Kitabı oxu: «Не оборачивайся»

Глава 1. Шпагат судьбы, или Как не надо умирать в двадцать пять

Стигия, 1996 год. Октябрь. Городок, в котором даже голуби срали как-то устало, без огонька.

Если вы когда-нибудь видели карту мира и думали: «А нет ли где-нибудь места, где время течёт чуть медленнее, люди чуть тупее, а проблемы чуть глобальнее, чем в соседнем дворе?» — вот вам Стигия. Добро пожаловать. Население — ровно столько, чтобы все друг друга знали, но недостаточно, чтобы кто-то вызвал нормальную скорую вовремя.

В одном из домиков на Кленовой улице — да, улице, где клёнов было ровно два, и те лысые — жила семья. Папа, мама, сын четырёх лет от роду и дочь, которой было шесть месяцев и шесть дней. Шесть дней. Потому что в Стигии даже возраст считали с точностью до суток, как будто тут, блядь, аэропорт, а не колыбель.

Элиза — двадцать пять лет, каштановые волосы, собранные в пучок на затылке так туго, что, казалось, её лицо вот-вот улетит назад, как воздушный шарик на ветру. Любящая жена. Заботливая мать. Женщина, которая гладила детские ползунки с такой нежностью, будто это были по меньшей мере папские энциклики.

Дариус — двадцать восемь лет, детдомовский, широкоплечий, с вечным выражением лица человека, который только что узнал, что завтра снова на работу. Работяга. Не из тех, кто говорит «я устал», а из тех, кто просто молча пьёт... э-э-э... компот. Да. Компот. Из гранёного стакана. И смотрит в одну точку на стене, где когда-то висела полка.

Вот и сейчас.

Дариус сидел в кресле перед телевизором. Экран показывал какую-то передачу про то, как бабка из соседнего района тридцать лет выращивает кабачки размером с ребёнка. Дариус моргнул. Ещё раз моргнул. Третий моржок получился уже с закрытыми глазами, и голова его начала клониться вбок, как у пьяного голубя на проводах.

— М-м-м, кабачки... — пробормотал он, и это было последнее осмысленное слово на ближайшие... ну, как пойдёт.

Наверху, в детской, сопел Виктор. Четыре года, сопатый нос, одеяло натянуто до подбородка, рядом — пластмассовый динозавр без хвоста. Хвост был отгрызен три дня назад. Виктор утверждал, что это сделал «злой дядя из шкафа». Дариус тогда проверил шкаф. Злого дяди не обнаружил. Зато обнаружил там свой второй носок за 2014 год. Мистика.

В колыбели спала Аллерия. Шесть месяцев и шесть дней. Розовая, крохотная, с кулачками размером с грецкий орех. Сопела. Пускала слюни. Была абсолютно, кристально, охуенно счастлива, как может быть счастлив только человек, который ещё не знает, что такое ипотека и очереди в МФЦ.

А Элиза была в подсобке. Стирала.

Нет, серьёзно. В 1996 году, в мире, где магия существует, где можно было щёлкнуть пальцами и высушить бельё, Элиза стирала. Руками. Из машинки. Потому что, цитирую: «Магическая сушка портит ткань, Дариус, я тебе сто раз говорила». Дариус не говорил. Дариус вообще в этот момент уже видел третий сон про кабачки.

Элиза достала мокрые ползунки, отжала их с выражением лица палача, вешающего последнего осуждённого, и сложила в тазик. Тазик был жестяной, синий, с надписью «СССР» на дне. Откуда он взялся в 1996-м — загадка, которую не разгадает ни один маг, ни один учёный, ни один, блядь, детектив.

Она вытерла руки о фартук. Посмотрела наверх.

«Проверю детей», — подумала Элиза.

И пошла наверх.

Лестница скрипела. Каждая ступенька — как маленький старик, которого наступили на мозоль. Элиза поднялась, прошла мимо комнаты Виктора — спит, хорошо, динозавр на месте, хвост не отрастает — и толкнула дверь в детскую Аллерии.

И замерла.

У колыбели стоял он.

Высокий. Слишком высокий для комнаты с потолками два сорок. Черты лица — как будто кто-то слепил человека из воска, а потом вспомнил, что забыл добавить эмоции, и добавил одну. Ухмылку. Глаза — янтарные. Не жёлтые. Не оранжевые. Янтарные. Как у кота, который только что скинул вашу любимую кружку со стола и теперь наблюдает, как вы будете реагировать.

Керрот. Высший демон. Существо, чьё имя в определённых кругах произносили шёпотом, а в других — не произносили вообще, потому что язык отсыхал.

Он склонился над колыбелью. В его руке — нет, не в руке, в лапе, потому что пальцы у него были на сустав длиннее, чем надо, — была склянка. Тёмная, густая жидкость капала из неё прямо в рот спящей Аллерии. Кровь. Демоническая кровь. Густая, как сгущёнка, если бы сгущёнка была сделана из чистого, концентрированного пиздеца.

Аллерия не плакала. Аллерия глотала. Во сне. Как будто это было молочко, а не субстанция из нижних слоёв преисподней.

Керрот улыбался.

Ничего не говорил. Просто улыбался. Как продавец-консультант, который наблюдает, как ты пытаешься собрать шкаф из ИКЕА без инструкции. С лёгким, блядь, превосходством.

Элиза поставила тазик. Аккуратно. Тихо. Жестяное дно не звякнуло.

Она сделала шаг.

Ещё один.

Её глаз зацепился за пол. Лужа. Тёмная, вязкая, блестящая в свете ночника. Кровь Керрота капала не только в колыбель — она капала и на пол. Щедрыми такими, блядь, каплями. Как будто демон тут не ритуал проводил, а гранат чистил.

Элиза сделала ещё один шаг.

Нога попала в лужу.

И дальше — дальше произошло то, что потом, в хрониках Стигии, назовут «самой нелепой смертью от демона высшего ранга за всю историю наблюдений».

Элиза поехала. Ноги разъехались в стороны — плавно, красиво, как у гимнастки на Олимпиаде. Бедра опустились. Спина выпрямилась. Руки взметнулись вверх, пытаясь ухватиться хоть за что-то.

Шпагат.

Полный. Продольный. Идеальный. Такой, за который в спортивной школе ставят пятёрку, а в жизни — ставят крест.

Затылок Элизы встретился с углом комода.

Тук.

Не громко. Не драматично. Просто — тук. Как будто кто-то положил книгу на полку.

И Элиза упала. Глаза открыты. Рот чуть приоткрыт. В них — удивление. Не страх. Не боль. Именно удивление. Как у человека, который только что понял, что забыл выключить утюг, но уже поздно.

Керрот моргнул.

Его янтарные глаза расширились. Ухмылка сползла. Он посмотрел на тело. Посмотрел на лужу крови. Посмотрел на шпагат. Снова на тело.

— ...Что? — сказал он. Вслух. Впервые за вечер. Голос у него был как гравий в блендере.

Он наклонился. Посмотрел на Элизу. Посмотрел на угол комода. Посмотрел на лужу.

— Ты серьёзно? — спросил Керрот у трупа. — Ты серьёзно только что...

Труп не ответил. Труп был занят тем, что был трупом.

Керрот выпрямился. Его лицо дёрнулось. Не от злости. От стыда. От глубочайшего, экзистенциального, всепоглощающего стыда демона высшего ранга, который планировал великий ритуал, армию сосудов, тёмное будущее, а вместо этого стал свидетелем того, как женщина убила себя, поскользнувшись на его крови и сев на шпагат.

— Это... это не войдёт в хроники, — пробормотал он. — Никто не узнает. Никогда.

Пауза.

Он посмотрел на колыбель. Аллерия спала. Кровь была влита. Ритуал завершён.

Керрот щёлкнул пальцами.

И комната загорелась.

Не вспыхнула. Не взорвалась. Загорелась. Медленно, вдумчиво, как будто огонь тоже был в шоке от произошедшего и хотел всё как следует обдумать. Пламя поползло по шторам, по обоям, по коврику с уточками.

— Страховки нет, — сказал Керрот в пустоту. Не то чтобы это было важно. Но почему-то именно эта мысль пришла ему в голову. — Ну и похуй. Горите.

И он исчез. Просто — был и нет. Как стажёр в пятницу в 16:59.

Внизу, в кресле, Дариус видел сон. Кабачки. Огромные. Они летели на него, как бомбардировщики, и кричали: «Подпишись на канал!»

А потом запах.

Гарь. Не «ах, кто-то жарит лук». А настоящая, едкая, блядь-что-происходит гарь. Треск. Сверху. Как будто кто-то ломает сухие ветки. Много сухих веток. Одновременно.

Дариус открыл один глаз.

— М-м-м...

Треск стал громче. Запах — гуще. Телевизор показывал помехи.

Дариус открыл второй глаз. Встал. Кресло скрипнуло. Он оглянулся на кухню. Пусто. Ничего не горит. Холодильник гудит. На столе — недопитый стакан компота.

А потом — плач.

Тонкий, надрывный, младенческий плач. Сверху.

Дариус побежал.

Лестница. Ступеньки. Дверь детской. Он распахнул её и получил волну жара в лицо, как в бане, только вместо пара — дым и оранжевое зарево.

Колыбель горела. Не вся — край. Уголок одеяла. Но Аллерия орала. Орали так, как орут только младенцы, которых разбудили посреди ночи и сунули в горящую комнату.

— Доча! Доча, я здесь!

Дариус схватил Аллерию. Прижал к груди. Она вцепилась кулачками в его рубашку. Горячая. Не обожжённая — просто горячая. От жара. От страха.

Он вылетел в коридор. Комната Виктора. Дверь. Пинком.

— Витя! Витя, блядь, вставай!

Виктор вскочил. Четыре года. Глаза как блюдца. Динозавр выпал из рук.

— Папа?..

— Слушай меня. Слушай внимательно. — Дариус присел. Сунул Аллерию в руки сыну. Маленькие ручки. Шесть килограммов чужого ребёнка. — Держи сестру. Крепко. Беги на улицу. Прямо. Не останавливайся.

— Папа, а ты...

— Не оборачивайся, — сказал Дариус. Голос у него был такой, что Виктор, четырёхлетний, сопатый, с динозавром без хвоста, кивнул. Как взрослый. Как солдат. — Что бы ты ни услышал. Не оборачивайся. Беги.

Виктор побежал. Аллерия орала у него на руках. Его маленькие ноги топали по лестнице. Бум-бум-бум. Бум-бум-бум.

А Дариус побежал обратно. В огонь.

Он искал Элизу.

Он звал её. Кричал. Имя срывалось с губ и тонуло в треске пламени. Дым лез в глаза, в горло, в лёгкие. Он кашлял, спотыкался, обжигал руки о дверные косяки.

И нашёл.

В детской. Там, где только что стояла колыбель. Там, где только что был коврик с уточками.

Элиза горела.

На стене.

В шпагате.

Прибитая — нет, не прибитая. Прилипшая. К обугливающимся обоям. Ноги в стороны. Руки опущены. Голова набок. Огонь лизал её силуэт, как художник, который дорисовывает последние штрихи.

Дариус застыл.

Рот открыт. Глаза сухие — слёзы испарялись раньше, чем успевали появиться. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Жена. Стена. Шпагат. Огонь. Жена. Стена. Шпагат. Огонь.

И тогда он увидел его.

За огнём. За дымом. За стеной пламени, которая отделяла живых от мёртвых. Керрот стоял и смотрел. Янтарные глаза. Ухмылка. Не широкая. Тихая. Удовлетворённая. Как у человека, который только что поставил последнюю фигуру в шахматную партию и ждёт, пока соперник осознает мат.

Они встретились взглядами.

Две секунды. Три. Пять.

Дариус узнал. Не лицо. Не глаза. Что-то другое. Что-то из детства. Из детдома. Из тёмных ночей, когда воспитательница уходила, а в углу спальни шевелилась тень, которой не должно было быть.

— Ты, — выдохнул Дариус.

Керрот наклонил голову. Как собака, услышавшая кличку.

И исчез.

Просто — растаял. Как дым. Как сон. Как надежда на страховую выплату.

Дариус стоял ещё секунду. Две. Три.

Потом повернулся и побежал. Вниз. На улицу. К детям.

Потому что мёртвых не вернёшь. А живых — надо спасать. Даже если живые весят шесть килограммов, орут как резаные, и им всего шесть месяцев и шесть дней.

На улице Виктор стоял босиком на холодном асфальте. Аллерия у него на руках. Она уже не орала. Просто икала. Тихо. Ритмично. Как маленький, сломанный метроном.

Виктор не обернулся.

Даже когда дом за спиной рухнул. Даже когда крыша провалилась внутрь с гулом, от которого содрогнулась земля. Даже когда искры взлетели в октябрьское небо, как дешёвый фейерверк на дне рождения, на который тебя не позвали.

Он не обернулся.

Папа сказал не оборачиваться.

А Дариус вышел из дыма. Обожжённый. Кашляющий. С рубашкой, тлеющей на плечах. Он подошёл к сыну. Положил руку ему на голову. Маленькую, четырёхлетнюю голову.

— Молодец, — сказал он. Хрипло. Как будто голосовые связки пропустили через наждачку.

Виктор поднял глаза.

— Папа. А мама?

Дариус молчал.

Долго.

Потом присел. Обнял обоих. Аллерию — в одну руку. Виктора — в другую. Прижал. Крепко. Так крепко, как может прижать человек, у которого только что сгорела жизнь, а осталась — вот эта. Две пары рук. Две пары глаз. И одна чёрная «Импала» шестьдесят седьмого года на парковке у дома. Которую он купил в кредит. Которую ещё не выплатил. Которая теперь была всем, что у них было.

— Мамы больше нет, Витя, — сказал Дариус.

Виктор моргнул.

— А она... она хотя бы не мучилась?

Дариус вспомнил шпагат. Угол комода. Тихий тук.

— Нет, — сказал он. — Не мучилась.

Это была ложь. Но четырёхлетнему ребёнку, стоящему босиком на холодном асфальте с младенцем на руках, нужна была именно эта ложь.

Ночь пахла гарью. Аллерия икала. Где-то вдалеке завыла сирена — пожарные. Слишком поздно. Как всегда в Стигии.

А над ними, в небе, среди искр и дыма, на секунду мелькнули два янтарных глаза.

И улыбнулись.

Конец первой главы.

Продолжение следует. К сожалению.

Глава 2. Вервульф, мост, пятнадцать сальто и один очень мёртвый парень

Восемнадцать лет.

Восемнадцать лет — это, блядь, много. Это шесть тысяч пятьсот семьдесят дней. Это примерно двести тридцать четыре тысячи часов. Это достаточно времени, чтобы маленький мальчик с динозавром без хвоста превратился в двадцатидвухлетнего парня с щетиной, синяками под глазами и выражением лица человека, который гуглит «как убить оборотня» в три часа ночи, пока сосед по мотелю долбит в стену и орёт: «ТИШЕ, СУКА, ЛЮДИ СПЯТ».

А маленькая девочка, которая икала на руках брата, стала восемнадцатилетней студенткой. Аллерия. Красивая. Скромная. С косой до поясницы и глазами цвета крепкого чая. Одарённая — в том смысле, что магия в ней сидела, как заноза в заднице: ты её не видишь, но она есть, и периодически напоминает о себе неприятным покалыванием.

Она не знала. Никто не знал. Ни Дариус, ни Виктор, ни преподаватели в магической школе, которую Аллерия закончила с отличием и тут же поступила в институт. Нормальный. Обычный. С расписанием, столовкой и вахтёршей, которая смотрит на тебя как на личное оскорбление.

Аллерия хотела нормальности. Не охоты. Не монстров. Не папы, который уезжает на три недели и возвращается с ожогами и фразой: «Не спрашивай». Она хотела лекции, конспекты, кофе из автомата за сорок рублей и парня, который не знает, что такое серебряный кол.

И у неё был такой парень.

Имя его мы не узнаем. Не потому что это тайна. Не потому что это сюжетный ход. А потому что он был настолько никаким, что даже автор книги не потрудился запомнить. Пусть будет... ну... Он. Просто Он. С большой буквы. Как будто это титул. Как будто это, блядь, Папа Римский, а не студент третьего курса, который коллекционирует наклейки от жвачек и считает себя «глубокой личностью», потому что прочитал одну книгу Коэльо.

Но мы его не забудем. Обещаю. Он заслужил. Тем, как он умер.

Но это потом. А пока — пока был вторник.

Вторник. Четырнадцать ноль-три. Аллерия сидела в аудитории на третьей парте и слушала лекцию по «Основам магической этики». Преподаватель — лысый мужик в свитере с оленем — монотонно бубнил о том, что нельзя превращать однокурсников в жаб без письменного согласия. Аллерия рисовала в тетрадке котиков.

И тут за окном раздался звук.

Не просто звук. Звук. Рёв. Рык. Утробный, механический, пропитанный бензином и тестостероном рык двигателя, который не меняли с 1967 года и менять не собирались, потому что «он и так работает, отвали».

Чёрная «Импала». Шестьдесят седьмой год. Та самая.

Аллерия выглянула в окно. Машина стояла прямо на газоне. На клумбе. На её клумбе. Той, где она в сентябре посадила маргаритки. Из-под колёс торчали раздавленные лепестки, как маленькие белые пальчики, показывающие средний палец.

Из машины вышел Виктор.

Двадцать два года. Кожанка. Джинсы. Щетина трёхдневная. Под глазами — круги, как будто он не спал с момента последнего затмения. В руках — бумажный стаканчик кофе и выражение лица человека, который ехал четыреста километров и по дороге дважды чуть не уснул.

Он посмотрел на окно третьего этажа. Помахал.

Аллерия помахала в ответ. Медленно. Как человек, который машет тонущему кораблю и понимает, что сейчас придётся плыть.

— Простите, — сказала она лысому мужику в свитере. — Мне нужно... семейные обстоятельства.

— А зачётная работа?

— Семейные. Обстоятельства.

Она вышла. Не побежала. Вышла. Спокойно. С достоинством. С тетрадкой с котиками под мышкой.

А потом, за углом здания, побежала.

— Ты чего припёрся? — спросила Аллерия, не здороваясь. Она села на пассажирское сиденье «Импалы». Внутри пахло кожей, бензином и чем-то, что Виктор, вероятно, назвал бы «мужским ароматом», а любой нормальный человек назвал бы «запах старой тряпки, пропитанной машинным маслом».

Виктор сел за руль. Отхлебнул кофе. Поморщился.

— Папа пропал.

Пауза.

— Когда?

— Шесть дней назад. Уехал на дело. Вервульф. Мостовик.

— Кто?

— Вервульф, который сбрасывает людей с моста, — сказал Виктор так, будто это было абсолютно нормальное словосочетание. — В Гарренвуде. Третий случай за месяц. Папа поехал разбираться. И всё. Телефон выключен. «Импала» его не здесь, он на своей поехал, на пикапе. Вещи не забрал. Ничего.

Аллерия молчала. Смотрела на брата. На его руки — сбитые костяшки, пластырь на большом пальце. На его глаза — красные, невыспавшиеся. На кофейный стаканчик, из которого торчала трубочка, зажёванная зубами.

— И ты хочешь, чтобы я...

— Поехала со мной. Помогла найти.

— Витя.

— Аллерия.

— У меня зачёт в пятницу.

— У нас папа пропал, Аллерия.

— А у меня зачёт, Витя. По магической этике. Если я его не сдам, меня отчислят. А если меня отчислят, мне не дадут общагу. А если мне не дадут общагу, мне придётся снимать квартиру. А снимать квартиру — это, знаешь ли, деньги. Которых у нас, как ты помнишь, нет, потому что папа потратил последние на...

— На серебряные пули и соль, да, я помню.

— ...на хозяйственные нужды, да.

Виктор повернулся к ней. Посмотрел. Тем самым взглядом. Тем самым, детдомовско-дариусовским взглядом, от которого хотелось одновременно дать ему пощёчину и обнять.

— Шесть дней, Аллерия. Он не выходил на связь шесть дней.

Она закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

— Ладно. Но если я пропущу зачёт, ты будешь писать мою курсовую.

— Договорились.

— И ты не будешь слушать в машине тот свой... как его... «охотничий плейлист».

— Это классика рока.

— Это «Ария» на повторе три часа подряд, Витя.

— Это классика рока, — повторил он с достоинством человека, который защищает диссертацию.

Аллерия пристегнулась.

— Поехали. Но если мы умрём, я тебя убью.

Гарренвуд. Три часа езды от Стигии. Городок, который выглядел так, будто его проектировал человек, ненавидящий прямые углы. Кривые улочки. Кривые дома. Мост.

Мост был главный. Мост был проблема. Старый, каменный, с перилами, которые доходили до бедра, и табличкой: «Мост построен в 1847 году. Не прыгать. Не мусорить. Не кормить вервульфов».

Последний пункт был дописан от руки. Маркером. Недавно.

— Серьёзно? — Аллерия показала на табличку.

— Серьёзно, — кивнул Виктор. — Местные пытались. Не помогло.

— А кто, блядь, кормит вервульфов на мосту?

— Ты удивишься.

Они припарковались. Вышли. Воздух пах рекой, сыростью и чем-то ещё. Чем-то мускусным. Животным. Как будто кто-то вылил ведро мокрой собаки на асфальт и оставил на солнце.

— Следы, — сказал Виктор. Присел. Провёл пальцем по царапинам на парапете. Глубокие. Четыре борозды. Когти. — Свежие. Ночные. Он тут был часов шесть назад.

— И что он делает? Просто... сбрасывает людей?

— Просто сбрасывает людей. Хватает, поднимает, бросает. Как мячик. Как... — Виктор задумался. — Как бабушка на рынке, которая кидает помидоры в пакет. С тем же выражением лица.

— У вервульфа нет выражения лица. У него морда.

— Вот. С тем же выражением морды.

Аллерия посмотрела на мост. На реку внизу. Тёмная. Быстрая. Холодная, как сердце бывшей.

— Папа нашёл что-то? До того как пропал?

— Не знаю. Поэтому нам надо найти его вещи. Он остановился в мотеле у въезда. «Спящий кабан».

— Название мотеля — «Спящий кабан»?

— Название мотеля — «Спящий кабан».

— Я ненавижу этот город.

Мотель «Спящий кабан» оправдывал название. Внутри пахло так, как пахнет кабан. Спящий. То есть — тепло, мускусно и с нотками отчаяния. На ресепшене сидела женщина лет шестидесяти с причёской, которая выглядела как гнездо, в котором кто-то умер.

— Комната четырнадцать, — сказала она, не поднимая глаз. — Ваш отец съехал три дня назад. Вещи оставил. Сказал: «Если придут дети — отдайте».

— У нас нет других родственников, — пробормотал Виктор.

— Мне похуй, — сказала женщина. И дала ключ.

Комната четырнадцать. Дверь. Замок. Виктор открыл.

Внутри: кровать, заправленная армейским способом. Стол. На столе — блокнот Дариуса. Кожаный, потрёпанный, с выжженной на обложке буквой «Д». Рядом — карта. На карте — красные точки. Три. Три жертвы. И четвёртая, обведённая кружком. Подпись: «Гнездо? Под мостом? Проверить на полнолуние».

А ещё — пикап. Ключи от пикапа лежали на тумбочке. Но самого пикапа на парковке не было.

— Он уехал, — сказал Виктор. Перевернул страницу блокнота. — Смотри. Запись. Три дня назад. «Вервульф не местный. Пришёл из Восточного Кряжа. Не один. Но остальные мертвы. Этот — последний. Уходит на север. К Стигии».

Аллерия замерла.

— К Стигии? К нашей Стигии?

— К нашей Стигии.

— Блядь.

— Именно.

Виктор закрыл блокнот. Посмотрел в окно. Посмотрел на мост. Посмотрел на сестру.

— Папа уехал за ним. В другой город. Восточный Кряж или дальше. Мы его тут не найдём.

— Тогда зачем мы тут?

— Затем, что вервульф всё ещё здесь. И он всё ещё сбрасывает людей с моста. И если папа уехал, значит, он решил, что мы... — Виктор замялся. — Что мы справимся. Или что ему надо гнаться за гнездом. Или...

— Или он просто свалил, потому что у него кризис среднего возраста и он хочет побыть один, — закончила Аллерия.

— Тоже вариант.

Они помолчали.

— Ладно, — сказала Аллерия. — Давай убьём вервульфа. И поедем домой. У меня зачёт в пятницу.

— Ты серьёзно сейчас думаешь о зачёте?

— Я думаю о зачёте всегда, Витя. Это мой защитный механизм.

Они пошли на мост. В девять вечера. Когда солнце село и Гарренвуд погрузился в темноту, разбавленную фонарями, которые светили через один, как зубы у боксёра после чемпионского боя.

Аллерия несла сумку. В сумке: серебряный нож (папин), соль (три пачки, из «Пятёрочки»), бутылка воды, фонарик и, зачем-то, конспект по магической этике.

— Зачем тебе конспект? — спросил Виктор.

— А вдруг вервульф спросит, можно ли его убивать без письменного согласия.

— ...Я тебя ненавижу.

— Взаимно.

Они вышли на середину моста. Река шумела внизу. Ветер дул. Пахло тиной и смертью. В основном тиной. Но смерть тоже присутствовала. Фоном. Как фоновая музыка в лифте.

И тут — шаги.

Тяжёлые. Когтистые. По камню. Цок-цок-цок. Как каблучки, если бы каблучки были сделаны из когтей размером с палец.

Из-под моста, из темноты, вышло оно.

Вервульф.

Два метра ростом. Шерсть — серая, мокрая, слипшаяся. Морда — как у волка, если бы волк три недели не спал, питался исключительно людьми и смотрел только плохие российские сериалы. Глаза — жёлтые. Зубы — белые. Когти — как у медведя, который ходит на маникюр.

Он посмотрел на них.

Они посмотрели на него.

— Ну, — сказал Виктор. — Привет.

Вервульф зарычал. Слюна полетела. Одна капля попала Аллерии на куртку. Она посмотрела на каплю. На вервульфа. На каплю.

— Ты мне на куртку плюнул, — сказала она.

Вервульф зарычал ещё раз. Шагнул вперёд.

— Витя, — сказала Аллерия очень спокойным голосом. — У тебя есть план?

— Есть.

— Какой?

— Ты отвлекаешь, я бью.

— Чем бьёшь?

— Серебряным ножом.

— Где серебряный нож?

Виктор похлопал по карманам. По одному. По другому. По третьему.

— ...В сумке.

— В какой сумке?

— В твоей.

Аллерия посмотрела на свою сумку. На конспект по магической этике сверху. На соль. На воду. На серебряный нож, который лежал на самом дне, под бутылкой, под конспектом, под запасной резинкой для волос.

— Витя.

— Что?

— Ты серьёзно?

— Я торопился!

Вервульф зарычал в третий раз. Ему, очевидно, надоело ждать. Он присел. Задние лапы напряглись. Как у кота перед прыжком на ёлочную игрушку.

— ЛАДНО, — крикнула Аллерия. Она сунула руку в сумку. Не нашла нож. Нашла соль. Вытащила пачку. Разорвала. И швырнула вервульфу в морду.

Соль попала в глаза.

Вервульф заорал. Не зарычал. Не завыл. Заорал. Как человек, которому насыпали песок в глаза на пляже. Высоко. Тонко. Обиженно.

— АААААААААААААА!

Он замахал лапами. Попятился. Врезался спиной в перила моста. Перила — те самые, до бедра, хлипкие, каменные, 1847 года постройки — хрустнули.

Вервульф перевалился через них.

Вниз.

В реку.

БУЛТЫХ.

Тишина.

Виктор и Аллерия подошли к краю. Посмотрели вниз. Тёмная вода. Пузыри. И — тишина. Потом — всплеск. Вервульф вынырнул. Закашлялся. Посмотрел на них снизу вверх. С выражением лица побитой собаки.

— Ты... ты серьёзно? — сказал Виктор. — Мы его... солью? С моста?

— Он сам упал, — сказала Аллерия. — Технически.

— Технически, да.

— Значит, мы его не убивали. Мы его сбросили. Как он людей сбрасывал. Кармическая справедливость.

— Аллерия, это не кармическая справедливость, это пачка соли из «Пятёрочки» за тридцать девять рублей.

— Тем более. Дешёвая кармическая справедливость. Лучший вид.

Вервульф внизу пытался выбраться на берег. Лапы скользили по камням. Он рычал. Кашлял. Плевался водой. Выглядел жалко. Как мокрый кот, которого застали за поеданием сметаны.

— Ну что, — крикнул Виктор вниз. — Как тебе? Нравится? Это ты людей сбрасывал, да? А теперь сам? Каково это, а? Каково это, когда тебя сбрасывают?

Вервульф зарычал. Но как-то неуверенно. Без энтузиазма.

Аллерия достала из сумки серебряный нож. Наконец-то. Блеснул в свете фонаря.

— Витя. Держи.

Она бросила нож. Виктор поймал. Посмотрел на вервульфа внизу. Посмотрел на нож. Посмотрел на мост. На перила. На высоту.

— Я не буду прыгать за ним, — сказал он.

— А не надо.

— Тогда как?

Аллерия забрала у него нож. Присела. Прицелилась. Как в дартс. Как в тире. Как в том аттракционе, где надо попасть в уточку и выиграть плюшевого медведя.

— Лови, — сказала она.

И бросила.

Нож полетел. Красиво. С блеском. С вращением. Как в кино. Как в том самом кино, где герой бросает нож и попадает точно в цель под эпичную музыку.

Нож попал вервульфу в плечо.

Не в сердце. Не в голову. В плечо.

Вервульф взвыл. Но не умер. Посмотрел на нож в плече. На Аллерию. На Аллерию. На нож.

— ...Ты промахнулась, — сказал Виктор.

— Я не промахнулась. Я попала. Просто не туда.

— Ты целилась в сердце.

— Я целилась примерно в район сердца.

— «Примерно в район» и «сердце» — это, блядь, разные вещи!

Вервульф внизу, воспользовавшись тем, что наверху шла семейная ссора, вырвал нож из плеча и побежал. В темноту. В кусты. В ночь. С воем. С плеском. С достоинством раненого животного, которое решило, что с него хватит.

Тишина.

Виктор и Аллерия стояли у сломанных перил. Смотрели в темноту. Ветер дул. Река шумела.

— Мы его упустили, — сказал Виктор.

— Мы его ранили.

— Мы его поцарапали.

— Серебром. Для вервульфа это как... как для тебя — наступить на лего.

— Это не убивает.

— Но бесит. А бесить — тоже стратегия.

Виктор посмотрел на сестру. Аллерия посмотрела на брата.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Мы его найдём. Завтра. По следу. Серебро в ране — он далеко не уйдёт.

— А зачёт?

— Твой зачёт в пятницу. Сегодня вторник. У нас три дня.

— Три дня на то, чтобы поймать вервульфа, который бегает по лесу с серебряным ножом в плече.

— Да.

— Звучит как план.

— Звучит как наш план.

Они нашли его на рассвете. В овраге за мостом. Вервульф лежал, свернувшись калачиком, как огромная, мокрая, жалкая собака. Нож торчал из плеча. Кровь — тёмная, густая — капала на траву. Он дышал. Тяжело. Хрипло.

Виктор подошёл. С новым серебряным клинком. Коротким. Заточенным.

Вервульф поднял голову. Посмотрел. Жёлтые глаза. В них — не злоба. Не ярость. Усталость. Глубокая, вековая, блядь-я-так-устал усталость.

— Прости, дружище, — сказал Виктор.

И ударил. В сердце. Точно. Без «примерно в район».

Вервульф дёрнулся. Выдохнул. И затих.

Аллерия отвернулась. Не от жестокости. От усталости. От того, что в восемнадцать лет ты должна сидеть в аудитории и рисовать котиков в тетрадке, а не стоять в овраге, пока твой брат добивает оборотня.

— Готово, — сказал Виктор. Вытер клинок о траву. — Поехали домой.

— Поехали домой, — согласилась Аллерия.

Они ехали в «Импале». Виктор за рулём. Аллерия на пассажирском. Окна опущены. Ветер в волосах. Радио играет что-то тихое. Не «Арию». Слава богу. Не «Арию».

— Папа в Восточном Кряже, — сказал Виктор. — Или дальше. Мы найдём его. Но не сегодня.

— Не сегодня, — согласилась Аллерия.

— Ты вернёшься в институт?

— Вернусь. Зачёт. Курсовая. Нормальная жизнь.

— А я поеду дальше. Искать.

— Я знаю.

Они помолчали. Мелькали деревья. Столбы. Заправки. Жизнь.

— Витя?

— М-м?

— Спасибо, что приехал.

Он кивнул. Не сказал «не за что». Не сказал «всегда». Просто кивнул. И этого было достаточно.