

На следующий день она пошла в библиотеку. Элена сидела за стойкой одна и ставила штампы в книги. Она подняла глаза, увидела лицо Лусии и отложила штамп. Спрашивать, зачем та пришла, она не стала.

«He leído sus actas —dijo Lucía—. Todas. Anoche». Elena soltó una risita rara. «Entonces es usted la primera en quince años».

— Я прочитала ваши протоколы, — сказала Лусия. — Все. Вчера вечером. Элена издала короткий странный смешок. — Значит, вы первая за пятнадцать лет.

«¿Por qué se escribió a sí misma, Elena?» Elena miró el sello que tenía en la mano. «Porque si no, todo el mundo habría sabido que era yo —dijo—. Y porque era verdad. En realidad, era la única carta verdadera. Las otras eran solo…» Se detuvo. «Las otras eran todo lo que llevo quince años escuchando. La mermelada, los celtas, la tarta de queso. Cada mes propongo un libro. Cada mes alguien dice: “Quizá la próxima vez, Elena.” He propuesto “La Regenta” once veces».

— Зачем вы написали самой себе, Элена? Элена смотрела на штамп в руке. — Потому что иначе все догадались бы, что это я, — сказала она. — И потому что это правда. По сути, только это письмо и было правдой. А остальные — просто… — Она осеклась. — Остальные — это всё, что я слушаю пятнадцать лет. Варенье, кельты, творожный торт. Каждый месяц я предлагаю книгу. Каждый месяц кто-нибудь говорит: «Может, в следующий раз, Элена». Я одиннадцать раз предлагала «Регентшу».

«No ha estado bien», dijo Lucía. «No —dijo Elena—. No ha estado bien. Me da muchísima vergüenza. Voy a parar. Ya he parado». Levantó la vista. «¿Se lo va a decir?»

— Это было жестоко, — сказала Лусия. — Да, — согласилась Элена. — Жестоко. Мне очень стыдно. Я перестану. Уже перестала. — Она подняла глаза. — Вы им расскажете?

«No —dijo Lucía—. Se lo va a decir usted».

— Нет, — ответила Лусия. — Вы сами расскажете.

En la reunión de abril, Elena Mariño se levantó antes incluso de que sirvieran el té. Contó lo que había hecho y por qué, con una voz tan baja que don Anselmo tuvo que inclinarse hacia delante para oírla. Luego se sentó y se miró las manos.

На апрельском заседании Элена Мариньо встала ещё до того, как разлили чай. Она рассказала, что сделала и почему, — так тихо, что дону Ансельмо пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать. Потом села и уставилась на свои руки.

Durante mucho rato, nadie dijo nada. Luego, contra todo pronóstico, fue Margarita Souto la que empezó a reírse. «Solo una vez —dijo—. En 2019. Tiene razón, Elena. Era mermelada del supermercado, y nadie notó nada». Maruxa también se rio. «Mi tarta de queso está un poco seca», reconoció. Don Anselmo abrió la boca, la cerró y dijo: «Puede que sí hable un poco demasiado de los celtas».

Все долго молчали. А потом, как ни странно, рассмеялась именно Маргарита Соуто. — Всего один раз, — сказала она. — В 2019-м. Ваша правда, Элена. Варенье было из супермаркета, и никто не заметил. Засмеялась и Маруха. — Торт у меня и правда суховат, — призналась она. Дон Ансельмо открыл рот, закрыл его и сказал: — Возможно, я и правда многовато говорю о кельтах.

Todavía no era el perdón, no del todo. Pero era un principio.

Это ещё не было прощением — пока нет. Но это было начало.

«Bueno —dijo Lucía, cogiendo un bolígrafo—. ¿Qué leemos en mayo?» Todo el mundo miró a Elena. Elena miró al suelo, y luego sonrió, muy despacio. «“La Regenta” —dijo—. De Clarín. Es la historia de una mujer que se aburre en una ciudad de provincias y a la que nadie escucha».

— Итак, — сказала Лусия, беря ручку. — Что читаем в мае? Все посмотрели на Элену. Элена посмотрела в пол, а потом очень медленно улыбнулась. — «Регентшу», — сказала она. — Кларина. Это история женщины, которая скучает в провинциальном городе и которую никто не слушает.

Al día siguiente, Elena mandó un correo con el acta. Contestaron todos los miembros del club. La respuesta de don Anselmo ocupaba cuatro párrafos y hablaba dos veces de los celtas.

На следующий день от Элены пришло письмо с протоколом. Ответили все члены кружка. Ответ дона Ансельмо занимал четыре абзаца и дважды упоминал кельтов.

La respuesta de Lucía ocupaba una línea. «Aparte —escribió—. Junto».

Ответ Лусии уместился в одну строку. «Aparte, — написала она. — Слитно».

❧

CASO 9