Kitabı oxu: «Зеркало колодца»
ПРЕДИСЛОВИЕ
В потоке времени несутся одна за другой эпохи, и нет им конца, а начало скрыто во мгле. Тысячи, а то и миллионы лет отмеряно каждой из них, и каждая – это шанс человечеству. Но всякий раз род людской, каким бы он ни был, теми или иными деяниями изводит себя, словно чьей-то невидимой рукой смахивая с лика Земли недостойных, и опасных для прекрасной голубой планеты. Так, между эпохами, разочаровавшись в своих созданиях, Творец даёт Земле отдых в тиши шелеста лесов и морских прибоев.
Именно он создал этот великолепный мир. Вторым по счёту. Первым была Белая планета. На ней и по сей день, спустя миллиарды лет, живут его первенцы – Белые Люди. И на Земле есть они. Когда-то именно Белые Люди помогли Творцу отыскать её, так им ценимую, и потерявшуюся. Именно они, немногим количеством, с санями и оленями отправились с Первородной душой в то памятное путешествие по Мирозданию, дабы найти утраченный мир. Найдя, установили на нём колодец. (Зачем? Это отдельная и длинная история, требующая своего времени.) Тогда же пожелали они остаться на понравившейся им планете. И остались, и по сей день живут средь снегов севера. А Творец в благодарность за оказанную услугу оградил их от сторонних, не всегда добрых взглядов, и возможных в будущем несчастий, и до того не имея облика собственного, но глядя на первых детей своих, возжелал для себя их облик. Так, образом и подобием стал он одним из них, выбрав женское начало, как творящее новую жизнь. И тогда Белые Люди устами своими нарекли Творца Странницей, потому как странствовал он по Мирозданию в обличии девы, плодя его мирами новыми, обустраивая и бросая в их почвы семена жизней.
С начала времён любила Странница в образе прекрасной девы жить среди землян. И многие эпохи наслаждалась она природою любимого мира и участвовала в делах его. Вот только не знала она ни добра, ни зла, тогда как люди знали и то и другое, обладая голосом совести, своим вторым Я. Таковыми они были созданы, дабы борьбой света с тьмою уравновешиваться и обогащаться, как через радости, так и через страдания.
Обращаясь памятью в то давнее своё сотворение, Первородная душа узрела, как часть её самой, малой, но яркой звездой отделившись, устремилась в бескрайнюю темноту, где и скрылась с глаз. Та звезда и была внутренним голосом, той сущностью, что делает всякую душу сложной и противоречивой. В дальнейшем, Странница обогатила себя подобием недостающей части. То подобие и стало её совестью.
А эпохи шли за эпохами. Души, созданные Творцом и обретшие его милостью людские тела, духовно взрослели. И вот уже они пожелали устраивать свои жизни без пригляда свыше. И тогда Первородная спряталась за личиной обычного тела, полагая, что и далее, пусть и исподволь, станет жить среди них. Но природу свою, а тем паче природу Творца, не так-то и просто спрятать. И тогда она решила избавлять себя от сущности Творцовой и проживать земные жизни человеком. Так и появился Камень. И всякий раз приходя на Землю, Странница прятала в него всю свою мощь Создателя Мироздания.
Было у Первородной девы и милое её сердцу место. Его она обустраивала особо, дабы жить от самых первых дней в любви и заботе. А ещё призывала она, начиная с Эпохи Колдунов, людей из числа тех, к коим питала уважение и симпатию. И стали они Охранителями её.
Тогда же захотела она дать человечеству шанс взрасти духом своим до мощи Творца. Видела она устремлённые в даль, за грани возможного, взгляды иных людей и понимала их порывы и томление. В каждом таком человеке жила сила духовная, более силы любого другого, сила неистребимая, дерзкая. Такой человек осознанно, или ещё нет, верил в безграничность собственных возможностей, верил в себя, как в Творца. Вот тогда и зародилась у Странницы мысль – дать таким людям шанс занять её место.
Скольким рисковала она? Казалось, рисковала всем. Но такова её натура. Она искала новое и находила. Но и ошибалась тоже. Но что если Творец ошибается намеренно? Не являются ли его ошибки желанием самому пройти дальними дорогами Мироздания и полной мерой испить чашу горестей и обретений, что дано испить человеку достойному созидать?
ПРОЛОГ
Начало эпохи Колдунов.
Третье число месяца рюина.
Всё в руках Творца.
Там, где на краю мира плескало свои воды Ледяное море, чайки резали воздух – то штрихами крыльев, то свербящими криками; нерпы грелись на песчаных берегах под лучами солнца, что, словно волчок, взбегало по краю стылого, просоленного небосвода, всякий раз тепло укутываясь в облачную шаль, стоял вросший в земную твердь маленький, но упрямый в своём желании быть остров. Посреди острова, повторяя его обращённую с юга на север продолговатость, тянулась к небу приметная, откуда ни глянь, гора. На северной её оконечности, к слову сказать, самой высокой, красовалась белоснежная башня маяка, увенчанная стеклянным куполом, да стояло несколько изб с десятком хозяйственных построек.
В одной из изб – самой обычной для этих мест (небольшая горница в два окна, кухонька с охочей до доброго жара печью, просторные сени да маленькое крылечко в три ступеньки с резными перильцами и двумя столбиками, подпирающими двускатный навес) – жили женщина с дочерью. Жили они без крепкой руки. Такова была воля морской стихии, что много зим назад, не спросясь, утянула к себе кормильца – крепкого, как морёный дуб, помора, на коем держался весь этот малый мир.
Суровое, неподвластное, казалось бы, никому и ничему море – щедрое и в жизни, и в смерти – слыло скорым на расправу. Вмиг оно скручивало в тугие нити и комья до того неосязаемый воздух, швыряло ими налево и направо и в этой горячности расходилось само, всякий раз тяжёлой рукой зло лаская упрямый клочок земли, так некстати вросший в самое его нутро. И как любил говаривать один из немногих островитян, старик Карпуха: «День черязь день глаз отворишь поутру, а ить снову шторма́ всхлопучилася. Тяперича днёв с дюжину шаловать будёт. Окаянник этакий». И что удивительно, прогнозы старика сбывались.
Вот и вчера, во второй половине дня, с северных окраин погнало по морю тяжёлую штормовую волну. За ночь оно не на шутку освирепело, вздыбилось кипящей пеленой до небес – солёной, густо приправленной терпким духом морской травы и йодистой свежестью потаённых глубин. Морское нутро начало выворачиваться наружу, напрочь стирая из памяти ещё недавнюю ленивую зыбь. А уже под утро вслед за морем всхлопучились небеса и понесли дождём, то скудливо берендящим, то стервенеющим до непрогляди. Море продолжало истошно штормить – казалось, чья-то рука злоумышленно болтает и болтает воду в огромной, не знающей краёв чаше, желая сорвать с земного пьедестала маленький островок, а затем нещадно швырять его от одного предела до другого. Беспрерывное, ставшее нудным, грохотание волн, разбивающихся о берег, было слышно даже сквозь вой ветра.
Избушка, о коей пойдёт речь, стояла у самого края обрыва – стояла твёрдо, как и сам остров, будто вросла в него стопами древних, видавших всякое камней фундамента. Кухонное окошко её глядело на запад: туда, где простиралось бескрайнее море, где чернел крутой каменистый обрыв со скупым кустарником, где раскинулось широкое нижнее плато, сплошь мховатое, – тут уподобившись волнующемуся морю, пустынное, бегущее покатыми валами, там смиренное до зеркальной глади, покрытое рощицами невысоких танцующих берёзок.
И словно в плату за всю благодать и небесную музыку моря, неочевидную и часто спорную для стороннего взгляда, изба испытывала на себе тяжёлый нрав, как и полагается – враз всех стихий.
Этим утром в окно маленькой кухоньки беспрестанно били тугие струи дождя. Мария Васильевна, поднявшись со скамьи, сильнее запахнула отворот толстого халата и потёрла руки. В доме было тепло, но от непогоды за окном хотелось ещё более кутаться.
За круглым столом, что одной крепкой ногой по-хозяйски стоял в центре кухни, сидели двое детей: Галя и её сверстник – мальчик с необычным для этих мест именем Поль.
– Пишите, – глядя на детей сквозь пенсне, скомандовала женщина и по слогам произнесла: – Ка-ра-да-ш…
– А что это такое, Мария Васильевна? – поинтересовался Поль, старательно выведя слово пером на листе бумаги.
– Позже я дам вам некоторые разъяснения. Но сначала мы запишем ещё несколько слов, – строго проговорила та и уже другим тоном продолжила диктовать. – Ма-на-скри-п-т, йо-ве-ли-р, дви-жа-тел, ние-три-но, ми-ро-воз-да-ние, йа-дер-ной.
– Фуф! – девочка тяжело вздохнула и потёрла лоб рукой. – Мама, а зачем мы пишем это?
– Затем, – начала Мария Васильевна, обращаясь к обоим, – что, быть может, вам доведётся узнать значения этих слов.
– А сейчас? Разве вы, взрослые, не знаете? – с сомнением в голосе спросил Поль.
– Не знаем, Поль, – покачала головой Мария Васильевна. Поёжившись от кажущегося холода, она отошла от окна и села за стол. – У нас есть только неполные или плохо сохранившиеся написания самих слов, но не их значения.
– Они были написаны очень давно, да, мама?
Женщина кивнула.
– Очень давно. Возможно, даже раньше, чем первые люди появились на Земле.
– А мы? Разве мы не первые люди?
– Я вам не рассказывала? – спросила Мария Васильевна, глядя на мальчика.
Поль отрицательно мотнул головой.
Та вздохнула.
– Ещё мои прабабушки и прадедушки рассказывали о временах тысячелетней давности, когда во всей тайге, сколько ни иди, хоть вдоль, хоть поперёк, человека не встретишь. А им об этом рассказывали их прабабушки и прадедушки.
– Ох! – воскликнула Галя. – Как же давно это было!
– Слишком давно, – ответила её мама, поднимаясь со своего места. Она начала медленно ходить вокруг стола широкими, неспешными шагами, словно размышляя над каждым своим движением. Мария Васильевна снова обратила свой взгляд в окно, всматриваясь в полоскавшую дождём тягучую тёмную ткань, и продолжила. – Люди объявлялись как бы ненароком, где в одиночку, где по двое, в дубравах, средь кричащих птицами холмов, по обережью рек и морей. Никто в те времена не задавался вопросами – по чьей воле и как. Они появлялись, словно пробудившись ото сна, и, не думая о памяти вчерашнего прожитого, жили сегодняшним. Разными они были – эти люди. Кто за землю брался, возделывал и засеивал поля; кто правил снасти и питался дарами моря; кто пускался в странствия, желая познавать мир, а кто-то дар в себе обнаруживал изменять этот мир в самых основах его. Тех колдунами прозывать стали. Одни светлыми были, другие тёмными. Среди колдунов и ведьмам место нашлось. Особенные люди – ведьмы эти. В них светлое с тёмным щедро пересыпаны. Так, во всяком случае, утверждают учёные умы.
– А где они, эти учёные умы? – спросил мальчик.
– Есть за морем одно городище. Далеко отсюда. Я один раз побывала там…
– Городище? Что это? Расскажите, Мария Васильевна, – Поль подался вперёд, глядя снизу вверх на стоящую перед ним женщину. Его короткий вздёрнутый носик, густо обсыпанный веснушками, и живой любопытствующий взгляд делали мальчика похожим на иного зверька, поутру выглядывающего из своей норки.
Мария Васильевна, отвернувшись к окну и тая в глазах улыбку, задумалась. Ей искренне нравился этот мальчик. В отличие от непоседливого, беспокойного, вечно ищущего чего-то Антона, Поль отличался примерной усидчивостью и вдумчивостью, хоть оба и слыли безмерно любопытными. Вот и сейчас Поль сидел на уроке, а Антоша в такую-то непогоду, что по доброй воле носа за порог не высунешь, шастал незнамо где.
Из-за шума ветра никто не услышал, как открылась и закрылась дверь сеней, а потому все разом вздрогнули, когда в предбаннике за порогом кухни раздался надрывный шёпот:
– Мария! Гляньте-ка!
То и дело суетно заглядывая в кухню сквозь дверной проём, топтался в нетерпении и одновременно боязливо невысокий мужчина в просторном плаще военного образца с огромным капюшоном и низом, волочащимся по полу. Широкие рукава были чрезмерно длинными. Оттого нельзя было рассмотреть ношу, с которой пришёл в дом этот человек. Звали его Егором.
С утра и до вечера изо дня в день проводил Егор в лёгком охмелении, чего не скрывал и не стыдился. Но, несмотря на греховное пристрастие, слыл он человеком рукастым: маяк, за коим был приставлен смотрителем, всегда содержался в исправности. Живя в одиночестве, он тем не менее оставался лёгким в общении и простоватым в суждениях, отчего и располагал к себе других островитян.
Мария Васильевна, до того пребывая в неспешных размышлениях, вздрогнула, обернулась. Она было рассердилась, но заставила себя успокоиться. Внутреннее чутьё подсказывало: Егор не просто так спьяну ввалился в дом, чтобы напугать её.
– Силы небесные! Егор! Напугал-то как! Что стряслось?
– Мария. Вот. Смотрите, – Егор громко шмыгнул длинным от годов иссохшим носом, путаясь в плаще, торопливо прошёл на кухню. Приблизившись к столу, он зашуршал рукавами, достал из недр одежды корзинку и поставил её на стол, несмотря на всю свою предыдущую суетливость – мягко, почти бережно, можно подумать, то был хрустальный сосуд. Не посмев задержаться, пятясь, вернулся к двери и оттуда указал дрожащим, может, от продроги, может, от волнения пальцем на корзинку. – Смотрите, родимая! Диво какое! По берегу мы шли, и вот...
– Что это? Спьяну ты, Егор? – проворчала женщина, бросив взгляд на корзинку. – И что же в ней дивного?
– Мария… – голос Егора дрогнул, он говорил шёпотом, словно боясь разбудить кого-то, и походил на коня, в нетерпении переступающего ногами. – Там… дитя. Младенец. В одеяльце. Спит.
Мария Васильевна внимательно посмотрела в его глаза, вытерла руки подолом халата и дотронулась до корзинки.
– Осторожно! Бога ради! Тяжёлая она... – подавшись всем телом вперёд, маячник, повинуясь некоему инстинкту, а потому безотчётно вскинул руки, готовый в сей же момент оказаться возле стола, подхватить, спасти хрупкую и, более того, ценную жизнь.
– Ладно тебе причитать, – оборвала Егора женщина. – Дура я, по-твоему, что ли? Дочку вон вырастила – не чета тебе, бобылю.
Несмотря на свои уверенные слова, Мария Васильевна не могла скрыть волнения. Возможно, это было от неожиданности момента, или, быть может, с шёпотом ей передались страх и трепет маячника. Затаив дыхание, с великой осторожностью она подняла из корзинки кулёк. Опустив его на стол, подняла уголок одеяла.
Смотря во все глаза на открывшееся личико мирно спящего младенца, женщина тихо проговорила, возможно, сама себе задавая вопрос:
– Это как же, а? Дитя… Грудное…
Повернувшись к Егору, стоящему возле двери и нервно мнущему шапку большими, узловатыми, покрытыми старческой рябью веснушек руками, Мария Васильевна строго, но тем же тихим голосом, почти шёпотом спросила:
– Егор, расскажи мне, где ты взял ребёнка. Ну?!
Маячник занервничал. Дрожащей рукой повёл в сторону окна и, заикаясь, начал свой рассказ:
– На берег мы, значит… – старик икнул, облизал губы, – пошли с Антошей водоросли проверить, не унесло ли волной. Я же, вы знаете, Мария… – он снова икнул, засмущался, – долго собирал, а Антоша, так он завсегда...
– Короче, Егор! – прервала его женщина. – Ребёнка где взял?
– Так я чего и говорю вам! Там и взял, – разволновался мужичонка, утирая шапкой кончик носа. – Как мы с Антошкой к берегу спустились, пошли вдоль, а тут волна, а на гребне корзинка, значит, эта. У пацанёнка глаз зорче моего – он на про́светлу, со стороны глядя, и призаметил, – проговорил Егор, указывая кивком на корзинку. – На песок её, значит, кинуло. И следом волна... Я так смекнул – Антошке она ни к чему, а мне пригодится. Ну, я и побёг, чтоб не успело её в море унести. Хвать, а она тяжёлая. Ни зги ж не видать, так я рукой пошарил и определил – кулёк лежит в ней. Отогнул краешек, какой нащупал, тронул, а тама... – маячник судорожно выдохнул и пристально, умоляюще смотрел в глаза Марии Васильевне, без сомнения полагая, что она одна способна разрешить столь невиданное упущение и сберечь только народившуюся, ещё молочную жизнь, а через то спасти и его самого, пусть и уже старого душой, но светлого в самом её стержне. – Как быть теперича – и не знаю. С Антошкой вокруг посмотрели – нет никого. К вам так сразу и заторопились. А как не спешить, коли дитя совсем раннее? Шутить нельзя. Не до шуток здесь. М-да. Вот ведь дело-то какое, значить. Это ж мы возле избины твоей, в свету окна разглядели и удостоверилися, для надёжности, так сказать, а то ж темень, а вдруг обшиблись, вдруг не ребёночек вовсе? – сказал Егор и замолк, всё так же продолжая мять свою шапку.
– Мама, а мы оставим себе ребёночка? Интересно, это братик или сестрёнка? – девочка встала со скамьи и теперь крутилась возле матери, сгорая от любопытства и восторга. То и дело она пыталась дотронуться до спящего младенца.
– Не трожь, Галюня! Что ты делаешь?! Разбудишь ещё! – перепугано зашептала Мария Васильевна, схватив дочь за руку.
– Так что, мам? Мы себе ребёночка оставим? – настаивала Галя, затаённо вглядываясь в глаза матери.
– Нет, конечно. Он чужой. Его ищут. Представить не могу, какое горе у матери, потерявшей дитя, – женщина вновь повернулась к Егору. – Милый, раз ты всё ещё здесь, сходи за Леонидом Фёдоровичем. Попроси его, чтоб пришёл. И чемоданчик свой пусть прихватит. И ещё... – Мария Васильевна на секунду задумалась, – вы с Антоном точно никого не видели на берегу? Внимательно смотрели? Обломков не было? Может, они на карбасе шли, да разбился он? Шторм-то какой, – но, чуть помедлив и не дождавшись ответа на свои вопросы, махнула рукой. – Ну, иди же.
– Мам, а как зовут ребёночка? – девочка всё ещё стояла рядом в надежде потрогать малыша.
– Да как мне знать-то? – женщина аккуратно, не поднимая со стола, повертела корзинку. – Записки нет вроде. Может, и не успели ещё имя дать...
– А Леонид Фёдорович придёт и узнает имя?
– Ну что ты! Как же он узнает? Он врач, а не волшебник. Ты, Галюнь, лучше бутылочку найди да молоко подогрей, что со вчера осталось. Младенец, не ровён час, проголодается...
Девочка в испуге ойкнула и пошла за печку, где на одной из полок стояла давно позабывшая свою надобность бутылочка. Гремя посудой, она недовольно ворчала:
– Младенец, младенец, имя не дали, а уже кормить собираются. Всё шиворот-навыворот…
– Её Александрой зовут, – неожиданно подал голос Поль. Сказал он эти три слова тихо, по-особенному кратко, уверенно, отчего у Марии Васильевны ёкнуло в груди.
– Поль, ты чего это? – женщина строго посмотрела на мальчика. – Откуда тебе знать это?! И почему ты решил, что её зовут Александра? Это вообще девочка?
– Предполагаю, что да, – ответил тот и ухмыльнулся.
– Но почём тебе знать-то? Говори, коли ведаешь, а то нет веры твоим словам! – Мария Васильевна села напротив мальчишки, сложив руки перед собой, и пристально посмотрела на него. – Ну, ясно. Сказал бы просто: имя нравится. Эх, Поль! Кабы знать наверняка, так пусть хоть Александрой будет. Я-то не против. А вот сейчас придёт Леонид Фёдорович, осмотрит малышку. После уж разберемся, кого да как… Может, и родителей сыщем, тогда всё и узнаем. Да проверим твою догадку.
– Только не догадка это. Я же правду говорю. Я знаю. У неё уже есть имя, – мальчик опустил голову, словно был повинен в своей убеждённости.
Женщина, в первый момент рассердившись, лишь только вздохнула.
– Ладно тебе, понимаю я, – она положила руку на его голову – то ли чтобы погладить и успокоить, то ли, может, сама искала успокоения в этом жесте.
Поль слегка дёрнул головой, стряхивая с себя руку Марии Васильевны, и всё тем же тоном пробубнил:
– И родителей её вы не найдёте.
От этих, как в тот момент подумалось, до крайности возмутительных и совершенно нелепых слов та взмахнула руками и уже хотела было строго ответить мальчишке, но тому помешала грохнувшая сердитым ветряным порывом уличная дверь. Застучали сапоги, открылась, шурша войлочным подолом, дверь предбанника, впуская двух мужчин. Первым был Егор. Вторым – рослый, наголову выше Егора, Леонид Фёдорович – фельдшер, возрастом немногим моложе маячника.
Вошедшие молча разделись. Егор остался бестолково топтаться у порога кухни, шумно шмыгал носом, то и дело подтирая надоедливые сопли рукавом. А Леонид Фёдорович, подхватив с пола принесённый им сильно истёртый пузатый саквояж, по-хозяйски, походкой, как у видавшего виды моряка, прошёл на кухню. Обведя её взглядом, направился к рукомойнику, где помыл руки, обтёр их висящим рядом полотенцем и подошёл к столу.
Мужчиной он был ещё крепким, с небольшим животиком, с окрашенными серебром коротко стриженными волосами, с глубоко посаженными, всё подмечающими тёмными глазами и острым носом. На его плечи был накинут простенький суконный пиджачок. Этот пиджачок, сколько помнила Мария Васильевна, видел свет уже лет десять, а то и больше, и была таковому долголетию причина – умелые, старательные руки супруги Леонида Фёдоровича – Марфы Ивановны.
Холила и лелеяла супруга фельдшера не только этот пиджак, но и обшивала и обвязывала всех островитян: одни за другими вязала Гале-сорванке рейтузы, не успевающие прожить зиму на крутых ледовых горках, латая и подшивая тулупчики, тулупы, шубки и полушубки, рубахи, юбки и сарафаны, когда руками, а когда строча на дивном аппарате, на заморский лад называемом швейной машинкой. Весь остров был ею одет и обут, и далеко ходить не надо – скатерти, что на кухонном столе, что на столе в комнате, были вязаны ею.
Справедливости ради стоит отметить: вязала и шила и Мария Васильевна.
Или вот взять, к примеру, умершую от страшных колик в том году Татьяну Алексеевну, на пятнадцать лет пережившую своего мужа Сергея Леонидовича. Так вот, она той ещё слыла рукодельницей, и такие вещи выдавала из-под игл, крючков и спиц, что все диву давались. Или супруга Карпухи, бабка Параскевна. Сварливой она слыла женщиной и муженька своего нещадно гоняла, тогда ещё резвого, энергичного, охочего до всякого «сумнительного» (как говаривал он сам) мероприятия. Но было у Параскевны свойство одно, особо ценимое в суровых краях поморов, – хоть бубликом гнутый гвоздь возьмёт, но вгонит его обухом топора в иное бревно, словно безупречно прямую иглу в вату – гладенько, в три удара. Так же и по шитью у неё ладно выходило, да только давно то было, потому и поросло быльём.
– Утро доброе, Мария, – глянув на хозяйку избы, в задумчивости уставившуюся в окно, Леонид Фёдорович, хоть и понимая, что та его сейчас не видит, по привычке вслед за словами кивнул. – Ну? Показывай. Кто тут у тебя больной?
Мария Васильевна медленно отвела от окна взгляд. Можно подумать, за ним сейчас висела не серая морось, где за завесой хоть глаз выколи, а синела залитая солнцем даль. Обернулась и молча кивком указала на корзинку.
Так уж получилось, что фельдшер пришёл в то время, когда её саму терзали беспорядочные, противоречивые во многом мысли: «Да что же это такое-то?! Ну что за мальчишка?! Глупость сказал. И ты веришь? Ну уж нет! Это же смешно! И не глуп он совсем. Да, ребёнок, а потому не придаёт значения своим словам. Мелет чепуху – без умысла, конечно. Грех сердиться. Мальчик хороший. Дочка у меня умница, а про него плохого не скажет. Да ты и без дочкиного мнения прекрасно о том знаешь. Но зачем он говорит всё это? Да ещё так уверенно? Быть не может! Побеседовать с ним? Несомненно, побеседовать. Мальчишка понятливый. Вразумление ему требуется, доброе, со всей чуткостью. Ну а ежели он в самом деле знает что? Не смеши. Откуда бы? Никто не знает, а он что, один такой, особенный? Брось. Балуется парнишка и не более того. Ребёнок же, и ко всему прочему ни отца, ни матери не знавший. Здесь педагогика нужна. Ты педагог, Маша! Не забывай. Ладно, Лёня пришёл. Посмотрим, что он скажет».
– Вот дьявол, Леонид! – нелёгкие, с тревогой размышления тут же выпорхнули из головы, и только сейчас Мария Васильевна вдруг испугалась, что фельдшер с недостаточной осторожностью подошёл к столу, на котором стояла корзинка. – Осторожнее! Бога ради!
– Ты о чём? – спросил он обескураженно.
– О младенце я. В корзинке. Вот.
– Вот так новость. Ребёнок, говоришь? – и, бросив на женщину строгий взгляд, добавил со свойственным всякому медицинскому работнику всё тем же спокойным и неторопливым тоном. – Обязательно осмотреть. Но потом, Маша, расскажешь мне всё.
– Леонид, расскажу всё. Всё, что знаю, – заверила его та.
Постелив на стол одеяло, фельдшер аккуратно распеленал найдёныша, ощупал крохотные ножки и ручки, после чего приложил фонендоскоп к груди малыша, чтобы послушать сердцебиение.
– Девочка совершенно здорова, – заключил мужчина, бережно заворачивая малютку в одеяло.
– Это хорошо, – задумчиво проговорила Мария Васильевна. Но затем, взглянув на врача с подозрением, спросила. – Ты уверен?
Тот даже опешил от столь невпопад заданного вопроса.
– Маша?
– Да о девочке я. Ты уверен, что это девочка?
– Вот уж удивила так удивила, – фельдшер обернулся, бросил обескураженный взгляд на корзинку, словно только сейчас её заметил. Затем повернул голову и с недоумением посмотрел на женщину. – Сама же видела. Девочка это.
– Ну да, ну да. Девочка, – задумчиво повторила Мария Васильевна. Она снова качала на руках вновь запелёнатого ребёнка, как-то растерянно глядя на Леонида Фёдоровича. Молчало и дитя, не мигая, рассматривая женщину своими осоловевшими от недавнего кормления и пасмурного неба глазками.
– Мария… – Егор, стоя у двери, переступал с ноги на ногу. И всё так же, по привычке, мял шапку. По всему – горел нетерпением уйти, если бы не его болезненная застенчивость. – Я уж пойду на берег, поискать бы надо родителей-то, а?
– Да, да, Егор, – с трудом возвращаясь из нелёгких размышлений, ответила та. – Конечно. Хотя, постой, – она обернулась к фельдшеру. – Леонид, тебе бы сходить с Егором. Мало ли отыщете кого, да помощь твоя потребуется.
– Я непременно иду. Егор, жди. Вместе пойдём, – фельдшер прошёл в предбанник, торопливо оделся и, схватив саквояж, открыл дверь.
– Да брось ты портфель свой, – почти шёпотом «прикрикнула» на него Мария Васильевна. – На кой ладан тяжесть этакую с собой таскать по берегу? Возвернёшься ещё.
– Ты права, Маша, – согласился фельдшер, недоумевая, отчего сам до того не додумался. Он поставил саквояж на пол и, сев на корточки, стал рыться в нём, что-то перекладывая оттуда себе в карман. Посчитав, что взял всё, что может потребоваться, если море смилостивится и решит не оставлять младенца сиротой, Леонид Фёдорович встал, открыл дверь и вышел в сени.
Егор поспешил за ним. Даже сквозь закрытую дверь предбанника слышно было, как резко, наотмашь хлопнула от ветра дверь уличная – так иной раз человек от неожиданности или обиды резко захлопывает рот.
Мария Васильевна подошла к столу, бережно положила в корзину младенца и устало присела на скамью.
«Не равён час снова кормить его, а молоко последнее было. Кабы знать наперёд…»
– Галуш.
– Ну что, мам?
– За молоком к Карпухе сбегай, ребёнку кушать надо. Да Поля возьми с собой. Негоже одной по такой погоде под гору ходить.
– Ребёнку… Ребёнку, – эхом повторила девочка. – А имя дать ему не хотите?
– Дадим. И вообще, что ты такое говоришь? Найдём родителей. Они же где-то есть. Ну не может ребёнок, да ещё такая кроха, без родителей! – женщина тяжело вздохнула.
– Всё, давайте бегите к Карпухе. И бидон не забудьте. Вон, за печкой, справа. Скажите ему: рассчитаюсь с ним позже. Некогда мне сейчас.
– Мама! – воскликнула было Галя и тут же спохватилась, переходя на шёпот. – А поди дед Карпуха отлучился куда?
– Знаю я его. В такую-то непогоду он носу за порог не высунет.
– А нам, значит, можно в такую погоду, да? – продолжала недовольствовать девочка.
– Кому-то надо за молоком сходить, Галуша, – Мария Васильевна хотела ещё что-то сказать, но махнула рукой, указывая детям на дверь. – Всё. Бегите.
Девочка, всем недовольная, бурча, проклиная неудобные ей обстоятельства, обмоталась шарфом, накинула фуфайку, поверх неё плащ и, одновременно борясь с пуговицами, вставила ноги в резиновые сапоги на пару размеров больше требуемого. Гремя бидоном и на ходу нахлобучив на голову шапку, выскочила из дома. Хлопнула дверь. Следом, одевшись, безропотно, всегда во всём послушный, вышел и Поль, в отличие от подруги обойдясь с дверью аккуратно.
«Ну что за ребёнок…» – посетовав на дочь, Мария Васильевна вздохнула, села и уставилась на корзинку.
Подумалось о надобности колыбельки, о том, что рукам и другие дела есть. Думалось много ещё чего, но всё больше тревожного, сродни ненастью за окном. Наконец, сложив на столе руки, она опустила на них голову и незаметно для себя забылась сном.
Что Леонид Фёдорович с Егором, что немногим позже Галя с Полем, привычные к лихим замашкам морской вольницы, стойко сопротивляясь ударам ветра и придерживая руками капюшоны плащей, смотря себе в ноги, шли по осклизившейся верхней дороге.
Дорога эта пологими, неторопливыми волнами вилась поверху, не рискуя скатываться по крутому осыпчатому склону, и только немногим дальше, покинув самую макушку горы, решалась наискось, с хитрецой съехать вниз.
Здесь, на просторе нижнего плато, двое мужчин направились к причалу, задумав идти от него вдоль берега в противоположные стороны, пока не встретятся, обойдя таким образом весь остров.
Чуть рассветлело. Могло подуматься, стихия вняла чаяниям островитян и перевела свой гнев с островка на небеса, рвя в клочки, а затем и расшвыривая по сторонам тёмную облачную ткань. Однако осторожное солнце предпочитало поглядывать на этот чумной край мира одним глазом, и то сильно щурясь. Море ещё гомонило, но всё больше набегавшими издали волнами. Те, рождённые в ярости дальних просторов, подобно загнанным лошадям, несли на гребнях пенистые шапки, а вкатываясь в берега острова, оставляли их, обтирая свои воды о береговой песок, и, если обнаруживали камень, охотно отдавали ему причудливой формы и рыжины пенное украшение.
