Kitabı oxu: «Глухой. Наследие Предтеч»

Şrift:

Глава 1

Телефон зазвонил в 02:47.

Глеб Ершов знал это время наизусть. Без пятнадцати три — час, когда ломается всё, что может сломаться. Днём железо держится, потому что на него смотрят люди. Ночью оно остаётся одно и вспоминает, сколько ему лет.

— Ершов, — сказал он в трубку, не открывая глаз.

— Глеб Палыч, у нас второй цех лёг, — голос дежурного мастера дрожал, как у человека, которого уже дважды обматерил начальник смены. — Весь. Станки встали, терминалы не видят сервер, пресс-линия в аварии. Начальник смены говорит, если к шести не поднимем, то…

— То что?

— Ну… плохо будет.

— Логично, — согласился Глеб и сел на кровати. — Еду. Ничего не трогайте.

— Мы уже трогали.

— Я знаю, — сказал Глеб. — Вы всегда уже трогали.

За окном лило так, будто небо прорвало трубу. Где-то над Уралом ворочалась гроза: не близко, но и не далеко, в самый раз, чтобы испортить ночь. Глеб натянул джинсы, свитер, старую куртку с вытертым логотипом поставщика, которого не существовало уже лет десять, сунул в карман тестер и ноутбук под мышку. Холодильник проводил его недовольным гулом. Больше провожать было некому: Лена ушла три года назад, оставив на память кота, а кот ушёл через год, оставив на память поцарапанный диван.

В машине Глеб по привычке включил аудиокнигу.

«…и тогда, очнувшись в теле юного графа, Андрей понял: теперь у него есть шанс всё исправить. Перед глазами вспыхнуло полупрозрачное окно: Добро пожаловать в мир Эльдрамара. Ваш уровень: 1…»

— Ага, — сказал Глеб дворникам. — Конечно. Вспыхнуло окно. А оперативки на это окно у Вселенной хватило?

Дворники не ответили. Им было не до того.

Он слушал такие книги третий год, сначала от бессонницы, потом по привычке. Попаданцы, прокачка, становление героя. Обычный парень, грузовик, белый свет, новый мир, где ты наконец-то кому-то нужен. Глеб ворчал на каждую главу, находил дыры в каждой системе прокачки, — и включал следующую. Психолог, к которому его один раз затащила Лена, наверное, сказал бы что-то умное. Глеб считал, что ему просто нравится слушать, как у других всё получается.

Завод встретил его ржавыми воротами, лужей размером с небольшое озеро и охранником Михалычем, который поднял шлагбаум, не отрываясь от кроссворда.

— Опять, Палыч?

— Опять, Михалыч.

— Слово из пяти букв, «неисправность в системе».

— Сбой, — сказал Глеб. — Это четыре. Тогда «отказ».

— О, подходит.

— У меня всегда подходит.

* * *

Серверная второго цеха располагалась в бывшей кладовке над раздевалкой. В девяностые кто-то решил, что сюда удобно тянуть кабели, а в нулевые — что сюда же удобно ставить стойку. Потолок протекал с тех пор, как Глеб устроился на завод. Над стойкой висел аккуратный, им самим натянутый, полиэтиленовый козырёк, под козырьком — ведро.

Ведро было полным.

— Ну хоть что-то работает, — пробормотал Глеб и вылил воду в раковину.

Источник бесперебойного питания в углу пищал тонко и обречённо, как будильник, который знает, что его всё равно не послушают. Индикаторы на коммутаторах мигали все разом, бешено, в одном ритме, словно стойка отплясывала под техно.

Глеб посмотрел на эту дискотеку ровно три секунды.

— Петля, — сказал он вслух.

Дежурный мастер Серёжа, топтавшийся в дверях, посмотрел на него, как на шамана.

— Чего?

— Кто-то воткнул кабель обоими концами в одну сеть. Сигнал бегает по кругу, размножается, через минуту его столько, что ничего другого по проводам уже не пролезает. Как если в узком коридоре все разом начнут кричать «Пропустите!», — Глеб подошёл к стойке и повёл пальцем по патч-панели. — Кто сегодня что-то подключал?

— Никто, — быстро сказал Серёжа.

— Серёжа.

— Ну… электрики вечером приходили. Кабель тянули для новой камеры. Сказали, у вас там розеток много, мы в свободную воткнём.

— В свободную, — повторил Глеб. — Обоими концами.

— Они ж не знали…

— Никто никогда ничего не знает. В этом вся суть.

Он нашёл нужный провод за четыре минуты. Синий, новенький, ещё в заводской пыли, аккуратно уложенный в кабель-канал и аккуратно же воткнутый в два соседних порта. Глеб выдернул один конец. Индикаторы мигнули, замерли, неуверенно перестали плясать. Через двадцать секунд где-то внизу, в цеху, с облегчённым вздохом запустился первый станок.

— Всё? — не поверил Серёжа.

— Почти. Утром напишу служебку, чтобы электрикам выдали схему и подзатыльник. А пока поставлю защиту от петель, чтобы в следующий раз лёг один порт, а не весь цех.

Он полез на стремянку: коммутатор доступа висел выше всех, под самым потолком, рядом со старым щитом грозозащиты. Щит этот Глеб ненавидел отдельной ненавистью. Монтировали его, судя по табличке, в 1987 году, а заземление, судя по всему, не проверяли никогда. Три года назад Глеб писал служебку о замене. Ответили: «Денег нет, но вы держитесь».

Он держался.

Ноутбук на коленях, провод в консольный порт коммутатора, чёрное окно терминала и мигающий курсор. Глеб любил этот момент. Всё остальное в жизни было мутным и непредсказуемым: начальники, бывшие жёны, курс рубля. А здесь всё было честно. Ты пишешь команду, железо отвечает. Ошибся — оно скажет. Нет прав — оно скажет. Никакой магии.

switch# configure terminal

За окном громыхнуло, теперь уже совсем рядом. Свет в серверной моргнул. Источник бесперебойного питания взвизгнул и затих.

— Глеб Палыч, может, слезете? — неуверенно сказал Серёжа. — Гроза ж.

— Две минуты.

switch(config)# spanning-tree portfast bpduguard default

Вторая вспышка была так близко, что Глеб увидел через грязное окно мачту освещения на заводском дворе. Её контуры на мгновение стали чёткими и белыми, как на рентгеновском снимке.

«Молния ударила в мачту, — отстранённо подумал он. — От мачты кабель камеры. От камеры кабель — сюда. Через щит, который не проверяли с восемьдесят седьмого года».

Он даже успел подумать, что надо отпустить провод.

Не успел.

* * *

Боли не было. Был звук — низкий, глубокий, как будто кто-то провёл смычком по струне размером с небо. Был свет, но не белый, а какой-то… структурный: тонкие линии, сетка, узлы, и по ним, как по нервам, бежали огоньки. Сетка уходила во все стороны, огромная, старая, местами оборванная, и в одном из узлов этой сетки, далеко-далеко, кто-то тоже падал.

Парень. Худой, в мокрой тёмной одежде, с раскинутыми руками. Он сорвался с какой-то высокой каменной иглы, и вокруг него тоже горели линии, и его тоже ударило…

«Сейчас столкнёмся», — подумал Глеб, совершенно не понимая, кто с кем.

И они столкнулись.

* * *

Пахло травами. Не аптечной ромашкой, а чем-то густым, горьким, с медовым оттенком и дымком, как в бане, куда бабушка в детстве приносила веник из полыни.

Ещё пахло воском и сыростью камня.

Глеб открыл глаза.

Потолок был сводчатый, из серого камня, с почерневшими от копоти балками. Под балками висел пучок сухих трав. Свет шёл откуда-то слева — не электрический, тёплый, неровный, дрожащий.

«Реанимация», — подумал Глеб. Потом подумал: «В нашей ЦРБ нет сводчатых потолков». Потом попытался сесть.

Тело послушалось не сразу и как-то неправильно. Оно было слишком лёгким. Рука, которую он поднял к лицу, тоже была неправильной: тонкой, бледной, с острыми костяшками и длинными пальцами. На запястье чернел странный знак — круг, внутри него угловатые линии, как схема, нарисованная углём. Ни мозолей от отвёрток, ни шрама от лопнувшего стекла, ни часов.

Глеб пошевелил пальцами. Пальцы пошевелились.

— Так, — сказал он вслух.

Голос тоже был не его. Ломкий, высокий, с хрипотцой.

— Так, — повторил он тише. — Спокойно. Паника — это когда ты не знаешь, где логи.

— Ян?

Женщина появилась откуда-то сбоку, из-за ширмы. Немолодая, сухая, в длинном сером платье с широкими рукавами, подпоясанном шнуром, на котором висели мешочки, ножницы и связка маленьких ключей. Глаза у неё были светлые, усталые и очень внимательные.

— Ян Сорель, — сказала она медленно, как говорят с контуженными, — вы меня слышите?

«Ян, — подумал Глеб. — Ян Сорель. Хорошо. Допустим».

— Слышу, — осторожно ответил он.

— Как вас зовут?

Вопрос с подвохом. Глеб двадцать лет разговаривал с людьми, которые на вопрос «вы что-нибудь меняли?» уверенно отвечали «нет». Он знал, что честный ответ не всегда лучший.

— Ян, — сказал он. — Сорель.

Женщина выдохнула. Плечи у неё опустились.

— Хвала Первому Огню. Вы три дня не приходили в себя, молодой человек. Магистр Ферро уже велел написать вашему отцу. — Она приложила сухую прохладную ладонь к его лбу. От ладони пошло лёгкое покалывание, и где-то на краю зрения что-то… дёрнулось. — Жара нет. Голова болит?

— Болит, — честно сказал Глеб.

Голова действительно болела. Не снаружи — внутри, как будто в неё насильно залили чужую память и забыли утрамбовать. Обрывки всплывали и тонули: каменный двор, мальчишки в синих куртках, чей-то смех — злой, звонкий. Мокрые скобы под пальцами. Ветер. Вспышка.

— Ещё бы она не болела, — сестра (лекарка? знахарка?) поджала губы. — Лезть на Шпиль. В грозу. На спор. Вас ударило прямо с вершины, юноша. Любого другого убило бы на месте.

— А меня почему не убило? — спросил Глеб. Ему действительно было интересно.

Женщина замялась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Говорят, Шпиль не трогает глухих, — сказала она наконец. — Его сила проходит сквозь них, как вода сквозь сито. Простите. Это старое поверье. Отдыхайте.

Она ушла за ширму. Глеб остался один.

Он лежал и смотрел в потолок. Очень, очень спокойно.

«Итак, — подумал он, — что мы имеем. Удар током, вероятно, смертельный. Пробуждение в чужом теле. Сводчатые потолки, свечи, Первый Огонь, какой-то Шпиль, на который я полез на спор. Глухой — видимо, местный диагноз».

«Классический сценарий. Глава первая. Сейчас перед глазами вспыхнет полупрозрачное окно».

Он подождал, но окно так и не вспыхнуло.

— Ну и правильно, — пробормотал Глеб. — Бредятина.

И тут заметил курсор.

Он был в самом углу поля зрения, внизу слева, там, где обычно плавают мушки, если долго смотришь в монитор. Маленький, тусклый, серо-голубой прямоугольник. Он мигал. Ровно, раз в секунду, с той самой терпеливой интонацией, с которой мигает курсор в окне терминала, когда железо ждёт команду.

Глеб закрыл глаза — курсор остался прямо на изнанке век. Открыл — курсор мигал. Перевёл взгляд на свечу, на балку, на пучок трав. Курсор послушно ехал вместе со взглядом, как пятно после вспышки фотоаппарата. Только пятна не мигают с частотой ровно в один герц.

— Нет, — сказал Глеб. — Нет-нет-нет. Никаких окон. Я три года ругался на эти книжки.

Курсор мигнул.

Глеб глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Потом, чувствуя себя полным идиотом, мысленно, отчётливо, по буквам, как набирал тысячу раз в тысяче чёрных окон, «напечатал»:

help

Секунду-другую ничего не происходило. Потом курсор дёрнулся, и в углу зрения поползла строка. Сначала это были не буквы — угловатые знаки, похожие на тот, что чернел у него на запястье, острые, ломаные, совершенно незнакомые. Глеб уставился на них, и голова отозвалась вспышкой боли — будто кто-то пытался вставить в разъём штекер не той стороной. Знаки поплыли, задрожали, перестроились…

…и сложились в слова.

УЗЕЛ: Корвальд-Северный (№ 7)

ОБНАРУЖЕН СЛУЖЕБНЫЙ КЛЮЧ.

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: не определён.

ВВЕДИТЕ ИДЕНТИФИКАТОР.

>

Глеб перестал дышать.

Не потому, что испугался. Испугаться он ещё успеет. А потому, что это был не полупрозрачный голубой интерфейс с золотыми рамочками, как в аудиокнигах. Это была консоль. Сухая, равнодушная, честная. Такая, какую он видел каждый день двадцать лет подряд.

Узел. Служебный ключ. Идентификатор.

Его что, просят залогиниться?

Губы сами расползлись в нервной, неуместной, совершенно идиотской улыбке.

«Ладно, — подумал Глеб. — Ладно. Сыграем».

Что пишет любой инженер, когда видит незнакомое железо? Что он пишет, когда документации нет, пароль никто не помнит, а поставщик давно обанкротился? Правильно. То, что написано на наклейке на днище коробки. То, что девяносто процентов ленивых монтажников оставляют навсегда.

admin

ИДЕНТИФИКАТОР НЕ ПРИНЯТ.

ОТКАЗАНО.

Глеб тихо рассмеялся, и смех отозвался в рёбрах тупой болью.

— Ну надо же, — прошептал он. — Пароль по умолчанию сменили. Хоть кто-то в этом мире думает о безопасности.

Он хотел было попробовать «root», потом «guest», потом… но строка снова поползла:

ПРЕВЫШЕНО ЧИСЛО ПОПЫТОК ДЛЯ НЕАВТОРИЗОВАННОГО КЛЮЧА.

ПОВТОРНАЯ ПОПЫТКА ЧЕРЕЗ: 23:59:58

Цифры дрогнули. 23:59:57. 23:59:56.

— Одна попытка, — сказал Глеб в потолок. — Одна попытка в сутки. Кто вас настраивал, ребята? Параноики?

Курсор мигнул. Ему, кажется, было всё равно.

Где-то за ширмой хлопнула дверь, послышался топот, звон опрокинутого таза и испуганное «Простите, госпожа Илва!». Потом из-за ширмы вылетел тощий взъерошенный парень — по возрасту, наверное, ровесник Яна, а на вид едва ли старше шестнадцати, в синей куртке с прожжённым рукавом и с глазами размером с блюдце.

— Ян! — выдохнул он. — Ты живой! Ты правда живой! Я говорил им, что ты не умрёшь, а Кассиан сказал… неважно, что он сказал, он свинья! Я принёс тебе пирог! Он с капустой, правда, но больше ничего не было…

Парень сунул ему в руки свёрток, от которого пахло капустой, маслом и почему-то серой.

Глеб посмотрел на свёрток. На парня. На мигающий в углу зрения таймер.

23:59:41.

В голове всплыло чужое — тёплое, привычное: Тоби. Сосед по комнате. Боится темноты, взрывает колбы, делится последним.

— Спасибо, Тоби, — сказал Глеб голосом Яна Сореля.

И впервые за три года ему стало по-настоящему интересно, что будет в следующей главе.

Глава 2

Утром госпожа Илва принесла медный таз с тёплой водой, полотенце и чистую рубаху и велела умыться самому — «раз уж вы у нас теперь такой разговорчивый».

Глеб наклонился над тазом и замер.

Из воды на него смотрел чужой мальчишка. Узкое бледное лицо, какое бывает у людей, выросших на севере и мало бывавших на солнце. Острые скулы, упрямый подбородок, рот, который, кажется, привык быть сжатым. Тёмные прямые волосы, обстриженные кое-как, явно не цирюльником, лезли в глаза. Глаза были серые, тёмные, как мокрый сланец, и смотрели настороженно, исподлобья, будто заранее ждали, что их обидят.

А у левого виска, в тёмных волосах, белела прядь. Совсем седая, шириной в палец.

Глеб осторожно тронул её мокрыми пальцами. Память Яна отозвалась растерянно: прежде пряди не было. Её оставила молния.

«Восемнадцать лет, — подумал Глеб, глядя в воду. — И седой висок. Ну, хоть что-то от меня в этом лице есть».

Он стянул через голову больничную рубаху, серую, до колен, с рукавами до самых костяшек, чтобы переодеться в чистую, — и увидел второе. Вчера, в полутьме лазарета, он разглядел только кисть и знак на запястье: остальное закрывал длинный рукав.

От левого плеча вниз, по ключице и через предплечье почти до самого запястья с печатью, по коже тянулся узор. Тонкие розоватые ветви, похожие на отпечаток папоротника или на трещины во льду. Они расходились от одной точки на плече, ветвились, ветвились снова и сходились в узлы. Не больно. Только чуть теплее, чем остальная кожа.

Глеб видел такое на фотографиях: след от удара молнии, ожог, который рисует на теле путь разряда. Обычно он сходит за несколько дней.

Только смотрел он на этот узор не как на ожог. Он смотрел на него так, как двадцать лет смотрел на схемы. Вот точка входа. Вот магистраль. Вот ветвление, вот узел, от узла три линии, одна — длинная, к запястью, к печати. Звезда. Дерево.

Топология сети.

— Это от Шпиля, — сказала за спиной госпожа Илва. Он не слышал, как она вошла. — Я такое видела дважды за тридцать лет. У тех, кого задело и кто выжил. — Она помолчала. — Не сойдёт, молодой человек. Привыкайте.

— Красиво, — сказал Глеб.

Госпожа Илва посмотрела на него как на человека, у которого всё-таки повреждена голова, и вышла.

Глеб надел чистую рубаху, застегнул рукав поверх узора и ещё раз посмотрел в таз. Чужой мальчишка с седой прядью смотрел в ответ. Сутулился: плечи сами собой подавались вперёд, будто тело Яна всю жизнь пыталось занять поменьше места.

Глеб выпрямился. Тело неохотно, но послушалось.

«Ладно, — сказал он мальчишке в воде. — Будем знакомы».

Из лазарета его выпустили через пару часов. Госпожа Илва долго светила ему в глаза маленьким кристаллом на цепочке, заставляла следить за пальцем, считать до двадцати и обратно, а потом махнула рукой:

— Голова цела, остальное заживёт. На Шпиль больше не лезьте. Хотя бы до выпуска.

— А после выпуска можно? — спросил Глеб.

Госпожа Илва посмотрела на него так, что он решил больше не шутить с местной медициной.

Тоби ждал под дверью. Судя по помятому виду, ждал давно и, возможно, спал прямо тут, на скамейке.

— Я понесу твои вещи! — объявил он.

— У меня нет вещей.

— Тогда… я понесу тебя? Если нужно?

— Не нужно, — сказал Глеб и, чуть подумав, добавил: — Но спасибо.

Тоби просиял так, будто ему вручили орден.

— Тогда пошли, — сказал он. — А комнату нашу я тебе вечером покажу. Ты же помнишь, где наша комната? — Он посмотрел на Глеба и сам себе ответил: — Не помнишь. Ничего, разберёмся.

Лазарет, как оказалось, занимал угол восточного крыла. Стоило выйти за его дверь, и они очутились в длинной галерее, а дальше — в самой Академии.

* * *

Академия Корвальда оказалась огромной.

Глеб ожидал замок — башенки, флаги, всё как на обложках. Замок и был: серый, массивный, с узкими окнами и галереями. Но больше всего он напоминал Глебу родной завод. Тот же упрямый камень, переживший несколько эпох. Те же следы бесконечных перестроек: здесь пристроили крыло, там заложили арку, тут прорубили дверь, а старую забыли. Те же провода — нет, не провода, медные желоба под потолком, по которым тянулись какие-то бледно светящиеся жилы. Глеб машинально проследил, куда они идут. Все сходились к главной башне, а дальше — в одну сторону. На север.

— Что это? — спросил он, кивнув на желоба.

Тоби посмотрел на него с тревогой.

— Жилы. Ну… от Шпиля. Свет, тепло в спальнях, печи в алхимической. Ты же знаешь.

— Я… не всё помню, — сказал Глеб. Это было даже правдой. — После удара. Как будто кусками.

Тоби остановился посреди галереи. Лицо у него стало очень серьёзным.

— А меня ты помнишь?

Глеб прислушался к себе. Где-то в глубине чужой памяти, как в плохо проиндексированном архиве, лежали папки. Одни открывались сразу. Другие — с болью. Третьи — только если наткнуться на правильное слово.

Тоби. Первая ночь в Академии. Ян сидит на кровати, не разбирая сундук, потому что отец сказал на прощание: «Постарайся хотя бы не опозорить фамилию». Тоби — с соседней кровати: «Хочешь, я покажу тебе фокус? Я умею делать, чтобы вода светилась. Ну, иногда она взрывается, но в основном светится…»

— Помню, — сказал Глеб. — Вода, которая светится. Иногда взрывается.

Тоби шмыгнул носом и отвернулся.

— Ладно, — сказал он подозрительно бодро. — Тогда я тебе расскажу остальное. По пути. Нам всё равно на Основы формул, а магистр Ферро опоздавших превращает в пример.

— В смысле?

— В смысле показывает на них, что бывает, если в формуле ошибиться. Сам увидишь.

* * *

Пока они шли, Глеб слушал, кивал и раскладывал всё по полочкам. Привычка: когда попадаешь на чужой объект, сначала рисуешь схему. Кто кому подчиняется, что откуда питается, где узкие места.

Схема выходила такая.

Магия здесь шла от Шпилей — огромных каменных игл, поставленных древними Предтечами. Один такой стоял в центре Корвальда, на холме за рынком: Северный Шпиль. Чем ближе к Шпилю, тем легче колдовать. Чем дальше — тем труднее. В нескольких днях пути от любого Шпиля магия почти исчезала. Там начиналась Пустошь.

Чтобы колдовать, нужна Печать. Её ставит Гильдия Ключников каждому одарённому ребёнку в двенадцать лет. Печать — как пропуск: она «звучит» в ответ Шпилю, и тот отдаёт силу. Сильная печать — много силы. Слабая — мало.

У Яна Сореля печать была глухая. Она почти не звучала. Ключники так и не смогли понять почему: знак правильный, а отклика нет. Поставили на всякий случай, раз уж отец платил. Отец платил ещё год, ругаясь всё громче.

— А в конце триместра экзамен, — закончил Тоби, понизив голос. — Через месяц. Ну, теперь уже… через двадцать девять дней. Кто не покажет хотя бы базовую формулу — отчисляют. И…

— И?

— И Кассиан сказал, что глухим на экзамене делать нечего и лучше сразу домой. А ты сказал, что докажешь. А он сказал, если ты такой смелый, лезь на Шпиль в грозу, Шпиль тебя услышит. А ты… полез.

Глеб молчал. Чужая память подкинула картинку: мокрые скобы, ветер, внизу маленькие фигурки и чей-то смех. Парню было очень страшно. И очень обидно. Обида оказалась сильнее.

— Дурак, — сказал Глеб вслух.

— Кассиан?

— Я. Ну и Кассиан. Но в основном я.

Тоби посмотрел на него странно.

— Ты раньше так не говорил.

— Как?

— Спокойно, — Тоби подумал. — Как взрослый.

«Молодец, — мысленно похвалил себя Глеб. — Полдня в новом мире, а тебя уже вычислил восемнадцатилетний алхимик, который выглядит на шестнадцать. Конспирация уровня “бог”».

— Меня ударило молнией, — сказал он. — Это заставляет повзрослеть.

* * *

Аудитория Основ формул напоминала амфитеатр: полукруглые ряды скамей поднимались от кафедры к потолку, а за кафедрой во всю стену чернела доска — гладкая, как вулканическое стекло, с тонкими серебряными линиями.

Они успели. Почти. Магистр Ферро — высокий, лысый, с бородой, заплетённой в косичку, — бросил на них ровно один взгляд, и Глеб понял, что «почти» здесь не считается.

— Сорель, — произнёс магистр. — Воскрес.

По рядам прошёл смешок.

— Так точно, магистр, — сказал Глеб.

Смешок стал громче. Ферро чуть приподнял бровь, но промолчал. Тоби дёрнул Глеба за рукав и потащил на верхний ряд, к самой стене, где сидели, видимо, все, кому не повезло с печатями, фамилией или чувством самосохранения.

Глеб сел и огляделся.

Курс человек сорок. Сословия читались сразу: внизу, в первых рядах, — дорогие куртки, вышитые гербы, аккуратные стрижки. Выше — проще. На самом верху — заплатки.

В первом ряду, прямо по центру, сидела девушка с очень прямой спиной. Светлые волосы стянуты в тугую косу, ни одной выбившейся пряди. Перед ней лежала стопка записей, сложенная так ровно, что Глеб, у которого на столе всю жизнь царил хаос, ощутил что-то вроде профессионального уважения.

Вероника Арвель, — подсказала чужая память. Лучшая на курсе. Дочь главы Гильдии. Никогда не смотрит наверх.

Через три места от неё, развалившись, сидел широкоплечий темноволосый парень. Красивый, наглый, с тем выражением лица, которое у людей бывает, когда им ни разу в жизни не говорили «нет». Он обернулся, нашёл глазами Яна и медленно, с удовольствием, ухмыльнулся.

Кассиан Дорн.

Тот самый смех со двора, когда Ян висел на скобах.

Глеб посмотрел на Кассиана спокойно и внимательно, как смотрел на электриков, которые воткнули кабель обоими концами в одну сеть. Без злости. С интересом: «Ну и что ты ещё сломаешь?»

Ухмылка у Кассиана чуть дрогнула. Он отвернулся первым.

— Сегодня, — голос Ферро разрезал гул, как нож, — повторяем «Искру». Базовая формула. Её на экзамене покажет каждый, кто хочет остаться в этих стенах.

Он поднял руку, и на чёрной доске, вслед за его пальцем, побежали серебряные строки.

Глеб смотрел и чувствовал, как у него медленно открывается рот.

Это был код.

Нет, не буквально. Знаки были те же, угловатые, как на его запястье. Но стоило вглядеться — и голова снова отозвалась уколом, и знаки поплыли и сложились во что-то понятное. Не в слова даже — в структуру. В последовательность шагов. Вот обращение к источнику. Вот запрос силы. Вот преобразование. Вот вывод — в точку на кончике пальца.

А между ними…

Между ними было очень много лишнего.

— «Призываю тебя, Первый Огонь, хранитель очага и меча», — нараспев читал Ферро, ведя пальцем по строке. — Обязательное обращение. «Именем Шпиля, что стоит на холме». Обязательное подтверждение источника. «Трижды прошу и трижды благодарю»…

Глеб смотрел, как на доске три раза подряд повторяется один и тот же блок. Запрос. Запрос. Запрос. Каждый — с полной «подписью», как будто Шпиль мог забыть, кто к нему обращается, за долю секунды.

«Это же как… — Глеб даже зажмурился, подбирая сравнение, — как если ты звонишь в диспетчерскую и три раза подряд представляешься полным именем, должностью и номером паспорта, прежде чем сказать “дайте свет в цех”. А потом ещё три раза благодаришь. А потом вешаешь трубку и звонишь снова, чтобы сказать, что повесил трубку».

— Формула стоит пять единиц силы, — продолжал Ферро. — Для большинства из вас это одна десятая запаса. Для некоторых, — он не посмотрел наверх, но все и так поняли, — это непозволительная роскошь.

По рядам прошли смешки.

— Вопросы?

Глеб поднял руку прежде, чем успел подумать.

Тоби рядом тихо застонал.

Магистр Ферро посмотрел на поднятую руку так, как смотрят на говорящую табуретку.

— Сорель?

— Магистр, — Глеб встал. Ноги ещё чуть дрожали. — А зачем три раза?

Тишина в аудитории стала густой.

— Простите?

— Блок запроса, — Глеб показал на доску. — Он повторяется три раза. С полным обращением. Если Шпиль ответил на первый запрос, зачем ещё два?

Где-то внизу кто-то фыркнул. Вероника Арвель впервые за всё время чуть повернула голову, так, чтобы увидеть верхний ряд краешком глаза.

Ферро молчал долгую секунду.

— Потому что так написано в каноне, Сорель, — сказал он наконец очень ровно. — Формулы переданы нам Предтечами. Их не меняют. Их не обсуждают. Их учат. Те, кто пытался менять, обычно потом лежат в лазарете. Или не лежат нигде.

— А пробовал кто-нибудь…

— Садитесь, Сорель. Пример того, что бывает, когда в формуле ошибаются, я покажу на вас. На экзамене. Если вы на него придёте.

Аудитория засмеялась. Кассиан смеялся громче всех.

Глеб сел.

Ему не было обидно. Ему было интересно — и немного страшно. Как в тот раз, лет пятнадцать назад, когда он впервые открыл конфигурацию заводской сети, которую до него десять лет вёл человек, «знавший, как правильно». Всё работало. Все боялись трогать. И везде, в каждой строке, было наворочено столько лишнего, что половина пропускной способности уходила на то, чтобы оборудование само себе напоминало, кто оно такое.

Тогда он вычистил всё за месяц. Сеть заработала в три раза быстрее. Начальник сказал: «Ну вот, а ты ещё зарплату просишь, раз оно и так работает».

«Может, тут тоже, — подумал Глеб, глядя на серебряные строки, — никто просто ни разу не пробовал?»

* * *

После лекций Тоби утащил его обедать.

Столовая Академии располагалась в полуподвале под Большим залом: длинное сводчатое помещение с узкими окнами под самым потолком, через которые видны были только ноги прохожих во дворе. Столы стояли рядами, и Глеб сразу понял, что рассадка здесь такая же, как в аудитории. У дальней стены, возле большого очага, за столом со скатертью сидели те, у кого были вышитые гербы; им подавали служки в фартуках, и пахло оттуда жареным мясом. Ближе к двери — длинные голые столы, деревянные миски и очередь к окошку раздачи.

— Нам туда, — сказал Тоби, кивнув на очередь. — Ты на казённом коште. Твой отец платит за стол, но только за общий. А мне платит Академия, я на стипендии. Так что мы с тобой в одном классе, — он ухмыльнулся, — в смысле, в одном котле.

В окошке раздачи толстая повариха плеснула им по миске похлёбки — густой, мутной, с ячменём и чем-то, что, возможно, когда-то было бараниной, — сунула по ломтю серого хлеба и по варёной репе. Тоби тут же переложил свою репу Глебу.

— Тебе надо восстанавливаться!

— А ты?

— А я репу не люблю, — честно сказал Тоби. — Но так звучит благороднее.

Глеб ел и смотрел по сторонам — так, как смотрел бы на новом объекте. Под потолком тянулись те же медные желоба с бледно светящимися жилами, что и в галереях, а от них к каждой лампе над столами шёл тонкий отвод. Котлы на кухне, судя по тому, что он видел через окошко, грелись не огнём: под ними светились какие-то плоские камни, и повариха время от времени шлёпала по одному ладонью, как шлёпают по капризному телевизору. Картошки не было вовсе. Глеб поискал её глазами, понял, что не найдёт, и неожиданно расстроился сильнее, чем из-за всего остального за эти два дня.

Тоби болтал без остановки: кто с кем дружит, кто кому должен, у кого из магистров лучше не опаздывать, во сколько закрывают ворота спального крыла и почему ни в коем случае нельзя брать вторую булку в пятницу. Глеб слушал вполуха и запоминал главное. Это тоже была привычка: в первую неделю на новом месте узнаёшь больше из болтовни в курилке, чем из всех инструкций.

Потом была библиотека.

Она занимала весь второй этаж восточного крыла — высокий зал с галереей по периметру, лестницами на колёсиках и запахом пыли, клея и старой кожи. Библиотекарь, сухой старичок в нарукавниках, выслушал просьбу «что-нибудь про формулы, потолще, и про Шпили» и посмотрел на Яна Сореля так, как Ферро смотрел на поднятую руку. Но книги выдал: три толстенных тома о формулах и одну тонкую, потрёпанную — «Шпили королевства Тарвен, их история и надлежащее почитание».

Формулы Глеб отложил на завтра. Сначала — документация на систему, а она, судя по названию, была во второй книге.

Документацией это, конечно, не было. Две трети книги рассказывали, как велики Предтечи и как следует благоговеть перед их дарами. Но в середине нашёлся список Шпилей королевства — сорок с лишним названий, с годом последнего «большого ритуала» напротив каждого. А на развороте была карта: королевство, крупные Шпили синими точками, маленькие — точками поменьше, и вокруг каждого кружок, «пределы благодати».

Несколько точек были перечёркнуты. Рядом мелким почерком позднего переписчика: «угас». Вельск. Ривен. Ещё два названия, которых Глеб не знал.

Он долго смотрел на эти кресты. Сначала просто так, потом — внимательно, как смотрят на схему, где что-то не сходится. Перечёркнутые точки не были разбросаны как попало. Они шли цепочкой: с юго-востока, из-за края карты, где картограф не нарисовал ничего, кроме штриховки и слова «Пустошь», — наискосок, на северо-запад. Ровно в сторону Корвальда.

Как трещина, которая ползёт по стеклу.

— Ян, — шёпотом позвал Тоби из-за соседнего стеллажа. — Библиотеку закрывают. Пошли, а то он нас тут запрёт, с него станется.

Глеб закрыл книгу и сунул её под мышку вместе с остальными. А потом наступил вечер.

Глеб вышел на галерею, ведущую к спальному крылу, и остановился.

Отсюда был виден Северный Шпиль.

Он стоял на холме над крышами Нижнего города — тонкая каменная игла, уходящая в сизое вечернее небо. Выше любой колокольни, выше любой башни, какую Глеб видел в жизни. По его граням бежали тусклые голубые огни — снизу вверх, снизу вверх, ровным, медленным ритмом, как дыхание спящего.

Это было невероятно красиво. Глеб смотрел минуту, другую — и почувствовал, как у него внутри что-то профессионально напрягается.

Ритм был неровным.

Огни шли снизу вверх: раз, два, три, четыре… На пятом — короткая, почти незаметная запинка, будто свет спотыкался. Потом снова: раз, два, три, четыре — запинка. И ещё: иногда, примерно раз в полминуты, весь Шпиль на долю мгновения тускнел целиком, а потом вспыхивал чуть ярче, чем нужно.

Глеб видел такое тысячу раз. Не на Шпилях. На блоках питания. Так мигает индикатор на старом блоке, у которого высохли конденсаторы. Он ещё работает. Он ещё держит. Но каждый раз, когда нагрузка чуть подскакивает, напряжение проседает, и он едва-едва вытягивает. А потом однажды не вытягивает.

«Совпадение, — сказал он себе. — Ты переносишь свою профдеформацию на древний магический артефакт. Может, он всегда так мигает. Может, так задумано».

Курсор в углу зрения мигнул.

Глеб посмотрел на таймер. Он и забыл про него — а тот всё это время тихо отсчитывал.

00:00:04… 00:00:03… 00:00:02… 00:00:01.

БЛОКИРОВКА СНЯТА.

ВВЕДИТЕ ИДЕНТИФИКАТОР.

>

Сердце стукнуло: попытка одна, следующая — только через сутки.

Что пишет инженер, когда не знает пароля?

Он не пишет «admin» второй раз. Он ищет учётку, которая есть почти везде и у которой почти никогда нет пароля. Учётку для тех, кто пришёл посмотреть и ничего не трогать. Для проверяющих, для экскурсий, для начальства, которое хочет «просто видеть цифры».

guest

Ответа не было секунды три, и Глеб понял, что задержал дыхание.

ИДЕНТИФИКАТОР ПРИНЯТ.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ГОСТЬ.

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 0 (Гость)

ДОСТУПНЫЕ КОМАНДЫ: help, status

Напоминание: гостевой доступ предназначен для ознакомления.

Пожалуйста, ничего не трогайте.

Глеб тихо засмеялся в кулак, чтобы не услышали в коридоре.

— «Пожалуйста, ничего не трогайте», — прошептал он. — Восемьсот лет прошло, а надпись на серверной та же.

Он набрал:

status

В углу зрения развернулось что-то вроде таблички. Не красивое окно с рамочками — сухой отчёт, ровные колонки, как в выводе любой команды диагностики.

=== КЛЮЧ ===

Владелец: не зарегистрирован

Тип ключа: СЛУЖЕБНЫЙ (класс не определён)

Уровень доступа: 0 — Гость

=== НОСИТЕЛЬ ===

Ёмкость: 3 / 3

Пропускная способн.: 1 ед./сек

Задержка: 2,4 сек

Стабильность: 41 / 100 (повреждения: тепловые, нервные)

Примечание: носитель не соответствует служебному стандарту.

Рекомендация: заменить носитель.

— Сам ты носитель, — обиделся Глеб. — Не соответствует ему. Меня молнией ударило. Два раза. В двух мирах.

Три единицы. Ферро сказал — «Искра» стоит пять. Значит, на экзамене Ян Сорель не сможет сделать даже самую простую формулу. Даже если очень захочет. Даже если залезет на Шпиль ещё раз.

«Если только, — подумал Глеб, — формула не будет стоить меньше».

Он машинально пролистал ниже — мысленно, как прокручивают вывод в терминале. Таблица тянулась дальше.

=== УЗЕЛ (публичные данные) ===

Название: Корвальд-Северный (№ 7)

Связь с сетью: 1 из 6 соседних узлов (5 — нет ответа)

Обслуживание: последнее штатное — 812 лет назад

последнее нештатное (ритуальное) — 9 дней назад

Состояние узла: 23 %

Прогноз отказа: 61 сутки

Публичный статус: ДЕГРАДАЦИЯ. Работы ведутся.

Глеб перечитал последние строки дважды. «Работы ведутся». Восемьсот двенадцать лет без обслуживания, пять соседей из шести молчат, двадцать три процента.

И шестьдесят одни сутки.

Он поднял глаза. Шпиль на холме мерцал голубыми огнями, всё так же спотыкаясь на пятом. Под ним, в сумерках, зажигались окна Нижнего города — сотни, тысячи окон, тёплых, жёлтых, живых. Где-то там смеялись, ругались, укладывали детей, ставили на стол ужин. Свет в этих окнах шёл по тем же жилам, что и в Академии. От Шпиля.

«Все, кто там живёт, — подумал Глеб, — понятия не имеют, что у них есть публичная страница статуса».

«И что на ней, как всегда, всё плохо».

Курсор мигал. Терпеливо, ровно, раз в секунду. Будто спрашивал: ну что, инженер? Так и будешь стоять?

Глеб глубоко вдохнул холодный вечерний воздух.

— Шестьдесят дней, — сказал он вслух. — Ладно. У меня бывали дедлайны и хуже.

Это была неправда.

Но в двух мирах ещё ни один инженер не начинал работу с правды.

Глава 3

Книги о формулах оказались написаны так, как пишут инструкции люди, которые сами в них ничего не понимают.

«Трактат о первоначальных началах огненного искусства» на сорок страниц рассказывал, как велик Первый Огонь, и на сорок первой приводил формулу «Искры». Без единого объяснения. «Наставление юному магу» начиналось с того, что формулы — дар Предтеч, а «дерзнувший исказить дар обрекает себя на кару». Дальше шёл список кар, подробный и с картинками. Третья книга, «Основы плетения» магистра Ферро, была самой толковой: её хотя бы можно было читать. Но и там на вопрос «почему» отвечали одинаково: «так установлено».

Глеб сидел в библиотеке с утра. Тоби сначала сидел рядом, потом лежал рядом, потом ушёл на алхимию, пообещав вернуться с обедом. Пыль кружилась в косых лучах из высоких окон. Где-то за стеллажами шуршал библиотекарь — сухой старичок, который каждые полчаса проходил мимо и смотрел на Яна Сореля с подозрением, будто тот собирается съесть книгу.

Глеб не собирался. Он рисовал схему.

На листе серой бумаги, украденном из стопки для записей, постепенно вырастала таблица. Слева — строки формулы «Искры», как их диктовал Ферро. Справа — что каждая строка, по мнению Глеба, делает.

Получалось вот что.

«Призываю тебя, Первый Огонь, → обращение к источнику

хранитель очага и меча» → (украшение?)

«Именем Шпиля, что стоит на холме» → указание адреса: какой Шпиль

«Я, носящий печать…» → предъявление ключа

«Трижды прошу и трижды благодарю» → ???

[запрос силы] × 3 → сам запрос. Три раза.

[преобразование: тепло в точку] → полезная работа

[благодарность] × 3 → ???

Полезной работы — две строчки. Остальное — разговоры.

«Хорошо, — думал Глеб, грызя деревянный стержень пера. — Допустим, обращение нужно. Шпиль должен понять, что к нему обращаются, а не просто человек шепчет себе под нос. Допустим, адрес нужен: Шпилей много. Ключ, конечно, нужен. Но зачем три запроса?»

Он закрыл глаза и вспомнил серверную на заводе. Старый коммутатор, который ставили ещё при прошлом начальнике. Сеть тогда была медленная и дырявая, пакеты терялись, и кто-то настроил всё так, чтобы каждый запрос отправлялся по несколько раз: вдруг первый не дойдёт. Сеть давно поменяли, а настройку так и не убрали. Все запросы летали по три раза, каждый ответ приходил трижды, и никто не помнил почему. «Так было настроено».

— Повторы, — сказал Глеб вслух.

Библиотекарь за стеллажом подпрыгнул.

Глеб понизил голос и наклонился к листу.

Восемьсот лет назад сеть Шпилей была молодой и, наверное, перегруженной: маги на каждом углу, все тянут силу одновременно. Запрос мог потеряться. Поэтому формулу составили с повторами: попроси трижды, хоть один дойдёт. А «трижды благодарю» — это, наверное, подтверждение. Закрыть разговор. Сказать Шпилю: «Получил, спасибо, больше не надо». Трижды — на тот случай, если первое «спасибо» тоже потеряется.

Только сейчас магов стало в разы меньше. А Шпиль… Шпиль отвечает на первый запрос. Наверняка. И потом ещё два раза тратит силу на то, чтобы ответить на запросы, которые ему уже не нужны.

«Пять единиц, — подумал Глеб. — Из которых полезных, может быть, одна».

Он посмотрел на своё запястье. Знак Печати — круг, внутри угловатые линии — казался в солнечном луче почти чёрным.

Три единицы маны. Если «Искра» стоит пять, он не сделает её никогда. Если одну…

Он сложил лист вчетверо и сунул за пазуху.

* * *

Проверять решил вечером, в пустом учебном дворике за алхимической башней. Тоби сказал, что туда никто не ходит, потому что там когда-то кто-то взорвался. Тоби сказал это с гордостью, и Глеб решил не уточнять, кто именно.

Дворик был маленький, мощёный, с засохшим фонтаном посередине и пятном копоти на стене, похожим на силуэт человека с поднятыми руками. Глеб старался на него не смотреть.

— Значит, так, — сказал он Тоби, который сидел на краю фонтана и нервно грыз ноготь. — Если я упаду, ты бежишь за госпожой Илвой. Если загорюсь, ты меня тушишь, а потом бежишь за госпожой Илвой. Если взорвусь…

— Не надо! — пискнул Тоби.

— …то никуда бежать не надо, — закончил Глеб. — Шучу. Взрываться тут нечему. У меня всего три единицы.

— Ты собираешься менять формулу, — сказал Тоби тихо. Не спросил — сказал. — Ферро же говорил. Каноническую формулу. Ян, за это… за это отчисляют. И это если повезёт.

Глеб посмотрел на него. Тоби был бледный, кончики ушей у него горели, и он смотрел на Глеба так, как смотрят на друга, который стоит на краю крыши.

«А ведь он реально боится, — подумал Глеб. — Не за себя. За меня. За Яна».

— Тоби, — сказал он мягче. — Через двадцать восемь дней у меня экзамен. Каноническая «Искра» стоит пять единиц. У меня три. Меня отчислят в любом случае. Вопрос только в том, попробую я что-то сделать или нет.

Тоби молчал долго. Потом сполз с фонтана, подобрал с земли обломок кирпича и сел обратно.

— Это зачем? — спросил Глеб.

— Если загоришься, — серьёзно сказал Тоби, — я сначала кину в тебя этим. Чтобы ты упал и катался. Так в книжке написано.

Глеб засмеялся. Первый раз за эти дни — по-настоящему, от живота, до слёз.

— Договорились.

* * *

Первая попытка закончилась быстро.

Глеб встал в центре двора, вытянул руку и начал проговаривать формулу — про себя, мысленно, как учил Ферро: «Формула не звучит в воздухе. Формула звучит в печати». Он решил начать смело. Что говорят сисадмины, когда хотят что-то проверить? «Убираем всё лишнее и смотрим, что сломается». Он выкинул обращение, адрес, повторы и благодарности. Оставил только запрос и преобразование.

[Запрос силы]. [Тепло — в точку].

Курсор в углу зрения дёрнулся.

ЗАПРОС ОТ НЕОПОЗНАННОГО ИСТОЧНИКА.

ОТКЛОНЕНО.

А потом что-то вернулось. Не сила — удар. Будто Глеб ткнул пальцем в розетку, и розетка ткнула в ответ. Запястье обожгло, перед глазами полыхнуло белым, в ушах зазвенело, во рту появился вкус меди.

Он обнаружил, что сидит на холодных камнях дворика, а из носа на них капает красное.

— Ян! — Тоби уже был рядом, с кирпичом наготове. — Ты горишь?!

— Нет, — сказал Глеб, зажимая нос рукавом. — Отставить кирпич.

— Тебе плохо? Позвать госпожу Илву?

— Нет. Нормально. Всё нормально.

Голова звенела, как колокол. Глеб не обращал внимания. Он смотрел на строку, которая медленно гасла в углу зрения.

Неопознанный источник.

Шпиль не знал, кто к нему обращается. Конечно. Он выкинул «Я, носящий печать» — то есть не предъявил ключ. Это как подключиться к чужому коммутатору и, не залогинившись, сразу вбить команду на перенастройку. Железо ответит «доступ запрещён» и запишет попытку в журнал безопасности. А здешнее железо, судя по крови из носа, ещё и даёт сдачи.

— Значит, авторизация обязательна, — пробормотал он сквозь рукав. — Хорошо. Логично. Хоть что-то тут логично.

— Что? — не понял Тоби.

— Говорю, вторая попытка будет лучше.

— Ян, может, не надо…

Но Глеб уже поднимался, держась за край фонтана.

Курсор мигнул, и на миг под ним проступила ещё одна строка — бледная, в самом низу, такая тусклая, что он едва её разглядел:

Стабильность носителя: 41 → 38.

«Ага, — подумал Глеб. — Значит, каждая такая глупость стоит здоровья. Буквально. Это надо запомнить».

Он сел на край фонтана рядом с Тоби и дал себе десять минут, чтобы перестала кружиться голова. Потом достал из-за пазухи лист с таблицей, разгладил его на колене и долго смотрел.

Что оставить, что выкинуть — как в любом конфиге, доставшемся от предшественника. Обращение к источнику оставить: без него Шпиль не поймёт, что это вызов. «Хранитель очага и меча» выкинуть — это поэзия. Адрес и ключ оставить, но по одному разу. Запрос — один, а не три. Преобразование — само собой.

Благодарность… Глеб задумался. Если «спасибо» — это закрытие сеанса, то без него Шпиль будет держать канал открытым. Будет ждать: «Ещё что-то? Ещё что-то?» И тянуть силу. Как кран, который забыли закрыть. Значит, одно «спасибо» нужно. Но одно, а не три.

Шесть строк вместо четырнадцати.

— Тоби, — сказал он. — Отойди к стене. На всякий случай.

— А кирпич?

— Кирпич держи.

* * *

Вторая попытка вышла не такой, как он ожидал.

Глеб снова вытянул руку и проговорил про себя — медленно, тщательно, по одной строке, как вводил команды на незнакомом оборудовании, когда страшно ошибиться:

Первый Огонь — к тебе.

Шпиль Корвальда, Северный.

Я, носящий печать.

Прошу силы.

Тепло — в точку на кончике пальца.

Благодарю.

На последнем слове он почувствовал что-то новое. Не удар, а тепло. Тонкое, как нитка, оно протянулось откуда-то с севера, где за крышами мерцал Шпиль, через воздух, через стены — прямо в запястье. Скользнуло по руке. Собралось в кончике указательного пальца — и вспыхнуло.

Искра была крошечная: оранжево-белая звёздочка размером с горошину, которая повисела над пальцем секунду, две, и погасла, оставив в воздухе запах грозы.

Тоби выронил кирпич.

Курсор в углу зрения мигнул:

ЗАПРОС ОБРАБОТАН.

ЗАТРАЧЕНО: 1 ед.

ЁМКОСТЬ: 2 / 3

Глеб смотрел на эти строчки, и у него медленно, против воли, разъезжались губы.

Одна единица. Не пять. Одна.

А потом под ними проступила ещё одна строка. Другим шрифтом — если у мыслей вообще бывает шрифт, — чуть наклонным, как будто его вписали от руки:

Примечание узла: запрос нестандартный. Избыточных повторов: 0.

Оптимально.

Глеб моргнул.

Это было… сказано. Не выведено автоматически, как «отклонено» или «обработано». Кто-то — или что-то — посмотрел на его запрос и оставил комментарий. Сухой. Почти неохотный. Как оставляет пометку на полях старый мастер, когда ученик впервые сделал что-то правильно: «Норм». И больше ни слова.

— Ты кто? — спросил Глеб вслух, глядя в пустоту.

Курсор мигнул. Ответа не было.

— Ян? — Тоби осторожно отлепился от стены. — Ты с кем говоришь?

— Сам с собой, — сказал Глеб. — Тоби. Тоби, ты видел?

— Видел, — прошептал Тоби. Глаза у него были огромные. — Ян, ты сделал «Искру». Глухой. Ты сделал «Искру»!

— Одной единицей.

— Чего?

— Неважно, — Глеб вытер нос, посмотрел на рукав — крови больше не было. — Неважно. Сделал.

Он сделал ещё одну, чтобы убедиться. И ещё. На третьей ёмкость показала 0 / 3, а голова стала лёгкой и пустой, как после бессонной ночи. Искра вышла чуть меньше, чем первые две. Но вышла.

Тоби сидел на фонтане, обхватив колени, и смотрел на Яна Сореля так, будто видел его в первый раз.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он наконец. — Если ты можешь сделать «Искру» за единицу… если кто угодно может… Ферро говорит, это канон. Тысячу лет канон. А ты…

— Я ничего не понимаю, Тоби, — честно сказал Глеб. — Я просто убрал лишнее.

— Никто никогда не убирал лишнее.

— Вот это, — Глеб поднялся, отряхнул штаны, — меня и пугает.

* * *

Три единицы. Даже с оптимизацией это три искры. На экзамене этого хватит, чтобы не отчислили. Но если Шпиль правда умирает, если через шестьдесят дней — нет, уже меньше — он погаснет, то три искры ему ничем не помогут.

Нужна была батарейка.

Мысль была простая, инженерная. Если твой источник питания маленький, ты ставишь внешний. Если у тебя три единицы маны, ты носишь с собой ещё тридцать — в чём-нибудь.

В книгах это называлось накопители: кристаллы, которые заряжали у Шпиля и потом носили с собой маги, отправлявшиеся в Пустошь или в долгую дорогу. Стоили они, по словам Тоби, «как лошадь, если маленький, и как дом, если нормальный». У Яна Сореля не было ни лошади, ни дома. В кошельке звенели одиннадцать медяков и одна серебряная монетка, такая стёртая, что профиль короля на ней можно было только угадывать.

— Новые — у Гильдии, — объяснил Тоби, пока они шли через Нижний город на следующий день после занятий. — Только они имеют право заряжать. Но если тебе нужен старый, треснутый, который уже не держит… — он понизил голос, — то это к Танну.

— Кто такой Танн?

— Артефактор. Лучший в Нижнем. Мастер Тобиас Танн. Мы с ним тёзки, — с гордостью добавил Тоби. — Он чинит всё, что сломали в Верхнем городе, а Гильдия делает вид, что не замечает. А ещё у него дочь. Она…

— Что?

Тоби подумал.

— Она тебя убьёт, — сказал он наконец. — Ну, не насмерть. Но она не любит знать.

— Я не знать. Я бедный баронский сын с одиннадцатью медяками.

— Для неё это одно и то же.

Нижний город понравился Глебу сразу. Он был шумный, тесный, пах дымом, конским навозом и жареным луком. Над узкими улицами висело бельё на верёвках, из распахнутых окон ругались, смеялись и пели. Здесь всё было живое и всё было сломанное: каждая третья вывеска держалась на одном гвозде, каждая вторая лестница скрипела, жилы Шпиля тянулись под карнизами не в аккуратных медных желобах, как в Академии, а кое-как, примотанные к балкам верёвками, с самодельными отводами к каждому дому.

«Самострой, — с нежностью подумал Глеб. — Как у нас на заводе в девяностые. Каждый цех сам себе тянул проводку, и всё это держалось на изоленте и честном слове».

Лавка Танна стояла в конце Медной улицы, под вывеской, которая, удивительное дело, висела ровно: «ТАНН И ДОЧЬ. Артефакты. Починка. Без вопросов». Окна были заставлены всякой всячиной — лампы, амулеты, металлические шкатулки с узорами, что-то похожее на часы с тремя циферблатами. Половина вещей, судя по виду, не работала. Внутри пахло горячим металлом и маслом.

За прилавком никого не было. Из-за двери в глубине доносилось ритмичное «дзынь — дзынь — дзынь» и ругательства. Женские. Очень изобретательные.

Тоби покраснел и уставился в пол.

Глеб прислушался и с уважением отметил три выражения, которых не знал даже в родном мире.

— Есть кто? — громко спросил он.

«Дзынь» прекратилось. Дверь распахнулась.

Девушка была на полголовы ниже Глеба — нынешнего Глеба, высокого и тощего. Тёмные волосы, остриженные почти по-мальчишески и всё равно лезущие в глаза, повязаны платком. Кожаный фартук поверх рубахи с закатанными рукавами. Руки по локоть в саже, на щеке — чёрная полоса, словно её провели пальцем. В одной руке она держала маленький молоток, в другой — какую-то металлическую штуку, от которой поднимался дымок.

Она оглядела гостей, задержалась на синей куртке Академии, на вышитом на груди гербе Сорелей — облезлом, но узнаваемом, — и на седой пряди у Глеба над виском. Глаза у неё были серые, очень светлые на закопчённом лице, и смотрели они без капли приветливости.

— Академия, — сказала она. Не вопрос — диагноз. — Если вы пришли продать сломанный амулет, который папенька подарил на день рождения, — у нас скупка по вторникам. Если починить — неделя ожидания и деньги вперёд. Если спросить дорогу в Верхний город — вон туда, — она ткнула молотком в сторону двери, — не заблудитесь.

— Здравствуй, Мира, — пискнул Тоби.

Её взгляд чуть смягчился.

— Тоби. Опять взорвал колбу?

— Две, — признался Тоби. — Но это не я, это реактив. Мира, это Ян. Мой сосед. Ему нужно…

— Мне нужен накопитель, — сказал Глеб. — Старый. Треснутый. Который не держит заряд.

Мира подняла бровь.

— Зачем тебе накопитель, который не работает?

— Чтобы понять, почему он не работает.

Бровь поднялась выше.

— Академик, который хочет понять, почему что-то не работает. — Она положила молоток на прилавок. — Это что-то новенькое. Обычно вы хотите, чтобы работало, и чтобы вчера, и чтобы со скидкой.

— Я бы тоже хотел со скидкой, — признался Глеб. — У меня одиннадцать медяков.

Мира смотрела на него долго. Глеб выдержал взгляд. Он двадцать лет разговаривал с начальниками цехов, которые встречали айтишника как личного врага, и знал, что в таких случаях лучше всего работает честность. Ну, и немного наглости.

— Ты Сорель, — сказала она наконец. — Тот, которого ударило на Шпиле.

— Тот самый.

— Весь Нижний город смеялся. «Глухой полез слушать Шпиль».

— Я бы тоже смеялся, — согласился Глеб. — Это было очень глупо.

Что-то промелькнуло на её лице — то ли удивление, то ли интерес. Она отвернулась, порылась под прилавком и выставила на дерево ящик. В ящике, переложенные соломой, лежали кристаллы. Мутные, тусклые, многие с трещинами, некоторые расколотые пополам. Похожие на старые лампочки, которые Глеб в детстве собирал в банку у бабушки: вдруг пригодятся.

— Битые, — сказала Мира. — Выбирай любой за пять медяков. Всё равно на выброс.

Глеб наклонился над ящиком. Курсор в углу зрения шевельнулся, как будто тоже заинтересовался.

Он взял первый кристалл — продолговатый, размером с палец, с длинной трещиной вдоль. И, сам не зная зачем, подумал:

status

Курсор мигнул.

ОБЪЕКТ: накопитель, класс III.

СОСТОЯНИЕ: контур заряда разорван (трещина).

ЁМКОСТЬ: 0 / 40.

ПРИМЕЧАНИЕ: гостевой доступ — только чтение.

Сорок. Глеб чуть не выронил кристалл. Сорок единиц. В тринадцать раз больше, чем у него самого.

— Что с ним? — спросил он у Миры, стараясь говорить ровно.

— Трещина, — пожала плечами та. — Когда кристалл треснул, он больше не держит. Заряжаешь — сила утекает за час. Отец говорит, их можно только переплавить, а переплавлять умеет только Гильдия. Так что — на выброс.

— А если трещину… — Глеб покрутил кристалл в пальцах, разглядывая линию, — закрыть? Не склеить, а… замкнуть. Чтобы контур снова был целым. Например, тонкой полоской серебра вдоль трещины, как перемычкой.

Мира замерла.

Тоби тоже замер — на всякий случай.

— Что ты сказал? — медленно переспросила Мира.

— Ну… — Глеб понял, что, кажется, сказал что-то не то, но отступать было поздно. — Если сила течёт по кристаллу, как по… как по жиле, а трещина эту жилу рвёт, то можно же поставить мостик. Перемычку. Пусть сила обходит трещину по металлу.

Мира смотрела на него так, как Ферро смотрел на поднятую руку. Только у Ферро во взгляде было раздражение, а у Миры — что-то совсем другое. Острое. Внимательное. Как у мастера, который вдруг услышал от покупателя правильное слово.

— Отец пробовал, — сказала она очень медленно. — В прошлом году. Медью. Не держало.

— Медь, наверное, плохо проводит именно… эту силу, — сказал Глеб наугад. — Попробовать серебро? Или… а что у вас вообще лучше всего проводит?

— Лунное серебро, — сказала Мира, не отрывая от него взгляда. — Но оно стоит как этот кристалл новым. И его продаёт… Гильдия.

— Конечно, — вздохнул Глеб. — Кто бы сомневался.

Мира молчала. Потом протянула руку — грязную, в саже, с обломанными ногтями и тонким белым шрамом через всю ладонь — и забрала у него кристалл.

— Пять медяков, — сказала она. — За этот. И ещё два — за то, что ты мне сейчас расскажешь, откуда баронский сынок, который месяц назад не мог зажечь свечку, знает, как течёт сила в накопителе.

— Я не знаю, как она течёт, — честно сказал Глеб. — Я догадываюсь. Это разные вещи.

— Тогда расскажи, как ты догадываешься.

Тоби тихонько кашлянул.

— Мира, нам вообще-то уже пора…

— Сядь, Тоби, — сказали они оба одновременно.

Тоби сел.

* * *

Они проговорили почти час. Мира выставила на прилавок три чашки с чем-то горячим, горьким и чёрным — Глеб с изумлением узнал в этом напитке почти-кофе, только с привкусом жжёных орехов, — и задавала вопросы. Короткие, точные, неудобные. Глеб отвечал, как мог, стараясь не сболтнуть лишнего: никаких консолей, никаких «статусов». Просто здравый смысл. Если сила — это поток, то с ней должны работать те же правила, что с водой в трубах или с током в проводах. Сопротивление. Утечки. Разрывы.

Слова «ток» и «провод» он, конечно, не произносил. Говорил «жила» и «течение». Но Мира понимала. Понимала с полуслова, иногда раньше, чем он договаривал, и перебивала, и спорила, и один раз, не выдержав, схватила кусок мела и начала чертить прямо на прилавке.

Глеб смотрел на её схему и думал, что за двадцать лет работы встречал таких людей три раза. Людей, которым не надо объяснять, — им надо только дать направление, а дальше они побегут сами, и тебе придётся догонять.

— Ладно, — сказала она наконец, отодвигая чашку. — Допустим. Допустим, ты не врёшь. Тогда объясни мне вот что, умник.

— Давай.

— Почему они дохнут?

— Кто?

— Всё, — Мира махнула рукой на заставленные полки. — Это всё. Видишь эти лампы? Амулеты? Шкатулки? Всё это — сгоревшее. За последний год к нам принесли больше сломанных артефактов, чем за пять лет до этого. Отец не успевает. Люди приходят и говорят: «Работало-работало — и вдруг перестало». Вчера горело, сегодня — пшик. У соседей сгорела печь. У пекаря Хольма — холодильный ларь, он весь товар выкинул. А в Верхнем городе всё нормально. Потому что у них жилы новые, медные, а у нас примотаны к балкам. Но раньше-то ведь работало и у нас!

Глеб медленно поставил чашку.

Вспомнил, как мигает Шпиль: огни спотыкаются на пятом, а раз в полминуты он тускнеет весь — и вспыхивает чуть ярче, чем нужно.

Вспомнил свою серверную и старый блок питания, у которого высохли конденсаторы. Сначала он просто проседает под нагрузкой, а потом начинаются скачки: напряжение падает и тут же подскакивает выше нормы, чтобы скомпенсировать. Каждый такой скачок бьёт по всему, что подключено, и по самому слабому — первым. По тому, что подключено кое-как, без защиты, на изоленте и честном слове.

— Это не артефакты дохнут, — тихо сказал он. — Это Шпиль.

Мира замерла с поднятой чашкой.

— Что?

— Он мигает, — сказал Глеб. — Видела? Иногда, раз в полминуты, тускнеет, а потом вспыхивает слишком ярко. Каждый раз, когда он вспыхивает, по жилам идёт… волна. Лишняя сила. В Верхнем городе жилы толстые, новые, они это гасят. А у вас — самодельные отводы. Волна доходит до вещи и сжигает её.

Тишина в лавке стала очень плотной. Где-то на улице кричал разносчик, и лаяла собака.

— Ты не можешь этого знать, — сказала Мира. Голос у неё стал тихий и злой. — Шпиль — это Шпиль. Он стоит восемьсот лет. Гильдия проводит ритуал каждый месяц. Если бы с ним было что-то не так, они бы…

Она не договорила.

— Сказали бы? — мягко спросил Глеб.

Мира смотрела на него. И Глеб увидел, как в её глазах злость медленно сменяется пониманием — тем самым страшным пониманием, которое приходит к человеку, когда он вдруг складывает два и два и получает число, которое ему очень не нравится.

— Иди домой, Сорель, — сказала она наконец. — Тоби, уведи его.

— Мира…

— Кристалл я тебе отложу. Приходи через неделю. И подумай, — она подняла на него серые глаза, — подумай очень хорошо, кому ещё ты собираешься такое говорить. Потому что если это правда — за такие слова в этом городе можно лишиться не только Академии.

* * *

Они шли обратно молча. Тоби, кажется, вообще боялся открыть рот. Солнце садилось, и Нижний город медленно зажигал окна — неровным, мигающим светом.

На площади перед рынком, у подножия холма со Шпилем, Глеб остановился.

Там, на склоне, у самой ограды Шпиля, стояли люди. Пять или шесть фигур в длинных тёмно-синих плащах с серебряной оторочкой. Гильдия Ключников. Один держал в руках что-то вроде длинного посоха с кристаллом на конце и медленно водил им вдоль ограды. Другой записывал. Третий — высокий, седой, с прямой, как у Вероники Арвель, спиной — стоял чуть в стороне, заложив руки за спину, и смотрел на Шпиль.

Шпиль над ними мигал всё с той же запинкой.

— Это кто? — тихо спросил Глеб.

Тоби проследил за его взглядом и побледнел.

— Магистр Арвель, — прошептал он. — Сам. Глава Гильдии. Что он тут делает? Ритуал же только через три недели…

Глеб смотрел, как высокий седой человек поворачивается к своим людям, говорит что-то короткое, и человек с записями кивает и что-то отмечает в своих бумагах.

«Измеряют, — подумал Глеб. — Это не ритуал. Это замеры. Они знают».

Курсор в углу зрения мигнул. Строки поползли сами — без всякой команды.

ЗАФИКСИРОВАН ВНЕШНИЙ ОПРОС УЗЛА.

ИСТОЧНИК: ключ класса «Ключник», ранг 4.

ЗАПРОШЕНО: состояние узла, прогноз отказа.

ВЫДАНО: 23 %, 58 суток.

Пятьдесят восемь. А три дня назад было шестьдесят одни.

Глеб медленно выдохнул. Тоби дёргал его за рукав, говорил что-то про ужин и про то, что столовую закрывают, но Глеб не слышал. Он смотрел на Шпиль, на синие плащи, на седого человека с прямой спиной. И думал о том, что в каждой серверной, в которой он работал за двадцать лет, всегда находился кто-то, кто знал, что всё вот-вот рухнет.

И почти никогда этот кто-то никому не говорил.

Глава 4

Ограда вокруг Северного Шпиля была смешной.

Глеб понял это сразу, как только подошёл к ней в темноте, в половине второго ночи, когда Академия спала, а Нижний город спал наполовину. Кованая решётка в два человеческих роста, с острыми пиками и гербами Гильдии на каждом пролёте, выглядела внушительно. Ровно до тех пор, пока не обходишь её кругом и не находишь место, где за решёткой разрослась старая липа, а один из прутьев, подточенный ржавчиной, давно выломан и аккуратно вставлен обратно — так, чтобы никто не заметил.

Кто-то здесь регулярно ходил. Кто-то, кому не хотелось лезть через пики.

«Как дыра в заборе у проходной, — подумал Глеб, вынимая прут. — На каждом заводе есть. Охрана о ней знает, начальство о ней знает, все делают вид, что её нет. Потому что через проходную — полчаса, а через дыру — две минуты».

Он протиснулся внутрь и вставил прут на место.

Ночь была ясная и холодная. Над головой, прямо в зенит, уходила каменная игла Шпиля, и вблизи она казалась ещё больше. Огни бежали по её граням снизу вверх, и здесь, у подножия, было слышно то, чего не было слышно из города: гул. Низкий, на грани слуха, — не звук даже, а дрожь, которая шла по земле и поднималась через подошвы в колени. Как гудит трансформаторная будка. Как гудит серверная, если зайти в неё ночью, когда все ушли.

Знакомый звук — звук работающего железа.

Только в этом гуле, если прислушаться, была неровность: четыре ровных удара — и короткий провал, будто кто-то на мгновение отпускал струну.

Глеб пошёл к основанию Шпиля по мокрой от росы траве.

Зачем он пришёл, он и сам толком не знал. Нет, знал, конечно. Пятьдесят восемь суток. Синие плащи, которые меряют и молчат. Мира с её полками, заставленными сгоревшими вещами. Курсор, который мигал в углу зрения третий день подряд и, кажется, ждал от него чего-то большего, чем «status».

Но если бы кто-то спросил его, что именно он собирается здесь сделать, Глеб честно ответил бы: «Посмотреть». То, с чего начинается любая работа. Прежде чем что-то чинить, надо посмотреть, как оно устроено. Своими глазами. Пощупать руками.

Основание Шпиля оказалось шире, чем он думал. Каменный круг шагов в тридцать поперечником, сложенный из огромных, идеально подогнанных блоков. Ни щели, ни шва, только тонкие линии, такие же угловатые, как знак на его запястье, бежали по камню и светились еле заметным голубым. В одном месте, с южной стороны, в основании была ниша. Арка, высокая, в полтора человеческих роста. За ней — темнота.

Глеб шагнул к арке.

— Ещё шаг, — сказал из темноты хриплый голос, — и я тебя, ворюга, огрею так, что мать родная не узнает.

* * *

Глеб замер.

Из темноты под аркой вышел старик. Невысокий, широкий, кряжистый, как пень, в длинном латаном тулупе поверх синей куртки смотрителя, такой выцветшей, что она казалась серой. Седая борода торчала во все стороны. В руках — тяжёлая дубовая палка с железным набалдашником, которой он держал Глеба на расстоянии вытянутой руки.

Глаза у старика были странные. Мутные, белёсые, словно затянутые молоком. Он смотрел не на Глеба, а чуть мимо, левее, — и всё равно держал палку точно ему в грудь.

— Я не вор, — сказал Глеб.

— Все так говорят. — Старик не опустил палку. — Чего надо? Кристаллы с ограды скалывать? Так их там давно нет, всё сколото до тебя. Жилы подрезать? Так это под холмом, не здесь. Или ты из этих, — он мотнул головой в сторону города, — из Верхних? Студентик? На спор пришёл? Камушек со Шпиля отколупнуть, девкам показать?

— Почти, — сказал Глеб. — В прошлый раз я на спор на него залез.

Старик помолчал и опустил палку.

— А, — сказал он. — Так это ты. Сорель. Которого шарахнуло.

— Я.

— Я тебя снимал. — Старик сплюнул в траву. — Ты висел вон там, на первой площадке, — он ткнул палкой куда-то вверх, точно в нужную точку, хотя смотрел мимо, — как тряпка на заборе. Дымился. Я думал, ты мёртвый. Тащил тебя вниз на верёвке, а твои дружки внизу стояли и даже не подошли. Один только бегал вокруг, орал. Тоненький такой, по голосу — совсем мальчишка.

— Тоби Крейн.

— Может, и Тоби. — Старик снова помолчал. — Ну и чего тебе ещё надо, Сорель? Второй раз шарахнуть?

Глеб открыл рот, чтобы соврать что-нибудь правдоподобное, и закрыл.

Старик был слепым. Почти. Но в том, как он стоял, как держал палку, как поворачивал голову на звук, Глеб видел то же, что видел в старых мастерах на заводе. Людях, которые проработали на одном месте сорок лет и знали каждый винтик. Таким не врут. Не потому, что нельзя. Потому что бесполезно.

— Я хочу посмотреть, — сказал он. — Как он устроен. Шпиль.

Старик фыркнул.

— Посмотреть. Как устроен. Это тебе не часы, парень. Это Шпиль. Его Предтечи ставили. Как он устроен, не знает никто. Даже Гильдия.

— А вы?

— Я? — старик хохотнул неожиданно звонко, по-молодому. — Я смотритель. Сорок один год тут. Я знаю, как его обслуживать. Раз в месяц ритуал провести, да за оградой следить, да дураков вроде тебя со стен снимать. А как он устроен — это, парень, не моего ума дело. И не твоего.

— Обслуживать, — повторил Глеб. — А можно посмотреть, как вы его обслуживаете?

Старик склонил голову набок, как птица.

— Зачем?

Глеб подумал.

— Потому что он умирает, — сказал он тихо. — И мне кажется, вы это знаете.

Тишина была долгой. Шпиль гудел над ними, проваливаясь на каждом пятом ударе.

Старик развернулся и, тяжело опираясь на палку, пошёл под арку.

— Пошли, — бросил он через плечо. — Чаю попьём. Холодно.

* * *

Под аркой оказалась не пустота, а коридор. Короткий, шагов в десять, уходящий внутрь основания Шпиля. Стены были из того же гладкого камня, по ним бежали те же голубые линии, и в их свете можно было разглядеть каморку, устроенную прямо в нише у входа: топчан, сундук, железная печурка с трубой, выведенной наружу через пробитую в камне дыру, и чайник. Пахло дымом, табаком и старым тулупом.

— Мастер Ульрих Гаст, — сказал старик, ставя чайник на печку. — Смотритель Северного Шпиля. Сорок один год. Будем знакомы, Сорель.

— Ян.

— Да хоть как. — Ульрих достал откуда-то две кружки — жестяные, мятые — и щедро насыпал в них сушёных листьев из кисета. — Садись на сундук. Он крепкий.

Глеб сел. Ульрих устроился на топчане, положил палку поперёк колен и некоторое время слушал, как шумит чайник.

— Слепну я, — сказал он вдруг. — Лет десять уже. Свет вижу, тени вижу, а лица — нет. Гильдия знает. Должны были давно прислать нового смотрителя, а меня — на покой. Не присылают. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что никто не хочет. — Ульрих усмехнулся в бороду. — Раньше на это место очередь стояла. Почётно. Смотритель Северного Шпиля. А теперь… теперь молодые ключники хотят сидеть в Верхнем городе, в тёплых кабинетах, печати ставить. А тут… — он обвёл рукой каморку. — Тут гудит. Тут холодно. И тут видно.

— Что видно?

Ульрих повернул к нему мутные глаза.

— Что он гаснет, парень. Лет двадцать как. Медленно. Сначала мигать начал. Раз в год. Потом — раз в месяц. Теперь — ты сам видел. Я каждый месяц делаю ритуал. Как учили. Как моего учителя учили, и его учителя. Ровно, по книге, ни одного слова не пропуская. И после ритуала он на день-два становится ровнее. А потом снова.

Чайник засвистел. Ульрих снял его, не глядя, точно и уверенно, налил кипяток в кружки.

— Я Гильдии писал, — продолжил он. — Десять лет назад. Пять лет назад. В прошлом году. «Северный Шпиль слабеет, нужно что-то делать». Мне отвечали: «Проводите ритуал согласно канону». А в последний раз… — он замолчал.

— Что?

— На прошлой неделе приходил сам Арвель. Магистр. Постоял тут, помолчал. Потом говорит: «Не беспокойся, старик. Тебе на твой век хватит». — Ульрих протянул Глебу кружку. — Я тогда не понял, к чему он. Потом понял.

Глеб взял кружку. Она обжигала пальцы.

— На твой век, — тихо повторил он. — То есть недолго.

— То есть недолго, — согласился Ульрих.

Они пили чай. Чай был крепкий, горький и пах чем-то хвойным. Глеб грел о кружку руки и думал о том, сколько таких стариков знал на своём веку. Людей, которые всю жизнь держали на себе какую-нибудь древнюю установку, про которую все давно забыли. Писали служебки. Получали в ответ «держитесь». Держались. А потом установка однажды вставала — и все начинали бегать и искать виноватого.

И виноватым всегда оказывался старый мастер.

— Мастер Ульрих, — сказал Глеб. — Покажите мне ритуал.

* * *

Коридор за каморкой вёл дальше, вглубь основания, и заканчивался круглым залом.

Глеб остановился на пороге и долго не мог сделать следующий шаг.

Зал был небольшой, шагов пятнадцать поперёк. Купол над головой уходил вверх и сужался, переходя, видимо, во внутреннюю полость Шпиля. Оттуда, сверху, падал свет — голубой, мерцающий, неровный. По стенам, по полу, по куполу бежали линии. Сотни, тысячи линий. Они сплетались, расходились, сходились снова в узлах, светящихся чуть ярче, и всё это вместе было похоже…

На схему. На огромную, объёмную, живую схему. Как если бы кто-то взял схему сети целого завода и выгравировал её прямо на стенах серверной, чтобы всегда была перед глазами.

А в центре зала стоял алтарь.

Так его, наверное, называли ключники. Глеб видел другое. Каменная тумба по пояс, с наклонной гладкой поверхностью наверху. На поверхности — углубления. Двенадцать штук, расположенных в два ряда. В каждое как раз легла бы ладонь. А сбоку, у основания, — ещё одно углубление, маленькое, круглое, размером с запястье.

С запястье, на котором стоит Печать.

У Глеба пересохло во рту.

«Консольный порт, — подумал он. — Это же консольный порт. Сюда подключаются. Напрямую. Чтобы настроить».

— Красиво, а? — сказал Ульрих за спиной. — Я раньше часами тут сидел. Когда видел. Смотрел, как бегут огоньки. Сейчас уже только чувствую.

Он прошёл мимо Глеба, тяжело постукивая палкой, и встал перед алтарём.

— Ритуал, — сказал он, — проводится так.

Он положил ладони в два верхних углубления. Постоял. Произнёс что-то нараспев, на языке, которого Глеб не знал, но который звучал знакомо — угловато, отрывисто, как формулы Ферро. Переложил ладони ниже. Снова произнёс. Ниже. Снова. Шесть пар углублений, шесть фраз. Потом отступил на шаг, поклонился и трижды хлопнул в ладоши.

Линии на стенах дрогнули, мигнули и на мгновение погасли — все разом, весь зал погрузился в темноту, только наверху, в куполе, что-то тускло тлело. Глеб почувствовал, как у него остановилось сердце.

А потом линии загорелись снова. Одна за другой, снизу вверх, от пола к куполу, волной. Ярче, чем были. Ровнее. Гул, который до этого шёл с провалами, на минуту выровнялся.

— Вот, — сказал Ульрих, опуская руки. — Так и делаю. Раз в месяц. Сорок один год.

Глеб смотрел на ожившие линии и не мог сказать ни слова.

Потому что он узнал ритуал.

Это была перезагрузка.

Обычная, тупая, по бумажке, перезагрузка. Выключить — подождать — включить. То, что делает любой начинающий админ, когда не знает, что сломалось: «А вы пробовали выключить и включить?» Иногда помогает. На день. На два. Потому что после перезагрузки система очищается от накопившегося мусора, и какое-то время работает ровнее. А потом мусор накапливается снова — потому что настоящую причину никто не устранил.

Восемьсот лет. Восемьсот лет они перезагружают Шпиль раз в месяц и называют это обслуживанием.

— Мастер Ульрих, — сказал Глеб, и голос у него дрогнул. — Можно мне… попробовать?

— Что попробовать?

— Положить руку. Вот сюда, — он показал на маленькое круглое углубление сбоку. — Запястьем.

Ульрих нахмурился.

— Туда никто не кладёт. Это не по канону. В книге про него ничего не сказано. Мой учитель говорил, это место для Предтеч. Для тех, кто строил.

— Ну, я не Предтеча, — сказал Глеб. — Я глухой. Мне можно. Меня Шпиль и так не слушает.

Ульрих долго молчал, а потом пожал плечами.

— Твоя рука, — сказал он. — Если шарахнет второй раз — я тебя снимать не полезу. Сам выползешь.

* * *

Камень был холодным. Глеб опустился на колени перед алтарём, закатал рукав и медленно, осторожно, как вставлял бы штекер в незнакомый разъём, положил запястье Печатью вниз в круглое углубление.

Сначала ничего не было. Потом Печать на запястье потеплела, стала горячей, и…

Курсор в углу зрения не мигнул. Он вырос.

Тусклое серо-голубое окошко в углу развернулось на всё поле зрения, как будто кто-то распахнул окно терминала на весь экран. Зал, линии, Ульрих — всё осталось, но стало прозрачным, далёким, как отражение в стекле. А поверх — строки. Много строк. Быстрые, ровные, бегущие сверху вниз.

ПОДКЛЮЧЕНИЕ К КОНСОЛЬНОМУ ПОРТУ УЗЛА № 7.

КЛЮЧ: служебный. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 0 (Гость).

ПРЯМОЕ ПОДКЛЮЧЕНИЕ: доступен расширенный журнал (только чтение).

Добро пожаловать, Гость.

Пожалуйста, ничего не трогайте.

Глеб невольно хмыкнул.

— Чего смеёшься? — спросил издалека Ульрих.

— Нервное, — отозвался Глеб.

Он мысленно набрал «help». Список команд был всё тот же, короткий, но в нём появилась одна новая строка:

log — журнал событий узла (прямое подключение)

log

И его захлестнуло.

Строки неслись сплошным потоком, сотни, тысячи, как вывод журнала на сервере, который никто не смотрел годами. Глеб сначала растерялся, а потом поймал ритм — тот самый ритм, которым всю жизнь читал логи. Не читать всё. Искать то, что повторяется. Искать слово «ошибка».

[цикл 2 913 441] контур 1: норма

[цикл 2 913 441] контур 2: норма

[цикл 2 913 441] контур 3: НЕТ СИГНАЛА

[цикл 2 913 441] контур 4: перегрузка 214 %

[цикл 2 913 441] контур 5: перегрузка 187 %

[цикл 2 913 441] контур 6: норма

…

[цикл 2 913 442] контур 3: НЕТ СИГНАЛА

[цикл 2 913 442] контур 4: перегрузка 216 %

[цикл 2 913 442] контур 5: перегрузка 188 %

[цикл 2 913 442] ВНИМАНИЕ: компенсация через резерв. Резерв: 23 %.

…

Глеб пролистал назад, потом ещё и ещё.

«Контур 3: НЕТ СИГНАЛА». В каждой строке. На каждом цикле. Тысячи циклов. Он мотал назад, пока не нашёл, где это началось.

[цикл 2 701 006] контур 3: механическое смещение элемента 3-Б.

[цикл 2 701 006] контур 3: НЕТ СИГНАЛА

[цикл 2 701 006] перераспределение нагрузки: контуры 4, 5.

[цикл 2 701 006] ВНИМАНИЕ: работа в аварийном режиме.

Рекомендация: обслуживание элемента 3-Б.

Ожидание инженера…

Ожидание инженера.

Глеб смотрел на эту строку долго.

Он понятия не имел, сколько длится один цикл. Но двести с лишним тысяч циклов назад в Шпиле что-то сдвинулось. Третий контур перестал работать. Его нагрузку раскидали на четвёртый и пятый — и те работали на двести процентов. Год за годом. Перегревались. Изнашивались. А Шпиль писал в журнал «ожидание инженера» и каждый месяц получал вместо инженера старика, который выключал его и включал снова.

Это было так знакомо, что хотелось выть.

«Двадцать лет назад, — подумал Глеб. — Ульрих сказал: гаснет лет двадцать».

— Мастер Ульрих, — сказал он, не открывая глаз. Голос звучал как будто издалека. — Двадцать лет назад здесь что-нибудь случалось? Что-нибудь… падало? Ломалось? Сдвигалось?

Ульрих ответил не сразу.

— Откуда ты… — голос Ульриха изменился. — Было. Землетрясение было. Слабое, в городе почти не заметили. А тут — тряхнуло. Кусок отвалился. Сверху, из купола. Стержень такой. Хрустальный. Длинный, с руку. Я его подобрал, отнёс в Гильдию. Они сказали — святыня, трогать нельзя, положи на место. Я и положил.

— Куда положил?

— Вон туда. — Звук палки по камню. — В нишу. У северной стены. Где он упал.

Глеб снял руку с алтаря. Окно консоли схлопнулось обратно в курсор, и зал вернулся — живой, мерцающий, гудящий. Голова кружилась. Он поднялся, держась за край алтаря, и посмотрел туда, куда показывал Ульрих.

У северной стены, в неглубокой нише, на бархатной подушечке, выцветшей до белизны, лежал стержень. Прозрачный, хрустальный, длиной с руку, с тонкими металлическими кольцами на концах. Внутри него, если присмотреться, бежали такие же голубые искры, как по стенам. Только очень слабые. Как будто он пытался светиться — и не мог.

Глеб поднял голову к куполу.

Там, высоко, в переплетении светящихся линий, было пустое место. Тёмное гнездо. Два металлических захвата, торчащих из камня, — а между ними ничего.

«Элемент 3-Б, — подумал Глеб. — Механическое смещение».

Двадцать лет назад землетрясение выбило из гнезда стержень. Как вылетает кабель из разъёма, если неудачно задеть стойку. Смотритель подобрал его и отнёс начальству. Начальство сказало: святыня, не трогать. И двадцать лет святыня лежала на подушечке в метре от того места, куда её нужно было просто вставить обратно.

Глеб начал смеяться. Тихо, беззвучно, почти истерично. Ульрих повернулся на звук.

— Ты что, парень?

— Ничего, — выдавил Глеб. — Ничего. Мастер Ульрих… у вас есть лестница?

* * *

Лестница была. Длинная, деревянная, с подгнившими перекладинами. Ульрих держал её снизу и ругался так, что Мира Танн, наверное, взяла бы у него пару уроков.

— Если ты упадёшь, — рычал он, — я тебя второй раз снимать не буду! Я старый! Я слепой! Гильдия меня повесит! Святыню он трогает, щенок!

— Вы её уже трогали, — отозвался Глеб сверху, балансируя на предпоследней перекладине. — Двадцать лет назад. Когда несли в Гильдию.

— Это другое!

— Конечно другое. Тогда вы её вынули, а я вставляю.

Стержень он держал под мышкой. Хрусталь оказался тёплым и неожиданно лёгким. Пустое гнездо было прямо над ним — два металлических захвата, похожие на клешни. Глеб примерился. Вспомнил, как вставлял платы в стойки, — сначала один конец, мягко, без нажима, потом второй, до щелчка.

«Если сейчас шарахнет, — подумал он, — это будет самая глупая смерть в двух мирах. Второй раз от того же самого».

Он вставил первый конец стержня в левый захват — ничего. Подвёл второй к правому; захват чуть отошёл, словно приглашая. Глеб надавил, и раздался щелчок.

Секунду было тихо. А потом стержень вспыхнул.

Голубой свет ударил вверх и вниз одновременно, по всем линиям купола, как будто кто-то повернул рубильник. Глеб зажмурился, но свет пробивался и сквозь веки. Гул Шпиля, ровный и низкий, вдруг дрогнул, сбился, заурчал — и сменил тон. Стал ниже, глубже и — Глеб понял это не сразу — ровнее. Удары шли один за другим, и провала, которого он по привычке ждал на пятом, не было.

Курсор в углу зрения сошёл с ума. Строки неслись одна за другой:

[цикл 2 913 448] контур 3: СИГНАЛ ВОССТАНОВЛЕН.

[цикл 2 913 448] перераспределение нагрузки: контуры 3, 4, 5.

[цикл 2 913 448] контур 4: перегрузка 214 % → 131 %

[цикл 2 913 448] контур 5: перегрузка 187 % → 118 %

[цикл 2 913 448] аварийный режим: СНЯТ.

[цикл 2 913 448] состояние узла: 23 % → 25 %.

[цикл 2 913 448] прогноз отказа: 58 → 71 сутки.

Глеб вцепился в лестницу. Руки дрожали.

Двадцать пять процентов. Семьдесят одни сутки.

Это было мало. Это было ничего. Контуры четыре и пять по-прежнему работали с перегрузкой, двадцать лет износа никуда не делись, и до «нормы» было как до Луны пешком. Но это было больше. Впервые за двадцать лет Шпиль стал не хуже, а лучше.

А потом пришла ещё одна строка. Та самая — чуть наклонная, будто вписанная от руки.

ИНЦИДЕНТ № 2 701 006 ЗАКРЫТ.

Закрыл: Гость.

Нарушение регламента: гостевой доступ не предусматривает

физического вмешательства в узел. Гостю было сказано

ничего не трогать.

Глеб прыснул и чуть не свалился с лестницы.

Однако.

Для обеспечения учёта ответственности за последующие

вмешательства ключу присваивается уровень доступа 1

(Пользователь).

Теперь, если вы снова что-нибудь тронете, это будет

записано на ваше имя.

— Да вы издеваетесь, — прошептал Глеб.

Узел не издевается. Узел ведёт журнал.

Добро пожаловать, Пользователь.

Ожидание инженера продолжается.

Строки не кончились. Следующие шли медленнее, с паузами, как будто узел что-то взвешивал:

ПЕРЕВЫПУСК КЛЮЧА ДЛЯ УРОВНЯ 1…

Квота носителя: 20 ед.

Проверка носителя…

Фактическая ёмкость: 4 / 20.

Ограничение: повреждения носителя (тепловые, нервные).

Печать на запястье стала горячей, почти как недавно у алтаря. От неё вверх по руке пошло тепло — медленно, толчками, точно по линиям шрама, ветка за веткой, до самого плеча. Не больно. Так ноет рука, которую долго отлёживал, когда в неё возвращается кровь.

Глеб смотрел на цифры и не сразу понял, что видит.

Двадцать. Ему выдали двадцать. А держит он четыре.

«Гигабитный порт на старой меди, — подумал он. — Порт готов, кабель — нет. Сколько ни перенастраивай коммутатор, по гнилому проводу гигабит не пойдёт».

Значит, кабель. Значит, чинить придётся не только Шпиль.

* * *

Он спустился с лестницы на ватных ногах и сел прямо на пол, привалившись спиной к алтарю. Сверху лился ровный, спокойный голубой свет. Гул наполнял зал, глубокий и низкий, как дыхание огромного спящего зверя, которому наконец перестало сниться что-то плохое.

Ульрих стоял посреди зала, задрав голову. Слепые глаза были широко открыты.

— Он… — старик сглотнул. — Он ровно гудит.

— Ровнее, — поправил Глеб. — Не совсем ровно. Пока.

— Сорок один год, — сказал Ульрих тихо, ни к кому не обращаясь. — Сорок один год я его слушаю. Он никогда так не гудел. Ни разу. Даже когда я был молодой.

Он повернулся к Глебу. Подошёл, постукивая палкой. Опустился рядом на пол — тяжело, со стоном, как опускаются старые люди.

— Что ты сделал, парень?

— Вставил на место то, что выпало.

— И всё?

— И всё.

Ульрих долго молчал. Достал из кармана тулупа кисет, трубку, начал набивать её дрожащими пальцами.

— Двадцать лет, — сказал он наконец. — Я двадцать лет каждый месяц проходил мимо этой подушки. Каждый месяц. Если бы я… если бы хоть раз…

— Вам сказали — не трогать, — сказал Глеб. — Вы и не трогали. Вы не виноваты.

— А кто тогда?

Глеб посмотрел вверх, на ровно горящий купол.

— Тот, кто сказал «не трогать», — ответил он. — И не пришёл посмотреть.

Ульрих раскурил трубку. Дым поднялся к куполу и запутался в голубом свете.

— Не знаю, что ты там бормочешь, парень, когда руку кладёшь, — проговорил он наконец. — И знать не хочу. Но вот что я тебе скажу. Сорок один год я с ним разговариваю. Каждый месяц. Он меня ни разу не слушал. А тебя — слушает.

Он помолчал.

— Приходи ещё, — сказал он. — Через дыру в заборе. Ты её нашёл, я знаю. Я её сам и сделал.

Глеб улыбнулся.

Курсор в углу зрения мигал — ровно, раз в секунду. Только теперь рядом с ним, в самом краю зрения, светилась маленькая цифра: 1. А под ней ещё одна: 4 / 20.

Уровень доступа: Пользователь. Четыре единицы вместо трёх. Одна лишняя искра — смешно. Но впервые с того дня, как он открыл глаза в лазарете, выросло что-то в нём самом, а не только в Шпиле.

«Ожидание инженера продолжается», — вспомнил он.

— Приду, — сказал Глеб. — Мне тут, похоже, работы лет на двадцать.

* * *

Обратно он шёл тем же путём — через дыру в заборе, по мокрой траве, вниз с холма — и только у подножия понял, сколько времени прошло. Небо на востоке уже серело. Над Нижним городом стоял предрассветный туман, в котором тонули крыши, и из тумана, как мачты, торчали трубы. Где-то хлопнула ставня. Пахло печным дымом и свежим хлебом: пекарни просыпались раньше всех.

На углу Медной улицы он остановился и оглянулся.

Шпиль горел над холмом ровно. Огни бежали по граням снизу вверх — раз, два, три, четыре, пять — и без провала, снова, и снова без провала. Глеб стоял и считал, как когда-то стоял над графиком загрузки после аварии и не мог поверить, что линия наконец легла ровно.

Мимо прошла женщина с коромыслом, тоже остановилась и задрала голову.

— Гляди-ка, — сказала она никому. — Не мигает.

Постояла ещё, покачала головой и пошла дальше, к колонке. Глеб улыбнулся ей в спину.

В Академию он пролез через кухонный двор — Тоби ещё в первый день, болтая без остановки, рассказал, что калитку там не запирают, потому что молочник приезжает затемно. Через спящий двор, в западное крыло, по скрипучей лестнице — скрипела каждая третья ступенька — под самую крышу. В комнате было темно и холодно, печурка давно остыла, Тоби спал поперёк кровати, свесив руку до пола, и бормотал что-то про капустный пирог.

Глеб стянул сапоги, лёг не раздеваясь и закрыл глаза.

Рука ныла от плеча до запястья, как после долгой работы, — тепло, глухо, почти приятно. В углу зрения мигал курсор, а под ним светились две маленькие цифры. Посмотреть, что ещё изменилось, что там теперь в списке команд у «Пользователя», хотелось ужасно. Но веки были такие тяжёлые, что глаза закрывались сами собой.

«Завтра, — решил Глеб. — Список команд — завтра».

До колокола к завтраку оставалось два часа.

Глава 5

Утро началось с того, что Тоби стянул с него одеяло.

— Колокол был! — шипел он. — Второй! Ян, вставай, Ферро нас убьёт, он и так на тебя смотрит, как на таракана! Ты где был? Ты что, в сапогах спал?

Глеб сел. Голова была ватная, во рту — вкус Ульрихова чая, хвойный и горький. Два часа сна. Когда-то, в восемнадцать, в общаге, он после таких ночей шёл на пары как ни в чём не бывало: умылся холодной водой — и живой. Тело и сейчас было восемнадцатилетнее. А вот так же легко почему-то не получалось.

В столовой гудели. Глеб не сразу понял о чём, пока Тоби, жуя кашу, не пересказал ему с круглыми глазами: ночью Северный Шпиль перестал мигать. Совсем. Дежурный ключник прибегал в Академию к самому рассвету, будил кого-то из магистров, потом убежал в Дом Гильдии. Кухарка клялась, что видела в окно, как весь холм на минуту озарился голубым, словно днём. На старших курсах уже спорили, к добру это или к худу. Кто-то говорил — Гильдия наконец провела большой ритуал. Кто-то — что это знамение перед войной.

— А ты что думаешь? — спросил Тоби.

— Думаю, что-то починили, — сказал Глеб и уткнулся в кашу.

Тоби посмотрел на его сапоги — в мокрой траве и рыжей глине с холма. Потом на его лицо. Потом снова на сапоги. И ничего не сказал, только перестал жевать.

Утро прошло в тумане. Ферро, «Основы формул», запах мела. Глеб записывал, не понимая ни слова, и каждые пять минут ловил себя на том, что смотрит в окно — туда, где над крышами Нижнего города стояла ровная голубая игла. На перемене он заперся в уборной и всё-таки посмотрел список команд. И на обеде, вместо того чтобы есть, сидел и перечитывал его в углу зрения, как перечитывают письмо.

А после обеда по расписанию стояла боевая практика.

— Только не спи там, — умолял Тоби, пока они спускались по узкой каменной лестнице в подвал. — Брандт не любит, когда спят. Брандт вообще никого не любит.

Дуэльный зал Академии находился в подвале западного крыла, и Тоби называл его «ямой».

Название подходило. Круглое углубление в каменном полу, шагов двадцать поперёк, окружённое тремя ярусами скамей. На дне — песок, утоптанный тысячами ног и местами оплавленный в стекло. Над ямой, под самым потолком, висел на цепях огромный кристалл, мутно-голубой, размером с бочку. От него вниз, в песок, тянулись тонкие светящиеся нити, образуя вокруг ямы прозрачный купол.

— Глушитель, — шепнул Тоби, кивнув на кристалл. — Чтобы никто никого не убил. Вся сила, которая идёт в яму, идёт через него. Он режет лишнее. Огненный шар превращается в тёплый ветерок, ледяное копьё — в снежок. Больно, но не насмерть.

— Удобно, — сказал Глеб, разглядывая нити. — А если кто-то очень сильный?

— Тогда кристалл не успевает. Два года назад одному парню сломали руку. А десять лет назад… — Тоби понизил голос. — Говорят, тогда кристалл треснул.

— И?

— И теперь у нас новый кристалл.

Глеб посмотрел на кристалл ещё раз, уже внимательнее, подумал и мысленно набрал:

scan

Новая команда — та самая, которую он нашёл на перемене, запершись в уборной. Список у «Пользователя» изменился немного. «Пользователь» мог читать и править собственные заклинания — то есть то, что идёт через его Печать. И мог сканировать: смотреть, что происходит в магии вокруг, в радиусе нескольких шагов. Не трогать. Только смотреть.

Курсор мигнул.

ОБЪЕКТ: ретранслятор-ограничитель, класс II.

ПРОПУСКНАЯ СПОСОБНОСТЬ: 60 ед./сек на всю зону.

ОЧЕРЕДЬ ЗАПРОСОВ: пусто.

«Ага, — подумал Глеб. — Шестьдесят в секунду на всех. Это как один общий кабель на целый цех. Пока все работают по очереди — хватает. А если все разом…»

Додумать он не успел.

— Сорель! — гаркнул снизу, из ямы, низкий голос. — Тебе отдельное приглашение?

* * *

Магистр Брандт вёл боевую практику. Он был невысоким, квадратным, с бритой головой, рубленым лицом и половиной левого уха — вторую половину, по слухам, отъели твари Пустоши. Говорил он мало, громко и всегда по делу. Ученики боялись его до икоты. И, кажется, любили — той странной любовью, которой солдаты любят сержанта, который орёт на них, но первым идёт под пули.

— Сегодня, — объявил Брандт, расхаживая по песку, — пары. Щит и толчок. Задача простая: кто упал — проиграл. Кто вышел из круга — проиграл. Кто заплакал — проиграл и пошёл к госпоже Илве. Вопросы?

Вопросов не было.

Брандт развернул свиток и начал зачитывать пары. Глеб слушал вполуха — он сидел на верхнем ярусе и думал о Шпиле, о стержне, о строке «ожидание инженера продолжается». О том, что контуры четыре и пять всё ещё работают с перегрузкой. О том, что он понятия не имеет, как это чинить. И о том, что спал он сегодня два часа.

— …Крейн против Вельта. Арвель против Морны. Сорель…

Брандт запнулся, посмотрел в свиток, потом наверх.

— Сорель — без пары. Глухих в ямы не ставлю.

По скамьям прошёл смешок. Глеб пожал плечами. Его это устраивало. Сегодня он не собирался никому ничего доказывать.

— Магистр, — раздался ленивый голос из первого ряда. — Позвольте.

Кассиан Дорн встал. Медленно, с удовольствием, как встают люди, знающие, что на них смотрят.

— Я хотел бы поставить себе в пару Сореля. Если он не возражает.

Смешок стал громче.

— Дорн, — сказал Брандт без выражения. — У тебя по реестру ёмкость сорок. У него — три. Это не дуэль, это избиение.

— Глушитель же не даст его убить, — Кассиан развёл руками с самой невинной улыбкой. — А Сорель в последнее время такой смелый. На Шпиль лазает. Ферро вопросы задаёт. Я подумал, может, он и в яму захочет? Показать нам, на что способны глухие?

Все головы повернулись наверх.

Тоби, сидевший рядом, вцепился Глебу в рукав.

— Не надо, — прошептал он. — Ян, не надо. Он тебя размажет. Это же Кассиан.

Глеб посмотрел вниз, на Кассиана. На его улыбку. На его спокойные, уверенные, чуть скучающие глаза. Чужая память шевельнулась — и подсунула картинку. Не из Шпиля. Раньше. Двор Академии, осень. Ян Сорель с книгами в руках. Кассиан, проходя мимо, лёгким движением пальцев — «Толчок», почти без усилия — выбивает книги в лужу. Смех. Ян молча собирает их. Кассиан наступает на одну. Ещё смех.

За ней ещё одна, и ещё — целый год таких картинок.

Глеб выдохнул.

Ему был сорок один год. Он давно уже не дрался — с тех пор, как в восьмом классе разбил нос Вовке Сычёву за то, что тот отобрал у малышни мяч. Он был спокойным, ленивым и рассудительным человеком. Он знал, что не надо вестись на провокации, что взрослый человек должен быть выше этого, что…

— Ян, — шептал Тоби. — Пожалуйста.

…что иногда взрослый человек обязан встать и спуститься в яму. Хотя бы ради того мальчика, который целый год молча собирал книги из луж.

— Я не возражаю, — сказал Глеб и поднялся.

* * *

Песок был холодный и плотный. Над головой гудел кристалл-глушитель. Глеб встал на свою отметку — меловой круг у края ямы — и посмотрел на Кассиана. Тот стоял напротив, в двадцати шагах, расслабленно, руки в карманах.

На скамьях было тихо. Все, кажется, перестали дышать. Глеб краем глаза заметил в первом ряду Веронику Арвель. Она сидела так же прямо, как всегда, сложив руки на коленях, но смотрела не на Кассиана. На него.

— Правила, — сказал Брандт, стоя у края ямы. — Щит — можно. Толчок — можно. Остальное — нельзя. Упал или вышел — проиграл. Начали по свистку. Сорель, последний шанс отказаться.

— Не откажусь.

Брандт посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Что-то мелькнуло в его глазах — то ли жалость, то ли интерес. Он сунул в рот свисток.

Глеб быстро, пока было время, набрал:

scan

ОБЪЕКТ: Кассиан Дорн. Ключ: ранг 3.

ЁМКОСТЬ: 41 / 41.

АКТИВНЫЕ ПЛЕТЕНИЯ: нет.

Сорок одна единица против четырёх.

Он проверил себя. Четыре из четырёх — новая цифра, ещё непривычная, как новый номер телефона. Две «Искры» он сделал ещё на перемене, но к обеду ёмкость восстановилась: оказалось, что рядом со Шпилем она восполняется сама, примерно по единице в час. Хорошо хоть так.

Четыре единицы. «Толчок» по канону стоит ровно четыре: одна попытка — и ни щита, ни второго шанса. Тогда же Глеб разобрал его так же, как «Искру». Выкинул повторы. Получилось — одна. Щит по канону стоил шесть, разобранный — две. Значит, у него было четыре действия. Или щит и два толчка.

У Кассиана — сорок одна единица. Десять толчков. Или пять щитов. Или что угодно.

«Это не дуэль, — подумал Глеб, — это избиение. Брандт прав».

Свисток.

Кассиан не стал торопиться. Он вынул руки из карманов, улыбнулся залу, как актёр, и вскинул ладонь. Губы его зашевелились. Глеб видел через scan, как формула толчка разворачивается — длинная, каноническая, со всеми обращениями, адресами и тройными просьбами. Медленная. Глебу, привыкшему к коротким командам, она показалась чудовищно медленной: полторы секунды, две…

ДОРН → ретранслятор: запрос 1/3… ожидание…

Глеб едва успел поставить щит — две единицы. Прозрачная плёнка развернулась перед ним такой тонкой, что он вдогонку влил в неё ещё одну. Стало плотнее, но плёнка всё равно дрожала.

Толчок ударил.

Это было как если бы в грудь врезался мешок с песком. Щит лопнул с хрустом, как яичная скорлупа. Глеба отбросило на шаг назад, он еле удержался на ногах, пятки чиркнули по песку у самой меловой черты. Глушитель над головой взвыл.

На скамьях засмеялись. Кто-то свистнул.

В углу зрения сухо мигнуло: 1 / 4. Одна единица. Этого не видел никто, кроме него: для зала Сорель просто еле устоял на ногах.

— Ой, — сказал Кассиан. — Прости, Сорель. Я не рассчитал. Давай ещё раз, полегче.

Он снова поднял руку.

Глеб стоял, хватая ртом воздух, и смотрел на строки в углу зрения. Мысли неслись быстро и холодно, как всегда, когда в три часа ночи ложилась сеть и надо было понять почему — за минуту, не за час.

Шестьдесят единиц в секунду на всю зону.

Запрос 1/3… ожидание.

Кассиан говорит долго. Каждый его запрос висит в очереди, пока не получит ответ. И только потом он посылает следующий. Трижды.

Канал общий.

Он вспомнил, как однажды, лет десять назад, у них на заводе лёг весь интернет из-за одного-единственного сломанного принтера. Принтер сошёл с ума и начал засыпать сеть пустыми запросами: «Есть кто? Есть кто? Есть кто?» Тысячи в секунду. Каждый запрос — крошечный, ничего не стоит. Но канал был общий, и весь он оказался забит этими «есть кто». Настоящим запросам — нужным, длинным, важным — просто некуда было протиснуться. Они стояли в очереди, ждали, ждали — и отваливались по таймауту.

Это называлось отказом в обслуживании. Глеб тогда полдня бегал по цехам, пока не нашёл проклятый принтер.

Кассиан начал формулу. Губы двигались. «Призываю тебя, Первый Огонь…»

Глеб не стал ставить щит. Он сделал другое.

Мысленно, быстро, он собрал запрос — самый короткий, какой только мог. Обращение, адрес, ключ, «прошу силы»… и ничего. Ни преобразования. Ни благодарности. Пустой запрос. «Есть кто?» Такой ничего не стоит: никакой работы, никакой силы. Только место в очереди.

И отправил его — и ещё раз, и ещё. Десять раз, двадцать, пятьдесят. Он даже не проговаривал их, просто гнал одну и ту же короткую строку снова и снова, как гонят «ping» в терминале, зажав клавишу. Голова загудела. Запястье обожгло. Курсор сошёл с ума:

СОРЕЛЬ → ретранслятор: запрос (пустой)

СОРЕЛЬ → ретранслятор: запрос (пустой)

СОРЕЛЬ → ретранслятор: запрос (пустой)

…

ОЧЕРЕДЬ РЕТРАНСЛЯТОРА: 48… 97… 163…

ДОРН → ретранслятор: запрос 1/3… ожидание… ожидание…

Кассиан закончил формулу и выбросил ладонь вперёд.

Ничего не произошло. Ладонь так и повисла в воздухе. На кончиках пальцев Кассиана мигнуло что-то бледное, будто искра, которая не решила, загораться ей или нет, — и погасло.

ДОРН → ретранслятор: запрос 1/3… ТАЙМАУТ.

ПЛЕТЕНИЕ НЕ ЗАВЕРШЕНО. СИЛА ВОЗВРАЩЕНА ИСТОЧНИКУ.

На скамьях стало очень тихо.

Кассиан посмотрел на свою руку, потом на Глеба. Улыбка у него стала чуть менее уверенной.

— Сорвалось, — сказал он залу, деланно пожав плечами. — Бывает.

И начал снова.

Глеб гнал пустые запросы. В висках стучало. Из носа потекло что-то тёплое, но он не стал вытирать. Сто запросов, двести. Строки в углу зрения слились в сплошное мелькание. Где-то в глубине, на самом краю, мелькнула бледная строчка: «Стабильность носителя: 38 → 34 → 31…» — он её не читал.

Кассиан закончил формулу второй раз, выбросил ладонь — и снова ничего. На третий раз голос его стал громче и злее. Он произносил формулу почти вслух — «Трижды прошу и трижды благодарю!» — и в каждом слове звенела ярость. И опять ничего.

Глеб видел краем глаза, как в соседнем секторе ямы — там, где у самого края ждала своей очереди следующая пара, — какая-то девушка пыталась поставить тренировочный щит, и щит у неё тоже не вышел. Она растерянно посмотрела на свои руки. Ещё дальше кто-то выругался.

«Задеваю всех, — понял Глеб. — Канал-то общий. Нехорошо. Надо заканчивать».

Кассиан стоял посреди ямы, тяжело дыша. Лицо у него было красное. Красивая уверенность слетела, как шелуха, и под ней оказалось то, что Глеб видел у многих начальников, когда их любимая система вдруг переставала их слушаться: растерянность, ярость и страх. Сорок одна единица — и ни одна не работает.

— Что ты делаешь?! — крикнул он. — Сорель! Что ты делаешь?!

Глеб перестал гнать запросы. Подождал полсекунды — очередь в ретрансляторе схлынула, как вода в раковине, когда вынимаешь пробку. Канал опустел.

И отправил свой последний запрос. Короткий, чистый, оптимизированный. Шесть строк вместо четырнадцати. Одна единица.

Первый Огонь — к тебе. Северный. Печать. Прошу силы. Толчок — в точку. Благодарю.

Точкой он выбрал не грудь Кассиана. Не голову. Глеб в своей жизни видел достаточно драк, чтобы знать: толкать надо не того, кто стоит, а то, на чём он стоит.

Толчок — крошечный, слабенький, одна единица — ударил Кассиана Дорна точно под правую лодыжку. В тот самый момент, когда тот, взбешённый, шагнул вперёд и перенёс на эту ногу весь вес.

Кассиан взмахнул руками и сел на песок — с размаху, неловко, некрасиво, раскинув ноги, как ребёнок, которого толкнули на катке.

Тишина в зале была такая, что Глеб услышал, как под потолком гудит кристалл.

— Упал, — сказал Брандт ровно. — Проиграл. Дуэль — Сорелю.

* * *

Потом начался шум.

Кассиан вскочил и орал, что это нечестно, что Сорель что-то сделал с глушителем, что так не бывает, что глухой не может… Его друзья с первого ряда орали вместе с ним. Кто-то с верхних ярусов, наоборот, хохотал и хлопал. Тоби сбежал вниз прямо по скамьям, через головы, и вцепился Глебу в плечо, бормоча что-то бессвязное.

Глеб стоял, покачиваясь, и тупо смотрел на свои руки. Ёмкость была на нуле, голова гудела, как пустой котёл, по которому кто-то бьёт половником, из носа капало, перед глазами плыло.

Посреди этого шума к нему подошёл Брандт.

Магистр остановился рядом, сложил руки за спиной и долго смотрел на Глеба. Без злости и без восторга — очень внимательно.

— Ты что-то сделал с ретранслятором, — сказал он негромко, так, чтобы слышал только Глеб. — Не спорь. Я видел. У Дорна срывалось. У Морны срывалось. У половины ямы на полминуты всё срывалось.

Глеб промолчал.

— Правила дуэли, — продолжил Брандт, — запрещают трогать глушитель. Ты его не трогал. Ты к нему пальцем не притронулся. Ты стоял на своём месте и ничего не говорил. Так что по правилам тебя не за что наказать.

Он помолчал.

— Я двенадцать лет служил на границе Пустоши, Сорель. Там есть тварь. «Глушитель», так их называют. Подходит к отряду, и у магов перестаёт работать магия. Ни щитов, ни огня. Ничего. Мы теряли из-за них людей больше, чем из-за всех других тварей вместе. Никто никогда не знал, как они это делают.

Он посмотрел Глебу прямо в глаза.

— Сегодня в моей яме полминуты было то же самое.

У Глеба похолодело в животе.

— Я не тварь Пустоши, магистр.

— Я вижу, — Брандт чуть дёрнул уголком рта. Может быть, это была улыбка. — Твари не истекают кровью из носа. Иди к госпоже Илве, Сорель. А потом — когда-нибудь — приходи ко мне. Поговорить. Мне очень интересно, как ты это сделал.

Он развернулся и пошёл к остальным, на ходу рявкнув на Кассиана, чтобы тот заткнулся и сел.

Глеб стоял и смотрел ему вслед. Курсор в углу зрения мигнул. Под ним проступила строка — та самая, наклонная:

Зафиксирован поток пустых запросов с вашего ключа

в адрес ретранслятора класса II.

Это называется атакой.

Записано на ваше имя.

— Ты мне ещё и выговор делаешь? — прошептал Глеб.

Узел не делает выговоров. Узел ведёт журнал.

Однако узел отмечает: метод эффективный.

И грубый. Инженеры так не работают.

Глеб не нашёлся, что ответить. Самое обидное, что Шпиль был прав.

Ниже, совсем мелко, проступила ещё одна строка — служебная, явно не для него:

Носитель: пропускная способность 1,0 → 1,1 ед./сек.

Причина: длительная пиковая нагрузка. Адаптация.

Глеб перечитал её дважды. Одна десятая — ерунда. Но он достаточно насмотрелся на графики загрузки и знал, что значит слово «адаптация». Канал под нагрузкой разрабатывается. Как мышца. Как новая трасса, по которой каждый день гоняют трафик.

Ёмкость без Шпиля не поднять — это он уже понял. А скорость, выходит, можно. Без алтаря, без чужих разрешений. Каждый вечер. До нуля.

* * *

Из лазарета его отпустили через час, напоив чем-то горьким и строго-настрого запретив «колдовать хоть что-нибудь» до завтра. Тоби ушёл на ужин, взяв с Глеба клятву, что тот будет сидеть в комнате и ничего не трогать. Глеб пообещал. И пошёл в библиотеку.

В библиотеке было пусто. Только в дальнем углу, за столом у окна, сидела Вероника Арвель — ровная спина, коса, стопка книг, сложенная так ровно, будто её выравнивали по линейке.

Глеб хотел пройти мимо. Не получилось.

— Сорель, — сказала она, не поднимая головы от книги. — Подойди.

Он подошёл. Вероника закрыла книгу, положила ладони на обложку и наконец посмотрела на него.

Вблизи она была ещё строже: светлые, почти прозрачные глаза, холодные, как вода в горном ручье, и ни одной лишней эмоции на лице. Но Глеб, повидавший немало людей, которые старательно делали вид, что всё под контролем, заметил: пальцы, лежащие на обложке, чуть сжаты. Сильнее, чем нужно.

— Покажи запястье, — сказала она.

— Зачем?

— Затем, что сегодня в яме, когда ты стоял напротив Дорна, твоя печать светилась. Я видела. Я сидела ближе всех.

— Печати у всех светятся.

— Не так. — Вероника не отводила взгляда. — У всех печать светится ровно, кругом. У тебя светилось только внутри. Линии. Угловатые. Как у… — Она запнулась. — Я выросла в доме главы Гильдии, Сорель. Я с пяти лет вижу печати. У отца в кабинете — реестр. Все знаки, всех рангов, за восемьсот лет. Я его знаю почти наизусть. Такого знака, как у тебя, там нет.

Глеб молчал.

— А ещё, — продолжила она тише, — я знаю, что такое ретранслятор в яме. Отец рассказывал, как он работает. И я знаю, что сегодня он не ломался. Он был… занят. Чем-то. Полминуты. А потом Дорн упал. — Она помолчала. — Я не дура, Сорель.

— Я никогда так не думал, — сказал Глеб совершенно честно.

Она чуть сощурилась. Похоже, ответ был не тот, которого она ждала.

— Раньше, — сказала она, — ты ни на кого не смотрел. Ты ходил вдоль стен. Ты отдавал свой обед Дорну, когда он просил. — Она помедлила. — А на днях ты ответил Ферро «так точно». Весь курс смеялся. А я подумала: так отвечают на плацу, а не в аудитории. Где сын барона, который ни дня не служил, этому научился?

«Да что ж вы все такие наблюдательные, — тоскливо подумал Глеб. — Сначала Тоби, потом Мира, потом Брандт, теперь вот она. Конспиратор из меня, как из кота бухгалтер».

— Меня ударило молнией, — сказал он. — Это меняет людей.

— Не так.

— А как?

Вероника открыла рот — и закрыла. Что-то в её лице дрогнуло. Неуверенность: она не знала. Она, лучшая на курсе, дочь главы Гильдии, которая знала наизусть реестр всех печатей за восемьсот лет, — не знала, что ответить.

— Покажи запястье, — повторила она тише. Почти попросила.

Глеб подумал. Закатал рукав и положил руку на стол перед ней. Печатью вверх.

Знак был тёмный, почти чёрный: круг, а внутри угловатые линии. Сейчас, в спокойном состоянии, он ничем не отличался от тех, что Глеб видел у других студентов, — разве что рисунок внутри был другой.

Вероника наклонилась над ним. Долго смотрела. Потом очень осторожно протянула палец и, не касаясь кожи, провела над линиями.

Курсор в углу зрения у Глеба мигнул:

ВНЕШНИЙ ОПРОС КЛЮЧА.

ИСТОЧНИК: ключ ранга 4 (Арвель В.).

ЗАПРОШЕНО: класс ключа.

ВЫДАНО: отказ (недостаточно прав).

Вероника отдёрнула руку, будто обожглась.

— Он мне не ответил, — сказала она. В голосе было изумление. — Печать. Я спросила, какого она класса, а она… отказала. Так не бывает. Мой ранг выше твоего. Любая печать отвечает старшей. Это… это основа. Это закон.

— Видимо, не любая, — сказал Глеб и опустил рукав.

Они смотрели друг на друга через стол. В окне за спиной Вероники садилось солнце, и вдалеке, над крышами Нижнего города, мерцал Северный Шпиль. Ровнее, чем неделю назад.

— Кто ты, Сорель? — спросила Вероника очень тихо.

Глеб подумал, что честный ответ звучал бы так: «Сорокаоднолетний разведённый сетевой инженер с уральского завода, который умер в серверной, не дописав команду». Он представил себе её лицо. И решил, что к такому разговору лучшая ученица курса пока не готова.

Он, если честно, тоже.

— Глухой, — сказал он. — Которого все слишком долго не слушали.

Он развернулся и пошёл к выходу.

— Сорель! — окликнула она. Он обернулся. Вероника сидела всё так же прямо, но руки её больше не лежали на книге: она сжала их в замок. — Мой отец. Если он увидит этот знак… он не станет спрашивать, как спрашиваю я. Он узнает. Не показывай ему запястье.

Глеб долго смотрел на неё — на прямую спину, на сжатые руки, на светлые глаза, в которых теперь было что-то, кроме холода.

— Спасибо, — сказал он.

— Это не для тебя, — быстро ответила Вероника и снова открыла книгу. — Это… справедливости ради. Иди.

Он пошёл.

Уже в коридоре, закрывая за собой тяжёлую дубовую дверь библиотеки, Глеб услышал за спиной тихий звук. Как будто кто-то очень долго сдерживал дыхание — и наконец выдохнул.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
19 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
260 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: