Kitabı oxu: «Нежный палач»

Глава

Глава 1. Поцелуй, разящий острее ножа

Холод пробирал до костей, но это был не тот спасительный холод, что приносит облегчение в летний зной. Это был холод сырого подвала, пропахшего известкой и железом, холод, который въедался в кожу и заставлял мышцы сводить судорогой, даже когда она не двигалась. Лина очнулась на жестком деревянном стуле, и первое, что она осознала — это полное отсутствие света, лишь тусклый, маслянистый отблеск пробивался откуда-то сверху, выхватывая из мрака очертания каменных стен и ее собственные руки, прикованные к подлокотникам широкими кожаными ремнями.

Голова гудела, и в висках пульсировала тупая боль, заглушающая страх, который, она знала, должен был нахлынуть волной. Но вместо паники в душе росла странная, ледяная пустота. Она попыталась вспомнить, как оказалась здесь, но в памяти зиял черный провал, разорванный лишь отрывками яркого света, криками и запахом озона. Был ли это городской переулок? Или ее собственная квартира? Ответа не было.

Шаги раздались внезапно, хотя Лина могла бы поклясться, что слышала бы приближение по этой мрачной тишине. Но шаги просто возникли — тяжелые, уверенные, с четким ритмом, который отдавался эхом где-то в глубине ее грудной клетки. Они остановились прямо за ее спиной, и она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Воздух вокруг нее как будто сгустился, стал плотным и липким, наполнившись запахом дорогого одеколона с горьковатыми нотками табака и кожи.

— Ты не будешь кричать, — произнес голос. Низкий, бархатистый, с такой уверенной интонацией, что это было даже не утверждением, а констатацией факта, закона природы, который не подлежит обсуждению.

Он медленно обошел стул, и Лина впервые увидела своего палача. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из мрамора — резкие скулы, волевой подбородок, прямой нос с горбинкой и глаза, цвет которых невозможно было определить в этом полумраке. Они казались то ли серыми, то ли холодными, льдисто-голубыми, и в них не было ни капли эмоций. Только спокойствие и абсолютная власть. На нем была безупречно сидящая черная рубашка, расстегнутая на верхние пуговицы, открывающая крепкую шею, и брюки из плотной ткани. Он выглядел не как тюремщик из дешевого боевика, а как дорогой хирург, готовящийся к сложнейшей операции.

— Я не буду кричать, — повторила Лина, и ее собственный голос прозвучал хрипло и слабо, но в нем не было истерики. Это удивило ее саму. Вместо страха она чувствовала странное любопытство, смешанное с ощущением нереальности происходящего.

Мужчина усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он подошел к столу, стоящему у стены, и Лина услышала звон металла. Ее сердце пропустило удар — она ждала щипцов, раскаленного железа, игл. Но когда он повернулся к ней, в его руке была лишь маленькая кисточка с мягким ворсом и пузырек с прозрачной жидкостью.

— Меня зовут Сергей, — сказал он, словно они встретились на светском рауте. — И я задам тебе несколько вопросов. Но сначала... мы должны настроиться на нужную волну.

Он опустился перед ней на корточки, и теперь его лицо оказалось на уровне ее груди. Лина судорожно вздохнула, когда его холодные пальцы, такие же безупречные, как и все в его облике, легли на ее обнаженное плечо. Она даже не заметила, когда он сорвал с нее одежду. На ней осталась лишь тонкая белая майка, которая почти ничего не скрывала, и кожаные ремни врезались в запястья, оставляя покрасневшие следы.

— Ты холодная, — прошептал он, и его дыхание обожгло ее ключицу. — Я согрею тебя.

И он начал водить кисточкой по ее руке. Жидкость была теплой, почти горячей, и от нее по телу разбегались мурашки. Движения были медленными, круговыми, он выписывал ею замысловатые узоры от плеча до локтя, затем перешел на шею, оставляя на коже влажные, блестящие дорожки. Лина зажмурилась, пытаясь бороться с этим ощущением. Это было неправильно. Он должен был причинять боль, но вместо этого каждое прикосновение мягкого ворса посылало в ее мозг сигналы чистого, ничем не замутненного удовольствия.

— Что ты хочешь узнать? — выдохнула она, пытаясь вернуть себе контроль.

— Всё, — просто ответил он, и его голос стал глубже. — Но позже. Сейчас я хочу, чтобы ты чувствовала. Только это.

Он отложил кисточку в сторону и теперь касался ее голыми пальцами. Кончики его пальцев скользили по влажной от жидкости коже, очерчивая контур ключицы, спускаясь ниже, к вырезу майки. Он не торопился. Каждое его движение было выверенным, точно просчитанным. Он словно читал ее тело, как открытую книгу, изучая каждую реакцию, каждый вздох. Когда его палец на мгновение задержался у основания ее горла, чувствуя бешеный пульс, Лина непроизвольно дернулась, и ремни натянулись.

— Тише, — приказал он, и в этом слове было столько силы, что она замерла. Его глаза встретились с ее взглядом, и впервые она увидела в них что-то живое — не огонь, но тлеющие угли. — Если ты будешь бороться, я сделаю больно. Если расслабишься... я подарю тебе то, о чем ты не смела мечтать.

Он наклонился ниже, и его губы коснулись ее плеча. Поцелуй был легким, почти невесомым, но от него по спине пробежал электрический разряд. Затем он снова поцеловал ее, чуть сильнее, чуть настойчивее, и его язык скользнул по влажной от жидкости коже, пробуя ее на вкус. Лина невольно выгнулась ему навстречу, и это движение, предательское и откровенное, заставило ее щеки залиться краской стыда.

— Видишь? — прошептал он ей в шею, и его голос вибрировал, отдаваясь гулким эхом в самых потаенных уголках ее сознания. — Тебе это нравится. Твое тело знает, что ему нужно, даже если твой разум пытается отрицать.

Сергей выпрямился и встал за ее спиной, положив тяжелые ладони ей на плечи. От его рук исходил жар, и Лина почувствовала, как ее собственная кожа начинает пылать под его прикосновениями. Он начал массировать ее плечи, находя узлы напряжения и разминая их с удивительной нежностью. Его большие пальцы двигались по лопаткам, спускаясь ниже, к позвоночнику, и от каждого нажатия по телу разливалась сладкая истома. Она слышала его ровное дыхание у себя за ухом, чувствовала запах его кожи, и это сводило ее с ума больше, чем любая пытка.

— Почему ты не пытаешь меня? — спросила она, и ее голос дрогнул. — Где инструменты? Где... боль?

— Боль — это примитивный инструмент, — ответил он, и его руки на мгновение замерли. Он наклонился так близко, что его губы почти касались ее уха. — Боль ломает, но не убеждает. Она порождает ненависть и желание мести. Я же хочу, чтобы ты полюбила меня. Чтобы ты отдала мне все свои тайны не из страха, а из голода. Из жажды, которую утолить могу только я.

Эти слова прозвучали как приговор. Как обещание чего-то запретного и бесконечно желанного. Лина почувствовала, как где-то внизу живота затягивается тугой узел. Она ненавидела этого человека, этого палача в дорогой рубашке, который говорил о любви, держа ее в цепях. Но в то же время ее тело предательски отзывалось на каждое его слово, на каждое прикосновение.

Его руки скользнули с ее плеч вниз, по внутренней стороне рук, и она вздрогнула, когда его ладони накрыли ее запястья поверх ремней. Он сжимал их не сильно, но достаточно уверенно, чтобы она почувствовала его власть. Он наклонил голову, и его горячее дыхание коснулось ее шеи с другой стороны.

— Скажи мне, Лина, — произнес он, и в его голосе появилась хрипотца. — Тебя когда-нибудь целовали так, чтобы ты забыла, кто ты?

Не дожидаясь ответа, он прикусил ее мочку уха. Легко, почти невесомо, но это вызвало у нее судорожный вздох. Его язык прошелся по краю уха, дразня, обещая больше, и Лина выгнулась на стуле, насколько позволяли ремни. Стыд смешивался с острым, почти болезненным наслаждением. Она хотела, чтобы он остановился. И она хотела, чтобы он никогда не останавливался.

— Почему? — прошептала она, и в этом вопросе было столько же отчаяния, сколько и мольбы. — Почему ты делаешь это со мной?

Сергей выпрямился, и в его глазах снова зажглись те тлеющие угли. Он смотрел на нее сверху вниз, и на его губах играла легкая, понимающая усмешка. Он взял ее за подбородок, заставив поднять голову и встретиться с ним взглядом. Его пальцы были прохладными и уверенными.

— Потому что ты особенная, — сказал он, и в его словах слышалась абсолютная правда. — Тебя нельзя сломать болью. Тебя можно только... расплавить. Медленно. По капле. Так, чтобы ты сама захотела стать моей.

Он наклонился, и его губы встретились с ее губами. Поцелуй был глубоким и властным. Его язык проник в ее рот с дерзкой настойчивостью, исследуя, требуя, завоевывая. Он целовал ее с такой страстью, что у Лины перехватило дыхание, а перед глазами поплыли круги. Это был не просто поцелуй — это было обещание мучительного блаженства. Он пах опасностью и горечью, и в то же время в нем была сладость, от которой кружилась голова.

Когда он оторвался от нее, Лина с трудом переводила дыхание, чувствуя, как дрожат ее колени. Ремни на запястьях казались сейчас единственным, что удерживало ее на этом стуле, в этом подвале, в этой реальности. Она смотрела на него затуманенным взглядом, и в ее глазах больше не было страха. Только жгучее, всепоглощающее любопытство и желание, которое она отчаянно пыталась подавить.

— Ты будешь умолять меня о продолжении, — произнес он, и его голос прозвучал как ледяной шепот. — Не сегодня. Но скоро. Ты будешь умолять меня целовать тебя снова. Будешь умолять о наказании.

Он отпустил ее подбородок и медленно отступил в тень, оставляя ее одну в полумраке подвала, с бешено бьющимся сердцем и влажными от поцелуя губами. Лина закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, но в голове был лишь хаос из образов, запахов и ощущений. Она все еще чувствовала прикосновения его пальцев на своей коже и вкус его губ на своих. Она ненавидела его за эту слабость. И она жаждала его снова.

Глава 2. Вкус твоей слабости

Шаги затихли, оставив после себя лишь звонкую, давящую тишину, в которой Лина слышала собственное дыхание — прерывистое, слишком громкое, словно она бежала марафон. Она сидела неподвижно, ощущая, как кожаные ремни впиваются в запястья, и пыталась собрать разбегающиеся мысли в одну цельную картину. Но картинка не складывалась: слишком яркими были отпечатки его пальцев на её плечах, слишком живым — вкус его губ, смесь горечи табака и чего-то сладкого, неуловимого, от чего до сих пор кружилась голова.

Лина дёрнула руками, проверяя прочность оков, — стальные пряжки даже не скрипнули. Тогда она попробовала пошевелить ногами, и с удивлением обнаружила, что лодыжки свободны. Странно. Почему он не приковал её полностью? Или ему было настолько всё равно, сбежит она или нет? Или же он знал: она никуда не побежит, потому что какая-то часть её уже не хотела уходить?

Эта мысль ударила острее пощёчины. Лина зажмурилась, прикусила губу до солёного привкуса крови, чтобы прогнать наваждение, но перед глазами всё равно стояло его лицо — резкие скулы, тлеющие угли зрачков, холодная усмешка, которая обещала рай и ад одновременно. Она ненавидела его за эту власть, за то, что он превратил её страх в топливо для желания. И больше всего она ненавидела себя за то, что её тело всё ещё помнило тепло его рук и просило повторения.

Прошло, наверное, около часа, хотя в этом подвале время текло иначе — тягуче, вязко, как расплавленный воск. Лина уже почти привыкла к полумраку, когда снова раздались шаги. Теперь они были медленнее, даже ленивее, и в них слышалась уверенность хищника, который знает, что жертва никуда не денется.

Сергей появился из тени бесшумно, словно материализовался из самого мрака. В руках он держал поднос, на котором стояла хрустальная ваза с водой и длинное, изящное гусиное перо — белое, с идеально заострённым кончиком. Никаких инструментов пытки, лишь предметы, способные дарить наслаждение или, по крайней мере, так казалось.

— Ты, наверное, хочешь пить, — сказал он, ставя поднос на край стола, и его голос звучал почти заботливо. — Но сначала я хочу, чтобы ты ответила на один вопрос. Всего один.

Лина подняла голову, встречая его взгляд. Внутри неё боролись гордость и животный страх, но она заставила себя говорить ровно:

— Задавай.

— Ты помнишь, как попала сюда? — спросил он, и в его тоне не было угрозы, лишь искреннее любопытство.

— Нет, — честно ответила она. — Память пуста. Я помню только вспышку света, шум... и запах озона. Как перед грозой.

Он кивнул, словно этот ответ полностью устроил его. Затем взял перо и, не спеша, подошёл к ней. Лина инстинктивно отпрянула, насколько позволяли ремни, но он лишь усмехнулся и опустился перед ней на колени, оказавшись с ней на одном уровне.

— Хорошо, — протянул он, и его дыхание коснулось её обнажённого живота, потому что майка задралась, открывая полосу кожи между пупком и резинкой джинсов. — Тогда мы будем вспоминать вместе. Не головой, а телом.

Он провёл пером по её ключице, и она вздрогнула — кончик оказался удивительно нежным, почти ласковым, но в то же время острым, оставляющим едва заметную красную полоску. Затем Сергей окунул перо в вазу с водой и снова коснулся её кожи, на этот раз ниже — по центру груди, туда, где через тонкую ткань майки проступал контур соска.

Лина судорожно вздохнула, когда холодная капля скатилась по разгорячённой коже, и её сосок немедленно отвердел, отзываясь на контраст температур. Сергей заметил это, и его взгляд потемнел.

— Как чувствительно, — прошептал он, и в его голосе проскользнула хриплая нотка одобрения. — Твоё тело говорит громче любых слов. Скажи мне, Лина, когда тебя в последний раз трогали с такой нежностью?

— Не помню, — выдохнула она, и это была чистая правда. В её жизни было много мужчин, но ни один не смотрел на неё так, словно она была произведением искусства, которое нужно изучать до последней линии.

— Тогда я напомню тебе, что значит быть желанной, — произнёс он, откладывая перо в сторону и прикасаясь к ней ладонью. Его рука легла на её живот, чуть выше пупка, и он медленно повёл вниз, пальцы скользнули под край джинсов, но не проникли дальше, лишь дразняще очертили линию белья.

Лина выгнулась дугой, сдерживая стон, и ремни натянулись до предела. Ей казалось, что его пальцы обжигают, что они оставляют на коже невидимые клейма, которые не смоет ни одна вода. Он не спешил. Его движение было настолько медленным, что каждая секунда растягивалась в вечность, и она чувствовала, как влага собирается внизу живота, как каждая клетка её тела кричит о том, чтобы он пошёл дальше.

— Ты уже мокрая, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение, произнесённое с той же интонацией, с какой он сказал «ты не будешь кричать». — Я чувствую это по твоему дыханию, по тому, как дрожит твоя кожа. Ты хочешь, чтобы я коснулся тебя там. Ты хочешь, чтобы я освободил тебя от этой пытки ожидания.

— Нет, — выдавила она, но слово прозвучало жалко и неубедительно, потому что её бёдра сами собой приподнялись ему навстречу.

— Нет? — переспросил он, и его бровь насмешливо изогнулась. — Тогда докажи мне это. Скажи, что я тебе безразличен. Скажи, глядя мне в глаза, что ты не чувствуешь этого огня.

Лина открыла рот, чтобы бросить ему в лицо ненависть, выплюнуть проклятие, но вместо этого из горла вырвался лишь прерывистый вздох, потому что его свободная рука легла на её грудь, накрывая майку, и большой палец начал выписывать круги вокруг соска, не касаясь его, лишь дразня, лишь разжигая.

— Я... я чувствую, — прошептала она, сдаваясь под напором этого ощущения. — Но это не значит, что я хочу.

— Лжёшь, — выдохнул он ей в губы, не целуя, но почти касаясь. — Твоя киска говорит иначе. Я знаю, она пульсирует сейчас, наливается жаром, и ты мечтаешь, чтобы я снял с тебя эти джинсы и прикоснулся к твоему клитору так, чтобы мир перевернулся.

От его слов по телу пробежала судорога, и Лина застонала — громко, отчаянно, забыв о гордости. Её тело предало её окончательно, и она чувствовала, как влага пропитывает бельё, как каждый его шёпот отзывается пульсирующей волной в самой глубине.

Сергей удовлетворённо улыбнулся, и в этой улыбке было торжество, но не жестокое, а скорее нежное, почти благодарное. Он убрал руку с её груди и, наклонившись, коснулся губами её живота — чуть выше пупка. Поцелуй был лёгким, почти целомудренным, но от него внутри разлилось пламя. Затем он поцеловал её снова, ниже, прямо над краем джинсов, и его язык скользнул по горячей коже, пробуя её на вкус.

— Ты сладкая, — прошептал он, поднимая голову, и в его глазах горели те самые тлеющие угли. — Я хочу пробовать тебя везде. Но не сегодня. Сегодня я лишь покажу тебе, что возможно, если ты перестанешь бороться.

Он поднялся, взял вазу с водой и медленно, наклоняя хрустальный сосуд, полил тонкую струю воды прямо на её майку, в район груди. Ткань мгновенно намокла и стала прозрачной, облегая каждый изгиб, каждый затвердевший сосок. Холод воды обжёг кожу, но тело уже горело, и этот контраст лишь усилил ощущения. Лина зажмурилась, чувствуя, как капли стекают по животу, проникают под джинсы и холодит уже и без того влажную плоть.

— Ты дрожишь, — констатировал он, и в его голосе звучала нежность, от которой у неё сжималось сердце. — Ты не замерзаешь, ты сгораешь. Я вижу это.