Kitabı oxu: «Актрисы старой России. От Асенковой до Комиссаржевской»

Şrift:

© Шахмагонова А.Н., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Дышали милые черты счастливым детским смехом
Варвара Асенкова (1817–1841) в любви зрителей и ненависти коллег

Государь удостоил милости

Шла премьера пьесы по мотивам знаменитого романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».

Зал Александринского театра полон. В императорской ложе сам государь с супругой. Всё чин по чину, всё как обычно. И на сцене игра идёт спокойно, без каких-то эксцессов, ведь пьесу кромсали и правили, правили и кромсали, прежде чем выпустить на сцену. Впрочем, об этом несколько позже. Мотивы любви, заложенные в пьесу, никто не тронул, а потому каждое появление на сцене Эсмеральды вызывало необыкновенное оживление в зале.

Эсмеральда! Она уже тем хороша, что в её роли – любимица зрителей, неотразимая Варвара Асенкова, стремительно восходящая звезда на театральном небосклоне Александринки, как в обиходе называли тогда театр многочисленные его поклонники.

И вот очередной выход Эсмеральды. Она должна исполнить песню цыганки, песню слишком откровенную, слишком пронзительную. И тут Асенкова несколько не по пьесе вдруг демонстративно глубоко, стараясь привлечь внимание зрителей, поклонилась императорской ложе.

Что ж, и это пока ещё вполне допустимо. Уважение к императорской чете! Как ещё расценить?

Но тут из прекрасных уст молодой актрисы полились слова песни, да какие!

 
Где струятся ручьи
Вдоль лугов ароматных,
Где поют соловьи
На деревьях гранатных,
Где гитары звучат
За решеткой железной —
Мы в страну серенад
Полетим, мой любезный!
 

Мой любезный?! Не любезному ли посвящён столь демонстративный поклон? Но и это не всё. Далее слова, слова не совсем по тексту, но любой текст остаётся сухим текстом, пока не озвучен талантливым исполнителем, в данном случае прекрасной исполнительницей. И она вложила в эти слова весь свой жар, всё своё искусство:

«Мне быть твоей женой, мне, бедной цыганке, бессемейной, без отца, без матери… Ах, если бы ты принял меня в служанки, я бы следовала за тобой на край земли – я бы служила тебе, как верная собака, которая лижет ноги своего господина, и была бы счастлива! Счастлива быть твоей женой, мой благородный, прекрасный рыцарь, мой защитник, мой супруг! Ах, вези меня туда…»

Рядом актёр Дюр. Это к нему должна повернуться Эсмеральда, это ему она должна говорить с мольбой то, что произносила с таким необыкновенным жаром. Но актриса в этот момент словно забыла о партнере по пьесе – она обратила свой взор на императорскую ложу, на государя…

А ведь в романе и слова иные. Там Эсмеральда как раз заявляет обратное, заявляет Фебу, что не станет никогда его любовницей, его игрушкой, не станет служить для забавы…

Зрители потрясены, особенно те, кто читал роман, а роман, в ту пору переведённый на многие языки, был очень популярен.

Что это было? Озорство? Кто мог ответить на такой вопрос! Ведь всё могло кончиться для актрисы не слишком хорошо. Впрочем, так оно и было. Реакция в театре оказалась вполне ожидаемой. А что же государь? Ведь её считали едва ли не его фавориткой.

Считали неслучайно. Император Николай I обратил внимание на актрису уже на первом её выступлении.

21 января 1835 года государь был на спектакле в Александрийском театре вместе со своей супругой императрицей Александрой Фёдоровной.

Варвара Асенкова. Неизвестный художник


Как раз в тот день состоялся дебют молодой актрисы Варвары Асенковой, которая участвовала в бенефисе своего преподавателя и актёра Ивана Ивановича Сосницкого (1794–1871). Юная актриса играла в двух водевилях, играла превосходно и своим исполнительским мастерством потрясла императорскую чету.

В журнале «Русская старина» написано об этом выступлении:

«Роль Роксаны в этой комедии может дать молодой дебютантке выказать в полном блеске красоту, ловкость, голосовые средства, грацию, но отнюдь не художественное творчество; создать этой роли – невозможно: единственная задача превратить французскую марионетку в живое существо… И эту трудную задачу В.Н. Асенкова разрешила как нельзя лучше, сыграв роль Роксаны неподражаемо. Сыгранная ею в тот же вечер роль Мины в водевиле “Лорнет” упрочила за нею первое место единственной водевильной актрисы».

После окончания спектакля государь зашёл в гримёрную к Асенковой и выразил своё восхищение выступлением:

– Вы прекрасны! Будьте примой нашего театра.

На следующий день Варваре Асенковой был доставлен богатый подарок – бриллиантовые серьги от государя.

И в последующем государь не раз бывал на спектаклях, где играла Варвара Асенкова.

Актёр П.А. Каратыгин писал впоследствии: «Государь Николай Павлович, по окончании спектакля, удостоил её милостивым своим вниманием и сказал ей, что увидев такой удачный дебют, ручается за будущие её успехи на сцене».

Каратыгин также вспоминал: «Асенкова умела смешить публику до слёз, никогда не впадая в карикатуру; зрители смеялись, подчиняясь обаянию высокого комизма и неподдельной весёлости самой актрисы, казавшейся милым и шаловливым ребёнком».

О её игре отзывался В.Г. Белинский: «…Она играет столь же восхитительно, сколько и усладительно… каждый её жест, каждое слово возбуждает громкие и восторженные рукоплескания… Я был вполне восхищен и очарован».

Она впоследствии всегда говорила, что её взлёт произошёл благодаря учителю – Сосницкому.

Во всех ролях Варвара Асенкова была неподражаема. Она играла цыганку Эсмеральду в «Соборе Парижской Богоматери», Афелию в «Гамлете», играла и во многих комических водевилях. Даже императорская чета смеялась от души.

В метрическом свидетельстве Варвары Николаевны Асенковой записано: «Незаконнорождённый младенец Варвара родилась в Санкт-Петербурге 1817 года, апреля 10 дня». Отчество Николаевна назвала её мать, Варвара Григорьевна Асенкова, ведь ей-то хорошо известно, что отцом дочери был офицер лейб-гвардии Семёновского полка Николай Иванович Кошкаров (Кашкаров), с которым она прожила несколько лет просто так, а если принять нынешнюю обтекаемую формулировку, в гражданском браке. Подобные сожительства в императорской России не признавались. Но и выхода у полюбившей офицера актрисы никакого не было. В случае замужества либо она должна была оставить сцену и прекратить лицедейство, либо супруг должен был выйти в отставку.

Мать Варвары, Александра Егоровна Асенкова (1796–1858), после окончания Петербургского театрального училище в 1814 году у педагога князя А.А. Шаховского дебютировала 29 ноября 1814 года на петербургской сцене в роли Марфы в комедии «Марфа и Угар, или Лакейская война» – французском водевиле, переделанном на русский лад. В Википедии отмечено, что она «с блеском, живостью и изяществом играла роли субреток в высоких комедиях». И перечислены основные роли: Дорина («Тартюф»), Сюзанна («Женитьба Фигаро») Мольера, Троепольская («Актеры между собой»), Лельская – в «Ворожее», Эльмира – в «Сплетне», Софья – в первых неполных постановках «Горя от ума».

Гвардейский офицер Николай Кошкаров, увидев её на сцене, полюбил и добился ответных чувств. Но дело так и не дошло до законного брака.

Говорить, что отец бросил свою незаконнорожденную дочь, было бы тоже в некоторой степени грубо. Когда маленькой Вареньке было всего три года, случились события, которые едва не стоили Николаю Кошкарову жизни.

Отец чудом «избавлен от смертной казни»

В апреле 1820 года командиром лейб-гвардии Семёновского полка был назначен полковник Фёдор Ефимович Шварц (1783–1869). Это был офицер педантичный и строгий до жестокости. Сам он нёс службу, не считаясь со временем, можно сказать, работал на износ, хотя такая работа не лучшая характеристика для офицера. Ведь неумение построить свой служебный день отражается и на подчинённых, которые лишаются вполне заслуженного отдыха. А ведь полк был не простой – полк лейб-гвардии. То есть и личный состав несколько иной, нежели в линейных армейских полках.

Постоянными разносами, делаемыми в грубой и оскорбительной форме, он с первых дней подорвал свой авторитет командира и добился, что его возненавидели не только нижние чины, но и офицеры полка, которые должны были бы составлять его опору в службе. А когда рота его величества 17 октября 1820 года была назначена вопреки порядку и правилам в караул без положенного для заступления отдыха, солдаты и унтер-офицеры собрались на некоторое подобие митинга. Прибежал командир роты, пытался решить дело сначала приказом, затем даже убеждениями, но это не помогло. Но плетью обуха не перешибёшь. Всю роту в полном составе отправили в казематы Петропавловской крепости. Слух о том мгновенно распространился по всем подразделениям полка. Началось всеобщее неповиновение. До вооружённого противостояния дело не дошло, но солдат, унтер-офицеров, да и некоторых офицеров полка тоже отправили в Петропавловскую крепость. А поскольку для такого количества арестантов просто мест в казематах не хватило, то все роты, кроме роты-зачинщицы, вскоре переправили в Финляндские крепости.


Ф.Е. Шварц. Неизвестный художник


О бунте было немедленно доложено императору Александру I, и тот приказал заменить весь состав полка, а старый состав распределить по отдалённым армейским полкам. Произведённое следствие установило вину командира полка в несправедливом и жестоком обращении с подчинёнными, приведшими к неповиновению.

Полковник Шварц и личный состав роты его величества были преданы суду. Приговор от 3 сентября 1821 года был суров, в нём говорилось о вине командира «в несообразном выборе времени для учений и в нерешимости лично принять должные меры для прекращения неповиновения, происшедшего в лейб-гвардии Семёновском полку 17 октября 1820 г.; но, в уважение прежней долговременной и усердной службы, храбрости и отличий, оказанных им на поле сражения, избавлен был от строжайшего наказания (смертной казни, к которой приговорен был военным судом) и отставлен от службы с тем, чтобы впредь никуда не определять».

Забегая вперёд, нужно сказать, что всё-таки в 1823 году Шварц снова был принят на службу, воевал на Кавказе и в 1828 году даже получил чин генерал-майора. Но урок не пошёл впрок, и в 1850 году генерал Шварц «за злоупотребление властью, обнаруженное жестоким наказанием и истязанием нижних чинов», был окончательно удалён со службы без пенсии, ему даже был запрещён въезд в Петербург и Москву.

Николай Кошкаров оказался замешанным в этом бунте: он «позволил себе слушать жалобу, скопом принесенную на полкового командира». Началось дознание. Приговор был суров, предписывалось лишение «чести, имения и живота». Это означало смертную казнь. Тем не менее к казням старались по возможности не прибегать и заменять их направлением на театры военных действий. Так случилось и с Кошкаровым. Он был отправлен на юг и своими подвигами заслужил прощение.

Однако к актрисе Асенковой, которая воспитывала его дочь, он уже не вернулся. Получивший назначение в Белоруссию, он оказался в Бобруйской крепости и вскоре там нашёл новую возлюбленную – дочь коменданта крепости, на которой и женился.

Незаконнорожденные мать и дочь

Мать Варвары Николаевны, актриса Александра Егоровна Асенкова, тоже была незаконнорожденной. История умалчивает, кто был отцом матери и дедом Вареньки. Вареньку мать воспитывала, уже будучи сожительницей отставного офицера Павла Николаевича Креницына, который, покинув службу, стал «содержателем зелёных карет». В зелёный цвет в ту пору выкрашивали театральные кареты. Кареты, находившиеся в ведении Креницына, обслуживали воспитанниц Императорского театрального училища.

Именно по протекции Креницына Варенька оказалась в 1828 году в Петербургском театральном училище. Правда, училась там недолго, поскольку уже спустя два года её признали не обладающей сценическими способностями и исключили. И это несмотря на красоту, уже проявившуюся в 13-летней девочке.

Некоторые биографы писали, что просто руководство театрами решило взять на освобождённое Варварой Асенковой место другую ученицу, скажем, из состоятельной семьи с высокопоставленными родителями. Это исключено.

В ту пору заведующим императорскими театрами был обер-гофмейстер из рода Гагариных князь Сергей Сергеевич Гагарин (1795–1852). В театральное дело он внёс немало значительного и полезного. Именно он ввёл «поспектакльную плату» вместо абонементов, он преобразовал Театральное училище и в 1831 году Александринский театр. Примечательно, что в отличие от своих предшественников, заводивших романы с актрисами, он никогда и ни за кем не ухаживал. Дело в том, что женой князя Гагарина была урождённая польская графиня Изабелла Валевская (1800–1886), падчерица генерала Витта. Александра Осиповна Смирнова-Россет писала, что «она ревнива, как тигрица». Естественно, что, опасаясь скандалов, Гагарин старался исключить малейшую возможность для подозрений в волокитстве. Современники отметили, что, понимая, какой сплетенной клоакой он руководит, и что не обязательно быть в чём-то замешанным, а достаточно быть оболганным, он, если случалось принимать в кабинете актрису, беседовал с ней стоя, дабы не предлагать и ей садиться в кресло. Беседы были короткими, зачастую даже при открытой двери в кабинет.

Писатель и публицист Михаил Иванович Пыляев (1842–1899), собиравший занимательные истории о театре и вообще о петербургской жизни, именуемые в ту пору анекдотами, так отозвался о нём в своей книге «Старый Петербург»:

«…Князь Гагарин был человеком в высшей степени добрым, благородным и приветливым, хотя и имел наружность довольно гордую и суровую. Но под этой наружной оболочкой скрывалось самое доброе и великодушное сердце. Всем он делал добро, зла – никому и никогда».

Гагарин был добропорядочным семьянином и имел в браке с Валевской двух сыновей и шестерых дочерей.

Совершенно очевидно, что Варвара Асенкова ушла из Театрального училища не по принуждению руководства.

Мать Вареньки уже имела некоторый вес в городе благодаря своей профессии и тут же перевела дочь в лучший столичный пансион, где было отлично поставлено изучение иностранных языков, на высоте проходили уроки танцев, где старались привить ученицам умение держаться в светском обществе. Но и там Варвара Асенкова задержалась всего на два года. Затем покинула это учебное заведение, чтобы снова попытать счастья на театральной сцене Александринского театра…

Александринка, Александринский театр! Или, как ещё часто его называли и называют – Пушкинский театр, широко известен как один из старейших драматических театров России, сохранившихся до нашего времени. Он был основан 30 августа 1756 года указом императрицы Елизаветы Петровны и получил официальное наименование Русский театр для представлений трагедий и комедий.

Первым руководителем труппы театра стал знаменитый русский актёр и театральный деятель Фёдор Григорьевич Волков (1729–1763), а директором был назначен поэт и драматург Александр Петрович Сумароков (1717–1777). В театре, получившем статус придворного, ставились драматические произведения А.П. Сумарокова, Д.И. Фонвизина, Я.Б. Княжнина, В.И. Лукина, П.А. Плавильщикова, П. Корнеля, Ж. Расина, Вольтера, Ж.Б. Мольера, П. Бомарше. В годы царствования императрицы Екатерины Великой на сцене всё чаще стала появляться комическая опера, поскольку этот жанр не только любила государыня, но и сама сочиняла таковые пьесы.


Ф.Г. Волков. Художник А.П. Лосенко


Труппа театра пользовалась различными зданиями. К примеру, в 1801 году для итальянских актёров был выстроен театр, который затем был выкуплен в казну и назван Малым театром. И лишь в 1832 году театр въехал в то здание, которое хорошо знакомо каждому театралу, и получил название Александринский в честь супруги императора Николая I императрицы Александры Фёдоровны. Здание театра построено по проекту Карла Ивановича Росси. Оно и теперь красуется, обращённое фасадом к Невскому проспекту, а перед ним высится великолепный памятник Екатерине Великой.

В описываемый период театр мог принять до 1700 зрителей.

«На глазах просыпался талант…»

Мать Вареньки Александра Егоровна Асенкова обратилась за помощью к знаменитому в ту пору актёру Александринского театра Ивану Ивановичу Сосницкому, своему сценическому партнёру.

Это был талантливый актёр и педагог.

В Театральной энциклопедии о Сосницком сказано:

«Его игра отличалась лёгкостью, изяществом, естественностью, виртуозным мастерством перевоплощения (например, в комедии Вольтера “Чем богат, тем и рад” Сосницкий играл 8 разнохарактерных ролей). Пользуясь приёмами имитации, пародии, Сосницкий создавал острые образы, высмеивающие его современников. Так, играя роль Ольгина, он имитировал известного в то время франта Сологуба. С блеском, темпераментом Сосницкий играл роль Фигаро (“Женитьба Фигаро”, 1828); однако этот образ не получил у него социально-углублённого раскрытия. В 30-е гг., в связи с развитием реализма в русском театре, искусство Сосницкого приобрело сатирическую остроту. Реалистическая драматургия воспитала у актёра умение создавать обобщающие образы, типизировать характерные явления николаевской России. В 1830 году, играя роль Репетилова, обличал дворянских лоботрясов и болтунов, нахватавшихся чужих мыслей, неспособных к действиям (с успехом играл эту роль до конца жизни). Наиболее значительная работа Сосницкого – роль Городничего (1836), получившая высокую оценку самого автора пьесы. В исполнении С. Городничий был умным и хитрым пройдохой, скрывающим свою подлинную сущность за благообразной наружностью».

И вот этот талантливый актёр и опытнейший педагог начал учить Вареньку, но вскоре тоже вынес нелицеприятный приговор – талант отсутствует.

Занимался же лишь потому, что хотел помочь Асенковой-старшей. Занимался так, ни шатко ни валко. Но однажды он поручил Вареньке роль Фанни в драме «Мать и дочь – соперницы». Начались репетиции. Вареньке Асенковой предстояло прочесть большой монолог Фанни. Сосницкий слушал сначала вяло, затем проявляя всё больший интерес, и вдруг захлопал в ладоши:

– Браво! Браво! Вот теперь я вижу, как на глазах просыпается талант. Браво!

А после следующей репетиции неожиданно предложил ученице роль в своём бенефисе, участвуя в котором Варвара Асенкова произвела впечатление на государя, да и не только на него одного.

В феврале 1836 года она была принята в труппу театра, и в «Русской старине» было написано:

«Театральная дирекция того времени, при всей своей бюрократической холодности, сознавая наконец – если не громадный талант Асенковой, то те сборы, которые могут доставлять спектакли с её участием, – приняла Асенкову в штат актрис, с производством очень скромного жалованья».

На сцене Варвара Асенкова, красивая от природы, расцветала необыкновенно. Один из критиков так описал впечатление от её появления на сцене:

«Восхищённое дитя выпорхнуло на сцену… И едва она заговорила, едва решилась поднять свои потупленные прекрасные глаза, в которых было столько блеска и огня, партер ещё громче, ещё единодушнее изъявил своё удивление шумными, восторженными криками “браво!”».

Император и впоследствии не раз заходил в её гримёрную, разговаривал с ней о театре, об артистах. Асенкова была начитанна, грамотна, хорошая, умная, интересная собеседница.

Но эти беседы стали предметом для несуразных слухов.

– Вы слышали? У Варвары Асенковой роман с самим государем.

Кто же распускал такие сплетни? Прежде всего Надежда Самойлова, казалось бы, её лучшая подруга, причём подруга детства.

Травля за триумф

Из зависти к необыкновенному успеху Асенковой Надежда Самойлова постаралась организовать настоящую травлю.

Скоро весь театр уже судачил о романе. Дошли слухи и до самого императора. Пришлось перестать посещать актрису.

Современники отмечали, что государь не имел никаких видов на Асенкову, мало того, восхищаясь достижениями, он в то же время оценивал и заслуги общие. Когда Асенкова стала известной, когда утвердилась на сцене, мать попросила прибавить ей жалованье. Прошение дошло до государя, и ответ, на основе резолюции государя, был таков:

«Ввиду того, что актриса Асенкова за последнее время никаких серьёзных успехов не сделала, никакой прибавки к жалованью сделано быть не может. 11 генваря 1836 года».

«Не сделала?! Так сделаю!» – сказала себе Варвара Асенкова.

И она решила взяться за роли шекспировских героинь.

Узнав о планах дочери, её мать актриса Александра Егоровна воскликнула:

– Варенька, ты что задумала? Ты же водевильная актриса! Тебе не осилить столь серьезной роли. Ты замахнулась на Офелию?! Но это не твой уровень. Её тебе никогда не сыграть.

– Неправда, маменька! Я сыграю Офелию! Вот увидишь, сыграю обязательно!

Она серьёзно готовилась к предстоящему выходу к зрителям. На репетиции неожиданно предложили режиссёру иначе, чем было принято прежде, показать сцену безумия и гибели Офелии.

– Никакого музыкального сопровождения! – убеждала она. – Должна быть полная тишина. Только мой голос, только мой голос в тишине. Это усилит эффект.

Режиссер согласился, и успех был грандиозен. Она играла Офелию так, как ещё никто не играл. А когда, погибая, Офелия запела песню «Ох, ива, зеленая ива», в зале бурные овации проходили со слезами на глазах восторженных зрителей.

По поводу этого исполнения в статье «Достоинство и честь» Марина Кузнецова (People’s History) пишет:

«Она [Варвара Асенкова] отказалась от натужного пафоса, от декламации с форсированным голосом, подкрепленной чрезмерной жестикуляцией. Актриса настояла, чтобы провести сцену сумасшествия Офелии без сопровождения оркестра, как того требовал канон. Её Офелия была печальной, трогательной и бесконечно несчастной девушкой, а не беснующейся. Догадывалась ли Варенька Асенкова, что не просто играет, как велит актёрская натура, а изгоняет с русской сцены позерство, искусственность и жеманство? Бог весть! Сердце у неё было умное. Но разодранное. В клочья».

Пасквилянты тоже готовы были рыдать от блестящего исполнения, но совершенно по-иному, нежели зрители, поводу. Зависть. Чёрная зависть. Тут же была сочинена очередная сплетня о романе Варвары Асенковой с её сценическим партнёром актёром Николаем Осиповичем Дюром (1807–1839), первым исполнителем роли Молчалина в знаменитой комедии Александра Сергеевича Грибоедова «Горе от ума».

В январе 1836 года Варвара Асенкова играла в водевиле «Девушка-гусар». Автором водевиля был драматург, мемуарист, историк театра и педагог Фёдор Алексеевич Кони (1809–1879), отец знаменитого юриста Анатолия Фёдоровича Кони. Газеты сообщили, что «при водевиле должен был раздаваться портрет В.Н. Асенковой, которая так прелестно играет роль Габриели. Портрет писан молодым художником Скотти, очень похож, но не поспел к сроку. Впрочем, его скоро получат многочисленные почитатели таланта г-жи Асенковой».

Ну а в мае 1837 года о водевиле «Гусарская стоянка» газета «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”» отметила:

«Публике особенно нравится здесь г-жа Асенкова-м., которая в белом кителе юнкера Лелева отбивает у своих начальников, поручика и корнета, всех женщин, за коими им вздумается приволокнуться. Но сказав: публике нравится здесь г-жа Асенкова, мы выразились относительно слабо: есть часть публики, особенно в креслах, которая приходит в восторг от этой артистки, не дает ей произнести слова без того, чтобы не загреметь рукоплесканиями, заставляет ее повторять каждый куплет, как бы он плох ни был, забывает иногда при ней даже первостепенные таланты нашей сцены и видит только ее одну. Мы помним: на прошлой Масленице давали “Фигаро”; г. Сосницкий был по обыкновению так хорош, как только мог бы желать сам Бомарше, – и что же? По окончании пьесы раздался крик: “Асенкову!” – и г-жа Асенкова, игравшая ничтожную роль пажа в мужском платье, – заметьте это! – была вызвана прежде; а о Сосницком вспомнили уже после Асенковой. Это уже слишком! Где же уважение к истинному высокому таланту? Бесспорно, г-жа Асенкова часто бывает мила, резва, но предпочитать ее Сосницкому, приходить от неё в фурор – право, грех. Всему должна быть мера».

Слишком много к тому времени появилось сплетен и пасквилей.

В Википедии отмечена такая история:

«Нервная, обидчивая, Асенкова едва приходила в себя от больных уколов, которые, не щадя, наносили её самолюбию товарищи по сцене. Известна такая история про её разговор с великим московским артистом М.С. Щепкиным:

“Находясь на гастролях в Петербурге, знаменитый Щепкин посетил представления водевиля “Полковник старых времён”. После спектакля Асенкова не могла не подойти к мэтру:

– Михайло Семёнович, как вы находите меня?

– Вы, конечно, ждёте похвалы, – жёстко ответил Щепкин. – Ну так утешьтесь: вы в “Полковнике старых времён” были так хороши, что гадко было смотреть”.

Михаил Семёнович Щепкин называл амплуа с переодеванием в мальчиков “сценическим гермафродитизмом”, намекая на то, что актриса с её талантом разменивается на ничтожные роли, хотя и самому ему приходилось выходить на сцену в точно таких же пустых недостойных пьесках и водевилях».

Но это всё рабочие моменты. Они естественны, ведь актриса учится всю жизнь, ну а детали постановки не всегда зависят только от неё. Взять хоть историю с переодеваниями.

Самой мерзкой была, конечно, сплетня о романе с государем. Мало того, что выдумали роман, ещё и прибавили к этой выдумке, что Варвара Асенкова родила от государя сына.

Откуда же это пошло? Кто сочинил? По какому поводу? Возможно, в какой-то мере толчок к сплетням дала постановка пьесы «Собор Парижской Богоматери». Я специально пишу название без имени автора. Всем известно, что автор романа Виктор Гюго. Но хоть и сохранилось на афишах название пьесы, одноимённое с романом, от романа ничего не осталось.

И вот уже Асенкова играет Марию Антоновну в гоголевском «Ревизоре». Успех! Затем Софью в грибоедовском «Горе от ума». А впереди – исполнение мечты. Да, она давно мечтала сыграть Эсмеральду в «Соборе Парижской Богоматери».

От «Собора Парижской богоматери» осталось только название

Пробить пьесу на сцену Александринки в точном соответствии сюжету романа Виктора Гюго оказалось невозможно, ведь фоном главного сюжетного построения служат революционные потрясения во Франции в конце XVIII века.

Император запретил пьесу.

Министр императорского двора генерал-адъютант светлейший князь Волконский Петр Михайлович (1776–1852) ответил инициаторам постановки пьесы:

«23 мая 1837 года.

Государь император, усмотрев из репертуара, что в бенефис актрисы Каратыгиной назначена пьеса “Эсмеральда”, высочайше повелеть соизволил оную не давать, а вместе с тем подтвердить, чтобы все переводимые с французского языка пьесы сего рода, прежде постановки оных на сцену, представлены были через меня его величеству.

Министр императорского двора князь Волконский».

Но в театре нашли выход. Государю представили пьесу, которую написала по знаменитой книге Виктора Гюго немецкая актриса и драматическая писательница Шарлотта Бирх-Пфейфер (1800–1868). Написала, что называется, на потребу публике. Такова уж была эта актриса-сочинительница. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона о ней сказано:

«В своих драматических произведениях, большей частью сентиментального характера, она с большим умением приноровлялась ко вкусам публики и обнаружила хорошее знакомство со сценическими эффектами…»

Перевела пьесу на русский язык ведущая русская драматическая актриса пушкинской эпохи Александра Михайловна Каратыгина (1802–1880), дочь знаменитой танцовщицы Евгении Ивановны Колосовой (1780–1869) и жена актёра-трагика Василия Андреевича Каратыгина (1802–1853).

Перевод делался так, чтобы пьесу всё-таки разрешили. Государь пролистал то, что осталось от того, что было у Виктора Гюго, и, учитывая настоятельные просьбы театралов, решил дозволить постановку, однако после редактирования текста. Редактуру он поручил драматургу и искусствоведу Степану Александровичу Гедеонову (1816–1878), выпускнику Петербургского университета, назначенному в 1835 году секретарём к президенту Императорской академии наук С.С. Уварову, а впоследствии известному как первый директор Императорского Эрмитажа, вступивший на эту должность в 1863 году, и особенно как директор Императорских театров с 1867 по 1875 год.

Завершив порученную работу, написал отчёт государю, который и подал через министра двора. В отчёте указал, почему пьеса может быть допущена к постановке. В новом варианте было так:

«1) Действие происходит не в Париже, а в Антверпене, не при Лудовике XI, а при Герцоге, которого имя не упоминается.

2) Вместо собора Notre Dame de Pari декорация представляет Антверпенский магистрат, куда скрывается Эсмеральда.

3) Вместо духовного лица сделано светское – синдик.

4) Фебус, по роману развратный молодой человек, заменен нравственным и платонически влюбленным женихом.

5) Возмущений на сцене никаких не представляется. В 4-м действии говорят о намерении цыган освободить Эсмеральду из магистрата, в котором она находится не по распоряжениям правительства, но вследствие похищения ее Квазимодо.

6) Окончание пиэсы благополучное, Эсмеральда прощена, и порок в лице синдика Клода Фролло наказан.

Вообще в пиэсе и в разговоре действующих лиц соблюдено должное приличие, сообразное с духом русского театра».

Император познакомился с отчётом и написал резолюцию:

«Ежели так, то препятствий нет, ибо не та пьеса, а только имя то же».

Ну что ж, не мытьём, так катаньем… Пьесу стали готовить к постановке и главную роль цыганки Эсмеральды поручили Варваре Асенковой.

Конечно, это было произведение, ничем уже не похожее на то, что создал Виктор Гюго. Возмущённый такими переделками, критик Аполлон Григорьев писал: «Но боже мой, боже мой! Что же такое сделали из дивной поэмы Гюго? Зачем изменили ничтожного Фебюса в героя добродетели? Зачем испортили сентиментальностью ветреную, беззаботную Эсмеральду, девственную Эсмеральду, маленькую Эсмеральду».

Мотив любви никто не отменял

И вот наступил день премьеры, на которой произошли события, описанные в самом начале повествования об актрисе.

Премьера, на которой Варвара Асенкова, неотразимая в костюме цыганки, казалось, пела только государю и говорила на ходу подправленные фразы так, что, казалось, они обращены к нему.

Она словно призывала: «Мы в страну серенад полетим, мой любезный!»

Быть может, именно тогда и родилась сплетня, что Варенька Асенкова – любовница государя. Но главное было даже не в подозрениях зрителей, рождённых этой яркой сценой, – главное в том колоссальном триумфе актрисы, в том успехе, который ей никак не могли простить завистники.

Уже на последующих спектаклях она услышала из зала наряду с восклицаниями восторга шипение и пошлости.

Ну а что касается романа с государем, то придумать такое могло только воспалённое воображение людей, место которым разве что в психиатрической больнице. Ну что ж удивляться. Что касается великой бабушки Николая Павловича императрицы Екатерины II, там и не такое выдумывали, а ведь сходило и тиражировалось в истории. Ну представьте себе, как можно вести дипломатический приём, разговаривать с послом иностранного государства, в то же самое время обнимаясь за ширмой с фаворитом. Но ведь писали же, и читатели верили, как верили в то, что любовником Екатерины Великой был герой Отечественной войны Алексей Петрович Ермолов, который заступил на пост фаворита шести лет от роду, а покинул его в девять лет. Но такая информация и доныне кочует по интернету, взятая, впрочем, из книг!

Не учитывали те, кто распространял сплетни и доводил их до печатного слова, каково вообще было отношение императора Николая I к прелюбодеянию.

«Какое счастье жить семьей»

Во время путешествия по Европе, в котором в ту пору ещё великий князь Николай Павлович был представлен своей невесте, он разговорился о семье и браке с герцогом Орлеанским. Герцог признался, что необыкновенно счастлив в браке. И тогда Николай Павлович воскликнул:

– Какое это, наверное, счастье жить так, семьёй?!

– Это единственное истинное и прочное счастье, – ответил герцог.

Дочь поэта Фёдора Ивановича Тютчева Анна Федоровна, фрейлина цесаревны Марии Александровны, в своих воспоминаниях писала об императрице:

«Император Николай I питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золочёных решёток своей клетки».

Решая свои педагогические задачи, Николай Павлович прибегал к весьма оригинальным приёмам. По воспоминаниям врача Калинкинской больницы Реймера, в 1835 году Николай Павлович обратился к нему при обходе: «Я пришлю сюда своего сына, и ты покажи ему самые ужасные примеры сифилитической болезни на мужчинах и женщинах. Когда я был молод и ещё не женат, мой доктор Крейтон тоже водил меня по военному госпиталю, больные, которых я увидел, произвели во мне такой ужас, что я до самой женитьбы своей не знал женщин». Цесаревичу в 1835 году исполнилось 17 лет, и отец счёл необходимым познакомить сына и с неприглядной изнанкой «любви».

Николай I. Художник Ф. Крюгер


Дочь Николая Павловича великая княжна Ольга Николаевна вспоминала:

Что же касается заявлений некоторых пасквилянтов, то они голословны. Возьмём, к примеру, сплетни о романе императора с Варварой Нелидовой. Великая княгиня Одьга Николаевна рассказала следующее:

«На одном из этих маскарадов Папа познакомился с Варенькой Нелидовой, бедной сиротой, младшей из пяти сестёр, жившей на даче в предместье Петербурга и никогда почти не выезжавшей. Её единственной родственницей была старая тётка, бывшая фрейлина императрицы Екатерины Великой, пользовавшаяся также дружбой бабушки. От этой тётки она знала всякие подробности о юности Папа, которые она рассказала ему во время танца, пока была в маске. Под конец вечера она сказала, кто она. Её пригласили ко Двору, и она понравилась Мама. Весной она была назначена фрейлиной.

То, что началось невинным флиртом, вылилось в семнадцатилетнюю дружбу. В свете не в состоянии верить в хорошее, поэтому начали злословить и сплетничать. Признаюсь, что я всегда страдала, когда видела, как прекрасные и большие натуры сплетнями сводились на низкую степень, и мне кажется, что сплетники унижают этим не себя одних, а всё человечество. Я повторяю то, о чём уже говорила однажды: Папа женился по любви, по влечению сердца, был верен своей жене и хранил эту верность из убеждения, из веры в судьбу, пославшую ему ее как ангела-хранителя.

Варенька Нелидова была похожа на итальянку со своими чудными темными глазами и бровями. Но внешне она совсем не была особенно привлекательной, производила впечатление сделанной из одного куска. Ее натура была весёлой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять. Она была тактичной, к льстецам относилась как это нужно и не забывала своих старых друзей после того, как появилась ко Двору. Она не отличалась благородством, но была прекрасна душой, услужлива и полна сердечной доброты. Она подружилась с Софи Кутузовой, дочерью петербургского генерал-губернатора. Из-за несчастного случая последнюю подвергали различным лечениям, как то: подвешиванию, прижиганию каленым железом и другим мучениям, так что она долго была полуумирающей. Она кричала день и ночь от боли, покуда Мандт (лейб-медик) не услышал о её болезни и не стал лечить её другим методом, который в конце концов, после долгих лет, исцелил её. Мама, которая очень любила мать Софи, часто навещала её из сострадания. Софи платила ей благодарностью и называла её матушкой. Она носила развевающиеся платья, чтобы скрыть своё убожество. Правильные черты её лица напоминали римлянку. Варенька и Софи жили дверь в дверь. Обе почти не выезжали и имели собственный круг знакомых. Я заметила, что женщины такого типа нравились деловым мужчинам как так называемые душегрейки. Папа часто после прогулки пил чай у Вареньки; она рассказывала ему анекдоты, между ними и такие, какие никак нельзя было назвать скромными, так что Папа смеялся до слёз. Однажды от смеха его кресло опрокинулось назад. С тех пор кресло это стали прислонять к стене, чтобы подобного случая не повторилось».

То есть ничего необычного в пасквилях о якобы завязавшемся романе государя с Варварой Асенковой нет. В упомянутом пасквиле, разоблачённом дочерью государя, острие удара было направлено на государя. А в сплетнях об отношениях с Асенковой и на государя, и на актрису.

Варвара Асенкова тоже переживала. Ей было обидно слушать небылицы, но что она могла сделать? Ведь как-то так повелось, увы, что доказывать пошлый пасквиль не требуется, а вот невиновность должна быть доказана.

Актриса продолжала играть в театре, старалась не обращать внимание на сплетни, но трудно было сохранять спокойствие.

Все свои переживания Варвара Асенкова таила в себе или старалась выбросить их за пределы сцены.

Отвергнутые поклонники неистовствовали. Так один негодяй купеческого звания специально скупил первый ряд партера и раздал билеты лысым мужчинам. Когда же открылся занавес и первый ряд оказался освящённым светом сцены, получилась забавная картина. Зрители не сдержались от почти что гомерического хохота. Возбуждение зала было так велико, что начинать спектакль уже было бесполезно. Рыдающая от обиды Асенкова убежала за кулисы.

Александр Иванович Вольф писал в «Хронике петербургских театров»:

«23 мая 1840 года на спектакле “Капризы влюблённых” П.С. Федорова несколько молодых людей под предводительством кавалериста А-ва, приняв изрядное количество рюмочек в буфете, вошли в зал, а сам А-в, заняв место в первом ряду, стал громко комментировать действия актёров, перекрывая их голоса. Особенно досталось бедной Асенковой. Ей пришлось выслушать самые непечатные циничные выражения, наконец она не выдержала, разрыдалась и убежала за кулисы… Всего примечательнее то, что ни соседи пьяной компании, и никто из публики не отважился вмешаться в дело и прекратить скандал. …Вслед затем занавес опять поднялся, и пьеса продолжалась своим порядком. Обиженную, конечно, приняли восторженно. Как было слышно, Г. А-ва перевели в армию тем же чином и отправили на Кавказ».


Но неужели же у неё не было иных поклонников, кроме императора, который ну ни при каких обстоятельствах не мог завести с ней роман. Нужно было просто знать государя! Знать его отношение к семье.

И вот однажды к Асенковой подошёл после спектакля молодой человек.

– Позвольте представиться! Павел Воинович Нащокин! – И прибавил: – Я близкий товарищ Пушкина.

– Очень приятно! – кивнула Асенкова и заметила: – Как интересно! Вы действительно дружите с Пушкиным?

– Да, мы с ним вместе учились в Царскосельском лицее. Но я выбрал воинскую службу. Состоял в Измайловском полку.

Однажды Варвара Асенкова пригласила его в гости. Он с радостью согласился.

У актрисы часто собирались писатели, поэты, художники, музыканты – все, кого объединяла любовь к театру.

Нащокин наговорил массу комплиментов. Он заявил, что часто бывает на спектаклях Варвары, что в восторге от её исполнительского таланта.

С тех пор, с того самого первого посещения Нащокин стал часто бывать в гостях у актрисы.

Однажды он обратил внимание на стоящий на столе подсвечник, при свете которого Варвара, как она сообщила, учила свои роли.

Варвара обнаружила, что подсвечник исчез. Выяснилось, что Нащокин выкупил его у гувернантки как память о ней, своей обожаемой актрисе.

Нащокин «оправил подсвечник в серебро» и поставил его у себя в имении на самом почётном месте и часто подолгу смотрел на него, мечтая о новых встречах с Варварой Асенковой, мечтал быть с ней рядом всегда. Но мечта его оказалась несбыточной.

А злые языки, оставив в покое сплетни о романе с государем, стали нашёптывать Нащокину пасквили – рассказывали о её романах с различными чиновниками, о романах, которых на самом деле не было.

Доходили эти сплетни и до самой Варвары Асенковой. А поклонников действительно было много, хотя ни один из них не смог пробиться к её сердцу.

Поклонники были разные. Одни встречали с цветами у выхода из театра, другие забрасывали цветами на сцене, третьи толпились за кулисами… Это всё были люди искренние, безобидные, восторженные. Но существовали и другие, которые следили за зелёной театральной каретой, чтобы установить, где живёт актриса.

Был даже такой совершенно безумный случай, когда безнадёжно влюблённый офицер бросил в окно театральной кареты фейерверочную ракету, которая летала зигзагообразно и оставляла за собой огненный след. Ракета заметалась внутри кареты и вполне могла убить или изуродовать актрису, но запуталась в шубе сопровождавшего Асенкову соседа.

Император был взбешён этим мерзким поступком и приказал отправить офицера на Кавказ.

А через некоторое время Асенковой сообщили время, когда офицера провезут через Ораниенбаум, где она в ту пору отдыхала. Она вышла к дороге, по которой должны были этапировать офицера, причём не одна, а с целой свитой поклонников и, опершись на плечо генерала одной рукой, помахала другой своему обидчику.

Однажды один влюблённый проник в её дом и изрезал портрет актрисы.

Всё это нервировало, создавало невыносимые условия для жизни. Она оказалась беззащитной против подлости людской.

Стали приходить письма с угрозами. Вот так поклонники! Изверги какие-то.

А однажды в театре, когда выходила с поклонами на бис, заметила кавказца в военном мундире. Один раз осыпал её цветами, второй, третий. Он сразу бросался в глаза, потому что был высок, строен и настойчив, если не сказать нагловат.

Вскоре стали приходить от него записки. Первую открывала с опаской, ожидая прочитать всякие гадости и угрозы. Но там были горячие признания в любви.

Чем она могла ответить? Ведь объяснялись в любви многие.

Похищение актрисы

Домой Варвара Асенкова обычно возвращалась поздно. И в тот вечер зелёная карета промчалась по пустынным петербургским улицам уже далеко за полночь. Вот и дом. Она открыла дверцу и только хотела ступить на землю, как чья-то тень метнулась из темноты. Она услышала горячий шёпот на ломаном русском языке с явным кавказским акцентом, почувствовала, как на неё набросили что-то. Не сразу поняла, что шубу, и сжали в стальных объятиях. Она едва разбирала, что говорил напавший на неё незнакомец.

Для чего напал? Убить? Нет… Она всё-таки разобрала, что он говорил что-то вроде:

– Увезу к себе в горы, будешь моей…

Варвара закричала, прося о помощи. Зелёная карета ещё не успела отъехать, а на козлах в тот вечер был сам Павел Иванович, владелец зелёных карет. Он сам решил в поздний час отвезти домой дочь женщины, с которой жил уже несколько лет как с женой.

А похититель уже пытался перекинуть через седло своего скакуна Варвару, закутанную во что-то – издали не было видно во что.

Павел Иванович бросился на выручку и увидел перед собой кого-то в офицерском мундире. Ударить не решился – это уголовная статья. Перед ним офицер! Тогда он стал хлестать кнутом коня похитителя. Конь, напуганный странными действиями и хозяина, и кучера, рванул вдоль улицы, а вслед за ним бросился по улице похититель, оставив на тротуаре закутанную в шубу актрису.

Она только и смогла прошептать:

– Спасибо!

Павел Иванович помог встать и проводил до двери, пообещав теперь каждый день обязательно не только довозить до дома, но уезжать лишь после того, как Варвара будет уже за дверью.

Шубу они так и оставили на мостовой. Ночью её кто-то унёс. То ли похититель вернулся, что вряд ли, то ли поклонники, более адекватные, унесли.

Варвара Асенкова пыталась узнать, кто бы это мог быть. Точно выяснить не удалось. Правда, слышали, будто похитить её пытался какой-то грузинский князь.

Натерпелась Варвара – никому не позавидуешь. Но в Самойловой не проснулось даже чуточки жалости. Напротив, она была невероятно обрадована случившимся и пустила сплетню, что это был любовник Асенковой и что она ждёт от него ребёнка. Поэтому и хотел увезти к себе на Кавказ.

Вскоре этот случай забылся, и всё вернулась на круги своя. но Надежда Самойлова не успокоилась. Она выдумывала всё новые и новые небылицы. И подсылала всё новых и новых негодяев, которые угрожали, требуя оставить сцену: «Асенкова! Сиди дома и не высовывайся, иначе будешь искалечена и изуродована!»

Сплетни не отличались оригинальностью. Снова она, по словам пасквилянтов, заводила романы, даже беременела от кого-то.

Недаром поэт Николай Некрасов писал:

 
Увы, увы, не от актрис
Актрисе ждать пощады.
Младые грации кулис,
Прелестны вы – с эстрады:
Там вся поэзия души,
Там места нет для прозы.
А дома зависть, барыши,
Коварство, злоба, слезы…
 

Переживания, обиды не лучшие попутчики в жизни. Асенкова всё чаще стала чувствовать недомогания.

А работа в театре далеко не проста. Работа утомительна. Актёры постоянно находятся в напряжении всех моральных и физических сил. Ну а всем известно, насколько сильно зависят физические силы от моральных. Моральные же легко подрываются пасквилями и сплетнями.

Шесть лет играла Варвара Асенкова на сцене театра. Шесть лет ей завидовали многие, и, увы, прежде всего её подруга Надежда Самойлова.

Самый последний выход на сцену состоялся 16 февраля 1841 года.

Первые симптомы чахотки появились в 1838 году. Слабость, кашель…

Всё это трудно скрыть. Всё это было видно. Но Надежду Самойлову это нисколько не волновало. Она шипела, она выдумывала всё новые и новые пасквили. То, по её словам, Асенкова устраивала пьяные оргии у себя дома. Какие уж там оргии, если едва на ногах держалась, но продолжала играть, играть, играть. А ведь каждая новая роль – огромный труд.

Сильный удар ощутила Варвара Асенкова, когда в 1839 году умер её партнёр Николай Дюр. Умер совсем молодым, в 31 год.

Бывает, что человек сам назначает себе болезнь и скорую смерть. Конечно, чахотка неизлечима, но упадок настроения, упадок духа, уверенность в том, что жизнь вот-вот закончится, подорвали все силы.

Она ещё продолжала работать, она ещё играла новые и новые роли, но уже мысленно сделала поворот к неизбежному и страшному.

Драматург Николай Полевой старался поддержать Варвару Николаевну. Он был влюблён в неё сильно, но безнадёжно и безответно.

Он даже написал специально для Варвары Николаевны пьесу «Параша-сибирячка», и был назначен бенефис в феврале 1841 года. Но пьесу, несмотря на то что Николай Полевой постарался сделать её как можно более безобидной, запретили, усмотрев аналогии с событиями 14 декабря 1825 года. За основу драматург взял реальную историю, а потому кому-то она показалась знакомой.

А вот Асенковой пьеса понравилась. И, узнав о запрещении, она обратилась к государю. Тот решил сам прочесть пьесу и запросил её. Прочёл очень быстро и во время очередного посещения спектакля в театре сказал Василию Каратыгину, зайдя за кулисы и протягивая текст пьесы:

– Вот. Передайте Асенковой, что я почти прочел «Парашу-сибирячку» и не нахожу ничего, за что следовало бы ее запретить. Пусть идет! Варвара Николаевна будет счастлива!

16 февраля был не просто бенефис. Это был бенефисный поединок. Играли Надежда Самойлова и Варвара Асенкова. Самойлова была здорова, весела, горда и уверена в успехе. Но был полный провал. Она с позором убежала со сцены. Варвара сыграла «Парашу-сибирячку» и «Ножку».

Голос её звенел, слова проникновенны:

 
Зоря, зоренька,
Сестра солнышка!
Ты, румяная раскрасавица,
По поднебесью зарумянилась…
 

Героиня вымолила у царя прощение невиновно осуждённому отцу. И вот он на свободе. Многие плакали от трогательной сцены. Великолепно прошла и «Ножка»:

 
От старого обыкновенья
Мы не хотели отступить.
И этой «Ножке» снисхожденья
Должны у зрителей просить.
Быть может, что суха немножко,
Войдет ли в театральный круг…
Чтоб удержалась наша «Ножка»,
Не пожалейте ваших рук!
 

Она отдала бенефису все последние силы и уже в последующие дни не смогла больше выйти на сцену.

«Их говор лишь тогда затих, как смерть тебя сразила…»

Мать, Александра Егоровна, обливалась слезами, когда слушала дочь, а та говорила:

– Мама, если б вы знали, как хочется жить, жизнь так прекрасна! Как неохота отдавать Богу душу!

Потрясла Александру Егоровну просьба дочери пригласить к ней Надежду Самойлову.

Мать отговаривала, но Варвара была непреклонна:

– Хочу с ней попрощаться. Ведь она – подруга детства.

Самойлова пришла. Она была уже не так надменна, как обычно. Она была даже несколько напугана. Она знала, что идёт к умирающей, причём идёт к той, которой наделала столько гадостей.

Они остались вдвоём. Говорили долго.

А когда Самойлова вышла, не удержалась, прильнула к плечу матери Варвары и, сдерживая рыдания, проговорила:

– Как я могла?! Как могла?! Варя ангел! Буду всегда помнить её!

Варвара Николаевна ещё успела отметить, а точнее, не отметить, а встретить 10 апреля 1841 года, уже в постели, своё 24-летие. А 19 апреля она ушла из жизни.

На сайте «Биография. ру» говорится:

«Несмотря на советы докторов, Асенкова не покидала сцены и на Масленице 1841 г. играла 17 раз, исполняя не менее двух ролей в день. В последний раз она показалась на сцене в Прощеное воскресенье 16 февраля, в пьесах “Пятнадцатилетний король” и “Новички в любви”. 14 апреля имя Асенковой последний раз прочитали на афише, извещавшей о её бенефисе; но даровитая артистка в нём уже не могла участвовать: она была при смерти. Погребение её происходило 22 апреля на Смоленском кладбище, где на её могиле на средства, собранные почитателями её таланта, сооружен прекрасный памятник с бронзовым бюстом».

Сплетни и пасквили окончательно подорвали здоровье. Асенкова умерла, и тут же её роли забрала себе Надежда Самойлова.

Н.А. Некрасов. Художник Н.Н. Ге


Когда Варвара Асенкова была уже безнадёжно больна, её часто посещал поэт Николай Некрасов.

 
В тоске по юности моей
И в муках разрушенья
Прошедших невозвратных дней
Припомнив впечатленья,
 
 
Одно из них я полюбил
Будить в душе суровой,
Одну из множества могил
Оплакал скорбью новой…
 
 
Я помню: занавесь взвилась,
Толпа угомонилась —
И ты на сцену в первый раз,
Как светлый день, явилась.
 
 
Театр гремел: и дилетант,
И скептик хладнокровный
Твое искусство, твой талант
Почтили данью ровной.
 
 
И точно, мало я видал
Красивее головок;
Твой голос ласково звучал,
Твой каждый шаг был ловок;
 
 
Дышали милые черты
Счастливым детским смехом…
Но лучше б воротилась ты
Со сцены с неуспехом!
 
 
Увы, наивна ты была,
Вступая за кулисы —
Ты благородно поняла
Призвание актрисы:
 
 
Исканья старых богачей
И молодых нахалов,
Куплеты бледных рифмачей
И вздохи театралов —
 
 
Ты всё отвергла… Заперлась
Ты феей недоступной —
И вся искусству предалась
Душою неподкупной.
 
 
И что ж? обижены тобой,
Лишенные надежды,
Отмстить решились клеветой
Бездушные невежды!
 
 
Переходя из уст в уста,
Коварна и бесчестна,
Крылатым змеем клевета
Носилась повсеместно —
 
 
И всё заговорило вдруг…
Посыпались упреки,
Стихи и письма, и подруг
Нетонкие намеки…
 
 
Душа твоя была нежна,
Прекрасна, как и тело,
Клевет не вынесла она,
Врагов не одолела!
 
 
Их говор лишь тогда затих,
Как смерть тебя сразила…
Ты до последних дней своих
Со сцены не сходила.
 
 
В сознанье светлой красоты
И творческого чувства
Восторг толпы любила ты,
Любила ты искусство,
 
 
Любила славу… Твой закат
Был странен и прекрасен:
Горел огнём глубокий взгляд,
Пронзителен и ясен;
 
 
Пылали щеки; голос стал
Богаче страстью нежной…
Увы! театр рукоплескал
С тоскою безнадежной!
 
 
Сама ты знала свой удел,
Но до конца, как прежде,
Твой голос, погасая, пел
О счастье и надежде.
 
 
Не так ли звездочка в ночи,
Срываясь, упадает
И на лету свои лучи
Последние роняет?..
 

На памятнике была выбита эпитафия:

Все было въ ней: душа, талантъ и красота.

И скрылось все отъ насъ, какъ светлая мечта.

Недавно в Интернете я нашла такую заметку:

«Бывают мистические случайности, преследующие человека и после его смерти. В роковом 1941-м, спустя ровно сто лет после кончины актрисы, немецкий снаряд попал точно в её могилу, оставив после себя осколки памятника и глубокую пустую яму… а на дне её – ничего, тёмная вода. Казалось, сам злой рок уничтожал последние следы присутствия легендарной женщины на этой земле».

Автор подметил эту роковую неслучайную случайность. Словно закрылась страница Асенковой. И всё-таки помять о ней сохранилась, и даже в 1967 году режиссёром Я.Б. Фридом был снят художественный фильм «Зелёная карета». Роль Варвары Асенковой сыграла Наталья Тенякова. Могилу актрисы, уничтоженную бомбой, восстановили в 1955 году.

Алмаз и жемчуг русской сцены
Вера и Надежда Самойловы «В душевной памяти и любви»

Выбор: любовь или служба

Зрительный зал был полон. Казалось, яблоку негде упасть. Шёл бенефис двух популярных актрис, сестёр Самойловых – Надежды и Веры. В самый разгар бенефиса на сцену вышел знаменитый драматический актёр Алексей Михайлович Максимов (1813–1861) в сопровождении своих коллег, нагруженных великолепными букетами цветов и коробками с многочисленными подарками.


А.М. Максимов. Неизвестный художник


Надежда и Вера отступили с середины сцены, пропуская тех, кто собирался их чествовать, а Максимов негромко проговорил:

– Слушайте, мои дорогие, я вам прочту посвящение писателя Владимира Соллогуба:

 
Алмаз и жемчуг русской сцены,
Благодарим вас всей душой,
Что вы возвысили собой
Значенье русской Мельпомены,
Что не щадили никогда
Вы даровитого труда
Для драматического дела.
Вас публика понять умела;
В душевной памяти она
Надежду с Верою отметит
И вам на ваши имена
Всегда Любовию ответит.
 

Зал взорвался аплодисментами, и, наверное, сильнее всех хлопал, не жалея ладоней, гвардейский офицер, сидевший в одном из первых рядов. Это был Александр Васильевич Макшеев, майор, георгиевский кавалер, статный красавец, влюблёнными глазами смотревший на одну из сестёр, на Надежду Васильевну Самойлову, смотрел и готов был благословить тот миг, когда накануне к нему прибыл посыльный и вручил заветный конверт с билетом на этот замечательный концерт.

А он ещё нехотя спросил:

– Что за пакет? От кого?

– От майора Зеленского! – ответил посыльный.

– Ну давай! – сказал Макшеев, нехотя взял конверт и сунул посыльному целковый.

«Г-мм. Билет. Один! Странно!»

В конверте была записка: «Дружище! Завтра идём с тобой в Александринку! Что там будет? Сюрприз для тебя!»

Прочитал и подумал: «Странно. Как будто бы на все пьесы, в которых играет Она, билет я уже приобрёл. А это ещё что? Идти или не идти?»

Утром перед ежедневным в полку разводом на занятия Макшеев подошёл к Зеленскому:

– Что там за концерт? Времени нет ходить на всякую дребедень.

– Э-э-э, братец, не спеши с такими заявлениями, не спеши.

– Что значит «не спеши»? Скажи толком. Ты же знаешь, на какие спектакли я хожу.

– Вот именно, знаю, потому и послал тебе билет. Ну а второй – у меня. Тоже хочу взглянуть на двух богинь сцены.

– Неужели Надежда Самойлова выступает? Но ведь…

– Да, да, да! Она выступает вместе с сестрой Верой. Но это не спектакль. Это бенефис. Ты, видно, просто приобретая билеты на спектакли с её участием, не обратил внимание на этот театральный праздник.

И вот они с приятелем сидели в зрительном зале, сидели близко к сцене, в партере, на третьем ряду. Приятель позаботился и средств не пожалел.

А сестры продолжали блистать. И зрительный зал оглашался поздравлениями и приветствиями восхищённых зрителей и искренне поздравляющих актрис коллег.

– Боже мой, боже мой! – шептал Макшеев. – Как мне увидеть её, как подойти, как заговорить?

Зеленский, несколько чопорный, снисходительный, словно покровительствующий над приятелем, тронул его за руку:

– Подожди. Сейчас не спеши со своим букетом. Всё после, после. Вот закончится бенефис, и давай прямо за кулисы.

– Нет, нет, что ты, я не могу. Не решусь.

– Стыдись! Лейб-гвардия! В бою не боялся, а тут.

– Тут дело другое.

– Хорошо, пойду с тобой, но чтоб делал, как я скажу!

Они с трудом пробились за кулисы. Желающих попасть туда было ещё больше, чем тех, кто рвался на сцену во время антрактов, засыпая цветами именинниц.

Повезло. Надежда Самойлова, отделавшись от очередного поздравителя, направилась к своей гримёрной.

Тут Зеленский и заговорил с ней:

– Несравненная! Выслушайте лейб-гвардию, приносящую вам свои поклонения!

Надежда Васильевна остановилась и с интересом посмотрела на офицеров.

– Отважный георгиевский кавалер, презиравший смерть в бою и крушивший десятками недругов, не решается обратить на себя ваше внимание. Выслушайте его…


Надежда Самойлова. Неизвестный художник


И, резко толкнув в бок Макшеева, мгновенно удалился.

Они остались один на один, но совершенно ясно, что остались на какие-то мгновения. Уже слышался шум шагов, уже спешили новые и новые поздравители. Просто какое-то чудо, что выдалась минутка, одна минутка, а может, и того меньше.

Макшеев потом не мог вспомнить, что он говорил, вряд ли могла доподлинно запомнить и Надежда Васильевна Самойлова.

Он вручил букет, наверно, самый великолепный из всех, что она видела в тот вечер, хотя и другие старались, не скупясь, удивить её.

– Позвольте, позвольте видеть вас, говорить с вами…

– А я и не запрещаю, – улыбнувшись, сказала Самойлова, а сама подумала: «Вот так дела. Жених не видит такого поклонения, а то бы…»

Она не успела додумать, в чём бы заключалось это «а то бы», потому что новая волна почитателей всё смешала и всё закружила.

Макшееву оставалось скромно удалиться. Зеленский встретил его в вестибюле.

– Ну что, о встрече договорился?

– Она сказала, что не запрещает! Но почитатели не дали назначить.

– Не запрещает? – услышали они голос офицера своего полка, тоже побывавшего на бенефисе. – А я вот слышал, что замуж выходит Надежда Самойлова.

– Замуж?

– Замуж! За богатейшего помещика. Как его там… За Коровкина.

– Может, за водевилиста Николая Коровкина? – спросил Зеленский, прекрасно знавший и репертуар театров, и имена наиболее популярных драматургов, музыкантов и водевилистов.

– Точно! Но и другое верно – он сын очень богатого помещика. Так что эта птица-тройка умчалась!

Макшеев приуныл, но Зеленский поблагодарил знакомого офицера за информацию и деликатно дал понять, что сейчас не до него.

– А ты что так огорчился? – спросил он у Макшеева. – Уж не думал ли руку и сердце предлагать?

– Думал, просто думал, а сегодня решил. Поговорил с ней и решил. Это судьба моя.

– Ну, ну, ну, лейб-гвардия! Твоя судьба в служении верой и правдой государю и России.

– Не могу, я не могу жить без неё!

– А без службы военной сможешь?

Макшеев промолчал, и приятель прибавил:

– Знаешь, как в обществе почитается: актёры – это лицедеи. Общаться с ними можно, только любуясь игрой из зала.

– Это неправильно. Совсем неправильно, – с жаром возразил Макшеев.

– Тебя не убедишь! – сказал Зеленский. – По домам. Завтра день тяжёлый.

«Дом… был наполнен взаимной любовью…»

А Надежда Самойлова в те же самые минуты сидела в гримёрной, сославшись на то, что ей пора переодеться и приготовиться к поездке домой. Только тогда отвязались. Сидела и думала, думала, думала. Она уже почти согласилась стать женой Николая Арсентьевича Коровкина, который был действительно сыном очень богатого и сурового помещика-землевладельца.

Она бы уже была замужем, если бы не этот самый отец-помещик. Хотя очень сомневалась, что замужество принесёт счастье, поскольку будущий супруг собирался забрать её из Александринского театра и построить для неё свой собственный, но далеко от столицы, в затерянной российской глубинке, где были у отца большие земли. Она колебалась. Ведь сцена – это не на всю жизнь. Пройдёт ещё 10, может, 15, даже пусть 20 лет, хотя это очень вряд ли, вон Варвара Асенкова сгорела и вовсе совсем молодой, и придётся покидать сцену. А тут семья, дети, любящий муж… Николай Коровкин был уже популярным театральным писателем, по его сценариям ставились многие водевили.

Со свадьбой вышла задержка из-за крутого нрава отца. Тот твёрдо сказал: «Нет!»

Правда, Коровкин, сообщив об этом Надежде, обещал, что сможет обойти запрет. Полностью расстаться со сценой будущая супруга на пожелала. Тогда и возникла идея захолустного театра, впрочем, не такая уж и приятная для неё идея. Ей хотелось блистать в столице. Сколько добивалась популярности! Даже конфликтовала с подругой детства Варенькой Асенковой. И как конфликтовала. И вот теперь Вареньки нет, и все её роли у неё, Надежды Самойловой. Но как будто что-то надломилось. Их примирили последние часы жизни. Они долго сидели вдвоём, перебирали в памяти свою жизнь и не находили причин для тех конфликтов, которые раздирали не только их самих, но и всю труппу театра.

У них даже складывались свои собственные зрители и почитатели, и вражда распространялась на зрительный зал. И лишь один, самый почитаемый ими зритель восхищался ими обеими в равной мере, этот зритель – император Николай Павлович.

Надежда Васильевна снова подумала о сегодняшнем эпизоде, о странном офицере, прорвавшемся к ней. Казалось бы, уж что тут такого – ну пришёл очередной поклонник, ну принёс цветы. Нет, что-то в нём сквозило такое, чего она не замечала у других. И вдруг как молнией пронзила мысль: «А если это любовь? Если это такая любовь, которая очень редкий цветок, о которой мечтают многие женщины, но которую не многие встречают в своей жизни?!»

Да, она актриса, не просто актриса, а потомственная, потому что родилась в семье особенной, семье театралов, о которой Авдотья Яковлевна Панаева (Головачёва) писала в своих знаменитых и популярных «Воспоминаниях». Она начала рассказ со старшего брата Надежды Васильевны, Василия Васильевича (1813–1887):

«Ещё девочкой я слышала В.В. Самойлова, когда он пел в опере “Волшебный стрелок” вместе со своим отцом. Первоначально молодой Самойлов поступил на сцену певцом. Всё семейство Самойловых я знала начиная с их отца, матери, взрослых их дочерей, сыновей и кончая маленькой девочкой, которая была одних лет со мной или немного моложе меня. Старшие дочери старика Самойлова ходили в гости к тёткам, а с младшими я виделась в клубном немецком саду…

<…> Старший сын старика Самойлова был уже чиновником и членом клуба; он любил разговаривать со мной, кормил сладкими пирожками и защищал меня и братьев перед распорядителями клуба, которым садовник приносил жалобы на нас, что мы лазаем по крыше беседки, по заборам, таскаем яблоки с деревьев. Его две младшие сестры также приходили в сад гулять. Надежда Васильевна была уже подросток, очень бойкая, и постоянно говорила, как она поступит на сцену и какие будет играть роли. Вера Васильевна была очень молчаливая девочка, не любила бегать и всё сидела на одном месте».

И вот уже Надежда и Вера блистали на сцене, а Варвары Асенковой, которую далее упомянула Панаева, уже не было в живых.

«В сад ходила гулять и дочь актрисы Асенковой. Она была лет четырнадцати, казалась взрослой, но любила еще побегать, и мы с ней до упаду бегали вперегонки. Асенкова была очень хорошенькая, и я гордилась, что большая девочка и такая хорошенькая не пренебрегает мной. Двух Самойловых и Асенкову мне пришлось видеть впоследствии на сцене. Надежда Васильевна Самойлова и Варвара Николаевна Асенкова были на одном амплуа. Обе были хорошие водевильные актрисы. Гуляя девочками в саду и разговаривая между собой, они тогда, конечно, и не думали, что наступит время, когда между ними возникнет непримиримая вражда. Самая младшая сестра, Вера Васильевна Самойлова, поступила на сцену на драматические роли в 1842 году, была красива собой, высокого роста, с изящными манерами, и как актриса была талантливее своих сестёр. Самая старшая сестра, Мария Васильевна Самойлова, пробыла недолго на сцене и вышла замуж. Из семейства старика Самойлова на сцене были три дочери и один сын. Надо заметить, что старики Самойловы очень заботились о воспитании своих детей. Девочек отдавали в хорошие пансионы, а мальчиков в разные заведения. В.В. Самойлов случайно попал на сцену, он был горный офицер. За кулисами ходили слухи, что он имел какую-то неприятную историю на одном общественном собрании в провинциальном городе, где служил, и вследствие этого снял мундир, приехал к отцу и поступил на сцену.

Вера Васильевна Самойлова покинула сцену скоро, несмотря на то что её игру публика очень ценила. Даже государь Николай Павлович одно время каждый раз бывал в театре, когда она играла, и часто в антрактах выходил на сцену и разговаривал с ней».


Вера Самойлова. Художник Е.А. Плюшар


О семье А.Я. Панаева писала:

«Дом Самойловых, несмотря на строгий патриархальный уклад, был наполнен взаимной любовью, радостью и теплом. Но в 1839 году, когда Вере ещё не минуло пятнадцати, в Финском заливе утонул отец. Жизнь семьи изменилась. Поток гостей, не прекращавшийся при хлебосольном Василии Михайловиче, иссяк. Да и Софья Васильевна, оставшись с дочерьми-девицами: старшей, Любовью, взявшей на себя ведение хозяйства, и младшими – Надей и Верой (другие дети жили своими домами), опасалась новых знакомств и нежелательных визитов. Переехали в квартиру поменьше. Вера и Надежда, уже актрисы, ещё долго жили в одной комнате, где, заткнув уши, учили роли».

Рассказала Панаева и о том, как ушёл в мир иной отец семейства:

«Смерть отца Самойловых была очень трагическая. В 1839 г. он поехал с приятелями на лодке под парусами на петергофский праздник. Железных дорог тогда не было, не знаю, ходили ли тогда частные пароходы из Петербурга в Петергоф. Все желающие посмотреть иллюминацию в Петергофе отправлялись в экипажах или на лодках. В шесть часов вечера неожиданно разыгралась страшная буря; много лодок погибло на взморье, и в том числе лодка со стариком Самойловым».

Существует, правда, и другая версия, по которой «Василий Михайлович Самойлов 11 июля 1839 года отправился в Сергиевскую пустынь к обедне. Когда он возвращался домой, шквал опрокинул лодку, и артист утонул. 16 июля тело его было найдено, а 17 июля предано земле в Сергиевской пустыни». Макшеев не оставил своей цели завоевать сердце Надежды Васильевны Самойловой. Она же поначалу соглашалась на самые безобидные контакты из чисто женского любопытства, потом стала замечать, что нравится ей этот настойчивый и в то же время хорошо воспитанный, сдержанный и деликатный офицер.

А он не давал опомниться. Несколько безвинных встреч, и сразу предложение руки и сердца.

– Но ведь вы же офицер. Вам же нельзя жениться на актрисе. И я не могу покинуть сцену.

– Я оставлю службу. Я слишком вас люблю, чтобы потерять эту любовь, чтобы потерять всё.

И она согласилась.

Макшеев тут же подал прошение об отставке и, освободившись от службы, получил место в Министерстве внутренних дел, уже гражданским чиновником.

В 1848 году они с Надеждой Васильевной венчались и поселились в доме Макшеева в Кузнечном переулке. Самойлова была из состоятельной семьи, а потому не потребовалось ей привыкать к новым условиям жизни. Семьи хорошо складываются, если вступают в брак люди одного или примерно одного круга.

Хорошо образованный, воспитанный, высококультурный человек, Макшеев легко вошёл в общество, в котором с самого раннего детства царила Надежда Васильевна. Семья Самойловых была хорошо известна даже самому государю. И существует предание, что Николай Павлович даже принял участие в судьбе старшего брата Надежды Васильевны, Василия Васильевича…

А.Я. Панаева рассказала, что «однажды из Елагина дворца Николай прибыл верхом (без сопровождения) на Крестовский остров, расспросил у лавочника путь к даче, где поселились Самойловы, и несколько минут, гарцуя на коне, беседовал с выбежавшими на балкон Софьей Васильевной и двумя её младшими дочерьми».

Актёр Гавриил Михайлович Максимов (1827–1882), брат знаменитого артиста Санкт-Петербургской драматической группы Алексея Михайлович Максимова, автор ряда популярных водевилей и театральный критик, в книге «Свет и тени петербургской сцены за прошедшие тридцать лет (1846–1876)», утверждал, что «из всего женского персонала труппы только сестры Самойловы удостаивались высочайшего внимания».

Огонь и «Плакучая ива»

О Надежде Васильевне Самойловой русский драматург и публицист Виктор Александрович Крылов (1838–1908) в статье «Самойловы, артистическая семья», помещённой в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона писал:

«Всегда бойкая, веселая, здоровая, Надежда Самойлова росла отчаянной шалуньей. Сильный красивый голос и замечательные музыкальные способности подали мысль родителям готовить её к опере, но её страстное желание скорей выступить на сцену привело к тому, что она дебютировала 16 лет (1838) в водевиле “Матушкина дочка”, имела громадный успех и тотчас была приглашена в императорскую труппу, прямо с бенефисом. Она прослужила на петербургской императорской сцене 20 лет. В последние годы её деятельности её успех пошатнулся, так что она покинула сцену без сожаления. Когда она поступила на сцену, в театре царил водевиль, имевший характер веселой жанровой комедии с пением. Роли молодых девиц в подобных пьесах как раз отвечали данным Надежды С.».

Её младшая сестра Вера Васильевна тоже удостоилась хвалебных строк в указанной выше статье В.А. Крылова:

«Младшая её сестра Вера была совершенной противоположностью Надежде. Высокая, красивая, задумчивая, она еще в пансионе, где воспитывалась, получила кличку “плакучая ива”. В сущности, ее к театру не тянуло, но в доме С. жизнь не понималась иначе как на подмостках сцены. Если некоторые члены семьи по каким-нибудь особым причинам не попали на сцену, то и они жили сценическими интересами брата и сестер (напр., Любовь Васильевна, наставница Надежды и Веры в сценическом деле). Только что окончив курс ученья, Вера С. дебютировала в драме “Князь Серебряный” и была принята на драматические роли (1841). Хотя молодую артистку встретили и в публике, и в прессе сочувственно, но в первое время она мало выдавалась, играя в сильных драмах (Уголино, Велизарий, Людмила). Первый большой успех её был в пьесе Вл. Зотова – “Дочь Карла Смелого”. Артистка играла тут роль дурочки Микаелы, простой, любящей и страдающей девушки, – роль, требовавшую не трагического подъема, а только искренности чувства. Молодая артистка поразила всех своим исполнением; автор пьесы даже воспел её в стихах».

Владимир Рафаилович Зотов (1821–1896) был воспитанником Царскосельского лицея и, окончив государственную службу, полностью «посвятил себя исключительно литературе, работая в качестве поэта, драматурга, романиста, критика, историка, фельетониста и редактора разных изданий». Работа с ним помогла молодой актрисе утвердиться на сцене.

А.Я. Панаева поведала о следующих событиях, связанных с Верой Васильевной Самойловой:

«Вера Васильевна Самойлова покинула сцену скоро, несмотря на то что ее игру публика очень ценила. Даже государь Николай Павлович одно время каждый раз бывал в театре, когда она играла, и часто в антрактах выходил на сцену и разговаривал с ней. Но А.М. Гедеонов невзлюбил Веру Васильевну. Она держала себя с ним гордо. Закулисные сплетни раздували неприязнь, и разные чиновники, разумеется, доносили Гедеонову о каждом слове, сказанном о нём В.В. Самойловой».

Гедеонов, с одной стороны, побаивался расправиться с любимицей государя, но с другой – очень хотел от неё избавиться

Панаева рассказала, как всё-таки удалили Веру Васильевну Самойлову из театра:

«Контракт её с дирекцией кончался, и надо было возобновлять его, но Гедеонову этого не хотелось, и он, что называется, допекал её не мытьем, так катаньем. Самойлова потребовала новый лиф к бархатному платью для одной роли. Это такой пустяк, о котором никогда не докладывают директору, а тут услужливые чиновники доложили ему. Гедеонов велел ей ответить, что “и старый хорош для неё”. На репетиции В.В. Самойлова объявила, что не выйдет на сцену в старом лифе. Сшить лиф можно было за несколько часов, тем более, что бархатное платье Самойлова должна была надеть в последнем акте. Гедеонову нужно было, чтобы государь присутствовал в театре, когда Вера Васильевна исполнит своё слово и не выйдет на сцену. Он назначил танцевать в дивертисмент тех воспитанниц, которых государь любил видеть. Государь точно приехал в театр, но к последнему акту драмы. В то время за кулисами уже происходила история. Вера Васильевна сидела в уборной и не надевала старого лифа. Антракт затянулся. Государь послал узнать, почему не поднимают занавес. Гедеонов явился в ложу государя и доложил, что Самойлова не хочет одеваться, потому что ей не сделали нового бархатного платья, что она предъявляет такие невероятные требования по своему гардеробу, которые влекут страшные расходы.

– Скажи, что я приказываю ей выйти на сцену, – ответил государь.

Гедеонов, торжествуя, передал волю государя Самойловой. Конечно, она поспешила выйти на сцену. Если бы она знала, что государь приехал в театр, то, разумеется, не стала бы входить в препирательства с Гедеоновым. После этого спектакля она сама не захотела возобновить условия с дирекцией и, покинув сцену, вышла замуж».

А ведь она давно уже стала любимицей не только государя, но и всех завсегдатаев театра.

Лучше неё, по мнению современников, никто не сыграл роль Софьи в грибоедовском «Горе от ума», она блистательно исполнила роль Татьяны в пушкинском «Евгении Онегине». Именно её исполнение данных ролей запомнились зрителям, ибо через неё оставались впечатления о Софье и Татьяне.

Игрой Веры Васильевны Самойловой восторгался Иван Сергеевич, который специально для неё – видя именно её перед собой и вкладывая её образ в образы своих героинь, написал «Провинциалку» и «Где тонко, там и рвётся».

Анатолий Фёдорович Кони, тонкий ценитель театра, писал о Вере Васильевне Самойловой, когда она только начинала путь на олимп:

«Она одарена природою прекрасными способностями и умела с первого шага на сцену выставить их все налицо. Что касается до пластической стороны, то есть до наружных качеств актрисы, то у г-жи Самойловой 3-й в них богатство до роскоши… Но в ней есть тот клад сценический, который обещает талант, именно – теплота и неподдельное чувство. Несмотря на робость и неуверенность в себе, она выполнила первую роль свою с редкой ловкостью и энергией. При старании и совестливом изучении своего искусства, мы уверены, г-жа Самойлова 3-я приобретёт себе скоро внимание публики».

Немало добрых слов сказал о Вере Васильевне русский поэт и мыслитель Аполлон Григорьев. Он отмечал, что её голос, «то детски-нежный, то полный серебряного смеха, то стремящийся сделаться резким и энергическим», незабываем, и высказывал мнение, что «не прелесть силы, а прелесть слабости составляет особенное свойство ее наружности: это, собственно, не образ, обозначенный рельефно, а светлый призрак, легкое, воздушное видение».

«Хороший полковник дороже талантов»

Вера Васильевна Самойлова, подобно своей сестре, всю себя отдавала театру. И вот уж ей 27 лет, а она не замужем. По тем временам возраст на пределе.

Наконец в неё влюбился и даже сделал предложение блестящий военный – командир Гренадерского сапёрного батальона полковник Аркадий Михайлович Мичурин (1816–1877), впоследствии командир Новоторжского полка, генерал-майор. Он впервые увидел актрису, будучи в гостях у её брата Василия Васильевича Самойлова, с которым состоял в приятельских отношениях. С тех пор не пропускал ни одного спектакля, даже когда позволяла служба, сопровождал на гастролях.

Но всё ещё действовало суровое правило: хочешь жениться на актрисе, подавай в отставку. Либо пусть она покидает сцену. Мичурин понимал, что сцена – это жизнь Веры Васильевны, и решил сам оставить службу. Но император Николай Павлович, сам в прошлом блестящий специалист фортификации, очень ценил полковника Мичурина и отказал ему в отставке.

Тогда сама Вера Васильевна решила воспользоваться добрым к ней отношением государя и обратилась к нему с просьбой отпустить её жениха из армии.

Однажды, когда он зашёл к ней в гримёрную, попросила дать Мичурину какой-то пост в штатской службе.

Государь выслушал внимательно и ответил твёрдо:

– Нет, не могу пойти на это, Вера Васильевна. Хороший полковник мне дороже всяких талантов.

Быть может, отчасти не повезло из-за того, что Мичурин служил по инженерной части, ну а государь знал, кто из офицеров чем дышит, и без подсказок мог определить тех, кого трудно будет достойно заменить на службе.

Известный в то время публицист Василий Аполлонович Полетика писал:

«Этот брак вовсе не был браком по любви или по расчёту. В один из несчастных дней её жизни Вере Васильевне представилось, что ей необходимо выйти замуж, для того чтобы положить конец слухам, казавшимся ей оскорбительными не столько даже для неё самой, сколько для лица, к которому она питала – мало сказать благоговение, а какой-то фанатический экстаз».

Такие чувства она испытывала к государю, хотя никогда и ни при каких обстоятельствах не была и не могла быть его любовницей.

Вера Васильевна, покинув театр, вскоре стала делать робкие попытки вернуться туда. Но всё напрасно. Обращаться же к императору Николаю Павловичу полагала делом бессмысленным. Помнила резюме по поводу мужа. Государь был непреклонен.

Но после смерти Николая Павловича она всё же обратилась к вступившему на престол его сыну – императору Александру II, зная его любовь к театру. Он ведь даже назвал Мариинский театр именем своей супруги.

Она обратилась, конечно, не сразу, а по прошествии нескольких лет. Ответа ждать долго не пришлось. Александр Николаевич отказал. Правда, он посоветовал заняться педагогической работой – готовить будущих актрис.

18 июля 1861 года началась новая деятельность Веры Васильевны на ниве театрального искусства. Она стала вести драматический класс в Театральном училище. Но поработать удалось менее двух лет. Ранней весной 1863 года после конфликта с руководством она сама покинула училище

В 1877 году ушёл из жизни супруг. После этого ей ещё труднее стало сидеть без любимого дела, и она взялась давать уроки драматического искусства у себя дома.

Занималась детьми. Было у неё два сына и две дочери, причём только старший пошёл на государственную службу чиновником, а второй сын, Николай Аркадьевич Мичурин-Самойлов, поступил по завету отца в Николаевское кавалерийское училище, но вскоре ушёл из него в театр и, хотя играл в основном в провинциальных театрах, показал хорошие результаты. Он рано умер, в ноябре 1897 года. Наибольшую известность получила дочь Вера Аркадьевна Мичурина-Самойлова, утвердившаяся на сцене Александринки и оставшаяся на ней до своего ухода в мир иной в 1948 году.

«Искусство в том, чтоб скрыть искусство»

Коллега Веры Фёдоровны, русский писатель, переводчик, актёр Дмитрий Тимофеевич Ленский-Воробьёв (1805–1860), автор популярных в XIX веке водевилей посвятил ей стихотворение, начав его излюбленной фразой актрисы:

 
Искусство в том, чтоб скрыть искусство —
Вот средство нравиться вполне:
Его постигли вы одне.
Какое сладостное чувство
Вы производите во мне,
Когда я вижу вас на сцене!
В вас незаметно даже тени
Старанья и ужимок тех,
С какими вообще актрисы
Являются из-за кулисы,
В надежде полной на успех.
Вы благородны – без жеманства,
Вы выразительны – без фраз,
Чувствительны – без шарлатанства
И грациозны – без гримас.
Кто смотрит беспристрастным взглядом,
Не только вас поставит рядом
С Бурбье, Аллан, Вольнис, Плесси,
Но, как жемчужину Руси,
Поставит выше их; тем боле
Что все они играют роли
В пиесах Скриба и Дюма,
А вы должны в домашней школе
Искать и чувства и ума…
Да! жаль, что с вашим дивным даром
Перед француженками вы
Обижены репертуаром!
Все наши авторы – увы! —
Не стоят вашего таланта!..
Невольно вымолвишь с тоской:
Нет Грибоедова-гиганта,
В могиле умный Шаховской! …
 
Мая 11-го дня 1851 года

Такова судьба одной из самых артистических династий России. Счастливая – без драм и трагедий – жизнь родителей не полностью передалась дочерям, которым на жизненном пути выпало перенести любовные потрясения и драмы, связанные с необходимостью расставаться с любимым делом и выходить замуж – как многие современники полагали – всё-таки не по большой любви, а по иным причинам.

Оперный певец Василий Михайлович Самойлов (1782–1839) вместе со своей супругой оперной певицей Софьей Васильевной Черниковой-Самойловой (1787–1854), которая и сама происходила из семьи артистов В. Черникова и П. Черниковой, вырастили себе достойную замену на сцене.

Виктор Александрович Крылов (1838–1908) в статье «Самойловы, артистическая семья» писал:

«Родоначальник этой семьи Василий Михайлович (1782–1839), сын купца, отличался прекрасным теноровым голосом; пел сначала в церквях, потом перешел в дирекцию Петербургских императорских театров, которая и озаботилась подготовкой его к опере. Дебютировал в 1803 г. вместе с воспитанницей Импер. театр. училища Черниковой, на которой вскоре женился. Более четверти столетия оба исполняли оперные партии на имп. спб. сцене. Наиболее известные роли Василия С. были: Матвея в опере Кавоса “Иван Сусанин”, Сеймура в опере “Отец и дочь”, Ромео в опере “Ромео и Юлия”. Императоры Павел, Александр I и Николай I принимали в нем большое участие; Александр I запретил исполнение оперы “Горации и Курьяции” только потому, что партия С. в этой опере была слишком трудна и частое исполнение ее могло вредно повлиять на его голос. С. понимал и любил живопись; его дом посещали молодые художники, между прочим Карл Брюллов».

Старший их сын Василий Васильевич Самойлов (1813–1887), в судьбе которого, как уже отмечалось, принял участие государь Николай Павлович, был не только талантливым актёром, но и хорошим художником. Им созданы многие автопортреты, на которых он изобразил себя в образе сыгранных им героев. Ролей, а, следовательно, и автопортретов оказалось так много, что было составлено несколько интересных альбомов.

В.В. Самолов. Художник И.Н. Крамской


О старшем сыне Самойловых Виктор Александрович Крылов в том же Энциклопедическом словаре писал: «Василий Васильевич С. (род. в 1813 г. в Петербурге) воспитывался в Горном институте и был уже офицером, когда по желанию отца, заметившего в нем артистическое дарование и хороший голос, дебютировал на императорской сцене в опере Мегюля “Иосиф прекрасный” (1834). Три года он исполнял оперные партии и водевильные роли, после чего окончательно перешел в драматическую труппу. Первые годы он оставался в тени, играя большей частью вторые роли молодых людей. Только в 1839 г. его выдвинуло исполнение заглавной роли в водевиле “Макар Алексеевич Губкин”, где он мастерски передразнивал современных ему знаменитых артистов. С тех пор деятельность его расширяется, он создает с успехом целый ряд типичных лиц самого разнообразного свойства…»

Дети Василия Васильевича тоже пошли по стопам отца и деда. Николай Васильевич, которого называли Самойлов 2-й (1838–1897), стал офицером, но ненадолго. Его позвала сцена императорского Александринского театра, где он служил с 1869 по 1883 год. Павел Васильевич (1866–1931), тоже актёр, взял сценический псевдоним своей матери М.А. Бибиковой. Он играл в театре Корша, в театре В.Ф. Комиссаржевской и наконец пришёл в Александринский театр, ставший в советское время Ленинградским театром драмы имени Пушкина.


П.В. Самойлов. Художник И.Е. Репин


Но первенцем в семье была всё-таки дочь Мария Васильевна Самойлова (1807—1880-е), в начале творческой карьеры певица, а позднее драматическая актриса. Вот что рассказал о ней В.А. Крылов в упомянутой выше статье о династии Самойловых:

«…Мария обладала большими способностями к музыке и была ученицей Фильда. В начале 30-х годов она дебютировала в оперетте “Адольф и Клара”, в которой её отец играл роль её жениха. В комедии Гольдони “Мирандолина” (трактирщица) она выказала себя такой первоклассной артисткой, что тотчас была принята в состав труппы Александринского театра. Особенность её игры заключалась в изящной простоте и естественности. Наибольшим успехом она пользовалась в 1837 г. Вскоре после того покинула сцену, выйдя замуж за богатого негоцианта Загибенина».

В супружестве Мария Васильевна прожила 18 лет. По некоторым данным, это было чуть ли не крепостное существование. Тем не менее после кончины мужа жизнь её лучше не стала, потому что ей довелось испытать нужду. Сохранить нажитое им состояние она не сумела. На жизнь приходилось зарабатывать, выполняя заказы по вышиванию.

Стали актёрами и дочь Самойловых Любовь, и два его сына Пётр и Сергей. Правда, они не оставили столь заметного следа, как их старший брат Василий и младшие сёстры Надежда и Вера.

О судьбах драматической актрисы и оперной певицы Надежды Васильевны Самойловой, которую после смерти матери стали звать «Самойлова 1-я», и её сестры Веры Васильевны, которую называли «Самойлова 2-я», я рассказала в начале этого очерка.

Любовь – великий движитель не только в жизни, но и в профессии, часто вносила коррективы в творческие планы многих служителей Мельпомены, поскольку в России долгое время, восхищаясь актрисами, заваливая их цветами, комплиментами и стихами, в то же время считали недостойными состоять в браке с представителями и высшего сословия, и офицерства. Это ставило талантливых актрис перед выбором, который оказывался очень тяжёлым. Расстаться с любимым или покинуть сцену? Как поступить? Бывало и так, что жених той или иной актрисы добивался согласия выйти замуж, а потом из ревности требовал бросить театр.

Судьба династии Самойловых далеко не самая печальная из артистических семей, но и она не лишена любовных драм и перипетий, связанных с высоким чувством любви, которое было порой не только возвышенно, но и коварно.

Ей посвящали романсы и вальсы
Оперная певица Дарья Леонова (1829/34/35—1896) в кругу композиторов и поэтов

«Если у неё голос, то голоса нам нужны…»

«О этот голос Дарьи Леоновой! Я слышал его уже тогда, когда неумолимое время наложило на него свою печать, когда верхи уже потрескивали, но низы её дивного контральто всё ещё потрясали, точно раскаты грома… Леонова буквально благоговела перед памятью Михаила Ивановича и, часто бывая в нашем доме, рассказывала много любопытного о счастливейшем периоде своей жизни».

Так писал об оперной певице Дарье Михайловне Леоновой (1829, по др. данным – 1834 или 1835–1896) писатель Роман Лукич Антропов (1876–1913), которого называли русским Шерлоком Холмсом за невероятно остросюжетные романы о русском сыске. Он известен под псевдонимом Роман Добрый.

Роман Антропов (Добрый) был дружен со знаменитым русским композитором Михаилом Ивановичем Глинкой (1804–1857), увлечённым певицей, хорошо знал и саму Дарью Михайловну. Он даже записал по горячим следам её забавный рассказ, впрочем, заметив, что, возможно, и не очень достоверный. Певице, как такое часто бывает, хотелось создать мнение о горячей любви к ней Михаила Ивановича Глинки.

Вот этот рассказ:

«Раз как-то приходит Михаил Иванович не вполне в себе. С ним это, чего греха таить, частенько случалось. Пришёл с каким-то приятелем из музыкантов.


Дарья Леонова


– Любишь ли ты меня, Дашенька? – спрашивает.

– А то как же, Михаил Иванович. Больше жизни люблю, – отвечаю.

– Так вот что, Дашенька, сделай одолжение, позволь у тебя на спине в карты сыграть с приятелем.

– Ну и что Дарья Михайловна, позволили? – спросил я.

– А то как же. Конечно, дурачок, позволила. Ведь – сам Глинка…»

Конечно, это более похоже на шутку, но тем не менее, известно, что и Дарья Леонова была увлечена Михаилом Ивановичем Глинкой, и сам он был расположен к ней настолько, что даже посвятил прекрасный «Вальс-фантазию».

Она вполне заслуживала посвящений и как певица, и как женщина, покорившая и своим профессиональным мастерством, и своим обаянием многих знаменитых композиторов и поэтов.

Композитор и музыкальный критик Цезарь Антонович Кюи (1835–1918), известный своим взыскательным отношением к певцам, писал Дарье Михайловне с восхищением:

«У Леоновой несравненно больше таланта, больше божественных сил, чем у многих артистов, пользующихся европейской славой».

Отмечал мастерство певицы и другой композитор и музыкальный критик, Александр Николаевич Серов (1820–1871), отец живописца Валентина Серова. Он заявлял, что «госпожа Леонова является крупной артисткой».

Восхищался Дарьей Михайловной и Владимир Васильевич Стасов (1824–1906), известный музыкальный и художественный критик, историк искусств, архивист, общественный деятель. Стасов восклицал: «Голос г-жи Леоновой можно всегда слушать с большим удовольствием!»

Что же касается рассказа Дарьи Михайловны о посещении Глинки, то достоверно одно – с Михаилом Ивановичем в ту пору действительно «частенько случалось», что был он «не вполне в себе», ведь это было время, когда он вынужден был расстаться со своей большой и сильной любовью к Екатерине, дочери знаменитой Анны Петровны Керн.

Это было время, когда Дарья Михайловна Леонова уже сделала свои первые шаги по музыкальной стезе.

А начало было трудным и могло стать весьма трагическим, ибо отец будущей певицы был беглым крепостным. А это ведь хождение по лезвию бритвы… Детство проходило в столь сложной обстановке, что даже так и не установлено впоследствии, в каком же году родилась Дарья. Называют и 1829-й, и 1834 годы, а это, согласитесь, солидная разница. Правда, сама Дарья Михайловна указывает вовсе не один из перечисленных годов, а 1835-й:

«Из Петербурга родители мои отправились в Вышний Волочек, где по каким-то делам отец должен был прожить некоторое время. Тут-то я и родилась, в 1835 году».

Сообщается, однако, что отец «отставной офицер, участник войны 1812 года». Дарья Леонова в книге «Воспоминания артистки императорских театров Д.М. Леоновой» рассказала:

«Отец мой был отставной офицер. Жизнь его и характер, особенно в то время, представляют исключительную натуру, так как, по рождению принадлежа к классу несчастных крепостных людей и чувствуя себя не в состоянии переносить эту тяжелую зависимость, он решился бежать и избрал себе долю, хотя также тяжелую, но по его взгляду, более достойную, а именно – военную службу.

Беглый крепостной, он добровольно пошёл на войну, был участником Бородинского сражения, одним из первых вошёл в Париж, получил награды от Кутузова и Багратиона». Ну от Багратиона и Кутузова он мог получить награды разве что в 1812 году, причём от Багратиона только до Бородинского сражения, после которого смертельно раненный князь Пётр Иванович прожил очень недолго, а от Кутузова тоже никак не за Париж – император, известный нам под именем Александра I, устранил Михаила Илларионовича уже в апреле 1813 года. Тем не менее из скупых строк биографии можно сделать вывод, что отец, добровольно пойдя на войну, сумел выслужить чин офицерский. Такое в ту пору случалось – к примеру, дед знаменитого Михаила Дмитриевича Скобелева из крестьян вышел в генералы.

Сын сержанта-однодворца, Иван Никитич Скобелев в четырнадцать лет поступил солдатом в Оренбургский 1-й полевой батальон и служил так исправно и прилежно, проявляя храбрость, что постепенно дошел сначала до офицерского, а впоследствии и до генеральского чина. Мало того, стал писателем, хотя его мать, Татьяна Михайловна, вообще не знала грамоты.

Так что этакое удивительное перевоплощение отца Дарьи Леоновой из беглого крепостного в офицера русской армии вполне вероятно.

В своих «Воспоминаниях…» Дарья Михайловна отметила:

«Я была всегда настолько впечатлительна и восприимчива, что живо сохранила в памяти факты, случившиеся, когда мне было всего два года от рождения, и потому я могу начать повествование свое с самого раннего детства».

То есть мы имеем уникальную возможность проследить судьбу актрисы сызмальства и узнать, что её непревзойдённые данные, её прекрасный голос, которым, как уже видели, восхищались знаменитые музыканты, знавшие в этом толк, были наследственными. Дарья Михайловна рассказала:

«Быв ещё у помещика, отец мой с детства состоял певчим в домашней церкви его. Помещик, заметив его голос, музыкальные способности и большую охоту, которые выделяли его из дворовых людей, определил его в школу военной музыки лейб-гвардии гренадерского полка. На его долю выпал самый трудный инструмент – это тромбон. Учась в школе, он в то же время пел на клиросе».

Ну а потом, по всей вероятности, был побег и вступление добровольцем в армию, поскольку жизнь крепостных музыкантов едва ли легче, чем крепостных хлеборобов. Ну а в армии, надо полагать, он уже служил не в оркестре. В оркестре из рядовых в офицеры не выслужишься. В воспоминаниях сказано:

«Отец мой участвовал в походах 1812–1814 годов. По окончании войны предложено было участвовавшим в ней по желанию или остаться на службе, или выйти в отставку с получением чина и единовременного пособия. Он избрал последнее, желая возвратиться на родину, чтобы повидаться с родными и показать себя только что произведенным офицером. Но прежде чем добраться до Осташковского уезда (Тверской губернии, места своей родины), он пробыл некоторое время в Петербурге, где женился на дочери чиновника, Екатерине Ивановне Ивановой. Первые дети их умирали. До меня было шесть человек, из которых в живых остался только один брат, на три года старше меня».

Детство действительно запомнилось со многими подробностями – переезды из деревни в деревню, помощь добрых людей, которых в России всегда больше, нежели людей дурных, вой волков…

«Помню также страшные ночи, когда мы: матушка, я и брат – оставались одни в нашем ветхом жилище; отец в это время часто бывал в отлучках. Село Рыжково окружено болотами и сплошным лесом, а помещичья усадьба не была даже обнесена оградой. Часто случалось, что по ночам, просыпаясь инстинктивно от страха, мы видели, как матушка стоит над нами и крестит нас, говоря: “Тише, не говорите громко, слышите, это волки! полное крыльцо волков!”

Страшный вой этот до сих пор звучит в моих ушах».

И наконец, Петербург, в который добирались из Тверской губернии очень и очень долго, ведь реки начиная с весны и до осени приходилось преодолевать на плотах. Мостов практически не было, разве что через неширокие речки.

Запомнилась Леоновой забота об их семье помещика Ивкова, которая определила в дальнейшем её судьбу:

«…Жизнь родителей моих была горька; из положения этого выйти не было никакой возможности… Однажды заехал к нам Ивков и завел между прочим следующий разговор: “Я все думаю о вас, Михаил Леонтьевич, о вашей семье. Что же вы будете здесь делать с вашими детьми? Вы имеете звание, значит, вам нужно детей ваших воспитать, а здесь они могут совершенно пропасть”. Отец отвечал, что и сам томится мыслью об этом, но не знает решительно, как выехать, что нужно для этого сделать, что у него нет никаких средств. Ивков взялся сам за это и настоял, чтобы мы, не теряя времени, отправлялись, пока есть санный путь до одной деревни, где должны прожить до весны и ждать отхода его плотов. “На плотах, – говорил он, – устроят вам место, и вы спокойно доедете”. А план был такой: из Осташковского уезда попасть в Тверь, а потом проселочными дорогами ехать в Петербург. Недолго думая, собрались мы в деревню, которая назначалась нашим пунктом ожидания».

Путь был нелёгок. В ту пору передвижение по России летом, как ни казалось бы это странным, было гораздо сложнее, нежели зимой. Причина?! Обилие рек, речушек, ручейков. Конечно, на трактах уже мосты были оборудованы, но до трактов ещё добраться надо. А потом добирались до того пункта, с которого можно было уже по оборудованному тракту ехать в Петербург, на плотах помещика Ивкова. Хорошо запомнилось это путешествие маленькой Дарье. Плывут по реке плоты, а на них и те, кто правит ими, работая шестами, и немногие пассажиры. А если даже соберётся небольшая компания, как без песен. Дарья слушала великолепные, протяжные русские песни, да и сама подпевала. Очень многие знала наизусть.

Путь долог. Не то, что теперь. Но всё когда-то оканчивается – и хорошее, и плохое, и трудное, и лёгкое.

В Петербурге у семьи Дарьи Леоновой было много проблем, и главная – отсутствие средств существования. Даже любимую лошадку, которая привезла их в столицу, пришлось продать. Жили в столице, затем в Новгороде, затем снова в столице. И вдруг всё решил случай. Дарья Леонова рассказала в «Воспоминаниях…»:

«Первые шаги мои в музыкальный мир сделаны были благодаря знакомству с одной умной и образованной… писательницей, уже немолодой. Звали её Агафья Тихоновна. Мне было тогда уже четырнадцать лет. Жили мы в это время на Петербургской стороне, в местности, где теперь парк, против крепости, а тогда здесь была просто площадь. Здесь-то началась завязка моей артистической карьеры.

В один прекрасный день приходит к нам Агафья Тихоновна и застает меня за пением разных песен и романсов. Между прочим, я пела из “Уголино”. – “О, милый друг, из-за могилы!” и песнь Офелии – “Моего ль вы знали друга!” Надо заметить, что несколько раз мне уже случалось быть в театре с кем-нибудь из знакомых. Раза два-три я была с Агафьей Тихоновной. То, что я там слышала, оставалось совершенно ясно в моей памяти. Я пела всё по слуху. Сама театральная обстановка приводила меня в восторг, и не только пение, но и игра прививались ко мне как-то особенно. Помню, как еще раньше того времени, о котором идет речь, когда я была еще небольшой девочкой, устраивала я в квартире нашей из простынь и мебели сцену и представляла родителям моим что-нибудь из виденного мною в театре».

Чаще всего на будущих знаменитостей сцены – актрис ли, певиц ли или балерин – оказывало решающее влияние вот это присутствие в театре, а уж если кто-то попадал за кулисы, то навеки становился пленником этого волшебного, как казалось с виду – и с виду только и было волшебным, общества.

Конечно, родителям советы Агафьи Тихоновны (фамилию Дарья Михайловна не сообщила) были удивительны и непонятны. Какой ещё театр?! Тут бы концы с концами свести. Отчасти подействовало то, что Агафья Тихоновна сообщила о материальном положении служителей Мельпомены. Она рассказала, «как одна ее знакомая, у которой голос был далеко не так хорош, как мой, поучившись немного, поступила в итальянскую оперу хористкой и получает 300 руб. в год. Родители мои очень удивлялись, как может женщина получать такие деньги, тогда как, например, отец, служивший столько лет, получает всего сто рублей. “Как бы не желать этого, – говорили они, – да разве это возможно!” Агафья Тихоновна уговорила их “попробовать”, “может быть и выйдет что-нибудь”… Недолго думая, она взяла перо и написала прошение, выставляя в заголовке слова “ваше превосходительство”, не означая имени, не зная сама, кому еще придется подавать его. Переночевав у нас, утром повезла она меня к известному в то время генералу Дубельту, которого и сама не знала, но которому, как ей было известно, театральное дело было близко: он покровительствовал многим начинавшим свою деятельность талантам».

Генерал от кавалерии Леонтий Васильевич Дубельт (1792–1862) в описываемый период был главой тайной полиции. Он возглавлял штаб Корпуса жандармов (1835–1856) и являлся управляющим Третьим отделением с 1839 по 1856 год. На посту управляющего Третьим отделением он сменил знаменитого мерзавца Бенкендорфа, не выполнившего приказ государя и не предотвратившего убийство Александра Сергеевича Пушкина. В отличие от скалазуба Бенкендорфа Дубельт, выходец из военной семьи, был прекрасно образован, начитан и обожал театр. Именно он выходил с ходатайством к государю по поводу постановок Николая Васильевича Гоголя и назначению писателю пенсиона. Также помогал Николаю Полевому, и Михаилу Щепкину. А когда Полевой ушёл из жизни, добился пенсии его вдове.

Интересно и то, что Дубельт, несмотря на то что деятельность Третьего отделения опиралась на доносы, нередко высказывал публично презрение к доносчикам и доносительству. Герцен дал ему такую характеристику:

«Дубельт – лицо оригинальное, он наверное умнее всего Третьего и всех трех отделений Собственной канцелярии. Исхудалое лицо его, оттененное длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди прежде чем голубой мундир победил или, лучше, – накрыл все, что там было».


Л.В. Дубельт. Художник П.Ф. Соколов


Жандармы в ту пору носили голубые мундиры.

Агафья Тихоновна надеялась с помощью Дубельта, слывшего покровителем молодых талантов, передать прошение Александру Михайловичу Гедеонову (1791–1867), возглавлявшему императорские театры и Москвы, и Петербурга.

Дубельт оказал помощь, и просители отправились при его содействии на приём к Гедеонову. Дарья Леонова рассказала в своих «Воспоминаниях…»:

«Приезжаем. Нас просят подождать в канцелярии. Несколько времени спустя выходит из кабинета директор. Хмурый вид его, суровость взгляда произвели на меня такой страх, что, не будь со мной Агафьи Тихоновны, я бы, кажется, непременно убежала. В сущности же, как узнала я впоследствии, директор был очень добрый человек…

Подали ему прошение. Прочитав, он сказал: “У нас и своих очень много, принять не могу”. Мне сделалось ещё страшнее, и я думала только, как бы уйти. Но моя Агафья Тихоновна опять-таки нашлась. “У неё голос очень хорош”, – сказала она. На это он отвечал: “Это дело другого рода. Если у нее голос, то голоса нам нужны. Сейчас дам вам бумагу. Поезжайте с ней в Большой театр к Каусу. Он попробует голос и напишет мне отношение”. Получив бумагу, мы тотчас же отправились в Большой театр. Нас ввели в залу, где как раз шли репетиции хорам. Увидав хористок, одетых, на мой взгляд, нарядно, я была ужасно сконфужена своим туалетом. Они кидали на меня взоры пренебрежения, думая, вероятно, что я новая хористка. Хотя мне было всего четырнадцать лет, я была очень развита и казалась взрослою.

Каус, режиссер Большого театра, попробовав мой голос, написал, что слух великолепный, голос есть, но что нот не знает совершенно. С бумагой этой мы поехали обратно к Гедеонову, который, прочтя её, позвал директора школы Обера и велел принять меня в класс первоначального обучения нот к Быстрову, учителю пения. Приказано было, чтобы поторопились моим приготовлением.

Я была вольноприходящей. Это было осенью 1849 года. Быстров, исполняя приказание директора поторопиться моим приготовлением и желая выслужиться, особенно прилежно занимался со мною, так что к марту 1850 года я пела уже на сцене школьного театра арию из оперы Роберт “Сжалься!” Диапазон моего голоса был так обширен, что учитель, не поняв его, заставлял меня петь сопрано, тогда как впоследствии оказалось, что у меня контральто».

Первая любовь

«К этому времени относится событие, которое в значительной степени подействовало на душевное мое состояние и окончательно решило мою будущность.

Вскоре после появления моего на школьном театре был на Царицыном лугу парад. Знакомые наши дали нам в окне Павловских казарм два места. Матушка и я отправились смотреть парад. По окончании его, когда мы собирались домой, представили нам одного молодого человека, который предложил нам свои услуги, чтобы проводить нас, так как экипажа у нас не было. Когда дошли мы до дому, то за такую любезность матушка сочла своею обязанностью пригласить его к нам, тем более что расстояние от Царицына луга до нашей квартиры на Петербургской стороне было неблизкое. Молодой человек заинтересовался мной, стал у нас бывать и, несколько времени спустя, сделал мне предложение, предполагая, что мне было лет семнадцать. Когда матушка объяснила ему, что мне всего только 15 лет, он всё-таки настаивал на согласии, говоря, что готов ждать сколько нужно, но выразил непременное желание своё, чтобы я оставила театр, потому что, принадлежа к аристократической фамилии, не надеялся получить согласия от своих родителей, если я останусь в театре».

Сколько судеб ломалось из-за необходимости подобного выбора! Если офицер влюблялся в актрису, то либо он должен был оставить службу, либо она сцену; если влюблялся молодой человек из добропорядочной семьи высшего света, то опять-таки предлагалось выбирать, правда, уже не по закону, а по воле на то родителей, не считавших возможным получить невестку-лицедейку. Постепенно, конечно, порядки ломались, и недалеки были те времена, когда даже члены императорской фамилии, великие князья не просто забирали к себе служительниц Мельпомены на правах сожительниц, но оформляли с ними брак.

Но всё это приходило постепенно. Пока же Дарье Леоновой надо было выбирать. Она полюбила молодого человека, во всяком случае, в «Воспоминаниях…» писала:

«Наступила для меня страшная борьба: принять ли его предложение или предпочесть артистическую карьеру, которая уже обещала мне хорошую будущность. Однако же влечение сердца взяло верх, и я выбрала замужество. Молодой человек был красив, хорошо образован и богат. Я дала согласие, перестала ходить в театр, и жених мой начал бывать у нас ежедневно. Затем он объявил родителям своим о желании своём жениться на мне, но не получил согласия. Они говорили ему, что он должен выбрать себе жену из своего круга. Несмотря на это запрещение родителей, он, не колеблясь, стоял на своём и уверял нас, что никакие препятствия не помешают ему исполнить то, что он сказал».

Итак, театр вот-вот мог потерять одну из лучших своих актрис. Всё шло к тому, что Дарья всё же могла отказаться от сцены, ведь, помнится, она вообще отправилась поступать в Театральное училище, поскольку карьера актрисы обещала материальное благополучие.

Родители в данном случае твёрдо не принимали то или иное решение. Всё-таки сцена, в будущем высокие оклады – уже замаячили на горизонте. А здесь? Сможет ли жених преодолеть сопротивление родителей? Оставалось ждать. И вот наступил кульминационный момент…

Дарья Леонова вспоминала:

«Такое положение продолжалось месяцев шесть. Молодой человек не переставал бывать у нас. Но вот в один прекрасный день, уходя от нас, он как-то странно простился со мной; в нём заметно было особенное волнение, я это ясно видела и призадумалась, чтобы это такое значило. После того жду его день, два… Не приезжает. Посылаем узнать, не случилось ли что-нибудь, и нам передают, что два гайдука силой усадили его в карету и увезли куда-то на шестёрке лошадей. Через несколько дней после этого получаю от него письмо с дороги. Пишет наскоро, что, хотя и увезли его силой, он всё-таки вернётся и сдержит своё слово, несмотря ни на что».

Она так и не пояснила, что же произошло. Уж не родители ли подстроили похищение, дабы сорвать женитьбу сына? Возможно, она и сама ничего толком не знала и не могла понять, что случилось. Ну а положение, в котором оказалась, вполне понятно.

«Меня мучила неизвестность будущего, – сокрушалась она в мемуарах. – Что было мне делать? Несмотря на юные лета мои, я понимала, что жизнь моя продолжаться так не может. Надо было что-нибудь предпринять. От театра я отстала, надеяться на обещание жениха вернуться я не могла, зная сопротивление со стороны его родителей. Я просто теряла голову и не находила покою».

Посоветовалась с матерью, не вернуться ли в театр?

– А с какими глазами? – резонно спросила та.

Действительно. То, что она сделала, можно счесть предательством. Променяла профессию на что-то эфемерное, заоблачное. Добро бы уж профессия была какая-то обычная, не связанная с творчеством, с необходимым для неё талантом.

Случай – псевдоним бога!

Дарья Леонова писала: «Но случай, который можно объяснить только чудом, в эту самую минуту, когда мы решили, что возвращение мое в театр невозможно, показал нам противное».

Случай? Теперь нередко можно слышать, что «СЛУЧАЙ – это псевдоним Бога, когда Тот не хочет называть Своё имя».

А случай таков:

«Возвращаясь домой, мы должны были зайти в Гостиный двор, и здесь, проходя Пассаж, встречаем секретаря театральной школы. Он необыкновенно радушно поздоровался со мной и спросил меня, почему я вдруг оставила занятия в школе. Я объяснила ему это домашними обстоятельствами, прибавив, что теперь я могла бы заниматься опять и очень желала бы этого, но что не знаю, как это сделать, как снова поступить в класс. Какова же была моя радость, когда он объяснил мне, что делать для этого нечего, что я до сих пор числюсь в театре, что мне стоит только явиться и начать заниматься. На другой же день я пошла в школу и с жаром, всей душой предалась искусству. Насколько влечение мое к нему было сильно, видно из того, что когда, несколько времени спустя, приехал жених мой, я без малейшего колебания отказалась от его вторичного предложения, потому что, в случае согласия, мне пришлось бы опять оставить театр и бороться с его родителями, которые так и не согласились на наш брак.

Бывший жених мой был совершенно убит этим отказом и, как я узнала впоследствии, начал страшно кутить. Наконец, с досады на родителей, женился на женщине, находившейся на последней ступени падения, и привез ее к своим родителям».

Вот такие случаются жизненные повороты. И если немного поверить в мистику, то можно твёрдо сказать, что встреча с молодым человеком явилась серьёзным испытанием истинности стремления к театральному искусству, к приобретению профессии всей жизни.

И снова продолжилась учёба, сначала у прежнего педагога Быстрова, затем у Николая Францевича Вителяро (1821–1887), певца, дирижёра, репетитора хоров русской оперы, композитора, любимым жанром которого был замечательный и неповторимый русский романс. Вителяро написал учебное пособие «Метода пения, или Подробные объяснения всех правил, необходимых для развития голоса».

Вскоре начались первые выступления, и наконец, как награда за упорство и труд выход на сцену Александринского театра с песней «Ах, не мне бедному!» в опере «Жизнь за царя».

Этот выход сыграл в её жизни решающую роль.

В феврале 1837 года появилась критическая статья по поводу совершенно другой оперы (Беллини, «Капулетти и Монтекки»), но в ней неожиданно автор коснулся оперы Глинки, отметив:

«С оперою Глинки “Жизнь за царя”, начавшей новую эпоху в нашей сценической музыке, началась и новая эпоха самого пения. Люди, не бывшие несколько месяцев в Петербурге, не узнают наших артистов: те же люди, те же голоса – и не то! Точность интонаций, верность выражения совершенствуются с каждым днём более и более; иногда ещё промелькнет наклонность к завыванию, из которого некогда состояло все пение – но этот недостаток с часу на час исчезает. Труды Глинки не пропали. Честь и слава нашим артистам!»

«Опера “Жизнь за царя” – явление замечательное, – отмечалось в “Кратком обзоре действий императорских Санкт-Петербургских театров”. – Исполнением этого важного и трудного творения русская оперная труппа заслужила общее внимание и благосклонность публики».

И не только уже опытные певцы получали как бы новую силу от музыки Глинки, но и молодые, только встававшие на эту стезю начинали необыкновенный взлёт.

На премьере был автор оперы Михаил Иванович Глинка. Услышав Леонову, он заявил, что она «владеет обширным звонким голосом: две октавы с половиной, от нижнего соль до верхнего до, природной музыкальностью, чистой интонацией, ярким сценическим дарованием, особенно проявляющимся в характерных ролях».

М.И. Глинка. Художник И.Е. Репин


Он взялся за обучение Дарьи Леоновой, которая, как стало постепенно ясно, понравилась ему не только как певица…

Дарье Михайловне очень повезло, ведь Михаил Иванович был не только великолепным композитором, он обладал редкими качествами, о которых композитор и музыкальный критик Александр Николаевич Серов сказал следующее: «В Глинке счастливейшим образом сочетались дары природы, которые необходимы в своей совокупности для истинно изящного пения… дар хорошего (по крайней мере довольно красивого, довольно сильного и гибкого) голоса; талант к управлению голосом, умение технически им распоряжаться, – умение, развитое обдуманностью и наукою и, наконец, в-третьих – высшее, художественное понимание музыки, её духа, средств и целей…»

«Когда теперь, во второй раз, год спустя, узнав, что он в Петербурге, приехала к нему и спела опять “Ах, не мне бедному”, то действие моего пения оказалось совершенно обратное первому. М.И. Глинка, прослушав меня, убежал в свой кабинет, и когда возвратился оттуда, то на глазах его были слезы, и он сказал: “Смотрите, матушка, что вы произвели вашим пением в этот раз!”. Усиленные труды мои принесли блестящие плоды. С этого же дня М.И. Глинка поздравил меня сам своей ученицей и принялся приготовлять меня к роли Вани».

Очень много занятий с Леоновой Глинка посвящал итальянской музыке. У него было своё представление об учёбе пению. Он пояснял: «Я её [Леонову] мучу… итальянской музыкой, чтобы выработать голос; она же самородный русский талант и поет в особенности хорошо русские песни, с некоторым цыганским шиком, что весьма по нутру русской публике. Хорошо исполняет вообще русскую музыку, в особенности мою “Молитву”, пригнанную мною по её голосу…»

Романс дарован Дарье Михайловне, удивительный, доныне чарующий слушателей романс, написанный им на стихи Михаила Юрьевича Лермонтова:

 
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
 
 
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
 
 
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко…
 

Дарья Леонова вспоминала:

«Михаил Иванович написал для меня следующие пиесы: Valse-fantaisie, цыганскую песню “Я пойду, пойду косить”, аккомпанемент к цыганской песне “Ах, когда б я прежде знала, что любовь родит беду”… Меня он учил исполнять в его духе его романсы: “Утешение” и “Не говори, любовь пройдет”. Последний был его любимый. Из дуэтов любимым был “Вы не прийдете вновь”. При этом дуэте он вспоминал, как две сестры, высокопоставленные особы, вручили ему текст этого романса и просили его написать музыку».

Вскоре участие в новом спектакле, в «Русской свадьбе», фактически в премьере. Она пела «Вдоль по улице метелица метет!» во вставной роли парня, пришедшего на свадьбу.

«Артистическая карьера моя началась с этих двух вещей, и успех на сцене был для меня несомненен, – вспоминала Дарья Леонова. – Я поняла свою силу и с этого времени еще серьёзнее занялась искусством».

И вот наконец были вознаграждены и тревоги родителей. Когда в Гатчине по инициативе государя был концерт «с живыми картинками», Дарью Леонову пригласили для участия в нём.

Она вспоминала: «Государь обратил особое внимание на меня, так что пожелал знать, сколько я получаю жалованья и сколько другая певица, также участвовавшая в этом концерте и выпущенная из школы в одно время со мною. Эта другая имела протекцию и потому получала 600 руб. в год, я же всего 300 руб. Когда государь спросил о моем жалованье, директор Гедеонов впопыхах подбежал ко мне с этим вопросом. Государь, узнав, что мне дается всего 300 руб., тогда как другой 600, тут же приказал сравнять меня с ней. Такое внимание государя осталось, конечно, навсегда в моей памяти. Я была польщена в высшей степени и, кроме того, не могла нарадоваться удвоенному жалованью. Родители мои, когда я, возвратившись домой, рассказала им все это, тронуты были до слёз. Отец беспрестанно повторял: “Как это так! Сколько походов совершил я, и всё столько не получаю, сколько ты, матушка!”»


В.В. Стасов. Художник И.Е. Репин


Успех оперы был невероятен, и Дарья Леонова заявила, что «по отношению к себе никогда впоследствии не помнит такого триумфа, какой был в этот раз».

Стасов впоследствии вспоминал:

«В зимние месяцы 1854–1855 гг. Глинка занялся музыкальным образованием контральто русской оперной труппы Д.М. Леоновой, которой голос ему нравился… Занятия Глинки с Леоновой имели ещё другой результат: они привели его вскоре к мысли предпринять сочинение новой оперы».

А Михаил Иванович с восторгом писал своей сестре:

«За восемь уроков Дарья Михайловна выучилась так петь, что ты её не узнаешь. Просто будет примадонной».

Фантазия любви

Незаметно отношения Михаила Ивановича Глинки со своей ученицей Дарьей Леоновой вышли за рамки учителя и ученицы. Михаил Иванович был очарован, увлечён и посвятил «Вальс-фантазию», затем цыганскую песню «Я пойду, пойду косить».

А потом началась работа над романсом «Утешение» на стихи Василия Андреевича Жуковского.

 
Светит месяц;
На кладбище дева в чёрной власянице
Одинокая стоит, одинокая стоит,
И слеза любви дрожит
На густой её реснице.
 

Подбор стихотворений понятен. Композитор не пишет слов, но для музыки подбирает те тексты, которые ложатся на душу. Стихи отражали его душевное состояние после перенесённых любовных драм.

Ну а потом они вместе занялись романсом на стихи поэта Антона Дельвига «Не говори: любовь пройдёт», написанные в 1823 году.

 
Не говори: любовь пройдёт,
О том забыть твой друг желает;
В её он вечность уповает,
Ей в жертву счастье отдаёт.
 
 
Зачем гасить душе моей
Едва блеснувшие желанья?
Хоть миг позволь мне без роптанья
Предаться нежности твоей.
 
 
За что страдать? Что мне в любви
Досталось от небес жестоких
Без горьких слез, без ран глубоких,
Без утомительной тоски?
 
 
Любви дни краткие даны,
Но мне не зреть ее остылой;
Я с ней умру, как звук унылый
Внезапно порванной струны.
 

Михаил Глинка подписал своей ученице первое издание своих романсов, подписал тепло, искренне:

«В знак уважения моего к вашему таланту и постоянству, с которым занимаетесь вы усовершенствованием вашего прекрасного голоса, прошу принять полное собрание моих романсов и хранить их в память вашего учителя».

Несмотря на то что Глинка увлёкся своей ученицей, но не спешил развивать своё увлечение. Да и Дарья Михайловна старалась держаться спокойно, сдержанно. Из её воспоминаний трудно понять, испытывала ли она к невезучему в любви композитору какие-то чувства, кроме уважения и почтения, кроме благодарности за помощь, за обучение…

Певица работала много и плодотворно. В тот же период она подготовила партию Марфы в опере Модеста Мусоргского «Хованщина».

Однако, расточая ей похвалы, Михаил Иванович Глинка не уставал повторять, что необходимо продолжать образование. Он не раз говорил ей о необыкновенном исполнении русских песен. Неудивительно, ведь раннее детство Дарьи Михайловны прошло в русской глубинке, в деревеньке Рыжкове Селижаровского уезда Тверской губернии. Именно там среди необыкновенных пейзажей Поволжья она сначала, затаив дыхание, слушала, а затем и распевала с крестьянками напевные народные песни. Глинка советовал учиться за границей. Он рекомендовал в учителя немецкого и французского композитора и педагога Джакомо Мейербера (1791–1864).

Концерта вам не будет

Ну а пока дома, в своём родном театре, Дарью Михайловну ждали события, не всегда радостные и приятные. Начиналось как будто бы всё неплохо, и она даже не ощущала закулисных интриг, сплетен, пасквилей и нападок коллег, которые свели в могилу актрису Варвару Асенкову.

Но жизнь ведь течёт не всегда ровно – бывают взлёты и падения, случается, что человек попадает в хороший, добрый коллектив, но вдруг совсем неожиданно происходят какие-то изменения, и всё доброе летит в тартарары.

На самом пике карьеры подстерегали беды. Дарья Леонова вспоминала:

«В промежуток времени от 1851 по 1853 год переменился начальник репертуара; Семёнова заменил Фёдоров. И вот с поступления его на эту должность начались мои неудачи по театру; путь мой покрывался терниями все более и более! Причиною этого было то, что я имела несчастие понравиться Федорову, а между тем он узнал, что я выхожу замуж. Он почти прямо объявил мне, что будет врагом моим. И действительно, что бы ни предполагалось в мою пользу, ничто не удавалось. Начальник репертуара – это, можно сказать, все в театральном мире, и в нем-то я имела моего главного врага. Фёдоров, при всяком удобном случае, загораживал мне путь».

Что же это за деятель, ополчившийся на певицу? В Википедии есть весьма характерная информация:

«Павел Степанович Фёдоров (1803–1879), деятель императорских театров, русский драматург, начальник репертуарной части императорских театров, управляющий С.-Петербургским театральным училищем. Фёдоров представляет собой одну из самых неоднозначных персон русской культуры. Он был талантливым литератором, драматургом, четко и точно знающим и чувствующим театр, однако судьба – случайность – вознесла его в крупнейшие театральные чиновники императорской труппы и определила такую роль, что вся русская театральная культура в течение двадцати шести лет второй половины XIX столетия оказалась зависимой от него – его настроений, его симпатий, его привязанностей, его любовей и нелюбовей».

Лучше не скажешь! Актёры, да и вообще все театральные работники оказались в зависимости от этого чиновника. Ну а Дарья Леонова рассказала о конкретном факте, положившем начало её травли самим Фёдоровым, травли, подхваченной, конечно же, и его прихлебателями. Таковых было немного – Фёдорова не любили. Но всё же, конечно, существовали и те, кто хотел перед ним выслужиться или кого принуждали делать то, что замышлял против своих недругов Фёдоров. Как можно было стать его недругом, певица Леонова поведала в своих «Воспоминаниях…».

«Так памятен мне особенно его поступок, – писала она, – когда в пользу мою назначен был концерт за участие моё в драматической труппе в течение всей зимы, что не входило в мои обязанности. Мне дали залу в Александринском театре и объявили афишами о концерте в мою пользу. Так как я успела уже сделаться любимицей публики, то билеты разобраны были в один день. Довольная такой удачей, я готовилась концертом этим получить заслуженную трудами своими награду, сделала затраты, по средствам своим значительные, и вдруг все надежды мои рушились! За день до концерта присылают за мной карету, и капельдинер говорит, что меня просит к себе начальник репертуара в Александринский театр. Здесь Фёдоров объявляет мне:

– По высочайшему повелению концерта вам не будет!»

Конечно, весь расчёт был на то, что актриса не посмеет реагировать на столь высокий запрет и молча примет удар. Но не тут-то было. Дарья Леонова рассказала о своей борьбе за справедливость:

«Как ни была я молода и неопытна, однако же я уцепилась за слова его “по высочайшему повелению” и тотчас же сказала ему, что мне крайне интересно знать, почему концерт, назначенный мне в виде награды, отнимается у меня по высочайшему повелению. Объясняясь с Фёдоровым самым простым, можно сказать, детским образом, старалась добиться от него причины этой немилости, так как, по моему мнению, говорила я ему, лишить меня заслуженной награды могут только за какую-нибудь вину. Увидав, что я так серьёзно ухватилась за ложное выражение его, он повернул в другую сторону и причиною отмены моего концерта выставил то, что в тот же день назначен в Большом театре концерт Роллера и что весь оркестр участвует там. Тогда я без всякого стеснения высказала ему прямо, что всё приведённое им я не считаю основательным, что, поступая так со мной, просто отняли у меня концерт, что если необходимо было дать этот день Роллеру, то мой концерт можно бы было перенести на другой день, что, по справедливости, я имела право на первую очередь из следующих дней. Но все было так искусно подведено, что при перечислении мною дней не оказывалось ни одного, в который можно бы было назначить мой концерт. Таким образом, я не только лишилась заслуженной награды, но и своих собственных последних грошей, издержанных на платье и другие расходы. Кроме того, в концерте этом я видела исполнение моей мечты – доставить возможность родителям моим прожить хотя одно лето на даче, что особенно нужно было для отца, здоровье которого заметно слабело, так что другого лета не пришлось ему уже дождаться. В августе того же года он скончался».

Вот так… Нелюбовь и нерасположение возникли из любви Фёдорова к актрисе. Да полноте, скажет читатель, какая уж там с его стороны любовь, если неудача вызывает ненависть к предмету якобы любви и желание гадить и вредить.

Самое интересное, что этот Фёдоров слыл как раз борцом за нравственность и в Театральном училище, и в самих театрах.

В Википедии говорится, что он активнейшим образом проводил воспитательную работу по нравственности, «ибо до него Театральное училище, особенно отделение девочек, в этом плане представляло собой нечто не слишком отличавшееся от публичного дома, – с той только разницей, что завсегдатаями училища были в основном лица дворянского происхождения и в первую очередь – высокопоставленные особы… Лицам мужского пола было теперь вообще запрещено появляться в женском отделении, а за ученицами введен надзор».

А что касается Дарьи Леоновой, случай и вовсе вопиющий. Узнав, что она собирается замуж, Фёдоров был взбешён. То есть он занимался нравственностью скорее не ради самой нравственности, а ради того, чтобы изгнать за пределы подчинённых учреждений соперников и остаться единоличным сотворителем того, с чем так настойчиво боролся.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
15 yanvar 2020
Yazılma tarixi:
2019
Həcm:
411 səh. 52 illustrasiyalar
ISBN:
978-5-4484-8092-8
Müəllif hüququ sahibi:
ВЕЧЕ
Yükləmə formatı: