Kitabı oxu: «Туман»

Раз в столетие, а бывает и того реже, он выплывает из горных ущелий или поднимается с непроходимых болот (в зависимости от того, где предпочитал отдыхать) и плавно плывёт над землёй, выбирая маленькое обжитое человеком местечко, чтобы отвлечься от своих снов. Найдя подходящий участок, он расставляет свои нереальные фишки, бросает волшебные игральные кости, и начинает партию. Выявляет слабых игроков, определяет победителей и уходит, оставляя после себя только слухи, хотя игра его достойна того, чтобы стать легендой.

Глава 1. Знакомство.

Наконец-то наступило время, когда серые кирпичные пятиэтажки и блочные девятиэтажные строения, омытые дождями, с въевшимися ржавыми и солеными подтёками, перестали быть завистью для многих российских людей. В начале двадцать первого века, жилищный вопрос, вроде бы, и перестал так уж сильно портить человека, но и положительных качеств, справедливости ради надо сказать, у населения при этом не добавилось. Острая необходимость в жилье в целом уже искоренялась по стране, но в потребительском значении у граждан резко повысилась требовательность, доходящая частенько до скандалов, к качеству домов и квартир. Для тех, кто оставался проживать в пятиэтажках, вожделенными мечтами становились холёные высотки с яркими вентилируемыми фасадами, без балконов, с глубокими лоджиями и широкими парадными подъездами. Про внутренний разумно спроектированный простор таких квартир, про комфорт со вторым туалетом и душем, примыкающим к спальне, и говорить не следует, чтобы лишний раз не раздражать этих людей. Ну, да, Бог с ними. Каждый имеет право желать себе шикарные жилищные условия, которые, якобы, являются гарантом благополучия и счастья.

Мой рассказ пойдёт о другой постройке, наспех возведённой на отшибе провинциального города Н, в предшествующую социалистическую эпоху. Это двухэтажный дом из деревянного каркаса, который замуровали в цемент и, словно для прочности, выкрасили в мышиный цвет. Но всё-таки, я оговорился: серый цвет стен не был изначальным, поскольку кое-где повторная краска уже выцветала, проступали лиловые пятна предыдущей краски, и их особенно хорошо можно было разглядеть в солнечный день. Впрочем, и свидетели из представителей старого поколения жильцов этого дома поговаривали, что когда-то он красовался в нежно-васильковой расцветке. Тупоугольная кровля была покрыта уже замшелым от природных катаклизмов шифером, свисающие края которого были все в сколах. Да и в центре кое-где зияли небольшие чёрные дыры, размером с кулак, и походила эта крыша на сброшенный с плеч мужика-колхозника огромный изношенный ватник. В сторону леса выходило два подъезда. Вернее, это были обычные входные двери даже без приступка с искорёженными и рябыми от коррозии железными козырьками сверху, под которыми на шнуре свисали голые лампочки без всяких плафонов.

Глядя на эту постройку, среди прочих вопросительных мыслей могло возникнуть и такое любопытство: – «Кому пришла в голову идея, построить шестнадцати-квартирный дом у самого леса, вдали от общей цивилизации, километрах в десяти за чертой города?». Но на это уже вряд ли кто-то даст вразумительный ответ, а предполагать можно всё что угодно: от романтической версии, подразумевающей вечерний уют вдали от цивилизации после рабочего дня, до банального «отмывания денег». Хотя, что я говорю…. Такого понятия в те времена не было; оно формулировалось несколько иначе, допустим: нерациональное использование народных средств. Так или иначе, но постройка была возведена на скорую руку, но добротно, а если и подразумевалось, что жильцы этого дома будут иметь какую-то элитарность, там…, социальную значимость, то сейчас эту идею можно было отнести в разряд издевательского мрачного сарказма.

Внутренние жилищные условия в этом доме были вполне приемлемыми. В квартирах имелся объединённый с душем туалет, просторная комната площадью «квадратов» двадцать, …а в боковых квартирах таких комнат было аж две. Так же приличных габаритов была кухня с газовой плитой, но газ был привозным; прямоугольные железные ящики, в которых находились длинные большие баллоны, располагались на торцевых глухих стенах. Ну, в общем, я хочу сказать, что дом находился в пригодном состоянии для скромного проживания в нём, но если отойти от него на небольшое расстояние, то он напоминал старое умирающее животное, безнадёжно отставшее от своей стаи.

По разговорам самих жителей этого дома, можно немного узнать, что в каких-то городских учреждениях, вроде бы как, вопрос о расселении был уже давно решён, поскольку фундамент дома проседал и крошился, а в кровле обнаружилась трещина, которую каждую весну кое-как латали какие-то непонятные работнички. И всем было ясно, что обслуживать этот дом неудобно и невыгодно ни одной коммунальной службе, но магия бюрократии надёжно оставляла эту проблему на плаву.

Итак, вопрос о расселении решён, но никаких реальных документов никто не видел, да и вообще, оказалось невозможным найти хотя бы мало-мальски знающего человека, у которого можно было бы спросить, в какое городское управление обращаться. Один жилец когда-то попытался продать в этом доме квартиру (разумеется, за бесценок), но даже этого он сделать не смог, потому что, как оказалось, никакой документации в БТИ по этому дому нет, и на чьём балансе это жильё числится, – тоже вразумительно никто не ответил. Но вся омерзительная прелесть этого волшебства заключается в том, что квитанции на оплату жилищно-коммунальных услуг людям приходят с тошнотворной регулярностью. Многие, кто имел возможность обзавестись достойным жильём, не дождавшись этого мнимого расселения, покинули свои квартирки, но, разумеется, оставили за собой право собственников, смутно надеясь на новую положенную жилплощадь взамен, и поэтому квартплату они всё же продолжали оплачивать, и по сей день платят.

Так что, из шестнадцати квартир в жилом пользовании на данный момент осталось всего шесть помещений. Вернее, пять с половиной. В квартире под номером восемь, что в первом подъезде на втором этаже, постоянно (в бытовом понимании) никто не проживал. Она служила некой своеобразной отдушиной для подполковника милиции Михаила Анатольевича Жмыхова. Однокомнатная «дыра», как он всегда называл это место (в котором он, кстати, родился, провёл своё детство и часть юности), законно и окончательно перешла к нему от старушки-матери, которая скоропостижно скончалась лет десять назад. Несложно представить каким «достоянием» являлась эта убогая «однушка» для Михаила Анатольевича, если постоянным местом дислокации подполковника было шикарное многоэтажное строение в центре города, в четырёхкомнатной квартире которого он проживал со своей женой и пятнадцатилетней дочкой.

Будучи ещё майором, предприимчивый Жмыхов сумел решить и квартирный вопрос своего старшего сына, и теперь самостоятельный молодой человек в престижном квартале на окраине города ведёт свой замкнутый от родителей образ жизни. Таким образом, Михаилу Анатольевичу оставалось только устроить дочь в университет, а потом удачно выдать её замуж, и тогда все его обязательства перед самим собой будут выполнены.

Правда, последние пункты давно уже не мешали Жмыхову наслаждаться семейным и служебным благополучием по полной программе. Но, как это обычно бывает, когда всё идёт слишком хорошо, начинает чего-то не хватать, какой-нибудь сладкой ягодки на верхушке торта. Вот тогда-то он вспомнил про матушкину захолустную квартирку и решил её использовать. Из материнской мебели Михаил Анатольевич ничего себе не оставил, вывез всё на свалку всё без сожаления. Нанял бригаду работяг; те перебрали скрипучий пол, наклеили новые обои, обновили потолки, а из санузла сделали белоснежный образцовый уголок для занятия интимными гигиеническими процедурами. После окончания ремонта, Жмыхов деловито и не спеша, в течение недели, прикупил газовую плиту, большой холодильник, обзавёлся мебельной стенкой, телевизором, завез другую необходимую мебель, и с особой тщательностью подобрал себе широкую кровать.

Подполковник часто жалел, что ему не достался в наследство первый этаж, и иногда, его даже посещали мысли об обмене, но излишняя шумиха вокруг никчёмной квартирки останавливала Жмыхова. Он и без того поначалу не мог толком объяснить жене, зачем ему понадобилось делать ремонт в этой халупе, на которую они вместе давно решили наложить временное забвение и даже не рассматривали это место как вариант убогого дачного отдыха. Но потом глава семейства нашёл веский довод, и сказал супруге практически правду: что, дескать, должность у него ответственная, сжигающая нервы и ему требуется иногда расслабляться от дел, а квартирка на отшибе как раз позволит восстановить ему рабочий настрой.

Уединённое восстановление духовных сил – это дело хорошее, но подполковник разумно утаил от жены главное: он не посещал эту квартиру в одиночестве. Два, а порой и три раза в месяц, ближе к полуночи, он просил водителя остановить служебный автомобиль за сотню метров от дома и, осторожно сопровождая юную барышню (понятного рода занятий), пробирался к подъезду. Просил её подниматься по ступенькам босиком ближе к стене, держа свои туфельки в руках, потому что доски на лестнице безбожно скрипели. Войдя в долгожданную «берлогу», он тихонько закрывал дверь, почти без щелчка, уверенный в том, что его визит остался незамеченным для соседей. Первым же делом Жмыхов шёл к холодильнику, доставал холодную бутылку водки и разом принимал полстакана без закуски, празднуя, таким образом, маленькую победу своего тихого восхождения на второй этаж и предвкушал предстоящее наслаждение души и тела.

Девушки в гостях у подполковника всегда были разные, исключительно молодые, с упругими телами и приятными мордашками. Но главным критерием при выборе куртизанки было молчание; важно, чтобы она не издавала ни звука в постели, и к этому важному нюансу Жмыхов подходил серьёзно. Будь он «старлеем» или даже капитаном, он бы наплевал на всю эту конспирацию, но в чине подполковника и на пороге пенсии, он не мог себе позволить компрометировать своё честное имя. Каких-нибудь осуждений со стороны самих соседей Жмыхов не боялся, но ведь кто-то из них мог разнести нежелательный слушок и в городе.

Оставшись наедине с девушкой, Михаил Анатольевич, естественно, не утруждал себя излишним ухаживанием и чтением стихов, которых он, впрочем, и не знал, но после удовлетворения своих мужских потребностей, выходя из душа и обтираясь полотенцем, он всё же предлагал ночной гостье, пусть не любезно, но сердобольно: «Пошарь в холодильнике, пожри чего-нибудь, а то, небось, голодная».

Как представитель закона, а соответственно, и справедливости, совершив невинное прелюбодеяние, подполковник не имел морального права расплачиваться за свои удовольствия деньгами, но, как человек благородный, всегда предлагал представительницам древнейшей профессии юридическую поддержку. Те, не видя в этом предложении никакой конкретики, с любезной улыбкой принимали бестолковое обещание такой помощи и мысленно посылали Михаила Анатольевича в неприличное место.

Когда начинало светать, подполковник торопился сперва выпроводить свою гостью. В коридоре шлёпал её совсем не по-отечески по мягкому месту и в приоткрытую дверь с опаской наблюдал, как она, всё так же босиком, прижимаясь к стеночке, спускалась вниз. Потом «ночная бабочка» надевала каблучки, и по указанию Жмыхова должна была, пригнувшись, пройти под окнами и идти на то же самое место, где должна уже стоять служебная машина, и в ней ждать своего халявного, но всемогущего клиента, чтобы вместе с ним добраться до города.

Минут через пять, уже ничего не опасаясь и даже наслаждаясь скрипом ступенек, как неким музыкальным произведением, Михаил Анатольевич спускался на первый этаж и даже желал, чтобы кто-нибудь из соседей выглянул, дабы засвидетельствовать его величественное утреннее одиночество.

Но напрасно Жмыхов надеялся, что его ночные забавы оставались никем незамеченными. В пяти оставшихся жилых квартирах (возможно, за исключением жильца в квартире под номером тринадцать) все были в курсе о ночных похождениях обрюзгшего подполковника милиции. И дело даже не в том, что не все девушки, проходя под окнами, послушно пригибались (это было всего лишь финальным подтверждением), просто, все скрываемые нехорошие поступки имеют магическое свойство проявляться без каких-либо особых признаков, словно в их основе изначально заложен душок, который при совершении определённых действий начинает распространяться по округе. Ещё при первом таком ночном визите Жмыхова, соседи из первой и пятой квартир почувствовали что-то не ладное, будто в дом вместе с милицейским чиновником пробралось что-то инородное, похожее на некий вирус. Но тогда они большого значения этому не придали, списав свои ощущения на странное и редкое появление подполковника ночью. А уже во второй приход Жмыхова, и тем более в третий, соседи догадались, с какой целью подполковник прокрадывается к себе в квартиру, причём никто из них особо не прислушивался и не старался что-нибудь подсмотреть. Как было уже подмечено, некая аура сама подсказала людям в каком направлении следует думать о таких визитах. Это только на пятый или шестой раз кто-то заметил в окне, а потом и в глазок вызывающе одетую девушку.

И так, перейдём уже потихоньку к начинающимся событиям. Неделя только началась, и было утро вторника, когда Михаил Анатольевич после очередного своего расслабления или восстановления вышел из подъезда. Использованная девушка, наверняка уже сидела в поджидавшей его неподалёку машине, и он ни о чём больше не беспокоился. Нарочно не придерживая дверь, чтобы прозвучал хлопок, Жмыхов пошёл вдоль дома и задержался у углового окна, чтобы вальяжно поправить рукой короткую стрижку, любуясь собой в отражении стекла. Немного разочаровавшись, что не заметил в глубине тёмного окна никаких движений, он водрузил на голову фуражку и важной походкой зашагал к грунтовой дороге, где стояла белая машина с мигалками на крыше.

А если бы Михаил Анатольевич поднял взгляд на второй этаж, когда поглаживал свои волосы перед окном первого этажа, то всё же смог бы заметить заспанное, но не лишённое любопытства небритое лицо одного зрителя, который, вытянувшись на цыпочках, наблюдал за уходом большого милицейского начальника.

Этот недавно проснувшийся мужчина наблюдал в глазок своей двери (что была напротив квартиры Жмыхова) и за уходом шикарной девочки-проститутки, и выход самого хозяина зафиксировал, когда тот покидал квартиру, а сейчас он стоял на кухне и оценивал увиденное вслух, но будто бы самому себе:

– Ну, комик. Дослужился до таких погон, а шифруется, как школьник.

Этим наблюдателем был таксист Пётр Добротов, отметивший в этом году свой полувековой юбилей и считающий, что жизнь его теперь неумолимо катится к горизонту. Наверное, стоит отметить, что каждый раз, выходя на лестничную площадку, Петр видел перед собой мощную чёрную дверь с золотистой циферкой восемь наверху, и двоякое впечатление она у него вызывала. То он смотрел на эту дверь с горькой усмешкой, завидуя чужому достатку и жмыховскому положению в обществе, то она пробуждала в Петре ностальгию. Он с какой-то светлой грустью вспоминал времена, когда здесь жили приветливые старики, а позже бабуля осталась одна, но тёплое расположение к Добротову у неё сохранилось. Потом схоронили и старушку, и всё чаще здесь стал появляться её сынок, тогда ещё, будучи майором милиции. Но тут Пётр останавливал свои воспоминания о Жмыхове, чтобы не спугнуть свою открывающуюся память на вещи более приятные. Он часто и с наслаждением вспоминал то время, когда работал на Камазе дальнобойщиком и, возвращаясь из очередного рейса домой, чувствовал себя Одиссеем, вернувшимся к своей жене Пенелопе. Он даже иногда подшучивал над ней, приводя в пример этот древнегреческий миф. Правда, вместо назойливых женихов, как это было по легенде, его встречали два оболтуса сына, которые сонные выстраивались как по команде в коридоре, когда он приезжал поздним вечером.

Да, светлые были времена для Петра Добротова, спокойные и упоительные. За месяц он всего лишь дней десять проводил дома, а остальное время крутил «баранку». Постоянная молчаливая работа являлась для него отдушиной от семейных необременительных забот и позволяла Петру размышлять в дороге обо всём подряд в комфортном уединении с самим собой. Денег всегда хватало, и на покупку цветного телевизора и на мопед пацанам, чтобы росли нормальными ребятами и не чувствовали себя ущемлёнными. Но годы шли быстро, и непонятно в какой момент всё его блаженство рухнуло в какую-то пропасть. Мопед дети доломали окончательно, и сейчас он догнивает где-то неподалёку от дома в лесу, а сами сыновья выросли, удачно женились и разъехались по большим городам. Навещают родителей не часто; выделяют предкам неделю из своего драгоценного ежегодного отпуска, ну и, разумеется, в родительские дни рождения обязательно наведываются. И надо отдать им должное, всегда приезжают на радость бабке и деду с внуками.

Точную причину своего ухода из автоколонны Пётр уже не помнит; остался только мутный тёмный осадок, что с ним поступили несправедливо, а на самом деле, предприятие, занимающееся перевозками, просто развалилось. Потом начались постоянные смены работы, от дома Одиссей больше не отлучался, выпивать стал регулярно, а Пенелопа превратилась для него в обычную, потерявшую молодость и привлекательность Людку и постоянно раздражала Петра особенно в нерабочие дни своими постоянными переходами из комнаты на кухню и обратно, словно нарочно изображая перед ним какую-то занятость.

Пётр не замечал, что каждый раз, когда он кричал жене: «Людка», её плечи легонько вздрагивали от этого имени; оно было ей ненавистно. Добротов даже не знал, что в больнице, где она с молодости работает медсестрой, а теперь уже старшей медсестрой, её ласково зовут Мила, или Мила Алексеевна. Обычно, она не немногословна, но, когда начинает говорить, её немного певучий голос никогда не повышается и остаётся в пределах тихих добрых интонаций. В глазах Милы всегда можно увидеть неувядающее приветствие, и разглядеть мелодичную печаль. Наверное, так с годами во взгляде женщины накапливаются нерастраченные чувства, которые она готова подарить всем и, прежде всего своему мужу, сыновьям и внукам. Но первому ничего от неё уже не нужно, а остальные любимые души находятся далеко, и остаётся ей только любимая работа, где она чувствует себя необходимым и полезным человеком.

– Я приготовила тебе бутерброды, – сказала Мила, выйдя из квартиры со свёртком, когда Пётр уже спустился вниз и подходил к входной двери.

Он остановился, но не затруднил себя даже поворотом головы в её сторону и, глядя перед собой на закрытую дверь, ответил:

– Я сколько раз тебе говорил: на хрена мне сдалась эта твоя сухомятка. Я что, за рулём, как хомяк, себе щёки набивать должен?

– Но в прошлый раз ты взял, – напомнила она, с плаксивым сожалением поглядывая на свёрток в своей руке.

– В прошлый раз, в прошлый раз, – прокудахтал Добротов и буркнул: – В столовке поем.

Пнул дверь ногой и вышел.

Мила хотела уже вернуться в квартиру, но услышала, что под ней внизу скрипнула дверь, и задержалась. На нижних ступеньках показался высокий молодой человек в сиреневом бархатном халате и в шлёпанцах на босу ногу.

– Что за шум в благородном семействе? – запрокинув голову вверх, спросил он, приветствуя соседку весёлым взглядом.

– Всё нормально Максим, – отвечала она, но не смогла скрыть в голосе обиду, – мужа провожала на работу.

– О, это почётная женская доля, дорогая соседка. Но, почему тогда, так грустно? Поверьте, тёть Мил, он обязательно вернётся. А то, как же я проживу без его невнятных, но бурных комментариев сверху, когда по «телеку» идут новости?

Теперь надо отметить, что и некоторые соседи называли Добротову ласковым именем, но Петра это звучное: «Мила» – всегда раздражало.

– Ты всё шутишь, Максим, …это хорошо, – сказала она и ушла к себе.

Молодой человек также зашёл в свою квартиру под номером один, прошёл на кухню, снял с плиты чайник, выбрасывающий из носика струю пара, и крикнул:

– Мам, тебе покрепче, или как обычно?

– Сегодня можно и покрепче, – послышался твёрдый женский голос.

Пока Максим заваривал чай, его пожилая мать Светлана Александровна Зиновьева смотрела по телевизору утренние новости. Как всегда, ничего умилительного и приятного на «голубом экране» не было: политическая грызня, катастрофы и репортажи про мошенничества.

Главным раздражением в жизни Светланы Зиновьевой было её здоровье, которое особенно беспокоило её в последние годы. Бывали дни, когда ноги немели, переставали слушаться, и тогда ей приходилось проводить всё время в кровати, за просмотром телевизора, или чтением книги, когда глупости из какой-нибудь популярной передачи вызывали у неё головную боль и тошноту.

Максим был поздним и единственным её ребёнком. Врачи не рекомендовали ей рожать, но себе она оставила только два варианта: либо Макс, либо вообще ничего. Бесчисленное количество раз сын пытался расспрашивать мать об отце, но всегда получал очень скудную информацию: что тот был умным и благородным человеком и покинул этот мир внезапно и безболезненно. Ни сферы занятий отца, ни как познакомились, ни как жили или не жили вместе, ничего этого Максим так и не узнал от матери. В доме не было ни одной фотографии отца, ни письма от него, ни записки, и оставалось только его подлинное имя, которое зафиксировалось в отчестве Максима, потому что даже фамилию, которую носил Максим, была деда (естественно, по материнской линии). Раньше он обижался на мать за эту скрытность, но потом успокоился, когда она сказала: что это её память, и выдавать в виде воспоминаний сыну опасный материал для какой-то непонятной лепки, она не собирается. Говорила только, что в их отношениях осталось много невыясненного, что отец очень любил маленького сына, но всё остальное знать Максиму не нужно, чтобы не вышло нежелательного искажённого представления об отце. Максим согласился, что, в конце концов, это её право хранить подробности, видимо, на то были свои причины и, окрестив мать несгибаемой партизанкой, прекратил в дальнейшем всякие расспросы.

Сказать, что Максим был для Светланы Александровны самой жизнью, – это очень прозаично, но правильно. Он был для неё всем. Она любила его безмерно всей душой и сердцем. Наслаждалась каждым движением сына, каждым его словом. Но была и одна странность, которая не свойственна таким матерям-одиночкам; Зиновьева не считала себя единоличной собственницей по отношению к сыну. По её убеждению, Максим принадлежал всем, и в первую очередь, самому себе. У сына были романы с девушками, некоторых он приводил домой и знакомил с ней, но ни разу материнское сердце не позволяло запустить в себя хоть малейшую ревность. Светлана Александровна, конечно же, оценивала избранницу сына, отмечала в девушке приятные стороны и лёгкие недостатки и по-своему примеряла её к Максиму, но все эти наблюдения оставались при ней, и сыну она высказывала только короткое своё общее мнение, без всяких выводов. Она желала Максиму только счастья и до безумия радовалась, что он у неё просто есть, и всё.

Максим разлил по чашкам чай, выложил на большую тарелку печенье с пирожными, расставил всё на передвижной столик и покатил завтрак в комнату. Они пили чай и равнодушно слушали про тигриное пополнение в китайском зоопарке.

– Ты сегодня не торопишься на работу, – заметила мать.

– Звонили с ночной смены, они там задерживаются. Ребята работали всю ночь, устали, как черти и только сейчас отгружают продукцию. Скоро выборы и заказов от желающих посидеть в мягком кресле в своем собственном кабинете, хоть отбавляй. Если бы ты знала, как меня тошнит уже от этих напыщенных какой-то искусственной решимостью и правильностью физиономий на этих брошюрках и плакатах. Я видел одного кандидата в живую и внешность его вызывала у меня уважение. Он выглядел по-соседски – естественным. А потом я ужаснулся возможностями компьютерной корректировки лица. Программа, которая это всё делает, похоже, вообще, не в курсе, что человек – это существо исключительно порочное, и следы этих пороков нельзя убирать с лица, иначе оно становится кукольным и мёртвым. А лозунги под этими безупречными фотографиями…. От их краткой многозначительности мой разум просто скрипит и стонет.

Максим бросил в рот кусочек печенья, вставая, сделал глоток из чашки, поцеловал мать в щёку и сказал:

– Но, всё равно пора ехать. Нечего прохлаждаться.

Он снял халат и кинул его на диван. Светлану Александровну всегда приятно тревожили такие мгновения, когда он начинал одеваться. Она любовалась его обнажённым телом и представляла себе, что перед ней античный герой, готовящийся совершать подвиги.

Максим облачился в джинсы и светлую рубашку, перед зеркалом трюмо проверил причёску и решительно пошёл в коридор, где снял с вешалки лёгкую куртку, сунул ноги в неплотно зашнурованные для этого действия кроссовки и, на всякий случай, прихватил с верхней полки зонтик.

– Мамуль, до вечера, – крикнул он и тихонько прикрыл за собой дверь.

Шла последняя неделя сентября, и стоит отметить, что на окраине города, а вернее за его чертой, осень разбросала совершенно другие краски. Как самолюбивая художница, не желая выставлять свои лучшие картины в каменных и стеклянных кварталах, где деревьев для её искусства было считанное количество, она размещала свои произведения здесь, подальше от суеты, и уже принялась закрашивать зелень огненными разливами, добавляла различные оттенки с полутонами чуть ли ни каждый день. Осень незаметно осыпала лимонно-апельсиновой пудрой берёзы с осинами и оставляла нетронутыми хмурые тёмно-зелёные ели и пушистые шапки высоких сосен в виде великолепного контраста. А лес манил и обещал всем грибные места. Высокая дикая трава отдала свою сочность лету и медленно засыпая, клонилась к земле. В сизой дымке, словно кусочек растопленного сливочного масла, расплывалось солнце и тлело на монотонном небесном покрывале, как величественный ориентир.

Максим Зиновьев шёл по грунтовой избитой дороге к автобусной остановке, до которой было расстояние больше километра, и по пути отмечал все эти прелести осени. Многочисленные провалы в «грунтовке» навели его на воспоминания, что когда-то жители двухэтажного серого дома ещё надеялись, что разрастающийся новостройками город доберётся и до них, что появится нормальная дорога и не будет проблем с транспортом, но что-то упорно мешало двигаться городским главарям и застройщикам в этом направлении. Земля здесь была почему-то никому не нужна и позабыта. По другую от леса сторону этой тупиковой дороги, прямо не далеко от дома, начинались руины машинно-технической станции. Саму станцию в её рабочем состоянии, помнят только мама Максима и баба Паня (соседка из второго подъезда). Они рассказывали про вечный рёв моторов с той стороны и доводящий до галлюцинаций запах солярки. Максу же станция досталась уже в таком состоянии, правда, во времена его детства и отрочества, развалины казались ему не такими осевшими и прижатыми к земле, как сейчас, но, возможно, виной такого зрительного обмана была сорная высокая трава и пробившиеся молодые берёзками. А может быть, это новое восприятие старой местности, просто, – возрастная особенность. Для пацана, такие развалины – были сродни подарку судьбы. Сколько загадок и тайн может скрываться под этой грудой бетонных обломков и кирпичей. Максим любил здесь проводить время и постоянно пропадал на этой производственно-хозяйственной разрухе. Чаще один, а иногда с братьями Добротовыми, но они казались Максиму взбалмошными, резкими, тем более, были младше его, а роль предводителя у таких шалопаев Максу не давалась, от чего игры проходили по непонятным правилам и были скучны.

Приезжал на летние (а иногда и на зимние) каникулы к своей тётке, которая раньше здесь жила, Витёк, – ровесник Максима. Вот тогда и начиналась беспечная, бесшабашная ребячья жизнь с утра до позднего вечера. Они разбивали автомобильные аккумуляторы, плавили свинец на костре в консервных банках и выливали в земляных формочках фигурки рыцарей, солдатиков и животных. Получались забавные образы, доводившие ребят до слёзного смеха. А когда находили карбид, наступали дни ракетных испытаний. Карбид помещали в маленькую ямку, брызгали на него водой и накрывали железной банкой из-под кофе с заранее пробитой сверху гвоздём дырочкой. Один зажимал пальцем дырку, а другой через минуту подносил горящий прутик, и когда палец убирался, банка с хлопком и свистом взмывала вверх на приличную высоту. А однажды они обнаружили подземный ход, ведущий от одного разрушенного строения к другому, и долго не решались в него зайти, но, когда сбегали домой за карманным фонарём, прижавшись, друг к другу, они спустились вниз и прошли, пугающую гнилыми досками и торчащей арматурой, пещеру до конца. Когда выбрались на поверхность, то чувствовали себя настоящими героями.

Максим шел и вспоминал все эти приключения. Потом каменоломни машинной станции закончились и начались земельные участки, выделенные когда-то некоторым горожанам под огородное пользование. Сейчас, конечно, к этим угодьям следует добавлять такую прибавку, как: «давно заброшенные», потому что в конце двадцатого века, такие огородики стали не в моде. Кому надо копаться в земле на трех сотках, выращивая какие-то овощи, когда эти овощи (правда, непонятного происхождения) появились в новых буржуазных супермаркетах. Тем более, натуральный дом для жилья на этом клочке не построишь; потому что мало места, да и земелька подтверждена за собственником только какой-то липовой справочкой. Это так же можно считать одной из причин массового людского бегства отсюда, поскольку кто хочет считать себя ничтожным мещанином.

С грустью Макс смотрел на останки покосившихся убогих сарайчиков для садового инвентаря, заросшие в высоких сорняках, и опять вспоминал светлые деньки юности. Он вспомнил, как они с Витькой совершали вылазки на огородные плантации. Тогда здесь всё было чинно и ровно от заботливых и трудолюбивых человеческих рук. Прямоугольные грядки, разделённые очень узкими проходами, чтобы сэкономить землю, полукруглые целлофановые теплицы, кусты смородины и крыжовника, но большую часть участка занимал картофель. Если на сарайчике, где хранился садовый инвентарь, весел замок, значит можно смело переходить границу, – хозяев нет. Но «смело», – всё равно означало, что не в полный рост, а пригнувшись и, оглядываясь на соседние владения. Они с Витьком понимали, что совершают пакостное и незаконное действие, набивая рот клубникой или обдирая смородину, но утешали себя тем, что их всего двое, а участков не мереное количество; там немного, здесь по чуть-чуть, и вроде, как не заметно. И притом, налётчики лакомились на месте, а не набирали с собой про запас. Гораздо хуже вышло один раз с братьями Добротовыми. Они притащили домой целые три хозяйственные сумки, набитые овощами. Там были и морковь, и помидоры с огурцами, и даже мелкая картошка. Во дворе дома собралось целое стихийное собрание. Макс тогда позволил себе даже немного позлорадствовать над братьями. Он помнил, как дядя Петя – их отец – водитель-дальнобойщик философствовал перед всеми: «Ну, что вы хотите, это же пацаны, в них природой заложено быть добытчиками». А больше всего было жалко всем тётю Милу, но её дальнейшим поступком Максим Зиновьев восхищается до сих пор, и потому уважение в нём к этой женщине неизгладимое. Она взяла сумки, сыновей и пошла по обворованным участкам, которые они ей показывали, оставляла там награбленный урожай, а на следующий день или через день, когда приезжали хозяева, приходила к ним и просила прощение за себя и своих неразумных детей.

«Воспоминания – забавная вещь», – думалось Максиму и казалось, что всё это было не так давно, если начинаешь восстанавливать события шаг за шагом и в лицах, но когда он думал о детстве в целом, то словно всматривался в далёкую солнечную поляну, манящую и уже недоступную. Макс бегло вспомнил, как окончилась школьная пора, и наступили безмятежные яркие институтские годы, в которых было много праздности и всяких новых знакомств. После началась трудовая деятельность, в которой случались забавные моменты, но в целом всё было, как и положено, буднично. На этом фоне почему-то из его памяти всплыла совсем недавняя и вполне серьёзная попытка завести семью. Максим вспомнил об этом, и на лице его появилась улыбка с лёгким недоумением. Сейчас, спустя время, эта авантюра, закончившаяся его бегством, вызывала у него какое-то сожаление, нежели облегчение, которое он испытывал тогда. Избранница его была во всех отношениях хорошей и замечательной девушкой. Они познакомились случайно в парке на каком-то празднике. Максим выдал ей свою очередную заготовленную для знакомства глупость, она рассмеялась, и оказалось, что её сердце на данный момент полностью свободно от переживаний, связанных с мужским полом. В тот вечер в сердце Макса ещё тлели не столь далёкие волнения от прошлого романа, но к новым порывам он так же уже был готов. Их отношения длились по нынешним меркам очень долго, почти целый год. Он познакомился с её родителями, она была представлена Светлане Александровне, и вроде всё было как-то светло и ясно, пока не появилась непонятная тёмная тучка под названием: «подготовка к свадьбе». Максим хорошо помнит момент, когда они вдвоём решили узаконить свои отношения. И он как-то мужественно уже настраивался на новую жизнь и вынашивал какие-то планы на будущее, пока не посыпались вопросы: «где будем справлять?», «что в меню будет предпочтительнее?», «сколько с твоей стороны будет гостей?», «какой ты хочешь, чтобы был финальный торт?», «а может, мы длинную машину закажем?». К этому Макс был не готов и даже как-то в душе расклеился и размяк.

«Ах, эта свадьба, свадьба, пела и плясала…, – напевал он сам себе на следующий день и рассуждал: – Но кому она нужна? Мне – жениху? Чтобы на два часа (а больше у многих не хватит концентрации) побыть в центре внимания пяти десятков человек? Невесте? Чтобы увидеть белую или чёрную зависть своих подруг? Родителям? Чтобы хвастаться потом перед соседями и родственниками, с каким размахом они выдали замуж свою любимую дочь. Гостям? О, этим, пожалуй, – свадьба нужна. Ведь как важно, получив красивенькое приглашение, оправдать своё присутствие. Но если учесть все эти предсвадебные хлопоты, испорченные нервы и колоссальные растраты виновников торжества, то получается какой-то мазохизм».

Максим был против такого традиционного празднования заключения брачного союза. Ему было достаточно нового штампа на страничке в паспорте, и чтобы они с молодой супругой уехали к морю обмывать этот штамп. Но многие с его мнением были не согласны, в том числе и невеста.

Подав заявление в загс и, получив три недели на раздумье, Максим (поддавшись, видимо, какому-то невероятному гипнозу), вопреки старым целомудренным правилам, переехал жить к невесте и её родителям, якобы, чтобы лучше узнать друг друга. Подготовка к свадьбе велась во всю, правда, без активного участия Максима. Он тогда задумался о своих чувствах, и многое пытался для себя выяснить. Он размышлял о любви, которая должна жечь его изнутри. Но чем больше Макс об этом думал, тем неуловимей эта любовь становилась в нём самом. Тогда он решил, что если начинаешь задумываться о любви, то стоит усомниться: присутствует ли она вообще, а внезапно сделанный вывод даже слегка напугал Максима. Он понял, что предсвадебная суета – это не причина его расстройства, а всего лишь повод задуматься о правильности принятия важного судьбоносного решения. В те дни он в полной мере прочувствовал, какой бывает капризной, упругой и раздражительной жизнь. Чтобы не портить её никому, в том числе и себе, Максим незаметно собрал свои вещи и, никому ничего не объясняя, уехал обратно к матери в старый двухэтажный серый дом, в уютную маленькую квартирку.

Но нельзя сказать, что всё для него теперь стало как прежде. Сорвавшаяся женитьба подарила ему свежий взгляд на жизнь. Он стал бережнее относиться к матери и с ещё большим уважением за то, что она ни разу за всё время не нагружала его советами и дала сыну возможность самому разбираться в своих чувствах и сделать выбор. Ещё Макс понял, что настоящую любовь надо ждать, и она проявит себя так, что не останется места сомнениям. И напоследок, он как бы оправдывал свою проволочку с созданием семьи, ссылаясь на своё воспитание, в котором отсутствовало мужское влияние.

Заброшенные огородные участки закончились, и перед Максимом предстала высокая стена из деревьев, растянувшаяся далеко вправо, за которой проходила трасса. За стволами промелькнула машина, потом другая, и Зиновьев перешёл на бег, заметив вдалеке между деревьями приближающийся автобус, потому что остановка, к которой он спешил, представляющая собой маленькую асфальтированную площадку и дорожный знак, была только «по требованию».

Доехав до автовокзала, Максим пересел в маршрутку, и конечным пунктом его пути была типография, в которой он работал уже четвёртый год. Не совсем творческая работа его не раздражала, но и не нравилась. В любой момент, он готов был поменять её на более интересное занятие и, пусть даже, совершенно другого направления, но вялые поиски давали мало предложений и все они Максима не особенно вдохновляли.

Весной ему исполнилось тридцать три года, и к этому символическому возрасту, Зиновьев относился спокойно без всякого значения. Да, красиво, хотя бы в этих цифрах сравниться с Иисусом, но ведь больше ничего и не остаётся. Исполнится тридцать четыре года, и придётся отметить грустный факт, что даже какого-нибудь котёнка не удалось спасти за прошедший год, не говоря уже о том, чтобы кого-то воскресить. Но возраст всё равно прекрасный, и перемены в жизни ещё желанны, а не настораживают и пугают, как многих стариков.

Итак. Утро плавно растворялось, как приятная прелюдия к обычному рабочему дню. Мы уже знаем, что в одиноком двухэтажном доме, стоящим у леса, в первом подъезде остались две женщины, проводившие своих мужчин на работу. Светлана Александровна Зиновьева вышла из квартиры на площадку и палочкой постучала по деревянным перилам лестницы ведущей на второй этаж. Это был неоговоренный, но издавна сложившийся знак для Людмилы Добротовой, означающий, что соседка снизу желает с ней пообщаться. Мила вышла на стук и, облокотившись на перила, поздоровалась:

– Здравствуйте, Светлана Александровна! Вы что-то хотели?

– У тебя сегодня нет дежурства? – поинтересовалась мать Максима.

Мила тихонько рассмеялась и ответила:

– У меня уже давно нет дежурств. Просто, сегодня плавающий выходной.

– У-у, – расстроилась Зиновьева, и бодренько уточнила: – А в город, случайно, не собираешься, просто так?

Вопрос Светланы Александровны был не совсем традиционным для обитателей этого дома. Все необходимые закупки делались в рабочее время, а просто так мотаться в город и тратить время на дорогу за какой-нибудь мелочью, было не принято. В конце концов, можно было позвонить Максиму и заказать то, что нужно. Значит, соседка снизу задумала что-то особенное.

Добротова немного смутилась, но больше не вопросом, а случайным совпадением.

– Вы, Светлана Александровна, как всевидящее око, – сказала Мила с лёгким восторгом, – я как раз затеяла стирку и смотрю, порошка в доме ни грамма не осталась. Петя поздно вернётся, а целая гора накопилась грязного белья. Когда я ещё за него возьмусь? Поеду. И, буквально, сейчас. Автобус через сорок минут.

– Мила, дорогая, купи мне пол кило говяжьего фарша, хочу на вечер Максиму пельмени налепить, – раскрыла свой секрет Светлана Александровна.

Добротова очень трепетно ценила, что соседи из первой квартиры называли её Милой, и любила их за это. Когда-то давным-давно, ещё в школе, её так сокращённо назвал один мальчик; ей это созвучие ужасно понравилось и с тех пор, она представлялась всем только Милой. Если не брать во внимание людей посторонних, то из близких людей, Людой её упорно называл только муж Пётр (как мы уже знаем). И когда он вставлял в имя несносную букву «к», Миле становилось совсем неприятно, как будто гвоздём проводили по стеклу.

– Обязательно куплю, – пообещала она Зиновьевой и ушла к себе.

На этом пока и оставим двух женщин за их домашними делами и посетим второй подъезд малолюдного старого дома. Здесь обстановка была совсем замкнутой и мертвецки тихой по сравнению с соседним подъездом. Двери трёх оставшихся жилых квартир открывались редко и никогда не хлопали, словно боялись привлечь к себе хоть малейшее внимание. Даже дневное освещение на лестнице казалось здесь более тусклым, хотя окошко над пролётом между этажами было точно такое же, как и в первом подъезде.

И, пожалуй, начнём знакомство с первого этажа, с квартиры номер одиннадцать, дверь которой находилась строго напротив первых трех дощатых входных ступенек. Там жила одинокая баба Паня. Хочется сразу заметить, что все три жильца этого подъезда были людьми одинокими, но остановимся пока на бабе Пане. Может быть, по документам её звали Пашей или как-нибудь ещё, но паспорт видели, возможно, только почтальоны, приносившие пенсию, а больше и некому. Так что, ни полного имени, ни её отчества, ни фамилии никто из соседей не знал. Для всех она была просто бабой Паней. Уже невысокая от преклонного возраста и чуть кругловатая в своей сутулости старушка, была похожая на обугленный пирожок, потому что всегда носила только чёрные одежды: будь то сарафан, похожий больше на робу, или мешковатое платье, которое было на два размера больше нужного. Зимой на ней всегда была накинута телогрейка, из-под которой свисала грубая тёмная юбка, прикрывающая валенки до калош.

Баба Паня, родители Жмыхова и, наверное, ещё Светлана Зиновьева были первыми аборигенами, заселившимися в этот дом. Заезжала в эту квартиру Паня не одна, а с маленьким сыном, но вот уже больше тридцати лет она живёт здесь одна, с тех пор как похоронила своё чадо. Её ненаглядный ангел прервал свой полёт в самом расцвете сил, в возрасте двадцати пяти лет. По жуткой случайности, когда электрички ходили очень редко, и на узеньких платформах создавалась ужасная давка, толпа нечаянно сбросила его под колёса поезда на одной из пригородных станций, где он в совхозе работал электриком. С тех пор она облачилась в траур и никогда не изменяла чёрному цвету.

Говорят, время лечит, а некоторым даёт мудрые советы, …и это – сущая правда. Хоть Паня мгновенно и постарела в своём горе, и её дальнейший облик почти не менялся, но она приняла для себя верные условия своего дальнейшего существования. Не стремясь, во что бы то ни стало, поскорее соединиться со своим сыном на небесах, она превратила его в настоящего ангела на земле и поселила его, как божество, в своей душе и сердце. Она каждое утро просыпается со своим Ванечкой, днём вместе с ним делает кое-какие дела, вечером смотрит телевизор со своим божеством и засыпает, никогда не забывая желать ему спокойной ночи. Кто-то подумает, что это помешательство, но ничего подобного. Баба Паня нормальная во всех отношениях старушка восьмидесяти лет, с крепким разумом, правда, она зачастую ворчливая и чем-то недовольная, но иногда охотная до разговоров и, случается даже, острая на язык. Может зацепить так, что мало не покажется.

В комнате бабы Пани на угловой полочке стоят неизменные иконы, рядом тонкие свечи, на старом комоде лежит молитвенник и библия. Собираясь силами, она два раза в месяц отправляется в церковь, но за тридцать лет так и не смогла подавить в себе сомнения и неуверенность, ощущая себя неспособной ученицей в этой духовной грамоте. Батюшка много раз проводил с ней монотонные беседы с разъяснениями, но до сердца его слова о Спасителе не доходили, потому что оно было занято. «А что, разве я не верю в Бога? – спрашивала себя Паня и тут же отвечала: – Конечно, верю. А как иначе? А, может быть, вера в Бога, рождённая горем, и не нуждается в религии, – думала Паня, но всё равно продолжала ходить в церковь.

Особой дружбы баба Паня ни с кем из соседей не заводила. На равных общается со Светкой Зиновьевой, поскольку живут бок о бок уже тысячу лет, не плохо ладит с Людкой Добротовой, потому что от той гадости никакой не ждёшь, и с симпатией относится к Валентину, который проживает на втором этаже над ней. Но об этом мужчине пойдёт свой отдельный разговор, а пока, баба Паня навалила из шкафов на кровать, словно угольную насыпь, все свои одежды и выбирала подходящие тёплые вещи для наступающего прохладного сезона. Не будем её отвлекать и поднимемся на второй этаж.

Цифра тринадцать на двери всегда вызывает неприятные ощущения, и даже если кому-то, по какой-то причине следует войти в эту дверь, то он, по крайней мере, не спешит этого делать. Что это? Инстинкт самосохранения, привитый древним суеверием? Тогда и мы не станем торопиться. Хочется взять маленькую паузу и отвлечь себя каким-нибудь произвольным свободным размышлением. Ну, например: кто сказал, что любовь надо заслужить или завоевать? Наверное, военный, который привык к тяготам и которому просто так ничего не даётся, даже отпуск. Возможно, какая-нибудь актриса или, допустим, продавец цветов возразит ему тут же и скажет, что от любви порой невозможно сбежать, куда уж гонятся за ней, – какое-то странное и бессмысленное дело. Кто-то сравнивает любовь с воздухом, отмеряя её долгожданными глубокими вдохами, от которых кружится голова. Кто-то считает её незримым пламенем в человеческой груди, готовым в любой момент вырваться наружу и растопить любые льды. Так или иначе, всё это поэтично, красиво, романтично и изящно, и будут слагаться песни о любви из века в век, как о непостижимом явлении. Но что делать с теми, кому любовь вообще не нужна? Кто тщательно разобрался в возможностях своей души, проанализировал объём своих эмоций, чувств и понял, что для другого человека, их тратить не стоит. Но этот человек боится даже задуматься, в чём тогда вообще смысл жизни.

В этой тринадцатой квартире в комнате перед трюмо сидела хрупкая женщина в лёгком фиолетовом халате и равнодушно смотрела в зеркало, разглядывая своё бледное лицо. Она отметила опять появившиеся тени под глазами, но эта мрачная синева её уже особенно не пугала, потому что женщина к ней привыкла. Потом женщина поднялась со стула, прошла на кухню и задержалась у стола, где на разных бумажках было разложено лекарство. Высыпав с бумажки в рот одну такую порцию, она запила таблетки водой, поморщилась и подошла к окну, непрерывно о чём-то думая.

Маргарита Николаевна жила одна, в самом страшном смысле этого понимания. Она жила одна с самого рождения. Имя ей досталось не от отца с матерью, а от заведующей домом малютки, которая в то время тайком читала отпечатанный на пишущей машинке роман Михаила Афанасьевича Булгакова. Вот она и решила назвать подкидыша в честь главной героини, а фамилия возникла благодаря времени суток, когда малышку обнаружили на крыльце заведения и, в единодушном мнении сотрудниц, Маргарита стала Потёмкиной. Спустя годы, воспитатели детского дома прилежную и тихую сироту ставили в пример всем воспитанникам, чем делали мрачное детство девочки, ещё гадостнее. После интерната для Риты наступил небольшой просвет. Она с лёгкостью поступила в педагогический институт, получила место в общежитии, и студенческая пора немного оживила «серую утку», как её называли сокурсницы. Маргарита уже не стеснялась бывать в компаниях, но, разумеется, оставалась в этих обществах на задних ролях в качестве скромного наблюдателя. И вот однажды случилась, вроде бы, банальная история, но отвратившая окончательно и без того непонятное расположение Маргариты к мужскому полу. В турпоходе с палатками к реке приняли участие студенты разных факультетов и курсов. Компания подобралась большая весёлая и шумная. Вечером разожгли костры, пели под гитару песни, танцевали под кассетный магнитофон, а в одной палатке устроили что-то вроде буфета с разнообразными закусками под лёгкие и крепкие напитки. По неумолимой статистике, в педагогическом институте юношей значительно меньше, чем девушек, оттого и охота на парней требовала особой изощрённости и фантазии со стороны прекрасного пола. Надо сказать, что Маргарита прочитала нимало произведений об отношениях мужчины и женщины, но все они были написаны классиками в позапрошлом веке или раньше, и казались ей приукрашенными и далёкими от современности. Может быть, в то время и той обстановке, страсть и впрямь могла бушевать, но только внутри героини, удерживаемая приличием и выражалась только в придыхании, а чувства оголялись только в самый последний роковой момент, когда их сдерживать уже не имело смысла. Но сейчас-то зачем ей этот чужой опыт, который даже попытаться использовать нет никакой возможности. Потёмкина и так выделялась среди всех, но, разумеется, не в выдающемся смысле, а как какая-то бацилла, и если она позволит себе какой-нибудь эксперимент со своими чувствами, то её тут же поднимут на смех.

Огонь костра, музыка, мерцающие сквозь тёмную листву звёзды, глоток портвейна всё же подталкивали Маргариту к разным фантазиям. Она представила себе, как приближается к той опасной черте, за которой можно попробовать открыться, расслабиться и размякнуть в руках своего избранника, а всеобщее веселье поможет ей укрыться наедине с ним. Но юноша, который ей тайно нравился, и уединение, с которым она себе представляла, был облеплен девушками, как подводный камень морскими ракушками, и любая попытка обратить на себя хотя бы искорку его внимания, обошлась бы Маргарите целым вихрем издёвок и насмешек. Про такую безжалостную реальность, больше похожую на утопию, пришлось забыть. И вся эта праздность на природе показалась Маргарите равнодушной и жестокой. Поднявшись с травы, она пошла от костра на берег реки, где долго стояла и слушала робкий шелест ночных волн, смотрела на звёзды и жалела себя, такую маленькую и никому не нужную в этом мире.

Вдруг, между лопатками пробежал холодок, и она почувствовала за спиной чьё-то присутствие. Обернулась. Перед ней стоял сутулый молодой человек, и Маргарита его знала. Это был студент с филологического факультета. Неуклюжей походкой, в мятых брюках несуразно большого размера и болтающейся, как в безветрии парус, рубашке, он несмело приближался к ней. Потёмкина насторожилась, хотя сама порой сопровождала его проход по коридору института сдержанной саркастической улыбкой. Над этим юношей почти все открыто подшучивали, но он не смущался, а отвечал всем своим немного кривоватым добродушием. Но сейчас обстановка была не совсем весёлой для Маргариты.

– Ты, почему скучаешь? – спросил он (а голос, вопреки внешности, был бархатный и красивый).

– С чего ты взял? – старалась небрежно разубедить его Маргарита.

– Это видно. Ты печальная сидела у костра, а потом уединилась, – бесхитростно объяснил он.

Маргарита молчала, потому что у неё появилось непонятное волнение. Только недавно она мечтала о чём-то подобном, но сейчас она чувствовала себя неуютно, и вдобавок внутри поднималось какое-то раздражение.

– В такую ночь нельзя грустить, – наивно убеждал её сутулый парень, остановившись прямо перед ней, – звёзды могут обидеться. Они любят грусть, но только мимолётную, а не глубокую.

– Тебе-то откуда знать, – буркнула Потёмкина.

– Я поднимался к ним, и они делились со мной откровениями, – красивым голосом сочинял неопрятный юноша. – Они говорили мне, что самые верные спутники дружбы это открытость и простота. И я знаю, как тебя вылечить. Позволь, я тебя поцелую, и ты превратишься в весёлую принцессу?

Маргарита шокировалась услышанным, а молодой человек, видимо, принял её оцепенелость за молчаливое согласие и, не дожидаясь ответа, наклонил своё лицо к ней и губами коснулся её губ. Маргарита почувствовала слабый запах вина, смешанный с шоколадом, и влагу на верхней губе, а через миг острой болью сдавило виски. Поддавшись дикому инстинкту, она отскочила от парня и крикнула:

– Урод! Урод несчастный!

И бросилась от него по берегу к тёмным зарослям камышей.

Неизвестно, побежал ли он вслед за ней или нет, потому что Маргарита неслась сломя голову и даже несколько раз падала. Искал ли он её или просто вернулся к кострам, это осталось невыясненным. Маргарита остановилась и опустилась на колени, только когда перед глазами стало совсем темно и она поняла, что углубилась в лес. Отдышавшись от непонятного страха, который был вызван только тем, что кто-то ворвался в её внутреннее пространство, она вновь пошла к реке и просидела до утра под берёзой, вдали от всех, думая о звёздах и о враждебной среде, в которой она по ошибке родилась и существует.

Больше она ни разу не сталкивалась лицом к лицу с этим нахальным оборотнем, который оказался не увальнем, а ловеласом. Завидев его в институте, Потёмкина разворачивалась и спешила в противоположную часть коридора, а он только печально смотрел ей вслед.

Позже у неё случилась ещё одна попытка контакта с мужчиной, когда Маргарита Николаевна уже работала в школе и преподавала алгебру и геометрию в средних классах. Приятного вида интеллигентный мужчина был старше её и прилично. Это был вдовствующий отец одного из её учеников. Он не пропускал ни одного родительского собрания и всегда задерживался возле Потёмкиной, чтобы подробнее расспросить об успехах сына. Потом он стал чаще заходить в школу уже без вызова и заговаривал с Маргаритой Николаевной не только об учебных проблемах. И вот однажды предложил ей прогуляться по парку, чтобы побеседовать в просторной обстановке. Она неуверенно, мучаясь сомнениями, всё же согласилась и до вечера настраивала себя на неизбежные перемены, которые когда-нибудь и должны были случиться в её жизни.

Они гуляли в свете фонарей, переходя из одного расплывающегося оранжевого колпака, свисающего над аллеей, под другой, мимо пустующих скамеек, и закрытых киосков. Вдовец рассказывал о своей работе, о сыне, о том, как потерял супругу и про одинокие свои размышления на кухне, когда его мальчик уже спал в своей комнате. Прогулка казалась Маргарите даже уютной, пока мужчина не начинал, как бы случайно, касаться пальцами её ладони и придерживать Потёмкину за локоть. От этих прикосновений Маргарите почудилось, что вдовец устал жалеть себя и теперь аккуратно пытается пожалеть её, и какая-то брезгливость появилась в ней от этих знаков внимания. «Да, именно на жалости сейчас и пытаются выстроиться их отношения, – подумала Маргарита, – а так нельзя». Почему-то она решила, что так не положено поступать. С трудом она дождалась окончания свидания и с облегчением отправилась домой. Других встреч у них не было. Только однажды мужчина пытался у неё что-то выяснит в классе после занятий, но прочитал в её глазах бесполезность своих намерений и ушёл. А вскоре его сын перевёлся в другую школу.

Ах, отчаянная, великолепная, мудрая и страстная Маргарита Николаевна, возлюбленная Мастера и любимица Воланда, почему же вы не подарили частичку себя вместе со своим именем этой несчастной женщине?! Хотя, какое я имею право, как рассказчик, что-либо просить у героини другого романа. Простите меня и сочтите эту несдержанность за авторский душевный окрик, и вернёмся к нашей Маргарите.

Она взрослела и уже не так отчаянно чувствовала себя несчастным человеком, но и робкое понимание счастья в Потёмкиной при этом тускнело. Уже редкие думы о счастье вызывали в Маргарите раздражение и порой даже сарказм. Она полностью сосредоточилась на работе в школе, преподавала свои предметы чётко, готовясь к каждому уроку. К ученикам не привязывалась и не выделяла кого-то индивидуально, будь то двоечник или отличник, отчего получила сухую и безобидную кличку – «Алгоритка».

Здоровье Маргариты с детства было слабеньким, а к сорока годам и вовсе случилась беда. Видимо, из-за плохой наследственности, оно резко ухудшилось. Отказала одна почка, да и вторая работала не в полную силу, с легкими тоже было не всё в порядке. Кухня Маргариты превратилась в аптечную лавку, а учительский портфель содержимым напоминал аптечку. Каждый проводимый урок давался ей с большим трудом, и вскоре со школой пришлось расстаться. Потёмкина перевелась в городскую библиотеку на щадящий график работы: день через два, но в то время, когда она оставалась дома, к ней часто подкрадывалось пугающее ощущение надвигающейся какой-то зловещей пустоты. Вот и снова, стоя у окна, Маргарита чувствовала это ужасное приближение неведомой угрозы, которая бесспорно была внешней, и совсем не бытового характера. Эта опасность как будто с далёкого расстояния затрагивала её подсознание.

Сегодня был вторник, – законный для Маргариты Николаевны выходной день. Она вернулась в комнату, взяла с полки книгу и попыталась читать. Но строчки бестолково пробегали перед глазами, и смысл текста не проникал в её разум, потому что тот был занят; вместе с больной душой он отправился в воспоминания студенческой поры, где, как казалось Потёмкиной, был какой-то просвет в её жизни, и где она прошла мимо чего-то важного.

Как рассказчику, мне хочется, чтобы вы понимали, что говорить о чужих судьбах – это доля ответственная, напряжённая и зачастую нелёгкая. Но надо потерпеть, и мне, и вам. Остался последний жилец этого дома, чья квартира под номером шестнадцать находилась напротив квартиры Маргариты Николаевны.

Ненадолго отвлекусь и поясню по поводу расположения квартир в этом доме. Как можно догадаться по нумерации, на каждом этаже было по четыре квартиры, и почти все они были однокомнатными, за исключением боковых квартир, тех, что примыкали к торцевым стенам. Только они имели две комнаты. Получается, что и Зиновьевы, и Добротовы проживали в двухкомнатных «апартаментах», в таких же, как и следующий мужчина, заслуживающий нашего внимания.

Валентин Владимирович Егоров (как мы уже знаем) соответствовал статусу «одиночки» и этим обстоятельством окончательно превращал второй подъезд дома в какой-то безжизненный отсек, где любой звук был пугающей редкостью. О Валентине следует, прежде всего, сказать, что это представитель спокойного, умеренного типа мужчин, которые стараются избегать любых конфликтов. Жизнь для них – это тихая река, по которой они плывут на плоту и, вроде бы иногда хочется попасть в лёгкий водоворот, или приделать парус к плоту, вдобавок с каким-нибудь рулевым устройством, но они быстро успокаивают себя тем, что нет никакого подручного материала для этого. Но если отойти от аллегорий, то Валентин Владимирович, действительно, был робким фаталистом и скромно надеялся на перемены в своей судьбе. Егорову исполнилось пятьдесят два года, и работал он заместителем начальника склада на небольшом мебельном комбинате. Но сегодня (а мы помним, что был вторник), он позвонил своему давнему другу, который как раз и был его непосредственным начальником, и попросил отгул, сославшись на плохое самочувствие. Начальник, конечно же, по-дружески «зацепил» его прямолинейным намёком насчёт вчерашней лишней рюмки, а Валентин не стал отнекиваться и согласился со своим непреднамеренным похмельем, хотя уже вторую неделю не пил даже пива. Просто, как не парадоксально это можно расценить, ему вдруг захотелось побыть в одиночестве.

После благополучного телефонного разговора, он подошёл к стене комнаты и ладонью погладил обои, которые они когда-то с женой клеили, чертыхаясь и смесь. Потом Валентин снял со шкафа большую картонную коробку из-под телевизора, наполненную мягкими игрушками, и стал поочерёдно вынимать из неё: то зайчишку, то обезьянку, то тигрёнка, и подолгу разглядывал каждую зверушку, покручивая её в руке. Дочь с внучкой последний раз приезжали к нему в мае, а по его меркам это было очень давно. «Лапулька, наверное, вытянулась за лето», – представлял себе Валентин, и на лице его промелькнула нежная улыбка, а глаза заблестели скупыми мужскими слезами. С особой радостью он вспомнил, что в последнем телефонном разговоре с дочерью, та клятвенно обещала ему, что они вдвоём приедут к нему погостить аж на целую недельку перед Новым годом.

Валентин уже весть наполнился сентиментальным волнительным настроением и, разложив игрушки на диване, он подошёл к серванту и достал два фотоальбома, один толстый потёртый, а другой новый, с глянцевой цветной обложкой. Сел за стол и, погрузившись в воспоминания, стал подолгу рассматривать каждую фотографию.

Жизнь Егорова приняла совершенно другой оборот, когда дочь вышла замуж и уехала за сотни километров от родителей создавать свою семью. Валентин понимал, что это её священное право и естественная жизненная необходимость, но он не был готов к тем последствиям, которые, не торопясь, раскрывались после её отъезда. Жена первый месяц молчала, да и он не мог придумать темы для разговора и списывал этот ступор в общении на обычные переживания за дочь и привыкание к новой жизни без её присутствия. Но потом Егоров словно прозрел, и испугался этого прозрения. Он понял, что дочь была, как бы, мягкой нежной подушкой между ним и женой. Они прижимались к ней и только сквозь неё чувствовали и понимали друг друга. Но, вот теперь, когда подушку отобрали, а сближения щеки к щеке не произошло, осталось расстояние, которое со временем только стало увеличиваться. Он не винил жену за эту разрастающуюся трещину, и уж тем более дочь. Валентин помнил, как всё происходило, и до сих пор чувствовал виноватым себя, но тогда он не понимал в чём именно его вина, и что нужно было делать, чтобы остановить этот отрешённый и молчаливый раскол в отношениях. Его супруга была всегда привлекательна как женщина, умна, тактична во всех обстоятельствах и потому характер у неё был, возможно, чуть скрытный, но добрый. И, может быть, все эти качества и смущали Валентина, и он ждал от неё каких-то действий. Позже он подумывал, что спасительным вариантом мог послужить какой-нибудь скандальчик с дальнейшим выходом на какие-нибудь откровения, но прибегать к такому методу Валентин побаивался, чтобы окончательно всё не разрушить. Совместные вечера и выходные дни продолжали проходить в спокойной напряжённости, но бывало, что за ужином возникали расслабляющие беседы о делах на работе, или обсуждение других новостей. И, конечно же, вся серая обыденность тут же улетучивалась, когда звонила дочь, сообщала про свою жизнь, и они умилённо слушали в телефоне визгливый лепет своей внучки. После телефонного разговора они с супругой ещё какое-то время что-то оживлённо обсуждали, но к Валентину уже подкатывала грусть, поскольку этот всплеск только напоминал, что единственным их общим соприкосновением была дочь с внучкой. Потом, как по негласной команде, они с женой расходились в разные стороны; он смотрел телевизор, она занималась шитьём или другими делами.

Такими сухими и размеренными, – на расстоянии вытянутой руки, их отношения продолжались пять лет, и Валентин даже сейчас недоумённо удивлялся тому обстоятельству, что спали они при этом вместе. Так называемые – супружеские обязанности исполнялись не часто и без всякой страсти, отчего Валентин всегда путался: кто именно исполнял эти «обязанности», он или она?

Настоящий праздник наступал, когда дочь с внучкой приезжали в гости. Радостный дед брал маленький отпуск за свой счёт и не на шаг не отходил от своих девочек. Даже с женой в эти дни они сближались до прежних комфортных отношений, и Валентин с приятной сладостью в душе чувствовал, что это сближение не было показательным только для дочери, ни с его стороны, ни со стороны супруги. Это было похоже на отголосок былого счастья, который пролетел сквозь время, и эхом вонзился в них.

Но потом, когда дочь с внучкой уезжали, жизнь опять текла в своём русле, спокойно, без эмоций и стрессов. Валентин понимал, что такое положение не может долго продолжаться, и чувствовал, что предел таких отношений уже близок, потому и мысли его стали посещать немного судорожные и колючие: как выйти из этого тупика? Необходим был конкретный и откровенный разговор с супругой, и Валентин уже начал на него настраиваться.

В то утро он шёл на автобусную остановку вместе с соседкой – учительницей Маргаритой Николаевной. Вообще-то, такие прогулки были редкостью, поскольку Потёмкина старалась их избегать, но так получилось, что тогда они одновременно вышли на площадку из своих квартир, и деваться той было некуда. Нелюдимая Маргарита даже поддержала по пути разговор, заведённый Валентином Владимировичем о вчерашней серии какого-то мистического сериала, но шокировало Егорова не эта её дефицитная отзывчивость. Егорова поразил взгляд Маргариты. Она изредка поворачивалась лицом в его сторону, продолжая скупо высказывать какое-то своё мнение, и в её глазах он наблюдал неуместное и неприятное выражение: сквозь пугливую напряжённость проскакивало немедленное желание отстраниться. А самое страшное было для Валентина, что подобный взгляд он в последнее время замечал у своей супруги.

Вечером того же дня, возвращаясь с работы, Егоров решился на откровенный разговор с женой, но, зайдя в квартиру, он застал её за странным занятием. Посреди недели жена разбирала на кровати, выложенную из шкафа одежду. Валентин присел к столу и в долгом молчании смотрел на неё. Все его предварительные наброски для серьёзного разговора вылетели из головы, словно испуганные птицы, которые после выстрела взмывают с большого дерева в разные стороны. На душе было тревожно, а сердце терзала непонятная мука.

«Валентин, прости, я ухожу. Я встретила другого человека", -спокойно сказала она после длительной паузы и продолжала складывать в стопку свои кофты и юбки.

Он смотрел на неё молча всё то время, пока она собиралась. Пару раз ему хотелось остановить её, дёрнуть за руку, сказать какие-нибудь слова, чтобы она опомнилась, но здравый смысл подсказывал, что время для этого уже упущено, что надо было раньше что-то предпринимать, а сейчас он чувствовал её решительность. Валентин даже с чёткой уверенностью понял, что у неё, действительно есть другой мужчина, и она сообщила этот факт не ради пустого повода.

Егоров хорошо помнил то подавленное своё состояние, и лишний раз себе отмечал, что никакая ревность его тогда не жгла. Он даже не воспринимал это как предательство со стороны жены, а только смутно пытался представить себе дальнейшую свою жизнь, параллельно с этим, в душе почти искренне желал счастья своей бывшей женщине и твердил себе постоянно, что он опоздал.

«Я буду тебе звонить», – были последние её слова, а после дверь захлопнулась, он услышал, как отъезжала от дома машина, и началось его одиночество.

Холостяцкая жизнь, как это принято, располагает к спиртным напиткам, и Валентин Владимирович не был исключением из этих правил. Поначалу бывали случаи, когда он уходил в запой, но ненадолго, – на два-три дня, но с середины лета не позволял себе такого расслабления. Он уяснил, что от большого количества алкоголя душа киснет, а разум разлагается, и потом приходится день-другой мучаться, пока пройдёт вялость и беспомощность. Но иногда по пятницам Валентин Егоров возвращался с работы с пивом и жирной воблой. Тогда они с Максимом Зиновьевым на весь вечер занимали старую беседку во дворе, наслаждались легким хмелем, сочной солёной рыбой и вели разговоры, особо не ограничивая себя по темам.

Валентин заулыбался, глядя на фотографию, где он с юным Максимом стоит на фоне подъезда, подумал, что пора бы возобновить такие посиделки, и решил в пятницу всё для этого прикупить.

На этом, собственно, и заканчивается наше короткое знакомство с оставшимися проживать в этом доме жильцами, но хотелось бы ещё, неким таким авторским размышлением, немного задержать внимание читателя на самом строении.

В человеческом лице, особенно в глазах, можно рассмотреть и прочувствовать основные черты характера этого человека, например: доброту или строгость, недоверие или душевность, предрасположенность к сочувствию или задатки к хитрости. В фасаде любого строения, будь то здание предприятия или жилой дом, также несложно заметить свои отличительные особенности. Удивительно, что, к примеру, ткацкая фабрика, не имеющая дело с открытым огнём, всё равно выглядит какой-то немного закопченной; возможно, так проявляется монотонный труд, который она переваривает внутри себя, а он в свою очередь, вот такой усталостью, выходит наружу. Здание школы, в целом, смотрится каким-то усердным и сосредоточенным на себе. Оно всегда опрятное и ухоженное, но если приглядеться, то можно заметить явное озорство. За большими межэтажными окнами, как весенний ручеёк, бегут ступеньки, и не трудно себе представить в какую бурлящую реку они превращаются, когда прозвучит звонок на перемену. А вот корпус больниц всегда напоминает о неразлучности трёх сестёр, имя которым – боль, тревога и надежда. Холёные строения городских управлений и администраций даже затрагивать своим вниманием не хочется; для многих людей они и без моих опущенных описаний никак не вхожи в простор обычного человеческого бытия. Вернёмся лучше за черту города к нашему старенькому двух-подъездному серому дому, и пройдёмся к нему, словно мы случайно свернули на грунтовую дорожку.

В реальности, только беспечная любознательность может провести случайного прохожего по этой «грунтовке» мимо сгнивших огородных участков и разрушенной машинной станции до самого конца; и если этот человек окажется чувственной и впечатлительной личностью, то он не пожалеет, потому что станет пленником необычных ощущений. Ему покажется, что он находится возле необычного скита, где вся округа пропитана аскетическим таинственным духом. Густая печаль здесь повсюду, и если попытаться вникнуть в её сущность, то на ум такому романтику могут прийти только какие-нибудь ассоциативные фантазии, типа: горстка людей покинула мирскую суету, чтобы создавать здесь магические артефакты на основе каких-то добытых древних знаний. Ну, а человек практичный и приверженец гуманизма, в первую очередь отругает государство, за такое отношение к своим гражданам, а потом также проникнется печалью, глядя на это захолустье.

Захолустье – грубое, но самое ёмкое определение этого места. Безлюдье, вместе с какой-то глобальной тоской, вызывает ещё и внутреннюю напряжённость, но если всё-таки расслабиться и отпустить в свободное плавание своё воображение, то, постояв недолго во дворе одинокого дома, можно уловить некую духовность в окружающей обстановке. Вот, к примеру, бельевые верёвки, провисшие между двумя ржавыми стойками, покачиваются, словно гитарные струны в переборе, и далёкая мелодия романса непроизвольно начинает звучать в подсознании. Ещё можно прислушаться и догадаться, о каких разговорах вздыхает кривая старая беседка, а потом посочувствовать обшарканной дверце второго подъезда, которая всхлипнула под порывом ветерка, горько о ком-то скучая. Матовые от внутренней пыли окна заброшенных квартир как бы безмолвно убеждали, что они помнят и законсервировали в себе все события, которые происходили перед ними и внутри них. Серые стены так же не оставляют сомнений, что многое впитали в себя. Это и светлые солнечные дни, и грибные дожди, жгучий мороз, пушистый снег и, наконец, людские раздоры с обычным человеческим счастьем.

Мне хочется верить, и я убедил себя, что старые дома, в отличие от людей, ничего не забывают, и хранят свои воспоминания, вплоть до рычащей разрушительной техники, которая нацелилась на их уничтожение. А потом эти воспоминания вместе с пылью поднимутся вверх, но в отличие от этого праха, они не осядут на развалины, а взлетят выше, за пределы небесного пространства, в какое-то специальное хранилище. Но пока такое печальное событие этому дряхлому сооружению не грозило, и дом напоминал какое-то возрастное животное, отбившееся от своей стаи по причине усталости и болезни.

Пожалуй, достаточно аллегорий, и припомним, что наступил сентябрьский день; далеко не пасмурный, но и не обласканный солнцем, а двухэтажный дом, стоящий у леса, выпустил из своего подъезда Милу Добротову, которая собралась в город за стиральным порошком и фаршем, и вновь погрузился в дрёму, оберегая одиночество оставшихся четырёх жильцов.

Глава 2. Преступление и наказание.

В обеденный перерыв Максим Зиновьев вышел из типографии и направился в столовую, где он обычно брал тарелку супа, заказывал у женщины на раздаче только гарнир с подливой, без всяких мясных ошмётков, и стакан сока. Но отобедать в этот день, ему было не суждено. Перейдя через улицу, сердце Максима учащённо забилось, а внутреннее волнение ватой поднялось к самому горлу, потому что он увидел ту, которая когда-то чуть было, не стала его женой, и которую он вспоминал сегодня утром, идя к остановке. Макс так и не виделся с ней после своего внезапного бегства перед свадьбой, а с тех пор прошёл почти год. Был только один телефонный разговор на следующий день после его исчезновения. Вернее даже, не разговор, а монолог этой девушки: нервный, истеричный, с оскорблениями в адрес беглеца, но поставивший жирную точку в их романе.

Максим немного растерялся, и возникло даже постыдное желание немедленно затеряться в толпе. Он был не готов к этой встрече, а если честно, то никогда об этой встрече не думал, не мечтал, и разумеется, не представлял себе сейчас по какому сценарию пойдёт разговор. Но отступать было поздно, поскольку девушка его заметила, решительно направилась к нему, и первая же её фраза обещала лёгкость, а не скандальное направление предстоящей беседы.

– Привет вояке, покинувшему поле боя.

Макс заулыбался, застенчиво опуская глаза и, разглядывая её стройные ножки, красующиеся под бордовым юбочным костюмом, сказал:

– Ты даже не представляешь себе, насколько ты сейчас права.

– В том, что поздоровалась с тобой? – попыталась пошутить она.

– Нет. В том, что «…покинул поле боя», – старался Максим, как можно быстрее избавиться от неуверенности.

– А я рада, что такой красавчик, как ты, не стал воевать до конца, иначе бы я не встретила в своей жизни настоящего мужчину, – ответила она чуть дерзко и, как бы невзначай, продемонстрировала обручальное кольцо на пальчике.

– Я рад за тебя, – поздравил её Макс и, вполне, искренне.

– Будем стоять или присядем? – спросила девушка и призналась: – У меня есть несколько свободных минут.

Максим огляделся по сторонам, реагируя на её предложение. На автобусной остановке, хотя лавочка и была свободна, но рядом толпились пассажиры, а других посадочных мест поблизости не наблюдалось. Пойти в столовую и хлебать за разговором суп, – такой вариант Зиновьев даже не рассматривал.

– Лучше отойдём к киоску и просто постоим, – предложил он, – если тебя это не затруднит. Так даже удобнее разглядывать тебя и запоминать твою красоту.

– Чего тогда сбежал, раз я такая красивая? – упрекнула она, заходя вместе с ним за табачный киоск.

– Ты же сама сказала, что я испугался бытовой войны, в которой твоя красота могла для меня померкнуть, – пустился он в объяснения. – А сейчас, я наслаждаюсь, глядя на тебя, и завидую тому победителю (кивнул он на кольцо), как обыкновенный дезертир.

– А ты всё такой же балабол, как раньше, никогда от тебя не дождёшься откровенного ответа, – немного обиделась она.

– Ах, если бы я знал эти ответы, душа моя, – вздохнул Максим, улыбаясь.

– Мужику четвёртый десяток, а он всё витает в облаках, как беспечный юнец, – с ироничным укором высказалась бывшая возлюбленная, и заметила: – И я уже не твоя душа. Не надо этих пышных тонкостей.

– А вот теперь ты неправа, – как бы остерёг её Макс. – В своей душе я соорудил маленькую уютную комнатку, которая всегда останется за тобой, чтобы не случилось.

На лице девушки появилось лёгкое волнение от такого признания и, после небольшой паузы, она приглушённым голосом сообщила, светясь от счастья, но с какой-то долей сочувствия:

– Макс, …а у меня будет ребёнок. Такой необычный сегодня день, и очень странно и неожиданно…, что ты, чуть ли не первый, узнаёшь об этом. Даже раньше его отца и бабушки с дедушкой.

В глазах Зиновьева заблестела нежность, которая сменилась восторгом, словно ему только что сообщили о его собственном долгожданном малыше. Явно удерживая себя от чего-то большего, он поцеловал своей бывшей девушке руку и сказал:

– Ты будешь замечательной мамой.

– А женой? – тут же поинтересовалась она с небрежным вызовом.

– Не сомневаюсь, – коротко ответил он.

– Какой же ты всё-таки, дурак, – многозначительно заявила она, не собираясь больше ничего объяснять по этому поводу, и поинтересовалась на другую тему: – Как, кстати, Светлана Александровна поживает?

Максим покусал нижнюю губу, приподнял вверх брови и ответил:

– Как обычно: чуть-чуть недомогает, бывает, что и капризничает из-за этого, но всегда безмятежно меня любит и ждёт.

– Если посчитаешь нужным, то передавай ей от меня привет, – просила будущая мать с подчёркнутым безразличием.

– К чему это: «если посчитаешь нужным»? – натурально удивился и немного возмутился Максим. – Обязательно, передам, и она будет очень рада….

– Не обижайся. Я просто к тому, вдруг тебе не захочется вместе с ней ворошить всякие скелеты в шкафу, – перебила его пояснением девушка.

– Какие скелеты…? – рассмеялся Максим. – Ты не представляешь, как она обрадуется, узнав, что ты станешь мамой.

– А у неё, то есть перспективы стать бабушкой? – уколола она его в свою очередь.

Максим тяжеловато вздохнул и ответил:

– Она сказала, что не покинет этот мир, пока не увидит внука или внучку. Я, конечно, хочу, чтобы она его вообще не покидала, но это, всего лишь, грустная шутка. А над созданием потомства придётся всё-таки поработать.

– Какой же ты балбес, – на выдохе бросила она.

– То балабол, то дурак, теперь балбес, – игриво возмутился Макс. – Похоже, ты уже репетируешь роль матери. Я чувствую себя каким-то школьником перед тобой.

Она шлёпнула его кулачком в грудь и печально рассмеялась.

– Ты меня обидел тогда, но не унизил, – заговорила она, погрустнев, – потому что нельзя относиться серьёзно к поступку испуганного ребёнка. Ты по-прежнему не спешишь взрослеть и, возможно, поэтому мне было легко и хорошо с тобой когда-то.      – Не говори с такой грустью, – попросил её Максим, – а то у меня складывается впечатление, что твой муж, и впрямь какой-то одержимый войной викинг, который обнимает тебя впопыхах между сражениями, не снимая своей кольчуги.

Девушка опять рассмеялась, но уже веселее, и сказала:

– Не беспокойся, он у меня хоть и надёжный, как воин, но с чувством юмора не меньшим, чем у тебя. А ещё он нежный, и я с ним счастлива. Я и с тобой была бы счастлива, но… ты что-то себе надумал и решил по-другому.

– Ты умница, – без всякого лукавства хвалил её Максим, – ты мудрее меня и намного. Ты уяснила, что мужчина создан для разрушения, а женщина для счастья, и ты это прекрасно понимаешь и используешь это знание. Я перед тобой пасую, потому что ты всегда была умной, а у меня только сейчас появляются нужные мысли. Мне ещё тогда следовало набраться смелости и сказать тебе, что ты ни в чём не виновата, что вся вина лежит на мне. Да, это я не захотел меняться, а решил остаться самим собой. Идиотское мальчишеское рвение захлестнуло, но вмешалась та же осторожность, как у подростка. Понимаешь, когда хочется прикоснуться буквально ко всему, но не брать в руки, чтобы не нести за это ответственность.

– А ты стал философом, – заключила она, – раньше я за тобой подобных размышлений не замечала. Всё больше было банальностей, да, глупостей.

Зиновьев любовался её насмешливыми глазами и ответил:

– Нет, я всегда был таким, просто боялся тебя напугать своими теориями.

– Надо было хотя бы попробовать, а может, я не испугалась бы? – предположила она.

– Надо было, – неохотно согласился Макс.

– Знаешь, мы с мужем живём в отдельной квартире, и я часто задумываюсь: а как бы было, если бы мы с тобой снимали тогда угол? – доносила она мечтательно свои сожаления. – Возможно, всё сложилось бы по-другому. Ты бы разубедил меня в необходимости этой дурацкой свадьбы….

– А у вас была свадьба? – прервал её Макс, болезненно заинтересованный этим обстоятельством.

– Была, – грустно кивнула она, – полностью за его счёт, и какую затребовала я: – на целых три дня. Ты оказался прав: – в этом праздновании нет ничего романтичного. Я устала от этой свадьбы…, словно чумой переболела. Ты говоришь, что я мудрая, а объясни мне тогда вот такую женскую дурость: – я ношу ребёнка и очень хочу, чтобы это была девочка и, ко всему прочему, уже сейчас мечтаю и воображаю, как будет она выглядеть на своей свадьбе. Ну, какой диагноз ты мне поставишь?

Максим с улыбкой отрицательно покачал головой и сказал:

– Дело вовсе не в свадьбе. Тебе, как любой женщине, просто хочется жизненной красоты, и постоянного душевного праздника. А я не дорос, чтобы делать такое волшебство.

– Ну-ка, перестань строить из себя вечного ученика и делать из меня старуху. Насколько я помню, я моложе тебя лет на пять, – напомнила она.

– О, да. Ты свежа, как роза, по сравнению с таким кактусом, как я, – поспешил успокоить её Максим. – Я не в том смысле…. Я говорю только о своих возможностях. У меня была принцесса, а я понятия не имел, как сделать её королевой. Попросту, я струсил. Как уже сказал: испугался новой жизни; что нужно выстраивать отношения с твоими родителями так, чтобы ни в коем случае не поставить тебя перед каким-нибудь выбором. Но это далеко не единственное, что смущало меня. В общем, я был не готов к такому повороту. Только осознал это поздно и, как-то, внезапно.

– А сейчас? – спросила она и посмотрела на него с той нежностью, с какой смотрела в его глаза больше года назад.

На Максима накатила волна тех забытых и уже далёких чувств. «Почему прошлое умеет так мстить, и так больно и изощрённо издеваться над человеком?», – подумалось ему.

– А сейчас, это уже не имеет никакого значения, – тихо отвечал он. – Ты сказала, что счастлива, и я прошу тебя…, ради твоего будущего ребёнка, никогда в этом не сомневаться. А я разберусь в себе сам.

Максим взглянул на наручные часы и, причмокнув губами, проговорил:

– Ну, к сожалению, мне пора.

– Ты прав, не стоит будоражить себя прошлыми глупостями. Тем более, когда у меня так чудесно меняется жизнь, – сказала она напоследок, но с какой-то обречённостью и, чтобы загладить это нечаянное расстройство, спросила: – У тебя всё тот же номер? Не изменился?

Максим в ответ ей кивнул головой, и она добавила:

– Тогда, как-нибудь позвоню. Похвастаюсь, кто у меня родится.

Она коснулась пальчиками рукава его лёгкой куртки и пошла, не оборачиваясь, по тротуару в сторону центра, а Максим ещё долго провожал взглядом её ладную фигурку в облегающем юбочном бордовом костюмчике, пока она не затерялась далеко в толпе. Он грубо схитрил, когда взглянул на часы и напомнил о времени. Просто, ему хотелось прервать эту беседу, которая начинала терзать его душу, и готова была вот-вот направиться в уже ненужное никому русло, к тому же ещё, и опасное.

Он постоял недолго, находясь под впечатлением этой неожиданной, но приятной встречи, а потом, не спеша, перешёл улицу в обратном направлении и вскоре скрылся за дверью с неброской табличкой, обозначающей вход в типографию.

Как мы уже знаем, Мила Алексеевна Добротова в районе полудня так же была в городе. Она купила стиральный порошок, фарш для Светланы Александровны, ещё какие-то мелочи, и теперь спешила на автовокзал, чтобы успеть на автобус, отходящий в сторону дома очень редко в дневные часы.

– Мила Алексеевна! Дорогая, Мила Алексеевна! Здравствуйте! – услышала Добротова за спиной бурное приветствие, когда уже искала на стоянке нужный автобус.

Она повернулась и увидела смуглую маленькую женщину в цветастом платке, наброшенном небрежно на чёрные как смоль вьющиеся волосы. На цыганке было тёмно-синее полупальто, немного раннее для пока ещё тёплого сезона, и из-под драпа спускалась до асфальта длинная юбка, такая же, как и платок, вся в цветочках.

– Спасибо вам за Ромочку! – прижав руки к груди, сказала женщина, подходя к Добротовой вплотную и, видя по глазам, что та её не могла до конца вспомнить, поспешила с разъяснением: – Помните, в начале лета…, мальчик, который отравился ртутными парами? Ну, который нашёл коробку с разбитыми градусниками? Вы его тогда без страхового полиса и всяких проволочек приняли и упросили доктора о немедленном лечении.

– Ах, как же, конечно, помню! – с уверенностью ответила Мила, вспомнив тот тревожный случай с кудрявым цыганёнком. – Я и вас теперь вспомнила. Вы при выписке завалили меня тогда подарками. Цветы, конфеты…, всё это было ни к чему, а вы всё равно оставили их у меня в «сестринской».

– Да, что вы. Это всего лишь маленькая капля за вашу доброту, – уверяла её радостная от встречи цыганка.

– А как Ромашка? – оживлённо спросила Мила. – В школу пошёл? Он же у вас художник, как я помню.

– Ой, художник, – с наслаждением подтвердила женщина, не отнимая руки от груди. – Он же ещё в больнице вас рисовал, а я всё никак не решусь принести вам его рисунки. И вот ещё, что должна вам сказать: когда Ромочка вернулся тогда домой, он целую картину написал. Ох, и картина получилась…. Как же хорошо, что я вас встретила, – торопилась она и говорила на радостях невпопад. – Там вы с каким-то мужчиной стоите возле двухэтажного розового дома, а рядом ёлочки, берёзка, беседка. Очень красиво вышло. Он меня всё просит отнести её вам, говорит, что это важно, а я, если честно, побаивалась к вам заходить в больницу, подумаете ещё, что я липну, как навозная муха со своими благодарностями. И вот, встретила вас на улице…. Теперь уже точно вам занесу. Вы когда работаете?

– За…-завтра, – неуверенно ответила Мила, ошарашенная немного такой болтовнёй, но больше всего её смутило описание странной картины; мальчик никак не мог угадать дом, в котором она живёт.

Цыганка заметила волнение на лице Добротовой и спросила:

– Что с вами?

– Всё хорошо, …просто что-то нахлынуло. Видимо, находилась по магазинам, – попыталась Мила успокоить, прежде всего, себя.

– Давайте, я провожу вас до автобуса, – предложила маленькая женщина и, не дожидаясь ответа, перехватила из рук Добротовой хозяйственную сумку.

– Да, что вы. Не надо, я сама, – пыталась протестовать Мила, но смуглянка, уже бежала впереди неё и спрашивала:

– Какой ваш автобус?

– Тридцать шестой, – почему-то с трудом вспомнила Добротова.

– А-а…, он там стоит, – указала куда-то вперёд бойкая женщина и продолжала говорить на ходу: – Я ведь только по матери цыганка, а отец у меня серб, но я его почти не помню, поэтому набралась от мамы только цыганских традиций. Даже гадать получается. Понимаю, к цыганам брезгливо все относятся, поэтому и знакомых у меня здесь не так много, но вы знаете, Мила Алексеевна, не так давно, я погадала соседям, и вы представляете, … всё сбылось, – заявила она с гордостью, но, в тоже время, как будто удивлялась своим способностям, и предложила: – Хотите, я вам тоже погадаю?

– Если честно, я в эти гадания не особо верю, – ответила Мила, но, подумав про рисунок её сына, добавила: – Как правило, вы обнадёживаете какими-нибудь светлыми ожиданиями, а я потом переживать буду.

– Вам я никакой пустой надежды уж точно не дам. Скажу, только то, что увижу, – строго пообещала цыганка.

Возможно, Мила Алексеевна почувствовала ниточки одиночества, связывающие её с этой женщиной, и ради шутки согласилась:

– А, давайте попробуем. Потом вместе и посмеёмся.

Маленькая женщина подошла к лавочке, поставила сумку и попросила:

– Дайте мне какую-нибудь личную вещь, и я возьму у вас один волосок.

– А что у меня личного? – удивилась Мила Алексеевна. – Разве что кошелёк.

– Пойдёт, – сказала смуглянка, взяла кожаный кошелёк, осторожно выдернула с головы Добротовой волос и стала проделывать руками какие-то хитрые манипуляции.

Затем вернула кошелёк, поднесла ладони к лицу и так неподвижно стояла какое-то время. Потом опустила руки и посмотрела на Милу немного отрешённым и задумчивым взглядом. Та напряглась в ожидании.

– Что-то необычное с вами произойдёт, – осторожно заговорила цыганка. – Вижу, всё вокруг будет белым и непроглядным, как будто снежная зима вдруг неожиданно опустится на вас. Будет страх, …очень сильный страх. Отчаяние будет, …потеря какая-то, и жгучую обиду вижу. А потом счастье. Я чётко увидела ваше счастье. Вы во всём белом, как ангел, стоите в большом зале, и вас все любят.

Предсказательница с нежным ободрением посмотрела на Милу и погладила её по плечу.

– Вы сейчас столько наговорили, что мне уже стало страшно, – по-детски пожаловалась Добротова, а собеседница закрыла глаза и тихо произнесла, как будто и не ей вовсе:

– Вы сами не понимаете, как приятно с вами даже просто так постоять. Вроде и небо серое, и осень пришла, а я словно в майском дне купаюсь. Вон, ваш автобус, – открыв глаза, кивнула цыганка на стоящий поблизости транспорт.

– Вы уверены? – засомневалась Мила, но цыганка только улыбнулась, пожала плечами, взяла сумку и обе женщины поспешили к открытой передней двери.

– Я завтра зайду к вам в больницу, принесу Ромочкин рисунок, – крикнула маленькая смуглая женщина, когда Мила Алексеевна поднялась уже в салон автобуса.

– Обязательно. Буду ждать, – добродушно ответила она, и дверь закрылась.

В дороге Мила задумалась над странным предсказанием цыганки и не понимала насколько серьёзно стоит к нему относиться, и нужно ли этому верить вообще.

А кому можно верить в этом мире? Этот вопрос задаёт себе каждый человек, ещё с детства. Друзьям во дворе? Но сколько их отсеялось из отряда друзей из-за банального вранья? Родителям? Но кто же не помнит отозванные ими обещания, за наши неразумные проступки. Начальнику и коллегам по работе? Это забавные примеры. Политикам и журналистам? Смешнее вариант в наше время и придумать сложно. Гадалкам? А здесь стоит призадуматься, когда они занимаются своим ремеслом бескорыстно. Стоит сразу отметить, что ни одна купюра из бумажника Милы не пропала. Те, кому случалось пользоваться услугами гадалок, имеют свои разные мнения на этот счёт, а кто только читал о таких предсказаниях в книгах, скажу, что писателям, впрочем, как и художникам с композиторами, можно доверять. Так вот, от себя замечу: цыганка кое-что, безусловно, разглядела в ближайшем будущем Милы Добротовой.

У подполковника милиции Михаила Анатольевича Жмыхова был насыщенный рабочий день с бесконечными нудными докладами подчинённых, одним совещанием и звонком от вышестоящего руководства. Под вечер Михаил Анатольевич был вознаграждён за свои труды приятной и неожиданной встречей. Внизу, на пост дежурного доложился его старый армейский приятель, оказавшийся проездом в этом городе. Как водится в таких случаях, друзья вначале душевно посидели в кабинете подполковника за коньячком, вспомнили солдатскую службу, поделились семейными перипетиями и поверхностно обсудили ситуацию в стране. Потом состоялась поездка по городу на служебном автомобиле, с задушевной песней о берёзах на заднем сидении, исполненная этим дуэтом несколько раз. Затем были проводы друга в гостиницу с заходом в номер и тремя рюмками водки на посошок. И после этого, сидя на переднем пассажирском месте и пребывая в блаженной истоме, уже под проносящийся электрический свет за стеклами машины, Жмыхов ехал домой.

Михаил Анатольевич попросил водителя ехать помедленнее, чтобы взгляд хоть немного мог фокусироваться на освещённых тротуарах, рекламных вывесках на фасадах зданий и прочей вечерней ерунде. При этом он внутренне восхвалялся тем, как же он всё-таки удачно устроил свою жизнь. Подполковник с удовольствием вспомнил про приглашение на рыбалку на предстоящих выходных и запланировал на следующей неделе очередное развлечение с блудницей в своей норе за городом.

Но только не мог знать самодовольный Михаил Анатольевич, что все его планы, расписания, да и сама жизнь полетит под откос уже сегодня.

Подполковник вошёл в прихожую своей шикарной четырёхкомнатной квартиры, напевая себе под нос всё ту же «берёзовую» мелодию, разулся, снял китель и прошёл на кухню, где пахло котлетами, а возле плиты в пол оборота к нему стояла супруга в голубом фартуке надетым для готовки поверх розового халатика.

– Ко мне сейчас такой…, такой человек в управление заезжал! – потягиваясь от удовольствия, хвастался Жмыхов и допытывался у жены: – Ну, угадай. Угадай с трёх раз кто.

– Не знаю, – буркнула она, не желая догадываться.

– Эх, ты, кухарка никчёмная, – не лестно отозвался о ней муженёк и воскликнул: – Юрка! Свидетель наш на свадьбе!

– Так чего сюда его не привёл? – сухо поинтересовалась жена, переворачивая котлеты.

– А-а, – махнул на неё рукой Михаил Анатольевич, начиная разочаровываться. – Твоё ворчанье, что ли, ему слушать?

Он прошёл к окну, взглянул на вечерние кварталы города и решил продлить себе вдохновлённое настроение:

– Юрка – это же мой старый армейский друг! Душа, а не человек! Такой открытый, светлый…, хоть нимб на его голову вешай.

– Бывает, – отвернувшись к плите, скупо вставила жена.

– Сколько мы всего с ним сегодня вспомнили…! И самоволки, и ёжика в сапоге прапорщика, – при этом Жмыхов зашёлся весёлым покашливанием, а потом продолжил: – …Как на «Зилу» гоняли по тайге. А потом, представляешь, зацепили за задний мост трос, привязали его к деревянному крыльцу казармы и рванули. Крыльцо тогда покосилось и чуть не рухнуло. Вся рота как по тревоге подскочила. Подумали, война началась.

– Замечательно, – отреагировала супруга, не поворачиваясь к нему.

Радостное настроение Михаила Анатольевича начало резко улетучиваться и душу наполняло нехорошее тяжёлое раздражение.

– Ты можешь оторваться от плиты и послушать, когда я говорю, – повышенным тоном обратился он к жене.

Она повернула в его сторону только лицо и спокойно ответила:

– Я и так тебя внимательно слушаю, но если я буду ещё и глазеть на тебя, то сгорят котлеты.

– Да, к чёрту твои котлеты! – рявкнул Жмыхов и злобно бормотал, уходя с кухни: – Я их жрать не буду. У человека радость, а она послушать не хочет.

В широком коридоре он столкнулся с дочерью, которая лениво шла узнавать у матери: что с ужином. Схватив её за плечи и, слегка встряхнув, Михаил Анатольевич спросил:

– Ты-то хоть рада, что у тебя такой папка?

– Конечно, – с равнодушием ответила юная леди.

– Дочь, я из тебя принцессу сделаю! – заявил с коньячным перегаром Жмыхов и стал целовать её в щёки.

– Обязательно, – прозвучало с тем же равнодушием, и девушка чуть брезгливо отстранилась от отца, прошла в кухню и о чём-то тихо спрашивала мать.

Руки подполковника обвисли, как мокрые тряпки, и сам он весь ссутулился до невозможного образа. Он с трудом понимал, что с ним сейчас такое происходит и что с этим состоянием делать дальше. Невыносимая тоска и злоба накрыли его. Он почувствовал себя ненужным посетителем, оказавшимся по случайности не в том месте и не в то время. Ему хотелось бежать отсюда, от этих чёрствых особей женского пола, зацикленных только на себе. Униженный Жмыхов стоял в коридоре и жалел: зачем он не остался у Юрки в гостиничном номере, ведь тот ему предлагал. Первая возникшая у Михаила Анатольевича идея и была, как раз, вернутся в гостиницу, но, представив, с каким неприятным осадком он вновь встретится с другом, он передумал. Озлобленный на весь мир подполковник милиции обулся, набросил на себя китель и вышёл из квартиры, смачно хлопнув дверью, чтобы эти две куклы поняли, с каким негодованием он уходит.

Выйдя из подъезда, он достал мобильный телефон, вызвал служебную машину и стал ждать, прохаживаясь пасмурной походкой от подъезда к подъезду, разбираясь в своих хмурых мыслях. И вроде бы стоит посочувствовать в данной ситуации Михаилу Анатольевичу, но он относится к тому типу мужчин, которые считают, что даже такое неприятное душевное состояние находится под их контролем, и постороннему лицу лучше в него не влезать. А рассуждения его были примерно такими: – сколько же он добра сделал, для этих двух «поганок», от которых настоящей благодарности никогда не дождёшься. Когда же они научаться его ценить? Со всеми своими проблемами они первым делом бежали к нему, и он-то их умел выслушивать, и чем мог, помогал. А сейчас, когда он пришёл домой в радости от встречи с другом и нахлынувших воспоминаний, разделить эту радость не с кем. Это же так просто: выслушать, понять, и можно ничего не говорить, а только улыбнуться. А если он – подполковник милиции, допустим, принесёт семье какие-нибудь служебные проблемы, то чего тогда ждать от этой семейки? Эти «сонные тетери» встрепенуться, и будут шарахаться от него по углам, как от заразы? Жмыхов сделал неутешительный вывод, что его личные чувства никому не нужны. Так пусть же и его бабы катятся ко всем чертям, хотя бы на время.

Подъехала белая «иномарка» с голубой полосой по борту и сине-красной световой стойкой на крыше. Всё тот же молодой водитель в милицейской форме, не выходя из машины, спросил:

– Куда поедем, Михаил Анатольевич?

– За город в двухэтажку, – буркнул Жмыхов.

– За мадамой заезжать будем? – привычно поинтересовался шофёр.

– Нет, Серёженька, сегодня никуда заезжать не будем. Настроение не то, – пожаловался начальник и погрузился на заднее сидение.

Машина, вызывающая у обычного автолюбителя, по крайней мере, опаску, выехала со двора и вскоре её габаритные огни слились с другими огоньками транспорта в потоке улицы, унося за пределы города оскорблённого в своих чувствах подполковника Жмыхова.

В каком-то старом фильме звучала такая фраза: «Счастье – это когда тебя понимают». Наверное, в некоторых случаях можно с этим согласиться, но вначале хочется разобраться, что же происходит с человеком, когда его всё-таки не понимают. А случается обычное нервное расстройство, с которым в одиночку разбираться – болезненное и, порой, гиблое дело. Это не палка о двух концах, а копье с острым наконечником, которое карябает или вонзается в грудь, а тупое окончание древка болтается из стороны в сторону, никому не нужное. А ещё непонимание похоже на горькую несъедобную кашу, которую человек сам же себе и заварил. Только умные люди после двух ложек отставляют тарелку в сторону и, с лёгким сожалением о пропавших продуктах, начинают задумывать новое блюдо, а другие наедаются этой кашей на зло, чтобы потом изрыгнуть её на всех и на каждого. И ведь, чтобы меньше было этих отходов, стоит каждому из нас хотя бы только сделать вид, что мы понимаем друг друга.

Ах, сентябрь – печальный новатор осени по укорачиванию вечеров. Зачем ты так спешишь спрятать свою огненную позолоту в ночную тишину?

Округа возле серого двухэтажного дома безропотно уже сдалась в плен густым сумеркам, лес возвышался тёмной пугающей стеной, руины машинной станции словно превратились в какой-то скорбный призрак прошедшей войны, а заброшенные огородные участки и вовсе съела сизая пелена, появившаяся непонятно откуда ещё ранним вечером. Мрачную чёрную картину можно бы было назвать: «Исчезновение мира», если бы не несколько горящих окошек в доме, да развешенное во дворе постиранное Милой Добротовой бельё, не сопротивлялись этому «исчезновению».

Максим Зиновьев рассказал Светлане Александровне про сегодняшнюю встречу со своей бывшей девушкой и теперь жадно уплетал пельмени, с благодарностью поглядывая на мать.

– Как у тебя продвигаются поиски новой работы? – спросила она без всякой надежды на положительный результат.

– Никак, мам, – поморщив нос, подтвердил Максим её скептичность, – осень не располагает к безумным начинаниям.

– Это всё твои предрассудки, мой ненаглядный, – строго заметила мать. – Осенью дети идут в новый класс, природа начинает готовиться к зиме. Глупо тебе напоминать, что и птицы тоже совершают свой далёкий полёт осенью, затем, чтобы вернутся и вить гнёзда.

– Вот когда прилетят, вместе с ними и начну действовать, – шутливо пообещал сын с набитым ртом.

Светлана Александровна дотянулась рукой до его волос и, как будто нежным упрёком, потрепала их.

– Балбес ты у меня, балбес, – выдохнула она.

– Я эту свою кличку уже слышал сегодня от известной тебе молодой особы, – откликнулся Максим.

Она с прищуром посмотрела на сына и коротко спросила:

– Жалеешь?

Максим не спешил с ответом, доел последний пельмень, промокнул полотенцем губы, откинулся на спинку стула и заговорил с задумчивостью:

– Наверное, жалею. А вообще, …не знаю. Я тебе уже сказал, что она стала ещё прекраснее. Наверное, потому она и расцвела ещё краше, что перестала быть моей. Но разве не такими замечательными упущениями красится жизнь? Конечно, я жалею, но получаю от этого наслаждение. Ни о чём не жалеет тот, кто и жизнь не понимает. Журавлей в небо выпускают совсем не дураки, а романтики, чтобы лучше разглядеть эту птицу в полёте.

– Ой-ой, философ мой в рваных джинсах, – иронично подметила мать, – как бы тебе не пришлось вороной любоваться в отсутствии других птиц.

Макс посмотрел на неё с зародившейся занятной идеей в глазах и восторженно сказал:

– Мам, ты у меня гений! А представляешь, если ворону выкрасить в голубой или розовый цвет?! И отпустить. Нет, ты представь, – настаивал он, – сколько народу будет за ней гоняться.

– О, наконец-то мой сын познал, что главная премудрость современных девок, заключена в камуфляже, – высказалась Светлана Александровна и, вставая из-за стола, добавила: – Тарелку в раковину, и пошли в комнату, там сериал начинается.

Диалог мог состояться только в этой квартире, потому что в остальных помещениях дома люди прибывали в одиночестве. Мила Алексеевна жарила мясо к утреннему возвращению своего мужа, Маргарита Николаевна читала книгу, Валентин Егоров аккуратно складывал обратно в коробку мягкие игрушки и смотрел по телевизору футбольный матч, а баба Паня собиралась укладываться спать, почувствовав в себе для этого приятные позывы.

Именно в этот момент белая «иномарка» свернула с трассы на грунтовую дорогу, и подполковник Жмыхов попросил водителя Сергея включить мигалку, но без звука серены, а радиоприёмник сделать погромче. Таким образом, он хотел показать соседям, что если уж он и приезжает сюда, то незамеченным этот приезд оказаться, ну, никак не может. Но эта гениальная уловка, пришедшая в нетрезвую голову Михаила Анатольевича, вызвала совсем не тот эффект, который он ожидал. Когда по тёмному двору полетели красные и синие слепящие огни, сопровождаемые ритмичным буханьем, в доме началась лёгкая паника. Даже Маргарита Николаевна, выключив на кухне свет, прильнула бледным лицом к холодному стеклу, всматриваясь в милицейскую машину. Несмотря на то, что окна бабы Пани выходили на другую сторону, пропустить старушка такой шум не могла, и наспех набросив на себя телогрейку, она осторожно вышла из подъезда. У Милы Алексеевны ёкнуло сердце, когда она заметила во дворе милицейские маячки. Её Пётр был на работе и первое, что она подумала: случилась авария. Она чуть приоткрыла оконную раму и тревожно вслушивалась, пытаясь уловить возможный разговор. Невозмутимо повёл себя только Валентин Владимирович; он лишь отодвинул занавеску и, сразу поняв, кто приехал, снова присел на диван.

Максим Зиновьев был вправе считать себя главным защитником дома, расположенного на глухом отшибе и, разумеется, его жильцов, поскольку был самым молодым и физически крепким мужчиной. Сняв с вешалки куртку, он собирался выйти во двор, а в материнском сердце Светланы Александровны появилось необъяснимое, но явное предчувствие беды.

– Максим, не ходи. Останься дома, – попросила она.

– Не волнуйся ты так, – постарался он её успокоить, – я только узнаю, по чью душу приехали эти фараоны и вернусь.

– Останься, – безнадёжно потребовала мать, но Максим уже был за дверью.

Выйдя во двор, он заметил у соседнего подъезда бабу Паню, поздоровался с ней, и она, что-то пробурчав, кивнула ему в ответ. Потом Максим наблюдал, как из милицейской машины, безжалостно опираясь на дверь, поднялся подполковник Жмыхов во всём положенном обмундировании и даже фуражку надел на голову. Михаил Анатольевич слишком усиленно маскировал нетрезвость на своём лице под усталость, что Максиму было не сложно догадаться, что милицейский чиновник попросту пьян. Это обстоятельство почему-то позволило Зиновьеву не стесняться в выражениях.

– Клоун, – презрительно окрестил он подполковника вполголоса.

– Чего ты там хочешь сказать? – прищурился на него Жмыхов, явно ничего не расслышав из-за музыки.

– Ни чё, – так же не громко ответил Максим.

Михаил Анатольевич попытался изобразить приветственную улыбку, но получилась только какая-то самодовольная гримаса на его лице. Он постоял немного, разглядывая личность с первого этажа, потом попрощался с водителем и по-хозяйски громко хлопнул дверью. Музыка тут же ушла со двора в глубину салона автомобиля, но через секунду и там затихла.

– Так что ты говорил? – спросил Жмыхов, с трудом демонстрируя любезность.

Максим не часто позволял себе набрасываться с оскорблениями на людей, но Жмыхов всегда его раздражал, и не только образом жизни, а просто внешним видом, и тут Зиновьев ничего с собой поделать не мог. Хоть они и сталкивались лицом к лицу очень редко, но каждый раз в Максиме вскипала необузданная неприязнь к этому человеку. А сейчас, когда этот пузатый тип в погонах позволил себе устроить во дворе какой-то балаган, и смотрел на Макса с тупой благодушной физиономией, неприязнь Максимова перерастала в настоящую ненависть.

– Я говорил: хорошо хоть без шлюхи заявились. Уже, как-то, прогрессируете в лучшую сторону, – сказал Зиновьев громко и чётко.

Вначале Михаил Анатольевич посчитал, что противный голос прозвучал в его подсознании, а слух при этом был совсем не задействован. Потом он нервно потряс головой, пытаясь встряхнуть свои мысли, но почувствовал, как опускается в какую-то яму. Ухватившись рукой за мигающую световую панель на крыше автомобиля, он попытался остаться в реальности, и вопрос сам вырвался из него, почти инстинктивно:

– Я не понял. Ты что там ляпнул?

В моральном отношении Максим уже занял прочную позицию, и такой босяцкий возглас его не смутил.

– А у вас по темноте со слухом плохо? Поэтому вы с «мигалочками» повсюду мотаетесь? – задавал он свои вопросы. – Или сложный текст современных романсов засорили ваши барабанные перепонки?

В этот момент красно-синие огни прекратили свой стремительный хоровод, и Жмыхов чуть отпрянул от машины. Но это отключение светового сигнала напомнило Михаилу Анатольевичу, что он не одинок в этом гадостно складывающемся положении.

– Погоди, не уезжай, – предупредил он водителя, стукнув костяшкой пальца по боковому стеклу, и сделал пару уверенных шагов к наглецу, но вдруг остановился.

Подполковника задержал обыкновенный инстинкт самосохранения; уж больно уверенно держался перед ним этот холёный мерзавец. Так же Михаила Анатольевича остановило отсутствие какого-либо стратегического плана в отношении этого нахала: что Жмыхову предпринять, когда он подойдёт к этому долговязому субъекту вплотную? Но надо заметить, что ещё одно обстоятельство парализовало всякую решительность Михаила Анатольевича, о котором он не забыл; просто, оно опустилось на уровень подсознания. Этим обстоятельством было жуткое уведомление о том, что оказывается его тайные похождения с девочками были здесь всем известны. И эта необдуманная пока им и не расцененная должном образом ужасная новость, так же непроизвольно сковала Жмыхова.

– Вы хотите задавить меня этим белым «крокодилом»? – усмехнулся Максим и предупредил: – Тогда отойдите подальше, потому что первым под колёса попадёте вы. С вашей-то нарушенной координацией движений.

Такое неслыханное хамство привело Михаила Анатольевича в нужные чувства. Даже если бы он напряг свою память, то вряд ли бы вспомнил, когда к нему обращались с таким издевательством. Ещё большую уверенность Жмыхову придал его мундир старшего офицера, на который он скосил глаза, провёл пальцами по отвороту, потом поднял взгляд полный злобой на мерзавца и прошипел:

– Тебе что, вольная жизнь надоела? Захотелось на нарах поваляться?

И начал грозно, но осторожно, надвигаться на Максима, при этом сдёрнув рукой хлястик с пустой кобуры. Жест подполковника был выразительным и устрашающий, но Зиновьев не испугался.

– Не волнуйтесь вы так. Я не собираюсь занимать ваше место, – почти с сочувствием ответил Макс, проявив завидное внешнее спокойствие, но мышцы его на всякий случай напряглись.

От этих слов рассудок подполковника окончательно помутнел. Он на секунду даже потерял своё местоположение в пространстве и не понимал, почему именно сейчас, когда на душе и так хреново, между ним и заветной входной дверью стоит эта наглая мерзость. Жмыхову захотелось одним ударом уничтожить эту хамскую рожу, и для этого он собрал все свои силы.

Но пока подполковник размахивался, показывая своим массивным телом, что собирается проявить совсем недружеские намерения, Максим успел запустить обе руки в боковые карманы куртки и сделать шаг назад. Пухлый кулак пролетел по тёмному воздуху далеко от лица Макса. Вторая попытка наказать молодого наглеца, Жмыхову так же не удалась. Больше того: на этот раз он не удержался на ногах и, после пустого выброса руки, потеряв равновесие, Михаил Анатольевич припал одним коленом на мокрую траву.

Надо отдать должное, что поднялся он быстро, обтёр об штанину испачканную ладонь, и готов был вновь броситься на пассивного врага, но опять его удержало что-то вроде инстинкта самосохранения. На Михаила Анатольевича накатила тревожная волна, наполненная забытыми детскими переживаниями и волнениями. Тяжело дыша, глядя исподлобья на своего обидчика, он почувствовал себя беспомощным, как когда-то в детстве, когда без взрослых невозможно было избавиться от рычащего пса, который загнал его на дерево. Без вмешательства двух женщин на автобусной остановке, группа подростков отобрала бы у него новенький велосипед, подаренный родителями на день рождения. И ещё Жмыхов вспомнил, как поздним вечером умирал от страха на уже разрушенной тогда машинной станции, поссорившись до этого с отцом, и как спасительницу принял мать, которая пришла его искать.

В любой жизненной ситуации, как правило, спасительная соломинка всегда отыщется. Вот и на этот раз она появилась, да и не одна. Сначала щёлкнула автомобильная дверь, отстегнулась, и к месту разборки вышел водитель, которого звали Сергеем, а после, из окна второго этажа раздался пронзительный с отчаянной и умоляющей интонацией голос Милы Алексеевны:

– Прекратите! Что вы делаете?!

– Товарищ милиционер, уймите вашего шефа, – совсем не разряжая обстановку, а больше продолжая издеваться, обратился Максим к водителю.

Оказавшись в такой неприятной ситуации, заметно растерянный Сергей подошёл к Жмыхову и успокаивающе придержал того за плечи. Подполковник тут же вывернулся от такого панибратского захвата и громко приказал:

– Старшина, вызывай наряд! Будем оформлять как нападение на представителя власти при исполнении и попытка завладения табельного оружия.

– Михаил Анатольевич, может не надо. Обычная «бытовуха» всё-таки, – попытался уговорить водитель своего начальника, чтобы тот не доходил до крайности.

– Серёжа! Делай, что тебе говорят! – повторно выкрикнул Жмыхов с уверенностью и даже радостно, что подчёркивало внезапность и идеальность принятого Михаилом Анатольевичем решения. И ещё он добавил: – Ты у меня, вообще, главным свидетелем пойдёшь.

Старшина постоял немного, надеясь, что начальник блефует и вот-вот объявит своё решение розыгрышем, но, взглянув в озлобленные и одновременно обезумевшие от радости глаза Жмыхова, склонил голову и нехотя пошёл к машине выполнять приказ.

В этот момент из подъезда пыталась выскочить Мила Добротова, но прямо у входной двери её остановила Светлана Александровна, которая тайком наблюдала за конфликтом с самого начала.

– Не вмешивайся, – шёпотом попросила она, удерживая соседку за руку.

– Но они уже драться начали, – так же шёпотом сообщила Мила.

– А ты что, на рефери обучалась? – остудила её Зиновьева своим вопросом, и они молча остались ожидать развязки из-за чуть приоткрытой двери.

Максим догадывался, что над ним нависает угроза, но показывать даже толику беспокойства, тем более перед этим потным, пьяным подполковником, ему сейчас очень не хотелось.

– Ах, как обидно. Арестовать меня в одиночку у вас, видимо, кишка слишком толстая, – издевательски предположил он и продолжал насмехаться: – Ну, что же, я вас понимаю. Вам остаётся только использовать своё служебное благородство.

– Вот поганец, – тихо выругалась в дверях Светлана Александровна.

– Запомни щенок, ты ещё не раз пожалеешь, что вышел в этот вечер из дома. Я сделаю так, что ты вряд ли в него вернёшься. Я тебя в порошок сотру, – с хрипом грозился Михаил Анатольевич и про себя подумал, когда упомянул о «порошке»: – «А может этой сволочи вдобавок ещё и наркотики подбросить, чтобы срок был в районе «двадцатки»?». Он даже потянулся рукой в карман за телефоном, чтобы кому надо дать указание, но передумал. Посчитал, что и так достаточно, а банальная грязная «наркота» в этом деле может кого-то навести на ненужные сомнения и размышления.

– Вы остыньте и постарайтесь превратить себя в человека, – спокойно попросил Максим и, не дожидаясь реакции подполковника, пошёл к подъезду.

Жмыхов проскрипел зубами, провожая его уход взглядом, в котором не скрывалось предвкушение мести, и громко распорядился, обернувшись к машине:

– Дождёшься группу здесь, никуда не уезжай.

Но заходить в подъезд Михаил Анатольевич не спешил, дожидаясь, когда этот молодой тип с первого этажа наверняка зайдёт в свою квартиру. На глаза Жмыхову попалась неухоженная мрачная старушенция, и он прикрикнул на неё:

– Чего встала? Иди, вари свои щи.

– Из такой свиньи, как ты…. Да, с удовольствием бы, – тихо пробормотала баба Паня, чтобы тот не услышал, и осталась стоять у своего подъезда.

Баба Паня от начала до конца была молчаливым свидетелем этой свары и слышала каждое слово. Надо сказать, что она брезгливо и с неприязнью относилась к людям в милицейской форме, потому что однажды ей пришлось с ними столкнуться напрямую, после смерти сына. Никто из них тогда толком ничего не объяснил ей об обстоятельствах смерти её мальчика, а один капитан даже грубо отпихнул её и наговорил много гадких слов. Так что, мнение об этих органах власти у бабы Пани сложилось твёрдое, и она больше не хотела иметь с представителями этих органов никаких контактов. Один раз даже участкового за порог не впустила; ответила на его вопросы через дверь и пожелала тому сменить работу. А сейчас старушка очень сильно переживала за Максима. Она подумала, что зря он так бойко схлестнулся с этим форменным развратником. «Ведь все возможности есть у этого упыря, чтобы кого угодно наказать, – размышляла она. – Но как же здорово Максимка выставил его дураком. Красиво, чёрт побери!», – восхитилась в душе баба Паня и тут же принялась просить у Господа прощение за «чертыхание».

Маргарита Николаевна отошла от окна и включила на кухне свет. Она не могла ничего слышать, поскольку не открывала даже маленькой форточки, но сцена во дворе её немого тронула. Милицейская машина. Какие-то мужчины чуть не подрались. Она не ожидала, что в этом доме могут вспыхивать такие безобразные страсти.

Светлана Александровна заметила, что сын возвращается в подъёзд, и повела Милу на площадку к своей квартире, где Максим к ним и примкнул.

– Максим, чего он от тебя хочет? – с волнением обратилась Добротова.

– А что хочет от нас всех власть имущая, тёть Мил? – отвечал он бодро, но с нескрываемым раздражением. – Она желает, чтобы мы были глухонемыми и, желательно ещё, незрячими. Вы разве не видите, как мы им мешаем править государством.

– Зачем ты это сделал? – тихим голосом спросила мать, когда он немного успокоился.

– Не знаю, мам, – пожал плечами Макс, – но такого беспредела не должно быть рядом с простыми людьми.

– Ну, а чего ты добился, унизив этого полковника? – продолжала она расспрашивать так же негромко и невозмутимо.

– Мам, не повышай это г…о в звании. Хотя, если бы он был и генералом, я поступил бы точно так же. А кто ещё посмеет напомнить этой зажравшейся морде, что в обществе, как ни странно, существуют нормы приличия и уважения?

– Вот ты и посмел, – вздохнула расстроенная Светлана Александровна и прибавила: – Посмотрим, что теперь будет.

Михаил Анатольевич предположил, что обречённый хам уже скрылся в своей квартире, поэтому очень удивился и даже напугался, когда, войдя в подъезд, увидел перед собой целую компанию. Кряхтением и какими-то невнятными жестами, он дал понять, что ему необходимо пройти. А когда его пропустили, и он поднялся по лестнице на свой этаж, то он тут же, всем оставшимся внизу, выдал предупреждение:

– И не вздумайте прямо сейчас отправить этого…, почти уже зека, в бега. Дороже встанет.

Максим хотел пошутить насчёт того: «у кого – что встанет», но сдержался при женщинах, и к тому же почувствовал какой-то горелый запах.

– Это опалённый хвост беса так попахивает, или дом горит? – спросил он, демонстративно принюхиваясь.

– О, боже! Мясо сгорело! – вскричала Мила Алексеевна и бросилась по лестнице наверх к себе, но в пролёте между этажами задержалась, дожидаясь, когда подымится грозный заезжий сосед.

Жмыхов проводил усталым взглядом странную дамочку, немного повозился с ключом, открыл дверь своей квартирки и, не по привычке, как это всегда происходило, а с яростным желанием бросился к холодильнику и достал початую бутылку водки. Не утруждая себя поиском стакана, он прямо из горла сделал несколько больших глотков, прошёл с бутылкой в комнату и плюхнулся спиной на застеленную кровать.

Подобного сумасшедшего, тяжёлого, отвратительного и даже омерзительного вечера Михаил Анатольевич не смог припомнить в своей солидной, размеренной и укомплектованной по всем параметрам жизни.

– Но ничего, ничего, через несколько минут всё будет кончено, – смотрел он в потолок и рассуждал вслух. – Эти черви по достоинству оценят, на что я способен, и увидят мой триумф. И этот главный червяк согнётся передо мной, и будет молить о пощаде. Вот, сволочь. Как только земля таких держит? Такой грязи навалить на заслуженного человека, …даже мундира не постеснялся. Да этот гадёныш и грамма не сделал из того, что сделал я для общества. Но я тебе устрою…. Нет, такого прощать нельзя.

Вслед за этими словами Михаил Анатольевич приподнялся и сделал ещё один мощный глоток из бутылки.

В эту минуту в соседнем подъезде, Валентин Егоров уже почти отпустил от себя воспоминания и ностальгическое настроение и, как мы уже знаем, он переключил своё внимание на телевизионную спортивную трансляцию. Подъехавшая минутами ранее милицейская машина не вызвала у Валентина Владимировича особого удивления и интереса. Он догадывался, что заявился Жмыхов; ну и пусть, что непривычным для себя способом: с мигалками и прямо к дому. Почему-то Егоров предполагал, что когда-нибудь этот подполковник именно так и должен был заявиться, чтобы доказать всем, что он выше того, чем о нём могут думать. Единственное, что настораживало Валентина, это то, что машина до сих пор ещё стояла во дворе. Он подумал: а почему бы ему не прогуляться до соседнего подъезда и не зайти поздороваться с Максимом. Тайно Валентин Владимирович надеялся и на случайную встречу с Милой Добротовой, к которой он всегда испытывал симпатию, а в последнее время эта симпатия переросла в нечто большее и волнующее. Егоров искусственно пытался внутри себя сдерживать чувства к этой женщине, чтобы, не дай бог, они не разбушевались и не стали кому-то заметны, потому что Мила была замужем за Петром, и это обстоятельство являлось для Валентина больше, чем табу. Каждый раз, когда случайно появлялась лёгкая поверхностная мысль о Миле, Валентин клеймил её неприличным искушением и старался отмахнуться от неё, как назойливой мухи. А глобально размышлять об этой женщине, он себе не позволял, поскольку познал все мучительные приложенные правила своего одиночества и не желал бы такой участи даже врагу, не говоря уже о соседе.

Вот и сейчас, спускаясь по скрипучей лестнице, Валентин заставил свои мысли работать в другом направлении. «Макс наверняка уже что-то узнал, почему подполковник появился столь нетрадиционным способом, – проговаривал про себя Егоров, – и зачем припарковал свою машину так небрежно: почти под бельём, которое ещё засветло развесила Мила…. Вот, чёрт!», – опять остановил он себя.

Внизу, на первом этаже простонала дверь, и Валентин приветствовал поклоном головы бабу Паню, которая вышла, как это часто случалось, на его шаги. Она быстренько в своих красках рассказала, что случилось во дворе. Он поблагодарил её за сведения, так же кивая головой, тяжело вздохнул, и задумчивый вышел из подъезда. Не спеша, Валентин Владимирович вышагивал к первому подъезду, не отрывая взгляда от светлого специализированного автомобиля, за лобовым стеклом которого бледным пятном проглядывалось лицо водителя. Валентин дошёл до нужной двери и, уже было хотел открыть её, схватился за ржавую ручку, но услышал неприятный звук: – вдалеке противно завывала сирена, обдавая его сердце колючей тревогой. Он так и не вошёл в подъезд, а с болезненным страданием на лице дожидался предсказуемых гостей, с отвращением слушая нарастающий вой. И вскоре во двор влетел черный микроавтобус и резко затормозил. Из салона высыпались, как картофелины из рваного мешка, четверо вояк в тёмной форме с автоматами и, не обращая внимания на Валентина, вбежали в подъезд. Из белого автомобиля вышел старшина Сергей и, заметно нервничая, потому что заламывал пальцы, направился к Егорову. В подъезде послышалась какая-то возня, но без возгласов и криков.

– Жмыхов пьяный что ли? – обречённо спросил Валентин, когда водитель подошёл к нему.

– Был бы трезвый, этого бы не было, – с сожалением ответил старшина.

– Можно «разрулить» эту ситуацию, как думаешь?

Сергей покачал головой и сказал:

– Даже не знаю. Бред какой-то. Он злой, как чёрт.

– А что это означает: «разрулить»? – раздался голос в притворно сладенькой интонации со стороны микроавтобуса.

Мужчины не заметили, как с переднего пассажирского места вышел человек в штатском костюме и, прислонившись боком о тупой нос микроавтобуса, заложив руки на груди, оценивающе смотрел на них.

– Я имел в виду: разобраться по-человечески, – ответил ему Валентин без всякой надежды.

– Так мы и разберёмся, дорогой сочувствующий товарищ, – с едким уверением пообещал ему загадочный гражданин.

Послышался топот, и двое бойцов выбежали из подъёзда, заняли позиции по разные стороны двери, а другая пара захватчиков вывела во двор Максима Зиновьева, руки которого уже были за спиной и застёгнуты в наручники. Валентин Егоров для себя отметил, что спецназовцы работали слишком уж чинно и слаженно; видимо, ребята скучали по настоящим операциям, а сейчас просто показательно отрабатывали свои навыки.

Почти сразу же во двор вышел Михаил Анатольевич Жмыхов. Китель на нём был расстегнут, вместо ботинок на ногах были уже домашние шлёпанцы, а в глазах блуждала пьяная сонливость.

– Ну-ка, постойте, мужики, – приказал он автоматчикам вялым голосом. – Дайте мне попрощаться с этим террористом.

Группа в тёмных камуфляжных формах остановилась у микроавтобуса, и те двое, что придерживали Максима за плечи, развернули задержанного и подвели его к подполковнику. Михаил Анатольевич с очень неприятной улыбочкой, в которой выражалось всё его хищное торжество, разглядывал непроницаемое лицо арестованного. Потом он мельком взглянул на подъездную дверь и, убедившись, что пожилая мамаша ещё не вышла, всадил свой кулак под рёбра Максиму. Тот, не издав ни звука, слегка обвис на руках у спецназовцев, но очень быстро пришёл в себя, снова выпрямился и одарил Жмыхова улыбкой, которая больше напоминала сочувствующую усмешку.

Валентин Егоров непроизвольно сжал правую руку в кулак и до боли прикусил свою нижнюю губу. Валентин Владимирович понимал, что в такой ситуации он не имел права молчать, а потому шагнул к Жмыхову и заявил:

– Михаил Анатольевич, вы поступили сейчас очень подленько.

Жмыхов с демонстративной неохотой повернулся к нему, как бы показывая, что привлечённое внимание подполковника – это не больше, чем снисхождение, и спросил:

– Хочешь вместе с ним отправиться, как сообщник?

– Охотно. Но лучше вместо него, – ответил Валентин, и заслужил от Максима благодарный взгляд полный дружеского признания.

Только теперь из подъезда вышла Светлана Александровна в сопровождении Милы Добротовой. Обе женщины не выглядели взволнованными или какими-то расстроенными, а Зиновьева и вовсе держала королевскую осанку. Они не стали никуда проходить дальше и встали возле двери под фонарём, словно преграждая путь в подъезд.

– Гражданочки, ну что вы как на распродажу тут выстроились. Пройдите в свои квартиры, – выступил мужчина в штатском костюме, который до этого записывал что-то в чёрную папку. – Мы здесь работаем, а не концертом вас развлекаем. Вас, гражданин это тоже касается, – обратился он к Егорову, а потом прикрикнул в сторону тёмной беседки: – И вы бабушка пройдите в дом. Поздно уже, не дай бог, затеряетесь.

– О себе побеспокойся, – еле слышно донеслось из темноты, где баба Паня с глубоким возмущением наблюдала за этим беспределом.

– Ну, чего встали? – прикрикнул человек с папкой теперь на бойцов. – Грузите уже этого, от греха подальше.

Максима заволокли в чёрную машину, а распорядитель в штатском подошёл к Жмыхову и спросил:

– Вы за нами в город, Михаил Анатольевич?

– Да, ты что? В таком виде? – даже напугался от такой мысли Жмыхов. – Я здесь до утра останусь. Ах, да. Машину надо отпустить, – вспомнил он про старшину, но обратился опять к мужчине с папкой: – Ты с Серёжи показания сними, а я утречком приеду в управление и всё подробненько изложу на бумаге, как всё было. Но в общих чертах, я надеюсь, ты понял, что произошло. Нападение на старшего офицера милиции, причём, находящего… щегося при форме, – с трудом выговорил Михаил Анатольевич, посмотрел на свои шлёпанцы и оживлённо напомнил: – И про оружие не забудь.

– Да, понял я, – с болезненной ужимкой на лице ответил тот, сунул папку подмышку и сказал: – Поеду я, а то эти тётки своими глазищами на мне уже дыры прожигают. Протокол задержания составлю у себя, а заодно и Серёжу вашего расспрошу. А с вас завтра заявление.

Они ударили по рукам, и человек в штатском отправился в чёрный микроавтобус, а Михаил Анатольевич торопливыми жестами дал понять своему водителю, чтобы тот садился в машину и ехал за спецгруппой.

Старшина Сергей нехотя отходил от Валентина Егорова и тихо через плечо сказал ему:

– Вы только глупостей здесь не наделайте.

Машины одна за другой покинули двор, но никто из оставшихся людей не спешил расходиться, за исключением, разумеется, Михаила Анатольевича. Наглого агрессора увезли в наручниках, и Жмыхов чувствовал себя теперь в безопасности. Доходягу соседа со второго подъезда он не боялся, а тёток и подавно, но стоять здесь с ними и выслушивать их сопливые упрёки в свой адрес он не собирался. И подполковник даже задался вопросом: «А чего они такие тихие? – но тут же сам и снял этот вопрос с повестки: – А, ну, их, к чертям собачьим. Пойду я лучше приму дозу на сон грядущий».

И втянув (как это только было возможно) в себя живот, он направился в свой подъезд.

– Постойте полковник, – остановила его ледяным голосом Светлана Александровна.

От такого тона Жмыхов послушно остановился перед ней, но, быстро напомнив себе, кто он такой, наполнил себя высокомерием и приготовился слушать, как эта старуха будет доказывать его неправоту, чтобы защитить своего сынка, которому уже никто не поможет. Михаил Анатольевич даже решил, что сам ей сейчас расскажет, как надо воспитывать детей, чтобы они не становились такими мерзавцами, и уже было придумал с чего начать, но осёкся, встретившись с её взглядом. Глаза Зиновьевой выразительно излучали холодное призрение, от которого Жмыхову стало немного не по себе, и он даже ощутил болезненное жжение в висках.

– Я рассчитываю, что с протрезвлением к вам вернётся разум, и вы немедленно исправите свою гнусную глупость, а я постараюсь забыть эту вашу позорную тупую выходку, – заговорила она тем же морозным голосом. – И запомните, что, если с Максимом что-то случится, я буду вырывать из вас куски мяса, пока вы не сдохните. Это не пустая угроза, и отнеситесь к моим словам серьёзно, потому что их произнесла мать, которая сейчас пребывает почти в бешенстве.

Не желая дальше испытывать себя её колючим взглядом, Михаил Анатольевич отвёл глаза в сторону, и неожиданно к нему пришла занятная мысль, которая даже вернула ему самообладание.

– А я-то дурак рассчитывал услышать от вас что-то разумное, – выдал он с завышенным сожалением, протиснулся между двумя женщинами к двери и, заходя в подъезд, прибавил: – Надеюсь, про угрозу все слышали.

Светлана Александровна смотрела на закрывшуюся дверь тем же пронзительным взглядом и ослабила накал в глазах, только когда ней обратился Валентин Владимирович.

– Я завтра перед работой попробую узнать, куда его повезли, и как нам посоветуют действовать дальше, – пообещал он Зиновьевой, придавая своему голосу, уверенность и спокойствие. – У меня есть один знакомый в «органах».

– Спасибо Валя, – устало поблагодарила она и закрыла глаза, готовая расплакаться, но мужественно удержала себя от этой слабости.

– Слава Богу, хоть этот упырь здесь остался, – заявила, незаметно подошедшая к ним, баба Паня, кивнула на освещённые два окна второго этажа и пояснила: – А то ведь, если бы поехал со всеми, то точно бы ещё больше нагадил там.

– Ладно, давайте расходиться, – невзрачным уже и потухшим голосом призвала соседей Светлана Александровна, – всё равно ничего здесь не выстоим.

– А давайте, я у вас посижу, – оживлённо предложила ей Мила, обнимая несчастную мать за плечи. – Чайку попьём. После такого всё равно не уснуть. Поверьте, всё будет хорошо. Времена теперь другие и за слова сейчас не сажают.

– Да, причём тут слова, Милочка, – взмолилась Светлана Александровна. – Это же власть, а она во все времена отличалась самодурством. Они не слова, они действия ему припишут, которых он не совершал. С подачи одного идиота другой принимает эту игру, входит в азарт, и попробуй, останови это бездушное безумие.

– Это точно. У них там рука руку моет, – недовольно причмокивая губами, вставила баба Паня, – Вы видели, он хоть и вдрызг пьяный, а вон как шустро нашёптывал своему архаровцу, что делать надо. Эх, заколотить бы его там досками, на этом втором этаже на веки вечные.

Потрясая в воздухе кулачком, она гневно посмотрела вверх на жмыховские окна и заметила, как в соседнем тёмном окне отпрянула от стекла и скрылась Маргарита Потёмкинакакаметила в соседнем тёмном ить. мает эту игру и входит в азарт, да так, и, заходя в подъезд, прибавил: – Надеюсь, про угрозу.

– Да, не тебя я заколачивать собираюсь, – вырвался у бабы Пани возглас похожий на извинение, и все догадались, в чей адрес это прозвучало.

Мила продолжала поглаживать плечи Светланы Александровны и напевным голосом, полным надежды сказала:

– Дорогая, мы же все здесь свидетели в защиту Максима. Правда?! – обратилась она к бабе Пане, потом перевела взгляд на Валентина и тот в небольшом смущении ответил:

– За Макса я даже президенту писать буду. Тем более, я за него голосовал. Мы найдём справедливость.

– Только не юному правителю пиши, а тому, что передышку взял, – посоветовала баба Паня.

– Спасибо вам всем за поддержку, – поблагодарила соседей Зиновьева. – Ведь, действительно, только на вас вся моя надежда.

Вчетвером они прошли в квартиру номер один и расположились в комнате, где без звука продолжал работать телевизор и горел тусклый свет ночника. Мила Алексеевна заварила по своему особому рецепту вкусный чай, и они пили его вприкуску с сушками и печеньем.

Если бы не тяжёлый с ноющей болью осадок, который остался в душе у каждого от возмутительного ареста Максима, такие соседские посиделки, наверное, можно было бы сравнить с какой-нибудь мифической ярмаркой душевности. Атмосфера в комнате была особенной. Даже без глотка чая по всему организму расплывалось тепло, которое не измерялось температурой, а оно просто являлось какой-то необходимостью, без которой, казалось, человеку трудно себя ощущать существом живым и полноценным. Не обессудьте, но мне не хочется утомлять вас, дорогой читатель, простыми диалогами и тихими фразами этой беседы; в целом, их легко можно себе представить. Расскажу об этом сжато и повествовательно.

Вначале, Светлана Александровна хвалила Милу, за её золотые руки, и отзывчивый нежный характер, который её муж никак не ценит. Валентину было очень приятно это слушать, но он сдерживал в себе волнение, когда застенчиво украдкой поглядывал на Милу, и тайно благодарил ночной светильник за спиной, скрывающий выражение его лица. Повышенное волнение было оттого, что Егоров не мог припомнить подобной обстановки (а надо сказать, что таковой и не было), когда он мог спокойно разглядывать Милу, не опасаясь, встретится взглядом с её грубым Петром. И сейчас Валентин наслаждался её нежными чертами лица, плавными руками и мелодичным голосом, в моменты, когда Мила пыталась возражать и отбиваться от завышенной похвалы Светланы Александровны.

Потом за столом в ход пошли рассказы с короткими добавлениями и комментариями. Припоминали подростковые дворовые шалости Максима и сыновей Милы. Все старались, чтобы беседа ни в коем случае не скатывалась в какую-то обречённость, и преждевременно оплакивать неизвестную участь Максима никто не собирался. Молодцом держалась и сама Светлана Александровна; с её уст слетали такие фразы, как: «Завтра вернётся, мы у него и спросим» или «Поверьте, он и сейчас на такое способен».

Валентин Владимирович по просьбе женщин рассказал, где и как живёт его дочь, и какой озорной прелестью растёт внучка. Баба Паня упрекнула соседа сверху, что тот не устроил свадьбу дочери здесь, и благодаря её этому недовольству все принялись вспоминать последнее свадебное гуляние, которое происходило в этом доме больше пятнадцати лет назад. Мила Алексеевна, как бы взглядом благодарила Валентина за то, что тот взял удар на себя, потому что никто не вспомнил про её сыновей, которые устраивали свои свадьбы так же не здесь, а в городе. И она с охотой делилась подробностями того празднования весёлой пары молодожён из девятой квартиры, когда во дворе не хватало места всем гостям, и она носила самогон и закуски компании мужчин, которая расположилась за угол дома.

Баба Паня, в свою очередь заявила, что свадьба Максима должна обязательно пройти здесь и как-то незаметно перешла к давней истории про собаку. Валентин и Светлана Александровна с трудом вспомнили того рыжего лохматого пса с вечно грустными глазами, а Мила так и вовсе его не застала, поскольку вселилась в этот дом намного позже. Как оказалось из рассказа бабы Пани, её сын – Иван подобрал этого пса ещё щенком у самой трассы в начале грунтовой дороги, когда возвращался из училища, и принёс это чудо домой. А через восемь лет, пёс бесследно исчез; аккурат на следующий день после Ваниных похорон.

Далеко за полночь они решили, что пора расходиться. Соседи пожелали Светлане Александровне спокойной ночи, и скорейшего доброго сна. Баба Паня, охая и держась за поясницу (больше, показывая всем, как она устала, чем реально страдала от недомогания), пошла к себе, а Валентин проводил Милу на второй этаж, опасаясь, что она по чудовищной случайности может столкнуться со Жмыховым. Но, разумеется, никакого Михаила Анатольевича там не было, и Мила Алексеевна, поблагодарила Егорова за его участие в этом вечере в целом и за галантность, которую он проявил только что.

Когда дверь за ней бесшумно закрылась, Валентин прислонил ухо к двери восьмой квартиры и расслышал тяжёлый храп, похожий на рычание бульдозера, который пытается въехать на гору. Почему-то именно сейчас, пока он прибывал на высоком душевном подъёме, ему хотелось разбудить подполковника и объяснить, какую нелепую оплошность тот совершил. Егорову казалось, что он легко может доказать Жмыхову какой Макс прекрасный парень и что Максим, по своей молодости, очень быстро забудет про этот неприятный инцидент, и что Михаилу Анатольевичу следует отменить свои легкомысленные распоряжения. «Но, что поделаешь с этим душевным порывом? – размышлял возле железной двери Валентин Владимирович, – Разум, наделённый практичностью, словно каким-то жизненным иммунитетом не даст чувствам вырваться наружу. И правильно делает, что не даёт. Ничего из этого не выйдет. А жаль».

В таком состоянии: по-доброму насмехаясь над своим душевным рвением и жалея его, он спустился вниз и пошёл в свой подъезд.

Что касаемо дальнейшей обстановки, сложившейся возле старого дома в эту ночь, то следует добавить, что через три часа, когда его окна давно погасли, и оставался только тусклый свет от немого телевизора в комнате Светланы Александровны, к углу дома подъехала машина. Пожилая женщина накинула на белый пеньюар махровый халат и, позабыв у кровати опорную палку, с надеждой поспешила во двор. Но уже на выходе из подъезда Зиновьева услышала скрипучий пьяненький голос Петра Добротова, который бурно благодарил и прощался с таксистом-коллегой, доставившим его домой. Разочарованная Светлана Зиновьева с грустью вернулась в свою комнату. Других движений в доме и возле него до утра не было. Разве что, непонятная сизая в темноте дымка ползла медленно от бывших огородных участков и уже метровыми сугробами накрывала развалины машинной станции.

Перенесёмся пока в город, где не понятно: в поздний или уже ранний час, в каком-то заведении органов внутренних дел, в камере на голых обшарканных досках сидел Максим Зиновьев. Он пребывал в казённом мрачном помещении один и, как и его мать, так же этой ночью не спал. Макс нисколько не сожалел о совершённом им поступке. Повторись такая ситуация, он, всё равно бы, вышел во двор и довёл бы зажравшегося властью подполковника до бешенства. Раскаяние Максима было в другом: он волновался только за мать, зная, что она сейчас не спит, переживает за него, и он винил себя за то, что, не задумываясь, променял её здоровье на важное дело, завещанное ещё далёким Робином Гудом. Конечно, мать сейчас считает, что сын совершил очередную глупость, и эта несдержанность кроме страданий ничего им обоим не принесёт. Что бы заглушить в себе тревогу, Максим призвал на помощь иронию, но даже с ней понимал, что после его, так сказать, подвига, мир, безусловно, изменится, но он окрасится не в радужные цвета и, к сожалению, поменяется не для Жмыхова и ему подобных, а для него с мамой. «Как там она сейчас?», – тянулся он к ней всей душой, и с удивлением засвидетельствовал, как в груди у него учащённо забилось сердце, которое, по словам матери, упорно не хотело взрослеть. Он чувствовал, как его сердце вместе с переживанием о ней отбивало и браваду, которой он хотел поделиться с матерью, как бы в знак своего оправдания и, прося у неё прощения. «Если бы ты видела, мам, эту растерянную, пьяную, глупую и злую физиономию, – говорил он мысленно ей. – Неужели, это и есть его истинное лицо? Но как с таким лицом можно жить? Как, вообще, этот «пирожок» живёт с такой начинкой? В этих свинячьих глазах я заметил страх, мам. Да, именно, страх, который только и способен поставить эту гнилую братию в рамки приличия. За кусочек этого страха стоило воевать. Ты прости меня. Я не знаю, что будет дальше. Суд? Колония? Я-то вынесу эти испытания, но вот ты…. Прости. Самое ужасное будет в этих годах разлуки – это вопрос: «За что?!». Злопыхателю Жмыхову, имеющему власть, не составит труда состряпать обвинение, пусть даже самое абсурдное, и пропихнуть его в исполнение, через таких же растопыренных, накормленных сладенькой жизнью собратьев. Обидно? Да, обидно. Грустно думать, что справедливость придёт, но не в этой жизни. Долго терпеть приходится. И слабо утешает, что за многие века простой и благородный люд привык к этому терпению и унижению, …и не только в России. А я сейчас обречённо отнесён, как раз, к этому большинству. Ряды достойные, мам, но от плеча до плеча не один кулак просунуть можно. Как же невыносимо больно и противно, сносить расправу от глупцов и трусов! (при этом Максим чуть ли не застонал вслух). Тут бы и появиться, той самой, благородной ярости. Но в одиночку, как?! Она будет походить на обычное буйное помешательство. А кто вступится? Ты, матушка? Владимирович? Да, может быть, ещё два, три посторонних человечка. И, что тогда? Трепещи устоявшаяся веками, и даже модернизированная уже хамская беззаконная опричнина? Смешно и грустно. Крохотный бунт – это малая кровь, и кровь эта будет только наша с тобой, мам. Мы созданы по той же формуле, как и все маленькие благородные люди; мы не желаем, чтобы за нас заступался весь порядочный мир, потому что, это уже получится настоящая война. Эх, куда меня понесло, – встряхнулся Максим и горестно рассуждал дальше: – А на что нам остаётся надеяться в таком случае? На случайное благоприятное стечение обстоятельств в пользу такого несдержанного глупца, как я? Или, всё-таки, на торжество здравого смысла, которое внезапно проснётся по утру вместе с похмельем у этой сволочи – Жмыхова? А стоит ли мне тогда принимать это свинское великодушие? Да, не в жизнь! Если представится возможность, плюну ему напоследок в харю и навсегда забуду о таком детском понятии, как чудо», – подвёл черту своим размышлениям Максим Зиновьев, и не знал, что через несколько минут, такое «чудо» придёт к нему в лице майора Захарова.

Алексей Аркадьевич Захаров был из контролирующих структур и, под утро он приехал к задержанному с проверкой, на которую его вовремя подтолкнул «сигнал» от завербованного лица. Дело в том, что один из четырёх бойцов группы захвата был тайным осведомителем майора по вопросам внутренней безопасности. Все мы знаем, что подобная практика, для удобства решения многих задач, существует не только во властных структурах, но и на обычных предприятиях, а в нашем случае, данное «служебное стукачество» хорошими последствиями отразилось для Максима Зиновьева.

Когда Максима завели в кабинет, майор сидел не за столом, а на кушетке возле стены и изучал рапорт, составленный знакомым ему неким капитаном Беспаловым Н.И. Оторвавшись от бумаги, Алексей Аркадьевич оглядел приведённого ему гражданина и рукой указал тому на одинокий стул в центре комнаты.

Максим присел, сложил ладони между коленей и внимательно стал наблюдать за работой майора.

– При исполнении…, – усмехнулся Захаров, глядя в рапорт, – да ещё табельное оружие…. Вы его успели потрогать? – Неожиданно спросил майор, оторвавшись от листа, и остро взглянул на арестованного.

– Кого? Подполковника? Даже мизинцем его не касался, – с невозмутимым откровением признался Максим.

– Ценю ваше самообладание и чувство юмора, молодой человек, – заулыбался Захаров и представился: – Я – майор Захаров Алексей Аркадьевич. А вас, я так понимаю, зовут… Максим Геннадьевич Зиновьев, – сверился он, раскрыв в руке паспорт.

– Так точно, – на военный манер подтвердил Макс.

– Но всё же, ответьте мне про пистолет, – настаивал майор.

– В глаза не видел, – коротко и искренне ответил задержанный.

– Разумеется, – задумчиво произнёс майор, достал из папки другой документ и, вчитываясь в него, продолжал допрос: – Вы до этого были знакомы с подполковником Жмыховым Михаилом Анатольевичем?

– Конечно, – ответил Максим не раздумывая, – он мой блуждающий сосед сверху.

– В каком смысле? – поднял на него глаза майор.

– В нашем доме не живёт, – принялся пояснять Макс, – а приезжает, когда ему вздумается. Там квартирка на втором этаже от матушки – Алёны Григорьевны ему досталась. Вот сегодня с мигалками он заявился. Дискотекой нас, отсталых, побаловал.

– А вас там много «отсталых» было на этих танцульках? – прищурившись, спросил Захаров.

– Да почти все соседи и вышли, – сдвинув брови, вспоминал Зиновьев и тут же поправился: – А, Владимирович вышел только когда меня уже забирали. И ещё эта…, госпожа Потёмкина так и не вышла, но в окне я её заметил.

Майор поднёс листок поближе к своему лицу и, как будто у самой бумаги, спрашивал с усмешкой:

– Кто-кто свидетель? А где же остальные?

Потом взглянул на Максима и задал вопрос уже конкретно ему: – Старшина Павленко Сергей Викторович, часто посещал ваш дом вместе с подполковником Жмыховым?

– Вы, наверное, имеете в виду водителя? – уточнил Максим и, покачивая головой, ответил: – Нет, я бы заметил. Нас там так мало, что я даже по шуршанию и писку узнаю, какая из мышей бежит по лестнице.

Алексей Аркадьевич более внимательно посмотрел на Максима и небрежно поинтересовался:

– Не могу понять: ты так ершишься, или таким образом пытаешься скрыть своё волнение?

– Наверное, и то и другое, гражданин майор. Я же не знаю, какую цель вы преследуете этим допросом, – изъяснился Зиновьев, чувствуя, что и в самом деле волнуется.

– Это не совсем допрос, – спокойным голосом успокаивал его майор, – считай, наш разговор пока дружеской беседой. Если, конечно, у тебя и впрямь не было намерения завладеть оружием, – посмотрел он на арестанта опять остро.

Максим поднял руку, почесал подбородок, потом щёку и признался:

– Скажу вам честно: если бы он на меня направил пистолет, то, скорее всего, я бы завладел оружием. Но пистолета в его руке не было.

– Слава Богу, что не было. И это очень хорошо, – в задумчивости, словно пропел Захаров, и задал новый вопрос: – А старшина Павленко, как себя повёл, когда вы выясняли свои отношения со Жмыховым?

– Умеренно и вполне благородно. Даже пытался усмирить подполковника, но тот его отпихнул, – с симпатией к водителю отрапортовал Максим.

Майор отбросил на кушетку бумагу, встал, потянулся, разминая руками поясницу и, с глубоким выдохом в потолок, произнёс:

– Ой, дурак. До пенсии всего ничего осталось, а такие кренделя выписывает.

Пройдя мимо Максима к окну, Алексей Аркадьевич некоторое время наблюдал за бледнеющим фонарным светом на листве дерева, за наплывающей справа по небу розовой зарницей, а потом, повернулся к Максиму, сунул руки в карманы брюк, присел одной ногой на подоконник и заговорил:

– Давай-ка, добрый молодец, поступим так: ты мне сейчас подробно рассказываешь без протокола всё, как было, только без фантазий и этого твоего чувства юмора, а после, я ещё раз подумаю и приму решение.

Максим почувствовал, что для него появляется благополучный исход этого дела, и даже хотел встать со стула в знак благодарности, но Захаров его жестом попросил успокоиться. Тогда Зиновьев сосредоточился и, без затруднения, сдерживая эмоции (как и просил майор), обрисовал приезд Жмыхова, передал свою короткую, но содержательную беседу с ним, описал молниеносный захват и «трогательное» прощание оскорблённого подполковника, посланное Максиму в живот.

Когда Макс закончил рассказывать, для Алексея Захарова картина была предельно ясной, и рассматривать её с другой стороны уже не имело для него никакого смысла, поскольку подполковника Жмыхова он давно успел изучить, и неплохо знал Михаила Анатольевича, именно, с той – другой стороны. Захаров был из той редкой когорты офицеров, которые понимали, что такое офицерская честь и уважали эту честь в себе. Была бы его воля, он бы этого Жмыхова отправил в запас без всяких почестей и пенсии за такую выходку, но история эта вырисовывалась настолько неприятной для всего состава, что раздувать её не следовало бы ни в коем случае, как бы не требовала того офицерская честь. К сожалению, честь – это понятие индивидуальное, личное и другим это понятие не передашь вот так запросто, но служебную и, тем более, мужскую солидарность никто не отменял, так что, необходимо было замять эту неприглядную чепуху ещё в истоке. «Это происшествие должно непременно раствориться по-тихому; так будет лучше для всех, – заключил для себя Алексей Аркадьевич и задумался: – Но как поделикатнее утихомирить Жмыхова? Такую вонь не так просто заткнуть, а она даже на уровне кабинетов не нужна». И тут его посетила замечательная мысль. Маленькая деталь, из только что услышанного рассказа, родила эту мысль. Захаров, разумеется, в целом понимал, как замять это дело, а теперь он ещё и знал, как заткнуть навсегда рот Жмыхову.

– Ты сказал: «без шлюхи». А как часто он посещал ваш дом с подобными дамами? – Спросил он с открытым интересом и удовольствием.

– Для его возраста…, я думаю, что часто, – решился Максим на иронию, посчитав, что уже можно.

– А ты уверен, что Жмыхов всегда приезжал с проституткой? Ну, может быть всё-таки, это была его дочь или жена? – перестраховывался на всякий случай майор.

Максим совсем уже расслабился и позволил себе лёгкую дерзость. Он посмотрел на Захарова, как на любопытного наивного ребёнка и сказал:

– А кому придёт в голову вести свою жену в знакомую ей стрёмную хату, заставляя её при этом пригибаться под окнами, красться, чтобы ступени не скрипели и, тем более, за полночь? Ну, про дочь у меня никаких фантазий не хватит. А в общем-то, я и дочь, и жену его знаю. Они раньше не часто, но приезжали в эту квартиру по выходным, – закончил он без сарказма.

Майор Захаров глубоко повздыхал в раздумьях, поглаживая пальцами лоб, и сказал:

– Но ты тоже, мил человек, не из умного разряда. Без какой-либо поддержки, вот так резко, бросаться на подполковника милиции – это, брат, отчаянная глупость. Но от себя замечу, что глупость достойная уважения.

– Не один вы такого мнения, товарищ майор, – заверил его Максим и прибавил печально: – Но согласитесь, что грустная картина вырисовывается: оказывается, чтобы снизу поставить высокопоставленного хама на место, главное, что движет человеком – это отчаяние.

– Ну, ладно, не будем философствовать, – остановил его Алексей Аркадьевич и указал на листок, лежащий на столе, – подпиши там внизу, и пойдём в «дежурку» за твоими вещами.

– А что это? – немного остерегаясь, поинтересовался Зиновьев.

– Подписка о невыезде, – равнодушно ответил майор. – Так, на всякий случай. Пусть пока у меня полежит.

Макс поднялся со стула и расписался в документе, невольно подумав о том, что подписка была выписана заранее. Значит, майор изначально планировал его освобождение. «Нет, всё-таки не перевелись ещё в «органах» разумные люди», – мысленно отдал он должное Захарову.

Алексей Аркадьевич, вернул Максиму паспорт, собрал бумаги и положил их в чёрную папку.

– Скажи там своим в доме, чтобы не распространялись об этом инциденте, – предупредил он, когда выводил Максима из кабинета. – Здесь я сам разберусь, а ты постарайся больше не общаться со Жмыховым. А в ближайшее время, лучше вообще, на глаза ему не показывайся. Я о тебе беспокоюсь, а не о нём.

Неожиданно освобождённый Зиновьев вышел на безлюдную улицу, когда рассвет уже наползал на город. Фонари продолжали ещё бесполезно гореть, отчего создавалась впечатление, что они, словно последний ночной батальон, вызвались прикрывать отступление ночи и оказывали утру отчаянное сопротивление. Но электрические лампы с каждой секундой безнадёжно начинали проигрывать в этой световой борьбе. Разрозненные вдоль проезжей части они обречённо тлели и, будто бы прощались друг с другом.

Максим зашагал к центральной улице и увидел перед перекрёстком скучающее такси. От радости он замахал руками, и машина, отвечая ему взаимным приветствием, зажгла фары и двинулась навстречу. Услышав адрес, водитель согласился ехать только до поворота на «грунтовку», сославшись на то, что у него якобы нет «запаски». А Максу это было даже, кстати, потому что он хотел немного прогуляться после затхлой камеры и насладится вкусом своего внезапного освобождения.

На этом заканчивается та часть истории, в которой ещё можно уловить привычный жизненный пульс и примерить на себя некоторые бытовые ситуации, мой дорогой читатель. В это утро ещё были доступны взору бумаги в чёрной папке майора Захарова, свидетельствующие о стычке Максима Зиновьева и Михаила Анатольевича Жмыхова, но через неделю, Алексей Аркадьевич их уничтожит, даже предварительно не переговорив, как планировал, с виновником этой заварухи.

Вопрос, который я хочу затронуть, следует, вернее всего, отдать на откуп историкам, но мне кажется, что с приходом к человечеству такой богини – как грамотность, преклоняясь перед ней, мы стали доверяться только документам, бумагам с подписями и печатями, словно подчёркивая свою непосредственную приближённость к этой богине. Обычные слова, конечно, остались значимыми для нас, но если они даже слетели с уст президента, то всё равно, неплохо бы их зафиксировать каким-нибудь документом.

К чему я этим отвлёкся? Да, потому что, как я уже намекнул, дальше мне предстоит освещать события мистические, с точки зрения обычного мировоззрения, и к своим словам никаких заверенных бумаг я приложить не могу. Если и есть какие-то документальные отголоски моему повествованию, то они скудны и никому не интересны, как, впрочем, и сама жизнь обыкновенного человека. Ну, например: в городском загсе хранится бумага о разводе Валентина Владимировича Егорова с гражданкой Егоровой Татьяной Васильевной, и где-то в этом же здании находится запись о смерти Ивана – сына бабы Пани. В отделе кадров больницы лежит трудовая книжка Людмилы Алексеевны Добротовой, а в библиотечном журнале и в некоторых сохранившихся школьных дневниках вы обнаружите записи и подпись Маргариты Николаевны Потёмкиной. Эти люди – реальные, а со всем остальным, вам придётся поверить мне на слово.

Простите за отступление. А ведь утро уже наступило, и мне следует продолжать свой рассказ. Таинственный гость уже пришёл, и его невозможно не заметить, а, тем более, проигнорировать.

Глава 3. Начало блокады.

Машина такси с визгом развернулась и помчалась обратно, в сторону города. Максим Зиновьев шёл вдоль пустыря, смакуя приятными мыслями, которые, словно бабочки порхали в его голове, и он не спешил утяжелять уж крылья какими-то глубокими осмыслениями. Несколько раз он оборачивался назад к трассе и любовался розовыми перьями застывших на горизонте облаков. О работе Максим уже не помышлял, и сегодняшний день он хотел посвятить маме; мечтал усадить её в комнате на кровать и болтать с ней обо всём подряд. Подумал, что не плохо бы позвонить ещё и Владимировичу, чтобы тот привёз вечером из города пиво с воблой, и они бы отметили в беседке такое славное освобождение.

Мимо пролетела большая чёрная птица. Максим провожал её взглядом, и пытался угадать: ворона это, или спешащий к лесу сокол, и вдруг…, – птица исчезла. Не упала, не скрылась в деревьях (которых попросту нигде не было), а просто пропала, словно невидимый сачок ловким взмахом умыкнул её с неба. «Наверное, бессонная ночь даёт о себе знать», – подумал Макс и встряхнул головой. Но, открыв глаза, слегка ужаснулся от представшей перед ним реальности (а вернее сказать, нереальности): впереди вообще ничего не было. Ни заброшенных участков, ни руин станции, ни привычного леса с правой стороны. Зиновьев остановился и обернулся назад, проверяя: к тому ли повороту подвёз его таксист. Пейзаж был привычным и даже красивым: он видел, как сквозь деревья по трассе ползли два грузовика и легковой автомобиль на фоне восходящего малинового солнца. Максим стал осторожно поворачиваться обратно в сторону дома, не отрывая взгляда от полосы горизонта, и на полпути прервал своё движение, всматриваясь в размытую границу, где пропадал реальный мир, и начиналась белая пустота.

– Ничего себе, туманище! – восторженно произнёс Максим и почувствовал, что от восхищения ему не хватает воздуха. С минуту он приходил в себя, а потом осторожно начал продвигаться вперёд, стараясь поймать тот незабываемый момент, когда он полностью окажется в этом густом белом облаке. С вытянутой вперёд рукой, он сделал шажок, другой, ещё один, и…. Максима охватило необычное и волнующее ощущение, от которого его сердце занялось, а потом остановилось где-то под горлом. Он, словно стоял на дне молочного озера, но дышал воздухом. Максим посмотрел на свою вытянутую вперёд руку и невольно рассмеялся; он с трудом различал в белом мареве свои дрожащие пальцы. Потом он опустил глаза вниз, и не увидел своих кроссовок; густая пелена вниз от колен «съела» его ноги. Максим будто со стороны слышал свои тихие, нервные, но восторженные смешки. Таких природных катаклизмов ему наблюдать не доводилось. Конечно, в своей жизни ему приходилось видеть туманы, но такой чудовищной густоты…, никогда. Он вдумчиво развернулся на сто восемьдесят градусов и сделал несколько решительных шагов назад, рассчитывая выйти из облака, чтобы вновь увидеть под восходящим розовым солнцем трассу. Зиновьев хотел это сделать для невероятного сравнения, а потом снова рассчитывал войти обратно в это «воздушное молоко» и, как-нибудь дойти в нём до дома. Но туман и не думал выпускать из себя пленника, ни после пятого шага, ни после восьмого. Дорога, ведущая в город, шумела где-то там, впереди, и Максим её отчётливо слышал, но взору она так и не открывалась, даже на втором десятке шагов. Тогда он остановился и для себя решил, что туман слишком быстро распространяется к трассе, и загонять себя в нём на проезжую часть бессмысленно и к тому же опасно. «Боже, каково будет водителям?!», – подумал так же Максим и опять осуществил осторожный разворот к дому. Постояв немного неподвижно и, чувствуя себя в каком-то белом склепе, он принял мудрое решение. Присев на корточки, Максим отыскал край грунтовой дороги, где начиналась трава, и вдоль этого края, согнувшись, чтобы не потерять границу, он осторожно пошёл к дому.

Почти в то же время, когда Макс очутился в тумане, Валентин Егоров проснулся как обычно, под противно пищащий будильник. Если за секунду до этого Валентину и снился какой-то сон, то это раздражающее и пронзительное: «пи-пи-пи…» уничтожило все остатки сна, даже из подсознания. Несчитанное количество раз у Егорова возникало жгучее желание зашвырнуть этот будильник в стену, но всегда его останавливало то обстоятельство, что отсутствовал другой альтернативный источник пробуждения. Казалось бы, разбей эту гадость с утра и купи себе днём в городе какое-нибудь мелодичное устройство, но и этого Валентин Владимирович сделать не мог. По своей натуре он был человеком сентиментальным и к любой вещи относился трепетно. Так что, разбить будильник – это было для него поступком непозволительным, а купить новый (если честно) он всегда забывал.

Нажав кнопку отбоя сигнала, Егоров твёрдо решил, что сегодня же в городе купит радио будильник и навсегда покончит с этим кошмарным писком. Для этого он даже шариковой ручкой нарисовал себе букву «Б» на ладони, когда встал с кровати и подошёл к столу. Потом Валентин Владимирович проследовал на кухню, включил газ, поставил на плиту чайник и подошёл к раковине, чтобы умыться, но этого ему сделать не удалось. Так и не повернув ручку крана, он застыл в замешательстве. Ему показалось, что в кухонной обстановке было что-то не так, что-то необычное бросилось ему в глаза, когда он ставил на плиту чайник. Егоров оглянулся, посмотрел на плиту, взглянул на холодильник и, бросив взгляд на окно, заметил странную вещь: кто-то навесил снаружи окна белую простыню. «Единственный, кто мог решиться на такой розыгрыш, сейчас находится под стражей в городе. Конечно, его могли выпустить, и он на радостях отметился такой шуткой», – первое, что пришло на ум Валентину. Он даже представил себе, как Максим ночью, приставив лестницу, поднялся на второй этаж и набросил на окно простыню. «Но какая же это глупость. Даже для Макса такая выходка очень уж странная», – подумал Валентин подошёл к окну, отщёлкнул верхний, а потом нижний шпингалет, и толкнул от себя раму наружу. Естественно, никакой простыни снаружи не оказалось. За окном вообще ничего не было, кроме белого непрозрачного воздуха.

– Ух, ты! Что за смесь?! – вылетел из Валентина Владимировича необдуманный восторженный вопрос, но, поводя перед собой рукой и, видя, как его пальцы утопают в белом пространстве, он понял, что это туман.

Но такой непроглядный туман он видел впервые, и даже не мог себе представить, что обычное испарение бывает таким густым. Перегнувшись через подоконник, Валентин еле-еле разглядел начало окна на первом этаже. Посмотрел в сторону и восхитился не меньше: в полутора метрах от него серая стена дома совсем растворялась в седом мареве, и казалось, что дома нет, что Валентин висит в своей квартире, подцепленной какими-то тросами, уже в облаке. В душе Егорова, как на качелях, раскачивался восторг, но с привкусом испуга от этого невероятного явления. Не в силах больше вот так стоять у окна, он почти побежал в комнату, впопыхах надел брюки, накинул рубашку и, не застёгивая её на пуговицы, заправил в пояс. Заскочил на кухню, чтобы выключить чайник и оторопел. Седая дымка клубами опускалась с подоконника на пол, белые змейки уже лезли за холодильник, и только у плиты пелена зависла нерешительной волной и задрожала от огненных голубых лепестков, вырывающихся из-под чайника.

– Ну, уж, нет, бородатый пришелец! Ко мне в гости не надо. Лучше, я сам к тебе спущусь», – в панике проговорил Валентин вслух, быстро закрыл окно и выключил газ под не успевшим закипеть чайником. Не прикрывая в квартиру дверь, Егоров сбежал по деревянным ступеням вниз и выскочил во двор, но успел удержать себя, схватившись за ручку подъездной двери. Туман был настолько сильным, что Валентин с благодарностью посмотрел на дверь, за которую он держался и которая не пустила его вперёд в это белое пугающее пространство. Некоторое время он стоял и пытался уловить хоть какой-нибудь необычный запах, потому что разглядеть что-либо впереди себя было невозможно. Потом в нем проснулось какое-то ребяческое любопытство вместе с тягой к необдуманным экспериментам, и, отпустив ручку двери, Валентин сделал робкий шаг в белую неизвестность. После пятого шага на него налетел испуг, от которого спёрло дыхание. Он обернулся назад, но не увидел уже ни двери в подъезд, ни самого дома, лишь туман был немного темнее за его спиной, чем впереди.

– Я первопроходец, – подбадривал себя шёпотом Валентин и осторожно продолжил продвижение к беседке, выставив перед собой руки.

Дойти до неё он мог вслепую, в любое время и в любом состоянии. Как можно пройти мимо убогого сооружения, которое почти каждое утро первым делом предстаёт перед его глазами при выходе из дома. Беседка находилась ровно перед вторым подъездом, и зрительно она и сейчас, как штамп, стояла в глазах Валентина, но вот, сколько до неё было метров, он прикидывал уже в уме: «Метров двадцать…, но, возможно, и того меньше. А сколько я прошёл такими шажками? Метра четыре. Значит, можно ускориться».

Кому-то покажется, что нелепое занятие себе выбрал взрослый человек, но Валентин Владимирович мог себе объяснить, зачем он направился к этой беседке. Вместе с поднявшимся от восторга адреналином, взбурлила так же и забытая мальчишеская страсть, где главными лозунгами были: «Это здорово!», «Я смогу пройти туда и обратно!», «Чего мне стоит?!». Но сколько было случаев, когда детское рвение оборачивалось несчастным случаем или бедой. Вот и на этот раз случилось нечто подобное.

Медленно продвигаясь вперёд, внедряясь руками в пустое пространство, в надежде наткнутся на деревянную беседку, Егоров начал не на шутку беспокоиться. По его расчётам корявая постройка давно уже должна была появиться на его пути. Пройдя ещё несколько шагов, он остановился и судорожно подсчитывал: «Пусть, мой шаг – сантиметров сорок. Я сделал больше семидесяти шагов. Значит, я прошёл около тридцати метров. Этого не может быть! Я не мог на неё не наткнуться! А дальше лес. До него ещё метров тридцать. Нет, к нему не пойду. Там совсем затеряюсь».

Скованный паническим страхом, Валентин Владимирович присел на корточки, обхватил голову руками и пытался сосредоточиться.

«А может быть, я всё-таки чуть отклонился в сторону? – как бы уговаривал он себя в поисках уверенности и в выборе нужного направления. – Но в какую: в правую или левую? Но всё равно, за беседкой начинается высокая трава. Где она? А здесь что?». Он провёл рукой по шершавой влажной земле и поднёс ладонь к лицу. Из груди к горлу подступал холодный страх.

– Какой-то чернозём. Хоть помидоры сажай, – прошептал он вслух и произнёс чуть громче: – Такого здесь отродясь не было. Ну, не мог я её пройти! – почти вскричал Валентин, имея в виду беседку.

Валентин Владимирович совсем опустился на колени, и нервная дрожь пробежала по его позвоночнику. Бескрайний белый океан растелился повсюду, и Егоров чувствовал себя в нём чёрной песчинкой, которую отнесло в самую глубокую впадину этого океана. Что-то подобное с ним когда-то уже происходило, но из-за паники Валентин не мог припомнить: когда и где. Но это состояние испуга, безусловно, было ему знакомо, и оно – так и не вспомненное, с какой-то жалостливой усмешкой откликалось в его подсознании. Валентин будто вдел себя со стороны маленьким сонным жучком, который, случайно проснувшись, очутился на заснеженном поле, а вокруг никого, и ничего. Дочь, внучка, да и все люди, города и страны оказались почему-то от него в недосягаемых далёких мирах. Даже серый двухэтажный дом вроде бы и находился где-то рядом (Валентин каким-то шестым чувством вдруг ощутил его близость), но тот, словно оживился каким-то тёмным озорным духом и решил поиграть с ним в издевательские волшебные «прятки». Необычное присутствие дома чудилось Егорову то справа, то слева, то вообще впереди, где его предположению Валентина быть не могло; там должен стоять лес. «Зачем я только оторвал свою руку от двери подъезда?», – отчаянно сожалел он, но неожиданно для себя в одну секунду Валентин собрался, встал на ноги, сжал пальцы в кулаки и скомандовал себе:

– Так. Спокойно. Стоять.

Твёрдость духа пришла к нему, когда он, именно, вспомнил про дом. Старое двухэтажное сооружение казалось Валентину Владимировичу неким центром отсчёта, который оставался неизменным и реальным. Дом в любом случае должен быть за его спиной, иначе Егорову придётся признать, что в нём сбиты все настройки, определяющие его местоположение в пространстве.

Как солдат на плацу, Валентин развернулся кругом и решительно зашагал в обратную сторону, даже не выставляя уже перед собой руки. От слепящей белизны его глаза слезились, но их можно было и вовсе закрыть, потому что казалось, что они и без того прикрыты веками, сквозь которые кроме размытого и обширного голого света ничего больше не проходит. А возможно, глаза так реагировали на свою беспомощность, и это мозг им выдавал такую команду: закрыться от монотонной белизны слезой. Валентин Владимирович не силён был в анатомии человека, но почему-то подумал именно так. Ещё он вспомнил лицо Милы в тусклом освещении на вчерашнем ночном чаепитии и, наверное, поэтому невольно стал отклоняться немного левее, чтобы выйти не к своему, а к первому подъезду.

Пройдя приличное расстояние, сделав шагов чуть ли не больше, чем до этого (а Егоров их уже не считал), он остановился. Потом бедный Валентин в панике пробежался немного в том же направлении, не боясь врезаться в серую стену или чьё-то окно, и опять встал. Ни его дома, ни какого-нибудь затемнения в тумане нигде не было. «Это конец! – больно кольнуло в его висках. – Наверное, я не проснулся, а просто умер во сне и попал в какое-то чистилище. Откуда мне знать, как оно выглядит». Такое предположение даже как-то успокоило Егорова, но, заломив до хруста свои пальцы, он ощутил, в каком бешеном ритме бьётся его сердце. «Но плоть-то при мне! Значит, я не покойник!», – заключил он и бросился бежать вправо, зная, что там за торцом дома, где расположена его квартира, тянется высокая длинная насыпь, поросшая бурьяном и которая тянется аж до самого леса. «Её-то я уже точно проскочить не смогу», – надеялся Валентин Владимирович и бежал вслепую, желая наскочить на этот возведённый когда-то бульдозером бруствер.

Но, ровным счётом, никаких рельефных изменений под ногами не наблюдалось, и вскоре, запыхавшийся больше от страха, чем от бега, Валентин упал на землю. Судорожные разрозненные мысли пронеслись в его голове, разбавив страх каким-то непонятным раздражением, которое и заставило Егорова приподняться. Встав на колени, он поднял голову вверх и, глядя незрячими глазами в белую муть, прокричал:

– Господи, где я?!

– Там же где и я, – послышался чуть левее за его спиной далёкий голос Максима Зиновьева.

Если то, что испытал несчастный Валентин Владимирович, услышав этот голос, назвать радостью, – это выглядело бы полным равнодушием с моей стороны. Для Егорова отклик Максима был набатом, возвещающим о его воскрешении. Согласитесь, что единицам дано испытать подобное чувство. Вот и мне сложно его описывать.

      Растирая грязными ладонями по щекам нечаянные слёзы, Валентин поднялся, и в то направление, откуда прозвучал голос, как только мог, прокричал, заикаясь от волнения:

– Ма-макс, эт-то ты?!

– Я-я, – прозвучало задорно на немецкий манер, и это озорство вызвало у Валентина дополнительную порцию слёз.

– Макс! Дорогой, ты мой! Стой, где стоишь, а то разойдёмся! – закричал опьянённый счастьем Валентин Владимирович и невпопад из него посыпались нелепые вопросы: – Ты что, не в тюрьме? Нет? Ты один? Дом наш видишь?

– Дом пока не вижу, – отвечал из белой каши Максим, – но надеюсь уже скоро его отыскать. А как же его не отыскать, когда завсегдатай этого дома уже гдё-то рядом. Владимирович, а ты-то, что там делаешь?

– Потом, потом, – торопился Егоров, бессмысленно вглядываясь в белое вещество, и волнительным криком попросил: – Макс, говори! Говори что-нибудь! Я буду идти к тебе.

– А что говорить? – немного озадаченно спросил Зиновьев.

– Что хочешь. Только, ради бога, не останавливайся…, в смысле, – не прерывайся.

В густом, но очень светлом тумане, где не проглядывалась под ногами земля, шёл Валентин Егоров на звучащее стихотворение, которое монотонно, словно из какой-то трубы, читал Макс Зиновьев.

– Девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море, о всех забывших радость свою. Так пел её голос, летящий в купол, и луч сиял на белом плече, и каждый из мрака смотрел и слушал, как белое платье пело в луче. …Дальше, извини, не помню, – в той же интонации вещал Макс, как и просил Валентин, не прерываясь, – со школы не брал в руки томик Блока, – и после секундной паузы: – А вот, вспомнил. И голос был сладок и луч был тонок, и только высоко у царских врат, причастный тайнам, – плакал ребёнок о том, что никто не придёт назад.

На последних словах Валентин Владимирович уже повис на плечах Максима, радостно обнимая своего молодого друга соседа, и говорил:

– Придёт, придёт. Ещё как придёт. Представляешь, вышел из подъезда и заблудился, – объяснял он, уже чуть отстранившись от Макса и любуясь им – таким натуральным и близким, пусть и окутанным в белую дымку. – Прямо чертовщина какая-то. Точно знаю, куда надо идти, а везде промахиваюсь. Ух, ну и туманище! Я в жизни такого не встречал. Прямо, жуть какая-то пробирает до самых костей, – потирал он свои плечи скрещенными на груди руками.

– Полностью, Владимирович, с тобой согласен, – играя бровями, ответил Максим, разглядывая потрёпанного соседа: – Уж не на работу ты в таком виде собрался? Рубашечку бы сменить треба.

– Да, какая работа, Макс?! Нам бы дом отыскать. Но теперь мы с тобой его точно найдём, – без сомнения надеялся отдышавшийся Валентин, осматривая на себе не застёгнутую грязную рубашку, и спросил, словно извиняясь за свою забывчивость:

– А тебя выпустили или ты сбежал?

– Владимирович, ты не поверишь, – самодовольно начал рассказывать Максим, положив руку на плечо соседа, – оказывается, в наших карательных органах ещё присутствуют личности с разумным мышлением. Я просто пребывал в шоке, когда слушал этого майора. Сразу почувствовал, что не всё так плохо, …и не только для меня, а для страны в целом. Ну, мы с ним поговорили откровенно, и в конце он честно сказал, что я – дурак, и что таким дуракам надо ходить по этой земле осторожнее. И вот, представляешь? – наставление в руку. Чем мы с тобой сейчас и занимаемся. В общем, взял с меня только подписку о невыезде, – после этих слов Максим рассмеялся, бесполезно осмотрелся по сторонам и прибавил: – А какой тут выезд? Здесь пока и въезд, хрен, отыщешь. Знаешь, Владимирович, я шёл сюда по краю дороги, и по моим расчётам дом уже должен находиться впереди и чуть правее от нас, – указал он правой рукой за левое плечо Егорова и прищурился, будто и в самом деле пытался высмотреть в этой непроглядной завесе дом.

– В моей голове уже нет никаких схем, поэтому будем действовать по твоему плану, – безропотно с улыбкой поддержал его Валентин и глубоко прерывисто вздохнул, вспомнив недавний кошмар.

– Ты прибежал приблизительно оттуда, – непонятно куда махнул рукой Максим и за плечи развернул Валентина в нужном направлении, продолжая рассуждать: – и, соответственно, домом там не пахнет.

– Не пахнет, – согласился Егоров и даже принюхался, но ничего кроме влаги не почувствовал.

– Правильно, – невозмутимо продолжал Зиновьев, – потому что он должен быть правее. Вот «грунтовка» (присел Максим и подобрал с дороги какой-то камушек), она упирается в насыпь. Но перед этим должен быть съезд во двор нашего дома. Верно? – спросил он Валентина, не требуя ответа, и повёл его вперёд, придерживая за локоть и, продолжая объяснять: – Я всё время шёл по правому краю дороги, и съезда к дому пока не было. А это значит, что он вот-вот должен появиться.

– Пойдём совсем медленно, чтобы не пропустить, – попросил Валентин Владимирович, наложил свою ладонь на держащую его руку Максима и с тревогой в голосе сообщил: – Макс, мне кажется в этом тумане, есть что-то неестественное. Я здорово испугался, можно сказать, был в истерике, пока не услышал твой голос. Я вышел из подъезда и шёл всё время прямо, надеясь наткнуться на нашу беседку, но ни её, ни высокой травы за ней не было. Я наткнулся на какой-то натуральный чернозём. Потом я начал метаться из стороны в сторону, как ошпаренный и, в конце концов, как видишь, заблудился.

– Обычная паника, – успокоил его Максим и поводил впереди себя по белому занавесу рукой, как бы демонстрируя, что ничего сверхъестественного в этом тумане нет, кроме густоты, а после сказал: – Я тоже испугался. Но только когда услышал: «Господи, где я?!».

В отличие от отчаянного крика Егорова, Максим произнёс эту фразу в зловещей интонации и рассмеялся. Валентин так же поддержал его пародию каким-то самокритичным стыдливым смешком, и вдруг кое-что заметил под ногами с правой стороны.

– Вот он – съезд, – обратил он внимание Максима.

– Точно, это – он, – пригибаясь к земле, согласился Зиновьев и весело прибавил, когда выпрямился: – Ну, вот, мы и дома.

От радости они прибавили шаг, но вскоре оба врезались в серую стену дома, которая внезапно выросла перед ними из тумана.

– Не понял, – прошептал удивлённо Максим, потирая ушибленное запястье. – Это же окна бабы Пани. Странно. Откуда они здесь? К ним же даже никакой тропинки никогда не было. Одна трава…, да пара кустов крыжовника росло. Ну, правильно. Вот он, – провел он рукой по замаскированному в густой дымке кусту.

– Я же говорил тебе: здесь что-то не чисто, – отозвался с тревогой и лёгким возмущением Валентин Егоров.

– Владимирович, ну, её к чёрту, твою мистику, – почти взмолился Максим. – Слава богу, что дом нашли. Ты не представляешь, как мне сейчас хочется оказаться в квартире и успокоить свою маму Свету.

И Зиновьев толи на радостях, что вышел к дому, толи ещё по какой причине, от души шлёпнул ладонью по серой штукатурке стены.

– Ты прав, ты прав, – проговорил Валентин, с какой-то благодарностью поглаживая влажный подоконник.

Затем, не отрывая пыльцы от шершавого фасада, они обошли дом против часовой стрелки и оказались у закрытой двери первого подъезда. Вошли внутрь, и из каждого мужчины, как по команде, вырвался свой выдох облегчения. Максим по-дружески подтолкнул Валентина Владимировича в свою квартиру.

Светлана Александровна, ещё заслышав шорох на лестнице, с трепетом в груди поднялась с кровати и, накинув на плечи мохнатую шаль, вышла в коридор.

Слёзы заблестели в её уставших бессонных глазах. В полумраке прихожей за Валентином Егоровым стоял её сын. Она не спешила броситься в его объятия, а любовалась им, пускай и плохо различимым в неосвещённом коридоре, но это вернулся её мальчик, и Светлана Александровна старалась впитать в себя всю прелесть и волшебство этого момента. Понимая, что произошло какое-то чудо, она в неподвижном молчании благодарила Бога за посланную ей милость. И первым не выдержал Максим. Протиснувшись между свисающей одеждой и Владимировичем, он обхватил мать своими длиннющими руками и, уткнувшись лицом в её седые волосы, прошептал с глубоким чувством:

– Мам, как же я тебя люблю!

– Но, не больше, чем я тебя, – задыхаясь от объятий сына, а потому с усилием проговорила Светлана Александровна и после чуть отстранилась, чтобы наконец-то взглянуть своему чаду в глаза.

– Я знала, что этим утром ты вернёшься, – сказала она уже свободным голосом, улыбаясь, держа Максима за руки, – как только увидела за окном туман, сразу поняла, что только с тобой могу пережить такое нашествие.

– Ну, брось. И ты в какую-то мистику подалась. Обычное природное явление. Впечатляет, конечно, но не настолько, чтобы впадать в панику. Правда, Владимирович? – обратился Максим через плечо к соседу.

– Здравствуй, Валентин! – перенесла Светлана Александровна своё внимание на Егорова и, будто извиняясь за не вынужденное первичное отсутствие гостеприимства с её стороны, шутливо предположила: – Ну-ка, быстро сознавайся: это ты спас моего непутёвого охламона из лап правосудия?

– Если бы, – с сожалением пожал плечами Егоров. – Он сам пришёл, а по пути ещё и меня спас заодно. Я же, Светлана Александровна, заблудился в этом кошмаре.

– Как это? – заинтересовалась Зиновьева, не скрывая на лице искреннего удивления, и предложила: – Пойдёмте скорее на кухню, я поставлю чайник, и вы мне всё подробно расскажете.

Валентин на мгновение задумался: а погасил ли он огонь под своим чайником? Вспомнил, что точно повернул ручку конфорки, и со спокойной душой проследовал за Светланой Александровной на кухню, где Макс уже что-то жевал, стоя перед распахнутой дверцей холодильника.

Они сидели за столом, пили чай в прикуску с тем, что только могла собрать Светлана Александровна из еды для голодного сына, и делились своими впечатлениями о вчерашнем вечере, ночи и сегодняшнем утре. Излагать подробности этой беседы нет никакого смысла, потому что мой внимательный читатель и сам может в общих чертах представить себе этот разговор. А я лучше предложу ему заглянуть в другие квартиры, стоящего на отшибе дома, да, к тому же ещё, окутанного таким невероятным туманом.

Второй спаренный, согласно щадящему графику, выходной день начинался для Маргариты Николаевны Потёмкиной обыденно и привычно. Она проснулась без будильника и минут десять лежала укрытая одеялом, без движения и с закрытыми глазами. Я бы не осмелился сравнить её со спящей красавицей, потому что в целом обстановка и атмосфера в комнате не располагала ни к каким надеждам на счастливый конец. Скорее, на ум приходит хрустальная ваза в мягкой подарочной упаковке, хотя и эта ассоциация не слишком сочетается с Маргаритой, – уж больно она праздничная. А если оставить в покое аллегории и обратиться к удручающей реальности, то неподвижная Маргарита Николаевна, на самом деле, осторожно, как бы заглядывая в себя, пыталась понять и оценить, в каком состоянии находится её организм. Она лежала и боялась даже пошевелиться, потому что знала, что любое движение подогреет внутренние болезненные ощущения до ноющей боли.

Открыв глаза, Маргарита ещё с минуту полежала в кровати, но всё-таки с трудом поднялась, набросила на себя мрачный зелёный плед в горчичную клетку и превратилась в хрупкую старушку. На кухне она приняла положенную порцию лекарств, подошла к окну и ничего за ним не увидела. Тогда она прильнула к стеклу, как и вчера вечером, и посмотрела вниз. Скупое изумление выразилось только лёгким взлётом бровей и дернувшимися в стороны уголками губ на лице Маргариты Николаевны. Туман, конечно, её взволновал, но настолько, что у Потёмкиной взыграла только пессимистичная философия. «Так и должно быть в этом скучном бездушном мире, – рассуждала она. – Только белое и чёрное, и больше никаких цветных иллюзий. Так будет честно. А я уже обожаю эту белизну. Зачем мне этот осточертевший пейзаж за окном? Лес, убогая кривая беседка, нужная только этим двум алкоголикам, распивающим по пятницам в ней пиво. Эти бельевые верёвки мне ужасно надоели; висят, как струны исполинской заброшенной гитары. Да, ещё эта тётка вчера развесила на них свои наволочки с простынями. Куда уж лучше этот содовый раствор. И желательно, чтобы ночь была полной противоположностью этого утра, – чёрной как уголь без единого огонька и звуков. А то вчера устроили здесь кавардак. Хотя мне понравилось, как этот паренёк из первого подъезда уклонялся от выпадов какого-то тучного милиционера. Прямо, герой какой-то. Жалко, что его всё-таки забрали».

Маргарита Николаевна прислонила к окну бледные почти прозрачные ладони, и продолжительно подула между ними на стекло, и тут же отскочила от окна. Случилось что-то невероятное; стекло в том месте, где она дула, на её глазах покрылось сверкающей ледяной коркой. Маргарита уже и не помнит, когда её сердце билось с такой частотой.

– Что за ерунда?! – невольно вскрикнула она, всматриваясь в ледяной узор.

Испуг у Потёмкиной никуда не делся, просто он ушёл на второй план, задвинутый интересом и любопытством. Маргарита снова шагнула к окну и поскребла ногтем по стеклу, но, к её огромному удивлению, иней был по другую сторону стекла.

– Этого не может быть. Так, не бывает, – в ужасе прошептала она и вновь отпрянула от окна, но на этот раз уже дальше.

Никакого объяснения такому загадочному природному явлению у неё не было, но в душу и в сознание прониклось какое-то беспокойное для неё заверение, что кто-то пытается с ней поиграть таким необычным образом, – там, снаружи. Маргарита опять осторожно вернулась к окну, но второй раз касаться стекла она побоялась, а серебристый островок начал таять, и вниз по стеклу поползли капли. Когда ледяные следы её, якобы, дыхания совсем исчезли, а на нижней раме образовалась маленькая лужица, на лице Маргариты Николаевны появилась непроизвольная, но очень милая улыбка. Произошло какое-то маленькое чудо, и ей захотелось рассказать о нём кому-нибудь прямо сейчас. Но кому? В телефоне у неё были номера только коллег по библиотеке, и пара старых номеров ещё по работе в школе. Кому-нибудь из них позвонить? От этой мысли у неё мгновенно пропало всякое желание с кем-либо делиться увиденным. О соседях Потёмкина в тот момент даже не подумала. «И вообще, чего это я так «подскочила» кому-то звонить, – ругала она себя. – Хорошо, что так быстро прошло это наваждение. И что бы я сказала? «Представляете! У меня в сентябре за окном появился лёд от моего дыхания». Бред какой-то. Меня бы совсем за ненормальную принимать стали бы».

И вдруг, Маргарите показалось, что белая пелена за окном колыхнулась, будто снизу её потревожило какое-то большое существо. Она в страхе задёрнула штору, попятилась к двери и включила свет. Тревожное предчувствие надвигающейся беды, которое её преследовало последнее время, усилилось; оно как будто подсказывало, что опасность приблизилась, и она находится уже в этом тумане. Чтобы избавиться от скверных мыслей, Маргарита прошла в комнату и взяла в руку пульт от телевизора. С красной кнопки телевизор включился, но ничего кроме серой мерцающей ряби экран не выдавал. Перепробовав пальчиком все кнопки, Потёмкина поняла, что с телевизором что-то не так. Утро становилось гадким. Страх сменился гневным раздражением, потому что теперь ей предстояло мучаться выбором: вызывать мастера или покупать новый телевизор.

В связи с почтенным возрастом, режим сна у бабы Пани нарушен давно. Иногда она могла проспать всю ночь, и случалось, что после этого, ещё и днём покемарит. А бывали и бессонные ночи, когда, почувствовав позывы дремоты, она ложилась в кровать, но примерно через час просыпалась и больше не могла заснуть. В такие ночи пожилая женщина мучилась и в душе проклинала темноту за окном, поскольку принимала её за тюремщицу, которая издевательски следила за тем, чтобы несчастная узница как положено отбывала своё наказание. Но надо признаться, что такая бессонница посещала бабу Паню не часто, иначе она бы точно упросила Людку Добротову привезти из больницы какое-нибудь снотворное средство.

Сейчас я объясню почему бессонная ночь была для старушки такой мукой. Представьте себе, что вы ждёте показа в кинотеатре, или дома по телевизору премьеры фильма, анонс которого был очень уж интригующим, а вам объявляют, что по какой-то причине показ откладывается. Можно не сомневаться, что ваш предвкушающий наслаждение настрой сам выберет нужную форму для раздражения и возмущения. Вот и про бабу Паню следует сказать, что свои сны каждый раз она ждала с предвкушением, как некое послание с небес. Иногда сны повторялись вплоть до мелких деталей, как под копирку, но повторы только умиляли пожилую женщину и укрепляли её веру в загробную жизнь. Могли меняться краски, обстановка, но суть этих снов всегда оставалась неизменной: Паня всё время провожает куда-то своего сына Ивана. То он в военной форме заскакивает на подножку грузовика и кричит ей трогательные обещания, то в рабочем костюме электрика он заходит в вагон поезда и из тамбура поспешно рассказывает какая прекрасная жизнь их ожидает в ближайшем будущем. Бывали и очень короткие сны, но не по времени (а учёные вообще считают, что сон длится несколько секунд), а по смыслу, где например: Иван просто машет ей рукой во дворе, а потом, скрывается за углом дома. И, разумеется, при пробуждении вместе с радостью появляется и печальный осадок на душе у бабы Пани, и она отдала бы всё, что у неё есть, за один единственный маленький сон, в котором бы она не провожала, а встречала своего Ваню.

Находясь в трепетном волнении от очередного такого сна, баба Паня уже давно была на ногах. Она успела поделать что-то на кухне, закрепила нитками разболтавшиеся пуговицы на своём любимом полупальто из тёмно-синего драпа и слышала, как поспешно выходил из подъезда Валентин. «На работу, что ли опаздывает», – подумала она.

Потом баба Паня сварила себе в крохотной кастрюльке пшённую кашу, поставила её на специальную дощечку, которая всегда находилась на круглом столике и уже было приступила к завтраку, как услышала за окном какие-то крики. Затем кто-то громко и монотонно читал стих.

– Что ещё за концерт, – пробурчала старушка, отложила ложку и подошла к окну.

Разумеется, разглядеть что-либо она не смогла. Но Баба Паня повидала в своей жизни много туманов, отчего не особенно удивилась и этому, хотя он и показался ей каким-то слишком уж суровым.

Неуместная поэзия закончилась, и послышались радостные мужские голоса. Сквозь закрытое окно они доносились до бабы Пани как-то не реально, словно голоса летели не издалека, а сквозь время из далёкого прошлого. Это странное ощущение её взволновало, и она отошла чуть в сторону от окна, пытаясь понять, что же с ней происходит. Она не спала, но обстановка очень напоминала сон. За окном послышался знакомый смех, потом шорох, за ним невнятное бормотание. Вовсе не испуганная, а чего-то ожидающая, баба Паня взглянула сбоку на окно, и будто заметила в белом мареве тень, а потом на жестяном наружном подоконнике появилась мужская рука с красивыми длинными пальцами. Кисть задержалась на секунду на ржавой поверхности и скользнула в сторону. Это видение не шокировало старушку, а наоборот: заставило её действовать, и немедленно. Опрокинутый стул обиженно ударился спинкой о линолеум, а баба Паня уже спешила в комнату за драповым полупальто, чтобы хоть немного выглядеть нарядной. Но она не сразу смогла его разглядеть на кровати, потому что перед её глазами световой завесой стояли два ярких белых прямоугольника, отпечатавшиеся от кухонного окна.

«Ну, где же оно?! Где же?! Где же?! Там же мой Ванечка вернулся! Ванечка! Ванечка!», – стучало в груди израненное, но не разбитое материнское сердце.

Да, дорогой читатель, оно способно безумно верить и надеяться на чудо вопреки мучительной реальной разлуке, которую учинила смерть. И я бы хотел, что бы вы отнеслись к этому безумию пожилой женщины с уважением. Она научилась жить без сына, по-своему ценит эту одинокую жизнь и не спешит с ней расставаться. Как можно её упрекнуть или, не дай бог, посмеяться над ней за этот сумасшедший порыв: броситься в бездну ради встречи с любимым чадом.

Белые прямоугольники рассеялись перед глазами, и поэтому баба Паня даже прихватила с собой из прихожей платок, пусть и мрачный, но зато с какими-то блёклыми цветочками. Спускаясь по трём ступенькам, она быстро повязала его на голову, распахнула дверь подъезда и остановилась. Перед ней было только густое белое месиво. Справа что-то скрипнуло, и раздался хлопок.

– Ванечка! – негромко крикнула она и, придерживаясь рукой за стену, пошла на звук.

Она дошла до двери первого подъезда, приоткрыла её, и опять позвала сына, но уже более осторожно. Потом ещё раз позвала, но ответа, естественно, не последовало, и только слабый шум доносился из квартиры Зиновьевых. Поняв, что она зря теряет время, и её сын где-то за домом бродит в тумане, баба Паня прикрыла дверь и пошла дальше, не отрывая правую руку от стены дома. Она не спешила, и не ради осторожности, а боялась пропустить своего Ванечку, поэтому постоянно звала его, выкрикивала в туман любимое имя, но не громко, потому что волнительный ком в горле не давал ей свободно использовать голосовые связки. А безжалостный туман проглатывал её зов, и ровным счётом ничего не давал взамен, – ни малейшего звука. Она задержалась у своего кухонного окна, осмотрела ржавый подоконник, словно хотела обнаружить отпечатки пальцев своего сына, а потом ещё какое-то время пыталась докричаться до Ивана, надеясь, что он затерялся где-то поблизости.

Заканчивала она свой обход уже в отчаянии, но и не хотела до конца верить, что всё это ей померещилось, или кто-то над ней так злобно подшутил. Но обида и жалость к себе взяли верх. Старушка прислонилась плечом к двери своего подъезда, склонила повязанную невзрачным платком голову и зарыдала, прикрывая своё морщинистое лицо такими же сморщенными руками.

И хочется отметить одно важное обстоятельство, которое возможно определяет душевную силу этой женщины: плакала она последний раз, только когда хоронила своего сына.

Чтобы придерживаться повествования подробного, мне приходится немножечко перескакивать во времени, поэтому сообщу, что следующее событие происходило через пол часа после того, как огорчённая надеждой баба Паня вернулась в свою комнату. В квартиру номер один не позвонили, а тихонечко постучали в дверь, как раз в самый разгар завтрака. Светлана Александровна вздрогнула и насторожилась. Максим заметил её беспокойство и поспешил успокоить:

– Мам, посмотри какой туман во дворе. Кто это может быть кроме соседей.

– Да, но я как раз о таком недалёком соседе и подумала, – напомнила она Валентину, имея в виду Жмыхова, а сыну пояснила: – Властелин «мигалок» соизволил здесь заночевать.

Осторожный стук в дверь повторился.

– Валентин, я тебя умоляю, посмотри, кто там. Если это он, то пошли его к чёрту, – попросила Светлана Александровна, и тут же избавилась от своих опасений: – Хотя этот кабан так скрестись не будет. Но всё равно, Валь, открой лучше ты.

Когда Егоров пошёл открывать дверь, Зиновьева хитренько заулыбалась, потому что догадывалась, кто мог прийти.

На площадке стояла Мила Добротова и, несмотря на мрачное освещение, Валентин успел разглядеть самое нужное для себя. Его захватила нежная припухлость её лица, интимно намекающая о том, что ещё несколько минут назад Мила спала. Он так же заметил и румянец на щеках, который выдавал лёгкое возбуждение, вызванное желанием Милы немедленно поделиться какой-то новостью. Это желание отражалось и в её восторженных глазах, но правда, этот восторг быстро сменился удивлением и смущением, когда Мила увидела Валентина, которого никак не ожидала здесь застать.

– Доброе утро, Валентин Владимирович, – поздоровалась она и при этом чуть поперхнулась, потому что хоть и старалась, но не смогла скрыть своего удивления. – А Светлана Александровна не спит? – спросила она, не задумавшись из-за растерянности о странности такого вопроса.

Валентин Егоров, конечно, ожидал увидеть именно Милу, когда шёл открывать дверь, но, будучи человеком, по натуре стеснительным, он как увидел её перед собой, так сразу очаровался ею и сам пребывал в лёгкой рассеянности.

– Нет-нет, она уже кормит нас завтраком, – не замечая её оплошности, выдал он в свою очередь свою нелепость.

– Заходи, Милочка. Тебя-то мы всегда рады видеть, – прекратила из кухни Светлана Александровна эту застенчивую неразбериху.

Егоров, по-джентльменски, посторонился, и Мила Алексеевна почти вбежала на кухню с сумбурным сообщением:

– Вы видели, что творится снаружи?! Это ужас какой-то! Я как увидела, вся мурашками покрылась. Стою и глазам своим не верю. Даже шажочек побоялась во двор сделать, а у меня там бельё висит.

Возбужденность Милы, которую заметил Валентин, только подтвердилась в этом восторженном выплеске. Её щёки действительно горели розовыми лепестками, расширенные глаза блестели пугливым восхищением, а пальцы на руках слегка дрожали.

– И я прошу вас этого не делать, – строго сказал Валентин, когда подошёл к ней и, тронув за локоть, как бы пригласил её присесть на свободный свой стул.

Лёгким кивком головы и с признательностью в глазах Добротова благодарила его, устроилась за столом и отвечала на его просьбу:

– Я и рада бы не выходить, но на работу – надо. Хотела бельё собрать, да идти на автобус. А как в таком ужасе передвигаться? – вопросительно посмотрела она на соседей, но поняв, что ответа у них нет, продолжила делиться впечатлениями: – Сначала ничего не поняла. Думала окна закрасили белой краской. Распахнула, чтобы проверить и чуть не задохнулась. Матерь Божья, что это?! Петю будить не стала, он поздно вернулся….

– Я слышала, когда твой извозчик вернулся, – перебила её Светлана Александровна и, загадочно улыбнувшись, добавила: – мой, вон, тоже только утром пришёл.

И только сейчас Мила Алексеевна поняла, что смотрит на Максима, которого вчера вечером увезла милицейская машина. Мысли её перемешались.

– Ой…, – только и сорвалось с её губ радостное изумление.

– Вот тебе и «ой». Всё-таки есть, дорогая моя, на свете справедливость, – сказала Зиновьева и смотрела на Милу так, словно требовала к себе немножечко зависти.

– Максим, а как это? – не переставала Добротова восхищаться таким сюрпризом и удивлялась своему ротозейству.

– Я сказал там, что подполковник облажался, тёть Мил, что он ошибочно принял меня за похитителя его совести и чести, – иронизировал причины своего освобождения Максим. – А как можно украсть то, чего нет? Вот и там со мной согласились и отпустили.

– Ну, довольно, тебе веселиться, – одёрнула его мать. – Мне кажется, ещё ничего не кончилось. Есть у меня предчувствие, что Жмыхов ещё себя проявит.

      Валентин поухаживал за Добротовой; налил в большую чашку чай, положил на всякий случай две ложечки сахара, но размешивать не стал, и поставил чашку перед гостьей. Сам же, как и положено обслуживающему персоналу, отошёл в сторону, постоял недолго за спиной Максима, похлопывая того рукой по плечу, а потом двинул стул и занял место за столом чётко напротив Милы. Светлана Александровна с еле заметной улыбочкой наблюдала за ним, поскольку уже давно замечала, что Валентин, очень даже, не равнодушен к замужней соседке.

– Я так рада за тебя, Максим, – сказала Мила Алексеевна и, повернувшись к Зиновьевой, добавила: – и за вас очень счастлива, Светлана Александровна. Раз отпустили сразу, значит, ничего серьёзного. Значит, этот милиционер и впрямь слишком погорячился.

Мать с сыном поблагодарили её за поздравления и разумные утешения, а Валентин Владимирович возобновил волнующую его тему:

– Мила Алексеевна, вы даже не думайте выходить во двор. Я вам это серьёзно запрещаю. Я сам чуть не заблудился. Сделал несколько шагов и всё, …представляете, потерялся. У меня даже паника случилась. Это не просто туман, это какой-то монстр среди всех испарений.

– А что же делать? – испуганно и печально промолвила Добротова, – Как же быть с работой?

– Какая работа?! – потрясая над столом растопыренными пальцами, эмоционально и даже с небольшим раздражением воскликнул Егоров, – Вы пропадёте! И кому это будет нужно? Вашей работе?

– А если потихонечку? Только по дороге, и …так до трассы? – жалобно предположила Добротова, посматривая на Зиновьеву, как бы в поисках у неё поддержки. Но Светлана Александровна тяжело вздохнула и промолчала.

Мила Алексеевна всегда была человеком очень ответственным и поэтому, даже весомые оправдания казались ей всё равно отговорками, которые не должны препятствовать выполнению её обещаний и обязанностей.

Валентин Егоров понимал, что готов был часами стоять в подъезде, чтобы только не выпустить эту женщину во двор. Но это были бы уже крайние меры, а потому он пытался подобрать нужные слова и выражения, чтобы окончательно разубедить Милу от бестолковой и губительной затеи: – отправляться сегодня на работу. А трудность в выборе убеждения заключалась для Валентина Владимировича в том, что он никак не хотел показаться слишком уж заботливым, что ли; чтобы никто не заметил его искренние и индивидуальные переживания за эту женщину. И уж тем более боялся, что Мила сама заметит это повышенное его беспокойство. Но все эти мучения отражались на лице Валентина, и только бдительная Светлана Александровна могла разглядеть в его глазах отчаянную тревогу, перемешанную с мужской нежностью. Ещё Валентин нервно теребил пальцами скатерть на столе, и Зиновьева, чисто по-женски, чуточку его жалела.

На помощь своему другу и соседу пришёл Максим.

– Тёть Мил, Владимирович хочет сказать, что в этом тумане какие-то паршивцы напустили нервнопаралитический газ или растворили отравляющую известь….

– А ты не бахвалься перед женщинами, герой, – перебил его по-дружески Егоров, но был благодарен Максиму за верное направление. – Ты вспомни, как сам удивился, когда мы вышли к дому не с той стороны, как рассчитывали.

– Абсолютно прав, – указывал Макс пальцем на Владимировича, а сам смотрел на Добротову и продолжал высказывать своё мнение: – Не тот случай, чтобы рисковать собой, дорогая соседка. Кто знает, до каких границ распространился этот туман. А может, он уже и на трассе, что, скорее всего, потому что, я почти там в него и попал. А может, и в самом городе уже. Тогда вообще, чрезвычайное положение объявить должны. И какая при этом работа?

– А может быть, и уже объявили, – выразительно, как-то по-наставнически, поддержал своего молодого друга Егоров и разумно посоветовал: – Надо местный канал включить.

Светлана Александровна небрежно махнула рукой над столом, при этом даже лениво зевнула и сообщила:

– Уже пробовала, ещё до вашего прихода. Телевизор не работает. Что-то с антенной случилось.

Поначалу, эта новость не вызвала ни у кого особого беспокойства, но Мила Алексеевна, ни о чём не подозревая, довела неприятное обстоятельство с телевизором до тревожного повода задуматься.

– А дайте мне тогда кто-нибудь мобильный телефон, – попросила она весёлым голосом, вспомнив ещё одну причину, по которой она спустилась в квартиру Зиновьевых. – Я в больницу позвоню, предупрежу, что меня не будет. А то мой аппарат что-то барахлит.

Нельзя упрекать мнительного и умудрённого жизненным опытом Валентина Егорова за то, что он первым делом стал ощупывать свои карманы, поскольку эта просьба прозвучала от Милы. С сожалением он понял, что телефона он при себе не имел, и кроме разочарования никакие тревожные мысли его не посетили. Зато Максим Зиновьев сразу же среагировал на проблему «барахлящего» телефона соседки.

– Та-а-ак, – протяжно изрёк он, с мрачными мыслями встал из-за стола и ушёл в коридор.

Вскоре оттуда донеслось:

– Мам, а твоя «трубка» где?

– На комоде, – громко ответила Светлана Александровна.

Когда Максим вернулся на кухню, держа перед собой в руках оба телефона, вид у него был, мягко говоря, озадаченный.

– Странно. Очень странно, – произнёс он, скривил губы, и спросил: – Тёть Мил, а ваш телефон, что говорит?

– Ничего, – ответила растерянная Добротова, пожимая плечами, – набираю номер, а там тишина.

Все напряжённо смотрели на Максима и ждали каких-то выводов. Тот задумчиво теребил в руках аппараты, а потом оглядел всех и с нервной усмешкой сказал:

– И эти ничего…. Ни голоса тётки-оператора, ни гудков. Пустышки. С них, похоже, вообще никакой сигнал никуда не идёт.

Над столом зависла тяжёлая тишина, и все четверо, как по команде перевели свои взгляды на окно.

– Я же говорю, в этом тумане что-то не так, – с опаской высказался Валентин Егоров.

Тревога, напряжение и какой-то щиплющий страх наполнили атмосферу кухни. У каждого закружились свои мысли, – волнительные и очень неспокойные.

Например, Максим Зиновьев пытался найти объяснение тому, как насыщенный влагой воздух может препятствовать радиосигналу, и какую ещё можно отыскать возможность связаться с внешним миром. Стационарные разбитые телефонные аппараты он находил когда-то на развалинах станции, но сейчас-то, что толку о них вспоминать. Почтовых голубей ни Владимирович, ни баба Паня не разводят. Конечно, эти фантазии были скомканными и с долей иронии, чтобы хоть как-то заглушить свой испуг, а серьёзным пугающими обстоятельством было то, что прошло уже больше часа, как Максим зашёл в невероятный туман, но тот и не собирался редеть. «Как такое возможно, когда солнце уже поднялось и, наверняка, прогрело воздух?», – размышлял Макс.

Валентин прокручивал в голове свою прогулку в тумане: вспоминал количество шагов, «разворачивал» себя в нужном градусе при поворотах, до встречи с Максом и мысленно рисовал себе схему пройденного пути. Он никак не мог понять: как можно было не наткнуться на беседку, а потом ещё и пройти мимо дома. Для Егорова было бы не плохо остановиться на умозаключении: что виной всему была паника, – психический срыв, из-за которого он не может точно восстановить свой путь, но Валентин Владимирович упорно не хотел в это верить, и убеждал себя, что в его блужданиях не обошлось без мистики. Это убеждение, как бы давало ему право удерживать в пределах дома не только Милу, но и всех соседей. «Нельзя никому выходить во двор, – выдал он себе внутреннее распоряжение, как какой-нибудь главнокомандующий, и тут же подкорректировал свой приказ: – Во всяком случае, без страховки». А вот эта мысль, как светлый лучик, заставила его задуматься в конструктивном направлении. Валентин Владимирович вспомнил, как Максим читал ему в тумане стихотворение, и неплохая у Егорова родилась идея насчёт этой самой страховки.

Когда Мила Алексеевна смотрела на непрозрачное белое окно, мысли и переживания её были разбросаны, но понятны и просты, как у обыкновенной встревоженной женщины: – «Хорошо, что мои мальчики успели разъёхаться перед первым сентября, а то бы, не дай бог, им очутиться в этом безобразии. А как там, в больнице без меня? День отсутствия – это ещё ничего, но два дня… – это уже никуда не годится. Страшно то как! Но Максим с Валентином разберутся и всё починят. А если нет? Может быть, Петя проспится и что-нибудь придумает?», – надеялась она на мужа, но почему-то без всякой пользы, словно подумала о нём просто так, – для проформы.

Вдруг послышалось протяжное хлюпанье. Это Светлана Александровна, видимо, нарочно громко отпила чай из блюдца, чтобы отвлечь всех от окна и от безмолвия. Все трое словно встрепенулись и с испуганным удивлением посмотрели на неё. Зиновьева невозмутимо сделала ещё глоток, равнодушно поглядывая на них, а когда чуть брезгливо отставила от себя блюдце, то с небольшим возмущением спросила:

– Чего вы так уставились на меня? На моём лбу что, хризантема расцвела? Я сейчас жалею только об одном, что не умею заваривать чай, так как заваривает его Мила. Так что, дорогая, завари нам, как ты умеешь. У тебя изумительный чай получается, – попросила она и в виде аванса отблагодарила её добродушной улыбкой.

Добротова очень расторопно, будто извиняясь за забывчивость, приступила к привычному для неё занятию. Егоров, был слегка восхищён и даже одухотворён самообладанием Светланы Александровны, но в силу своей застенчивости, отвёл глаза перед собой на скатерть, чтобы не смущать её и себя своим откровенным взглядом. А Максим по-свойски только усмехнулся и сказал:

– Королева-мать приучает своих подданных к спокойствию. А, правда, – ведь в преждевременной панике нет разума.

– И это хорошие слова, сын мой. Но добавлю, что любая паника безумна, – произнесла она с церковным пафосом и обратилась ко всем: – Вы оглянитесь вокруг себя и задумайтесь о том, что вас окружает. Мы в светлом сухом помещении. Газ, вода, еда – есть. Туалет, слава богу, не на улице. Но главное, что мы вместе. Два человека – это уже сила, а нас – вон сколько. Кстати, надо бы бабу Паню проведать и эту… – призрачную деву со второго этажа.

– Я схожу попозже, – согласился с разумным предложением Валентин, – заодно и свой телефон проверю. А вдруг…, хм, на моём какая защита стоит.

– Ой, а у меня бельё во дворе сохнет, – неожиданно вспомнила Мила Алексеевна.

– Вот-вот, – ободряюще поддержала её Зиновьева, – жизнь-то не останавливается. Ты не представляешь Милочка, как ты этой бестолковой бытовой проблемкой только подтвердила фундаментальность жизненного устоя. Пусть твоё бельишко реет в тумане, как стимул доделать наши незавершённые дела.

– Но я же заняла верёвки, – настаивала Мила, беспечно забыв на мгновение про туман.

Светлана Александровна только посмеялась над этой наивностью, а Валентин Егоров всерьёз обеспокоился тем, что Мила вполне может, вот так безрассудно взять и выскочить за этими несчастными тряпками.

– Во двор, – ни шагу, – сурово обратился он, но не только к Добротовой, но и ко всем, и неожиданно прибавил с какой-то уверенностью: – Я сам всё сделаю.

– Ты, это серьёзно? Пойдёшь собирать бельё? – насмешливо удивился Макс и напомнил: – А где тебя потом искать?

Валентин с отеческой хитринкой взглянул на молодого соседа и спросил:

– У тебя длинная верёвка есть?

Максим заулыбался, приложив ладонь ко лбу и, поглядывал с ироничным упрёком на соседа. «Как же гениально и просто складываются решения в уме у Владимировича, – подумал он. – Нет, я бы, конечно, тоже додумался вскоре, но ведь он, – хитрец, уже давно придумал эту идею. Я же его знаю».

И Максим с улыбкой взял рукой стул и молча пошёл в коридор к антресоли. Когда он вернулся с бухтой тонкого кабеля на плече, и со стулом, то сразу же поинтересовался:

– Владимирович, – гениальная ты наша голова, а может у тебя ещё какие-нибудь идеи есть по поводу нашей блокады?

– Кое-что есть, – ответил со значением Егоров и добавил: – Но об этом после. Сначала бельё, баба Паня, а потом всё остальное.

После волнительной, но безрезультатной прогулки вокруг дома, после рыданий, бабу Паню успокоил сон. Ей неизменно приснился её Ванечка, который проскакал по полю верхом на белой лошади и кричал матери что-то про затаившегося в лесу зверя, которого следует изловить.

А на втором этаже в тринадцатой квартире всё было не так спокойно. Маргарита Николаевна так и не смогла настроить ни одной программы в телевизоре, хотя отыскала инструкцию и действовала по схеме. От досады она захотела запустить пультом прямо в экран, но сдержалась и отшвырнула пластмассовую коробочку на ковёр в угол комнаты. Потом она, взяла с полки первую попавшуюся книгу, но, как это обычно с ней бывает, когда она раздражена или что-то её беспокоит, вникнуть в текст она не смогла. Отложив в сторону книгу, она поднялась с кровати, прошла на кухню и долго смотрела на зашторенное окно. Маргарита подумала: а может быть, с ней произошла банальная галлюцинация из-за бесконечного приёма лекарств? Но проверить-то это было не сложно; на стекле наверняка остались подтёки от неправдоподобного температурного физического явления, однако, с проверкой Потёмкина не спешила. Она боялась, что у неё опять возникнет паразитическое желание поделиться с кем-нибудь этой аномалией.

Маргарита Николаевна зажгла на плите конфорку, поставила чайник и, как это часто с ней бывает: она задумалась о себе, как бы немного со стороны. Она уже редко вспоминала свою работу в школе, считая ту деятельность пусть и полезной для какой-то части учеников, но однообразной и губительной для себя. Дети и подростки напоминали ей глупых птах и о расставании с ними она не жалела. Куда интереснее для неё казалась сейчас работа библиотекаря, где Маргарита Потёмкина, превозмогая своё нетерпимое раздражение к взрослым людям, научилась всё же по-своему с ними общаться. Пускай сухо, в строгих консервативных рамках и, естественно, без всяких эмоций. Сидя за столом и вступая в разговор с посетителями, она старалась придерживаться некоего придуманного ей же самой имиджа: такой равнодушной и безучастной ко всему (даже в выборе книг) женщины почти преклонного возраста (а ведь Маргарите не исполнилось ещё и сорока лет). Она подчёркнуто подкашливала (особенно перед мужчинами), намекая на своё слабое здоровье, никогда не смотрела в глаза, отвечала коротко и ни в коем случае не растягивала гласные. В общем, делала всё, чтобы казаться неинтересной и не давать повода для пошлых заигрываний. И она умудрилась сделать так, что даже пылкие поначалу пенсионеры-читатели постепенно к ней охладели. Потёмкина настолько вошла в эту роль прокажённой старушки, что даже дома, приводя в порядок комнату и кухню (а помещения, в принципе не нуждались в такой частой уборке), забывала снять с себя этот панцирь возрастной дамы и все действия выполняла с кряхтением, с паузами на тяжёлые вздохи. Но когда она просто лежала на кровати, после прочтения нескольких страниц книги или уставшая смотреть очередную пустую мелодраму, в ней просыпалась та пугливая студентка, когда к миру ещё проявлялся боле-мене повышенный интерес. Маргарита Николаевна понимала, что в её случае не плохо бы обратиться к психологу, но какой толк в одном только понимании; у неё были причины не доходить до этого унизительного для неё поступка. Во-первых: психолог ни в коем случае не должен быть мужчиной, а женщине – специалисту в этой области Потёмкина не доверилась бы. Если уж она сама не может в себе разобраться, то успешная, довольная жизнью дамочка ей точно не поможет. Получался замкнутый круг. А во-вторых: Маргарита Николаевна на уровне подсознания не верила и в психологию, как в спасительную для себя науку. Она придерживалась общего мнения, что всё это шарлатанство и выкачивание денег. Так что, случающиеся иногда слабые позывы обратиться к психологу, она гасила в себе именно этим.

А вспомнила Маргарита мимолётно про психологов, опять же таки, в связи с невероятным инеем на стекле. Как мы уже знаем, ей показалось, что кто-то, таким образом, подшучивает над ней, и это напомнило Маргарите институтские насмешки, к которым она сейчас относилась не с такой обидой, как раньше; теперь они виделись ей глуповатыми и даже немного забавными. В данный момент её, наверное, можно было уговорить на сеанс с психологом-мужчиной, если бы он дал хоть маленькую гарантию, что вернёт её в то время, где она могла бы попытаться изменить свою судьбу.

В чайнике было мало воды, и он закипел быстро. Маргарита опустила заварочный пакетик в чашку и наполнила её кипятком. У неё уже закончилось терпение смотреть на зашторенное окно, и она осторожно отклонила в сторону ткань. Следы от стёкших капель на стекле остались, и на нижней раме снаружи присутствовало уже высохшее пятно, но странным было то, что оно, как и подтёки, имело какой-то бледно-розовый цвет, словно растаял не хрустальный лёд, а слабый раствор марганцовки.

Слегка удивлённая, но, проявляя любопытство, она осторожно положила ладони на подоконник и наклонилась к стеклу, чтобы получше разглядеть следы. И вдруг ей захотелось повторить фокус со льдом. Бедная Маргарита набрала в грудь воздух, и уже была готова сделать продолжительный выдох на гладь стекла, как в голове её раздался трескучий противный шёпот: – «Я знал, что ты опять захочешь поиграть».

Маргарита в ужасе отпрянула от окна, закашлялась, схватилась рукой за горло, но продолжала выпученными глазами смотреть на белую дрянь в окне. Вдруг, как и в прошлый раз густая пелена качнулась, и Маргарита бросилась в комнату, где было занавешено окно. С закрытыми глазами она стояла в центре комнаты под включённым абажуром и пыталась прогнать белые пятна, которые плясали перед ней. Потом она услышала слабое шипение и открыла глаза. Шум издавал работающий, но ничего не показывающий телевизор; на экране была чёрно-серая рябь с каким-то неуловимым розовым отливом. Только теперь к Маргарите начали приходить невнятные объяснения по поводу произошедшего только что кошмара. Она вспомнила безрезультатную процедуру настройки каналов и шипящий треск при этом. Разумеется, она связала услышанную фразу с дурацкой техникой, поскольку не разбиралась в ней и посчитала, что та может выдавать какие-то сбои сама по себе.

– Вот, сволочной ящик! Это же надо, так напугать!» – вскричала Маргарита, подошла к розетке и с яростью выдернула шнур.

Но в сознании её всё же оставались какие-то сомнения. Голова от пережитого стресса закружилась, Потёмкина добралась до кровати и рухнула на неё как подкошенная. Потом надвинула рукой на голову подушку и заплакала.

А в это время со скрипом распахнулась дверь первого подъезда и в тумане послышались мужские голоса.

– К дверной ручке, – уверенно предложил Максим Зиновьев.

– Она на соплях держится. Вырвет, – со знанием дела ответил Валентин Егоров, когда они стояли под ветхим подъездным навесом, едва различая друг друга в белом облаке.

– А помнишь кронштейн между подъездами? Его ещё этот, как его…, – вспоминал упорно Максим, щёлкая пальцами, – научный сотрудник, который напротив меня жил…. Нет, имя не вспомню. Но помню, что он целый день эту хреновину монтировал.

Валентин хлопнул Максима по плечу и одобрительно сказал:

– Да, ты тоже – голова. Это как раз то, что нужно. Ноговицын Марк Андреевич – того товарища звали. Ох, и чудной был мужик. Он этот кронштейн для своего велосипеда вкрутил. Привязывал к нему своего стального коня, чтобы не украли.

Они осторожно начали продвигаться к центру дома, придерживаясь руками за фасад.

– А теперь припоминаю, – поддержал воспоминания Макс. – Так всё равно же украли и, по-моему, чуть ли не на следующий день.

– Ну, не на следующий день, а через неделю, – негромко рассмеялся Егоров и, нащупав ботинком выпирающую из стены железяку, рассказывал: – Велосипед хороший был, какой-то скоростной и совсем не дешёвый. Он о нём давно мечтал, чтобы на работу ездить, да плюс к этому, что-то вроде утренней зарядки. Ты знаешь Макс, я не люблю сплетни, но как-то невольно склоняюсь к общему мнению. Почти все жильцы дома тогда были уверены, что это Пётр Добротов «подрезал» этот велосипед. Он поздно ночью в рейс уехал, а утром обнаружилась пропажа. Ну, и ладно об этом, – остановил как бы себя от этой темы Валентин Владимирович, нагнулся и, ощупывая рукой кронштейн, сказал: – Но ты знаешь, как Марк Андреевич его закрепил? О-о, должным образом. Внутри своей квартиры. Просверлил стену насквозь, вставил кронштейн, а в комнате насадил стальную пластину и тракторной гайкой закрутил. Он меня к себе тогда позвал, похвастаться.

– Да, теперь я вспомнил: и про подозрения на Добротика (Максим так часто неуважительно называл за глаза мужа Милы Алексеевны), и этого дядьку хорошо помню. Я его ещё в шутку перед матерью называл: маленький баобаб науки. Такие, как он, все свои приспособления долго и дотошно продумывают, но зачастую настолько увлекаются, что их гениальные изобретения теряют свою суть, – становятся бессмыслицей по отношению к идее, ради которой эти штуки изобретались, – всё же с небольшим ехидством в голосе, заметил Зиновьев.

Егоров привязывал к мощной петле провод и сказал:

– Ты сложно высказался, но я понял, что тебе так же, как и мне жалко велосипед.

– Ну, вообще-то, я, можно сказать, поблагодарил этого Ноговицына за кронштейн, – с иронией возразил Максим и прибавил: – Но и велосипед и Марка Андреевича мне, разумеется, так же жалко.

Валентин сделал надёжный узел, проверил его хорошими рывками, а Максим нашёл другой конец кабеля, обвязал его на поясе Владимировича и так же проверил свою стяжку.

– Буду держать в натяжении, – предупредил Зиновьев, – а ты, если что, кричи, я сразу пойду к тебе по шнуру. Только без шуток и розыгрышей.

– Шутки – это по твоей части, Макс, – серьёзно ответил Валентин, набрал в грудь воздух и, выставив перед собой руку, пошёл в направлении, где должно было висеть бельё.

Максим в очередной раз поразился тому обстоятельству, что с третьим шагом сосед растворился в тумане полностью. В руках скользил шнур и Зиновьев сравнил его с каким-то мощным нервом, который был единым между ним и Владимировичем. Он чувствовал каждый шаг своего друга-соседа, и сейчас эти страховочные действия вызывали у Максима какое-то особенное значение; казалось, что бельё было всего лишь маленьким поводом для начала мероприятия, которое должно раскрыть какую-то тайну. Егоров находился сейчас в более опасном положении, и Максим был в напряжении, переживая за него.

И Валентин Владимирович чувствовал эти его переживания, да, так сильно, что даже крикнул:

– Отпусти немного, а то ты мне все кишки сдавил.

Натяжение чуть ослабло, и Егоров невольно заулыбался. Ему было очень приятно думать о том, что его страхуют надёжные руки и чистое пламенное сердце, готовое в любой момент броситься на помощь. И этот поход в туман, естественно, никак нельзя было сравнить с первой панической вылазкой. Валентин ощущал себя свободно и даже позволил себе опустить руку, не опасаясь налететь на какой-нибудь предмет. Теперь он наслаждался своим пребыванием в этой невероятной непроглядной обстановке, и придумал окружающей его среде занятное определение: «белый ослепительный мрак».

Подобную ситуацию, наверное, можно сравнить с двумя альпинистами, которые поднимаются на вершину горы, а, возможно, эти суровые люди меня и высмеют. И я понимаю, что там, в горах свои трудности: – низкая температура, нехватка воздуха, заснеженная и непредсказуемая зыбкая твердь под ногами или хрупкий лёд, да и мистики своей наверняка хватает с аномальными явлениями, но какая-то духовная составляющая у приведённого примера с нашим случаем, мне кажется, она общая.

Валентин Владимирович остановился, потому что справа он заметил в белизне тёмную вертикальную полосу. Мелко переступая и вытянув руку к этой тени, он стал приближаться к объекту. Как он и предполагал, это оказалась железная труба – первая и ближайшая к дому опора для бельевых верёвок. Валентин крепко схватился за неё одной рукой, а второй начал водить перед собой в поисках белья. Глазами различить белое на белом (а точнее: белое в белом) было невозможно, поэтому он пытался нащупать пальцами ткань и вытягивался одной рукой в глубь, а второй держался за трубу, чтобы не потерять этот драгоценный ориентир. Вскоре Валентину это бестолковое занятие надоело, и он прибегнул к простому разумному способу: потянулся вверх и нащупал сами верёвки. Уцепившись за одну из них, Егоров потихоньку двинулся вперёд, но, сделав три шага, остановился. Свободной рукой он взялся ещё за одну верёвку и с поднятыми руками прошёл ещё пять шагов и встал. Немного растерянный Валентин вспоминал: «Вчера вечером, когда забирали Максима, белые простыни вперемешку с какими-то рубашками висели чётко от одного столба до другого и, по-моему, на всех четырёх линиях». На всякий случай он ещё немного прошёл вперёд, но уже было ясно: никакого белья на верёвках не было.

– Ну, как ты там? Дошёл? – послышался голос Максима.

– Белья нет, – коротко крикнул Валентин через плечо.

– В каком смысле?

– Верёвки пустые.

– Я иду к тебе, – решительно произнёс Зиновьев, и шнур, привязанный к Валентину, ослаб.

– Нет! – быстро и резко остановил он своего молодого товарища. – Не надо, Макс. Нет, так нет. Потом разберёмся. Я лучше сниму пока верёвки, они нам могут пригодиться.

– Да, уж, снимай. Кто теперь за стирку возьмётся? – ответил Максим и натянул опять страховочный провод.

Валентин Владимирович отвязывал и скручивал верёвки, но дело это оказалось не быстрым, тем более в таких-то условиях. Шнур в руках Максима, то натягивался, то ослабевал. Валентин отцепил один конец от последней четвёртой верёвки и уже шёл к другому концу, наматывая «трофей» на руку, как увидел перед собой что-то чёрное, похожее на большую птицу, смутно напоминающую ворону. Птица колыхалось перед ним, и забилась в каких-то судорогах. От испуга Егоров встал, как вкопанный и побоялся к ней приближаться. Размытое в белом тумане чёрное пятно тоже замерло. В это время, Макс подёргал за шнур, а Валентин машинально потянул за верёвку, и чёрное пятно опять слегка вздрогнуло. И только после этого страх улетучился, поскольку Егоров с нервным смешком догадался, что это болталась на верёвке какая-то тряпка. Но очень странным и тревожным было то, что Валентин уже четвёртый раз подходил к этой дальней стойке, когда поочерёдно отвязывал верёвки, а этой тёмной вещица здесь не было, и проглядеть её он никак не мог. Он решил оставить всякие размышления по этому поводу на потом, снял единственную уцелевшую вещь и сунул её за пазуху. Потом отвязал последнюю верёвку и двинулся обратно к дому.

Операция под условным названием: «бельё семьи Добротовых» длилась не долго, и к тому же не принесла нужного результата, но встреча двух мужчин возле серой стены дома была трогательной, словно они давно не виделись, и заметно сняла напряжение с Максима и, конечно же, с Валентина Владимировича. Тот после дружеских объятий глубоко вбирал в себя воздух, и Максим сквозь белую дымку разглядел на его лбу капельки пота.

– Тяжело? – с сочувствием спросил Зиновьев, сматывая в кольца кабель.

– Когда ходишь ещё ничего, но как только начинаешь заниматься физическими упражнениями в этой белой каше, дышать становиться трудно. Одна вода, – ответил Егоров, освобождая себя от поводка.

– Значит, напрасно прогулялся, – подвёл грустный итог Максим.

– Ну, не совсем, – возразил Егоров и бросил на землю четыре мотка верёвки, а после двумя пальцами достал из-за пазухи чёрную тряпку.

– Что за дрянь ты притащил? – прищурился Максим, но уже догадывался, что держал перед собой Владимирович.

Валентин не в силах был скрыть от Макса брезгливость и, поморщив нос, сообщил:

– Это всё что там было.

Зиновьев так же с отвращением чуть отпрянул от «добычи» и с ехидной усмешкой заявил:

– Это же трусы Добротика. Хорошо, что постиранные. Это же надо было так корячиться ради его панталон.

– А верёвки, – напомнил Валентин, небрежно положил мужское нижнее бельё на выпирающий рядом подоконник и сказал: – И чего нам друг перед другом в недомолвки играть. Ты же, как и я, вышел сюда не ради этого белья, которое к тому же ещё и украли. Нам же хочется изучить это сумасшедшее явление. Как пацанам, нам надо полазить, дотронуться, потому что это необычно и интересно.

– Полностью с тобой солидарен, – согласился Максим, и они принялись связывать между собой бельевые верёвки.

Когда Максим добротным узлом крепил дополнительную верёвочную страховку к кабелю, Егоров задался вопросом:

– Так. А теперь, давай прикинем, какой у нас получается метраж.

– Бухта кабеля изначально была пятьдесят метров. Примерно десять я отрезал на проводку в квартире, – закрыв один глаз, подсчитывал Макс, – четыре верёвки, метров по семь, …вот и считай.

– Около семидесяти метров, – задумчиво выдал Валентин.

– Довольно прилично можно отойти от дома. По-моему, даже до леса должно хватить, – заключил молодой партнёр со значением.

– Отойти-то можно, но главное – это надёжный путь к дому, – задумчиво заявил Егоров с не меньшим значением, посмотрел печально на Макса и заговорил как-то нерешительно: – Не хочу ни тебя, ни себя пугать, но у меня, действительно нехорошее предчувствие насчёт этого тумана. Это – какая-то чертовщина, и мне кажется, что она надолго. Ну, не было этих злосчастных трусов на верёвке, Макс. Они появились в самый последний момент, как будто кто-то их нарочно повесил передо мной, выбравшись из тумана. И даже сейчас у меня странное ощущение, что там, в тумане кто-то скрывается. У тебя нет ощущения, какого-то постороннего присутствия? – спросил он, с грустью в глазах всматриваясь в затуманенное белой дымкой лицо Максима.

– Может быть, что-то такое и есть, но я, Владимирович, придерживаюсь философского настроения своей матери: – к чему рвать тельняшку на себе раньше времени, – отвечал Зиновьев, но чувствовалось, что говорит он с долей сомнения. – Ты не подумай, я не сомневаюсь в твоих словах, и эти трусы, действительно, мог кто-то ради шутки подвесить перед тобой. Ведь кто-то же спёр всё бельишко. И пока, как ты видишь, этому можно подобрать объяснение. Остаётся только проверить и убедиться, а уж если… (Максим сделал многозначительную паузу), тогда и думать будем по-другому.

Они аккуратно уложили драгоценное снаряжение у стены под кронштейном и уже желали поскорее зайти в сухой подъезд, но Валентин вспомнил про чёрные трусы. Он протянул за ними к подоконнику руку, но так и застыл с поднятой рукой, вглядываясь в чёрную тряпку, опасаясь к ней прикасаться. На тёмную ткань прилипла какая-то серебристая лента, похожая даже больше на отдыхающую маленькую, блестящую невероятной чешуёй, змейку. Максим заметил оцепенение Владимировича, а так же увидел и то, что вызвало такую реакцию у соседа.

– Постой-ка, дай теперь я перехвачу у тебя инициативу, – протиснулся он между стеной дома и старшим товарищем к чёрным трусам на подоконнике, без стеснения взял их в руки и развернул за поясную резинку перед собой.

Они увидели, что это была не змейка и не лента, а надпись, сделанная, как будто из крохотных льдинок.

– «А они тебе нужны? Подумай хорошенько, Людка», – прочитал Максим и, растерянный больше от формы послания, чем от его содержания, спросил: – А кто такая Людка?

– Мила Алексеевна, – немного отрешённо ответил Егоров, потому что стоял перед этим посланием абсолютно оторопевший.

В отличие от Максима, его поразило всё: и чем была сделана эта надпись, и сам вульгарный вопрос, и нагловатое обращение с неким намёком на угрозу, да ещё это некрасивое, резкое: «Людка». Из здешних обитателей, так её называл только муж, и ещё баба Паня иногда всуе. «Старушка на такой розыгрыш не способна, это точно, – судорожно завертелись в голове Валентина мысли. – Да, она и до верёвок не достаёт, постоянно меня просит её бельё развесить. Пётр? Ночью? На своих трусах писать послание жене, и ещё такого содержания? Бред полнейший. Да, что я о них-то думаю. Ведь, чем написано?! Это же аппарат какой-то специальный нужен».

И приглушённым от волнения голосом, он спросил у Максима:

– А это что…, точно, льдом написано?

Зиновьев осторожно прикоснулся подушечкой большого пальца к крайней букве, приблизил трусы к лицу, принюхался и сказал:

– На ощупь твёрдое, как бисер, но холодное и ничем не пахнет. Наверное, это действительно – лёд.

– Ну, и что скажешь, насчёт этого? – с заметным внутренним раздражением интересовался Егоров. – Как нам проверять? Или уже пора рвать тельняшки?

– Погоди, Владимирович. Ты ждёшь моего мнения: кто бы мог это сделать? – стараясь быть спокойным, уточнил Максим, но не собирался ждать ответа, а рассуждал: – Добротик вряд ли таким рукоделием займётся, и пишет он, наверняка, с ошибками. На пресвятую деву с тринадцатой квартиры я тоже не думаю. С чего бы ей так проникнуться к тёте Миле? А может, мы с тобой чего-то не знаем? Может, у неё тайная страсть какая-то к извозчику Добротову?

– Перестань говорить пошлости, – попросил Валентин, и лицо его при этом болезненно сморщилось.

– Тогда держи эту улику, и пойдём, спросим у разумного человека, – предложил Макс, передал ему трусы, а под разумным человеком, естественно, имел в виду свою мать.

Когда они вошли на кухню, Светлана Александровна сидела за столом одна, потому что Мила Алексеевна по каким-то невыясненным причинам поднялась к себе. Дополняя друг друга, но спокойно и без эмоций, неудачливые сборщики белья рассказали вкратце о происшедшем Зиновьевой, и Валентин Егоров продемонстрировал ей находку. Пожилая женщина надела очки, но не долго изучала надпись, а вот задумалась после этого на более длительное время. Отложив на середину стола очки и постукивая пальчиками по столу, она заговорила умеренно и спокойно:

– Всё это очень странно, если не сказать больше. Я не смогу вам сейчас объяснить…, да и в нюансы своего давнего предчувствия я вас посвящать не буду, но доложу вам одну вещь: я как будто знала, что нечто подобное со мной обязательно должно было случиться. Я имею в виду этот аномальный туман. Не спрашивайте меня о причинах моих убеждений, но эта надпись – его рук дело. Звучит несколько мистически, но что поделаешь, человеческого участия в этом розыгрыше я не вижу. Скорее всего, мы позже узнаем, что к чему, а пока следует отнести это послание по назначению.

Ни сын, ни Егоров явно не ожидали от неё такой речи, а потому оба смотрели на неё какое-то время, словно ошарашенные. Первым пришёл в себя Максим, но задал ей простой и довольно банальный вопрос:

– Мам, ты сейчас серьёзно это сказала?

– Ну, если тебе станет легче, то считай, что я пошутила, – ответила она равнодушным тоном.

– Да, я тебе такую надпись за пол часа изо льда накрошу и к любой тряпке клеем приклею, – не унимался сын.

Она посмотрела на него немного уставшим взглядом и сказала, чуть громче и с плаксивым убеждением в голосе:

– Макс, любимый ты мой, на улице шестнадцать градусов тепла. Ну, не в моих силах тебе что-либо объяснить сейчас.

– Погодите! – озабоченно вступился в разговор Валентин Владимирович. – А ведь надпись действительно начинает таять. Вон, уже подтёки пошли, – развернул он в их сторону причиндалы Петра Добротова.

– Валя, так неси же их отсюда скорее, – почти приказала Светлана Александровна.

– Но она испугается, – вслух подумал Валентин.

– А ты ей не забудь сказать, что остальное бельё свистнули. Это её утешит, – мрачно пошутил Максим, а Валентин, немного замявшись, всё же покинул кухню и поднялся по лестнице на второй этаж, подбирая на ходу фразы, которые он собирался произнести Миле.

Егоров не могу уже слышать, как после его ухода Зиновьева положительно высказалась о нём своему сыну:

– Ах, Владимирович, какой же он всё-таки сентиментальный, но замечательный и чуткий мужчина. Я очень счастлива, Макс, что вы дружны. И почему-то я уверена, что эта идиотская шутка предназначена больше для него, чем для Милы.

Максим словно опомнился от каких-то своих мыслей и сказал:

– Ты до этого наговорила какие-то чудовищные вещи, которые не укладываются у меня в голове. И наговорила ты их, между прочим, с таким же чудовищным спокойствием. Я всегда доверяюсь тебе, но сейчас мне как-то не по себе. Владимирович в мистику ударился, а теперь и ты.

Она смотрела на обеспокоенного своего сына с любящей улыбкой и нежным прищуром.

– А вы хотели, чтобы я охала, ахала и периодически падала в обморок? – иронично высказалась мать. – Ты разве первый день меня знаешь? Я помирать буду, но постараюсь это сделать так тихо, чтобы ты подумал, будто я уснула. Но отходить в мир иной, – это будет моя личная проблема, а сейчас какие-то испытания уготованы нам всем. Да, я внешне выглядела спокойно, но тебе признаюсь, что внутри я вся трясусь, но опять же, не за себя, как ты понимаешь. То, что пришло к нам, ты можешь называть мистикой (указала она рукой на окно), и это короткое обозначение того, что не подвластно человеческому изучению. А мы ведь, как номинальные хозяева планеты, уверены, что знаем почти всё. Но вон, во дворе это самое «почти» сейчас смеётся над нами, и желает наслаждаться нашей беспомощностью. Я тебе уже сказала, что не могу объяснить, но знаю: там за окном та самая мистика, в твоём понимании и, кроме этих трусов, доказательства ещё будут. Ты, уж просто, поверь матери. Когда такое было, чтобы обычный туман стоял почти до полудня и ни на сантиметр не поредел. Или чем там его плотность измеряется? А спокойна я ещё и потому, что ты рядом. С тобой мне ничего не страшно, и я переживу любые катаклизмы. Такое моё состояние можно смело обозвать счастьем, и я хочу, чтобы и ты его тоже испытал в своей жизни.

– Плавно перешла к старой песне о главном, – как бы упрекнул её Максим, но это было больше похоже на его собственное сожаление.

Он подошёл к сидящей за столом матери, положил ладони на её хрупкие плечи, поцеловал у виска седую прядь волос и сказал:

– Ладно, мам. Я принимаю твой мистический настрой, но предупреждаю тебя, что мы всё с тобой переживём, и всё у нас будет замечательно.

– О, дождалась. Наконец-то я вижу фаталиста, – ответила она и обеими руками сжала правую ладонь сына, лежащую на её плече.

А буквально, минутой ранее, Валентин Егоров всё же собрался духом и постучал в дверь квартиры номер пять. Мила открыла почти сразу, словно ожидала его приход, и даже в глазах её присутствовало не удивление, а какое-то лёгкое ожидание дальнейших действий от Валентина.

– Вот, – Егоров развернул перед ней чёрные трусы её мужа и робко добавил: – К сожалению, на верёвках больше ничего не было. Я вам сочувствую.

От этой новости, Добротова почему-то нисколечко не изменилась в лице, а только мельком, как бы машинально, взглянула через своё плечо в тёмную прихожую за спиной и весёлым шёпотом произнесла: – Так и оставили бы их там, Валентин Владимирович. Зачем они мне нужны?

В голове Егорова что-то вспыхнуло от этой последней её фразы, и он почувствовал в себе небывалую рассеянность.

– Но… именно вы должны на это ответить, – подбирал он слова сквозь свои запутанные от волнения мысли. – Это же вам написано…. Ну, вон (указывал он носом на то, что держал в руках), …подумать хорошенько. Мы там внизу ничего не поняли, и поэтому пока не можем вам что-то объяснить.

Улыбку, появившуюся на губах Добротовой, можно было бы оценить как нежную и очаровательную, если бы не смешливые глаза Милы, которые выражали сейчас полное непонимание, совмещённое с лёгким восхищением от услышанной несуразицы.

– Ну, так же, там написано? – просил подтверждения Валентин, кивая опять на злосчастные трусы её мужа, и дух его словно растворялся под её милым, по-детски насмешливым, взглядом.

– Где написано? – спросила Мила Алексеевна, прижав пальчики к губам, чтобы сдержать нечаянный смех.

Она, действительно, с трудом сдерживала себя, чтобы не рассмеяться. И причиной такой накопленной весёлой эмоции была не только околесица, которую выдал ей Валентин Егоров, но и его лицо, выражающее растерянность, виноватость и просьбу о помощи. И случился небольшой парадокс, поскольку именно его лицо в этот момент погасило в Миле смешливый настрой. Она увидела перед собой, пусть и застенчивую, но выразительную ясную молодость в этом мужском лице. От своего нечаянного наблюдения она чуть засмущалась и спросила:

– Валентин Владимирович, я не пойму: вы пришли ко мне с каким-то розыгрышем?

Егоров догадался, что никакой надписи на чёрной ткани уже нет, и почувствовал, как его щёки загорелись стыдливым румянцем. Он бегло попытался вспомнить, что до этого наговорил Миле, и его стыд приобрёл форму какого-то желания: – немедленно самоуничтожиться. Валентин взглянул на трикотажное изделие с той стороны, где должна была находиться ледяная надпись, но ничего кроме мокрого пятна, естественно, не увидел. С необъяснимым упорством он продолжал стоять перед Милой с развёрнутыми чёрными трусами, как будто держал в руках раскрытую книгу на нужной странице, и чувствовал себя низкокачественным идиотом. И чтобы исправить положение, Егоров не придумал ничего лучшего, как пуститься в объяснения:

– Но там точно была надпись. Она была выложена из таких маленьких хрусталиков льда, – волновался он, мысленно ругал себя за это и изо всех сил старался говорить так, чтобы миловидной соседке было понятно: – Светлана Александровна, Максим тому свидетели, и они подтвердят. Дословно было написано следующее: «А нужны ли они тебе?» То есть, вам. Почему я и удивился, когда вы сказали…. А впрочем, это не важно. Ещё там была такая просьба: «Подумай хорошенько…, – цитируя, он по понятной причине запнулся, поскольку не мог произнести грубую форму её имени вслух, и невнятно закончил: – Ну, в общем, ваше имя там было. И вам надо подумать.

Из уважения к такому волнению и беспокойству со стороны соседа, Мила Алексеевна постаралась всем своим видом выразить серьёзность и даже несколько секунд вглядывалась в мокрый подтёк на чёрной ткани, а после тихо сказала, поглаживая пальчиками нижнюю губу:

– Вы успокойтесь, Валентин Владимирович. Мне нет никакого резона вам не верить, но я не понимаю: – что всё это значит? Почему я должна задуматься о Петиных трусах? И интересно: – кто сделал эту надпись?

– По горячим следам мы там внизу подумали, но нормальных вариантов пока не нашли, – с сочувствием объяснился он, и это сочувствие непроизвольно передалось Добротовой, но несколько по другому поводу.

– Вы знаете, Валентин, я не меркантильная и не мелочная, – заговорила она немного расстроенная, – но мне сейчас больше жалко два комплекта постельного белья, рубашки и мой рабочий халат. И мне не хочется разбираться в чьей-то глупой шутке.

– Я с вами согласен, Мила. Это, действительно, глупая выходка, – тут же откликнулся он. – И я надеюсь, что пропавшее бельё найдётся, когда туман рассеется. Я уверен, что это не кража, а какое-то продолжение той же шутки.

– Ну, тогда давайте сюда этот бонус, который вы принесли, – с улыбкой сказала она и, наконец-то забрала у него из рук нижнее бельё своего мужа, сделала шаг назад и в проёме двери прибавила чуть игриво: – Подумаю над этим на досуге.

Понимая, что она вот-вот закроет дверь, Валентин Владимирович почувствовал в себе резкие колики некой недосказанности в этой уходящей от него ситуации. Ему захотелось добавить что-то важное; то, что он напрочь упустил в своих сумбурных объяснениях.

– Мила Алексеевна, вы… обязательно спускайтесь к Зиновьевым. Пока ваш Пётр отсыпается, вы не должны оставаться одна, – заговорил он порывисто, но понял, что успел выдать бестактность, запнулся и дальше уже изъяснялся спокойнее: – Извините, я хотел сказать, что нам вместе необходимо обсудить обстоятельства, в которых мы оказались. Я сейчас проведаю бабу Паню с Маргаритой Николаевной и тоже присоединюсь к вам. Только, пожалуйста, не вздумайте выходить во двор, – почти умолял он её напоследок.

Мила не помнила уже, когда так бережно беспокоились о ней, тем более представители мужского сословия. Она так же понимала, что это было не примитивное ухаживание со стороны Валентина, а настоящие переживания за неё, хотя и основанные на определённой симпатии к ней. Она смотрела на него: такого растерянного, смущённого, но готового в любой момент броситься ради неё на любой подвиг, что сама засмущалась и, прикрывая дверь, произнесла:

– Валентин, я благодарна вам за заботу, и прошу вас, не переживайте вы так за это несчастное бельё. Не велика потеря. Наживём новое.

Бывает так, что пустяковое словосочетание, сказанное всуе, вонзается булавкой в сознание, и хочется затерзать это высказывание важным уточнением. Вот и Валентину Егорову неосознанно захотелось уточнить по поводу глагола «наживём»: – с кем Мила собиралась это делать. Но, разумеется, природная скромность Валентина Владимировича тут же заклеймила этот мимолётный внутренний порыв в наглость и пошлость.

Он спускался вниз по скрипучим ступенькам и думал о скрывшейся в пятой квартире женщине, как неожиданно услышал щелчок дверного замка. Валентин без труда догадался, чья дверь могла произвести этот противный (в данный момент) стальной звук. Остановившись между этажами, он быстро подумал о том, какая издевательская по своей противоположности встреча сейчас может произойти. «Поскорее сойти вниз и укрыться в квартире Зиновьевых», – возникло первое желание у Валентина, но он его загасил в себе, посчитав, что это слишком трусливое действие для взрослого мужчины.

От стены отделился чёрный щит жмыховской двери, и на площадке появился сам Михаил Анатольевич. Выглядел он не важно в плане одежды, поскольку на нём были только семейные полосатые трусы и мятая светлая майка, но настрой у подполковника был важный, потому что как ещё скрывать болезненные ощущения в организме при посторонних лицах.

Подойдя к оградительным перилам и глядя вниз, красными глазами усталого буйвола, Жмыхов обратился к Егорову:

– Это ты тут с кем-то шептался только что?

– Я, – спокойно подтвердил Валентин и хотел уже дальше спускаться вниз, но Михаил Анатольевич его остановил:

– Ну, погоди. Постой, приятель. Как там тебя…, Василий? Фёдор? Ты извини, я после смерти матушки ваши имена забывать стал. Короче, соседушка, ты мне лучше скажи, что вы с антенной сделали? Почему у меня ничего не показывает?

В этот момент чуть приоткрылась дверь в квартире номер пять, и Валентин успел разглядеть в проёме бледный носик и испуганные глаза Милы Алексеевны. Ещё он успел порадоваться тому, что пока Жмыхов слишком медленно поворачивал свою тяжёлую голову на скрип, дверь успела закрыться. Егоров всей душой сейчас желал, чтобы даже взгляд такого «домашнего» Жмыхова несмел порочить Милу, не говоря уже о гадких выражениях в её адрес, представить которые Валентину было не сложно. Поэтому он улыбнулся закрывшейся двери пятой квартиры и бодро ответил подполковнику:

– Так непогода нынче, вот и не работает телевизор. Небось сами в окно видели. А зовут меня Валентин Владимирович, – представился он.

– Вызовите аварийную службу. Пусть починят всё, что нужно. Между прочим, …не знаю как вы, а я регулярно плачу «коммуналку» за эту халупу, – возмущённо, но популярно объяснил Михаил Анатольевич свою позицию.

Пока Валентин выбирал с чего начать свои объяснения: с того, что он тоже платит или о невозможности прибытия сюда аварийных служб, на весь этот маленький полутёмный подъезд прозвучал голос Максима Зиновьева:

– Ты на эти деньги лучше себе мозги новые купи!

От неожиданности Валентин вздрогнул, поскольку не слышал и не видел, как его молодой друг вышел из своей квартиры. Максим неспешно поднимался по ступенькам к Егорову, улыбчивыми глазами смотрел на него и продолжал обращаться к тому, кто стоял на пролёт выше:

– Старые-то уже никуда не годятся. Мне вчера показалось, что ты даже хотел их вшибить из себя при помощи табельного пистолета, но вот незадача: в кобуре твоей кроме дохлой мухи ничего не оказалось.

Максим договорил, встал рядом с Валентином и триумфально, заложив руки в карманы джинсов, повернулся к Жмыхову.

Выглядывающее из-под майки мясистое пузо подполковника, нервно задёргалось. Нижняя челюсть Михаила Анатольевича безвольно опустилась вниз и повисла, а бычий взгляд сменился взором встревоженного филина. Ему показалось, что он каким-то образом опять добрался до своей кровати и погрузился в кошмарный сон. Жмыхов встряхнул головой, но две мужские фигуры так и остались стоять перед его глазами. «Как такое может быть?! Почему он здесь?!», – судорожно соображал он, и не мог придумать себе разумного объяснения.

– Готовься к размену, господин милицейский слон. Тебя поменяют на коня, так одень хотя бы для приличия свой мундир, что ли.

Возможно, шахматная терминология немного привела Михаила Анатольевича в реальность. Он сделал несколько глубоких вздохов, глухим рычанием прочистил своё пересохшее горло и прохрипел:

– Ты, почему здесь, ублюдок?! Я сейчас позвоню и три года в придачу тебе за побег гарантированы.

Максим с притворным сожалением посмотрел на него, укоризненно покачал головой и сказал:

– Да, обзвонись ты весь, звонарь хренов. А когда надоест, засунь свою «звонилку», …сам знаешь в какое место.

С Михаилом Анатольевичем случилось то же самое, как и вчера вечером: он опять потерялся в пространстве и не понимал, где он находится. Зажмурив глаза, он ожидал прихода обыкновенных пустяковых мыслей, которые могли бы подвести его к реальности. Почему-то вспомнилась жена с дочерью, которые сейчас, наверное, находятся в городской квартире. Каким-то муравейником ему представилось здание управления, в котором передвигались его сослуживцы. А ещё, ему зачем-то привиделся большой настенный календарь, где белые стволы берёзок были осыпаны золотой листвой и напоминали подполковнику, что в России нынче наступила осень.

Когда он открыл глаза, то перед ним внизу предстали уже не две, а три человеческие фигуры. На площадке между этажами появилась ещё и пожилая мамаша этого молодого наглеца, которая вцепилась своему детине в руку и делала безуспешные попытки стащить его вниз.

«Ты забыл, о чём тебя предупредили? Для чего ты это делаешь?» – расслышал Михаил Анатольевич её обращения к сыну.

– Опять с огнём поиграть захотелось? – упрекала Светлана Александровна.

– Какой там, с огнём, мам, – изображал Максим изумление и придерживал на себе её взволнованную руку. – Я играюсь с этим…, как там (вспоминал он, прищурив один глаз) детская передача была…. А! Со свирепым телепузиком. Ему, видите ли, развлекательных программ с утра пораньше не подали. Ну, тогда прояви свою изощрённую фантазию, подполковник, и используй телевизор не по назначению, – добавил Максим, вызывающе вскинув голову к верху.

– Ну, всё, гадёныш, жди опять гостей. Я вижу, тебе нравится быть мазохистом. – со злостью прохрипел сверху Жмыхов, схватившись одной рукой за свою распахнутую дверь. – Не знаю, по какой причине ты здесь, но я это исправлю.

Михаил Анатольевич заметил угрожающее движение воинствующего молодого хама в свою сторону и скрылся в квартире, громко хлопнув дверью.

– И ты считаешь, что надо было всё это устраивать? – спросила Светлана Александровна у сына, успокоившаяся тем, что подполковник дезертировал, но в целом она выглядела расстроенной.

– Надо, мам. Надо, – отвечал ей Максим, находясь ещё, как говорится, на взводе. – Это всего лишь малость того, что он заслуживает за твою бессонную ночь, за вот этот похабный стриптиз на лестничной площадке, …да и вообще, за то, что он просто существует, этот Жмыхов. Конечно, это безбожно, но душа почему-то хочет удавить это паразитическое существо, – обратился он уже к Владимировичу.

– К тому же, обстановка располагает, – поддержал его Егоров, намекая на кромешный туман во дворе.

– Вы не забывайте, мои дорогие рыцари, что у полковника такое же желание, только в отношении вас, – заметила Зиновьева.

Валентин Владимирович оставил мать с сыном в квартире, шутливо попросил Светлану Александровну присмотреть за бунтарём, а сам вышел во двор и по стеночке дома направился в свой подъезд, проведать бабу Паню и Маргариту Николаевну.

Как бы не хотел в душе Валентин Егоров, чтобы мистические проявления, обошли Милу Алексеевну Добротову стороной, но с ней тоже произошло невероятное происшествие.

Когда началась перепалка на лестнице, проснулся её муж Пётр и вышел на кухню. Мила не сдержала нечаянную улыбку, обратив внимание, что на нём были точно такие же чёрные трусы, что принёс Валентин. Когда-то на распродаже, она купила их аж целых пять штук, но на сегодняшний день по каким-то невыясненным причинам нижнее бельё оставалось только в двух экземплярах.

Не переставая зевать, Пётр Добротов открыл холодильник, поводил глазами по полкам и, словно не определившись с едой, в виде альтернативы достал початую бутылку водки. Поставил её на стол и полез в навесной шкаф за стопкой.

– Подогрей чего-нибудь, – приказал он и уселся за стол, массируя пальцами виски.

– Я вчера жарила мясо, но, к сожалению, оно немного подгорело, – оправдывалась Мила, уже привыкшая, что сочувствия от мужа ждать не приходится, и предложила: – Котлеты остались. Будешь?

Пётр глубоко и недовольно вздохнул, встал, опять открыл холодильник и, углубившись в него с головой, говорил:

– Котлеты я и холодными съем, а вот за мясо… даже не знаю, как тебя «благодарить». Не даром мне коллеги высказывают: «Твоя Людка какая-то рыхлая стала». А я им отвечаю, что ты мозгами рыхлая стала. Я не понимаю, что в твоей башке происходит. А где огурцы солёные? Выбросила, что ли?

– Справа на второй полке, – тихо ответила Мила, и губы её задрожали.

Она не сразу поняла, что под коллегами подразумевались его приятели-таксисты, которые иногда заезжали к ним сюда перекусить на скорую руку. Теперь эти труженики дорог невольно казались ей какими-то приглашёнными мужем экспертами, которые оценивали её за тарелку супа.

– Ты, Людка, в самом деле, какая-то расхлябанная становишься, – стоял Пётр перед ней через стол в одних трусах с тарелкой котлет в руке и банкой огурцов.

Ногой Пётр закрыл дверцу холодильника и сел за стол. Мила отвернулась к раковине, чтобы скрыть от него свои глаза, наполненные обидой, и принялась тереть тряпочкой попавшуюся под руку чистую разделочную доску. Она старалась, как можно скорее, отмести от себя такие определения, как «рыхлая» и «расхлябанная», относя эти оскорбления к неосознанной раздражённой выдумке своего мужа, вызванной состоянием похмелья. Но невыносимое: «Людка», было для неё чем-то уже вроде хронического симптома, который бил плетью по её психике. Мила привыкла и знала, что через секунду-другую пройдёт боль и от этого «щелчка», но её угнетали эти многочисленные уколы, потому что они подпитывали в Добротовой безнадёжность и бессилие; укрепляли её положение: – навсегда оставаться для Петра «Людкой».

Один раз (и надо сказать, что это было очень давно), она попросила Петра называть её «Милой», но в ответ получила только пакостный смешок с таким же едким пояснительным вопросиком: «Ты что у меня, корова или коза?». И после этого она уже боялась подходить к нему с такой просьбой. «Нет – так нет» – смиренно успокаивала она себя, но и привыкнуть к неприятному резкому обращению не смогла.

– Я чё, должен вкалывать за мясо, которое даже сожрать не могу? – спросил он немного гневно, наливая водку в рюмку.

– Вчера вечером Максима Зиновьева милиция забирала, а я спустилась вниз и прозевала мясо. Попробую потушить его сегодня в подливе…, – оправдывалась Мила, но Пётр её прервал:

– И чего же тогда не забрали? Это же он там, только что, орал.

– Так, отпустили утром, – делилась она радостью.

Пётр Добротов проглотил содержимое рюмки, как воду, даже не поморщился и не закусил, а потом спросил:

– Погоди. А не Жмыхов ли там, вместе с ним кричал?

Она отложила, наконец, доску в сторону, обтёрла полотенцем руки и рассказывала:

– Максим с этим Жмыховым вчера очень здорово повздорил. Потом приехали солдаты и арестовали Макса, а полковник… (или подполковник?), ну, в общем, он напоследок ударил Максима и остался ночевать здесь. А утром Максим был уже дома. Ты же знаешь, он всё шуточками объясняется, и я так и не поняла, почему его отпустили. Вот они, наверное, и продолжали с этим милиционером выяснять отношения.

– Когда-нибудь этот переросток доиграется. Со Жмыховым лучше не шутить; мигом «закроет», и будет потом, Светка ходить и всем нам тут рыдать и жаловаться, – пророчил Пётр, выпил вторую рюмку, но на этот раз откусил котлету и, захрустев огурцом, интересовался у жены: – А чё ты не задаёшь свой дежурный вопрос: «Ты не увлекаешься ли, Пётр? Ведь завтра на работу».

– Ты что-то придумываешь. Я уже давно тебя не беспокою по этому поводу. Ты сам прекрасно знаешь, когда тебе можно, а когда нельзя, – напомнила она и включила газовую конфорку, потому что муж закурил.

– Правильно. И не спрашивай, – сам скажу, – самодовольно говорил уже захмелевший Пётр: – Казах попросил поменяться с ним сменами, и теперь я два дня отдыхаю. А, между прочим… (нахмурил он брови и перевёл взгляд с откусанного огурца на жену), почему ты не на работе?

– А ты до сих пор не заметил, что у нас за окном творится?! – восхищённо спохватилась Мила и указала полотенцем ему за спину.

Пётр недоверчиво повёл головой назад, застыл на стуле как изваяние, а после осторожно двинулся к окну. Недоумевая, он разглядывал то, что рассмотреть было невозможно.

– М-а-ать честная! А это что, туман такой?! – уточнял он не понятно у кого.

Затушив в стоящей на подоконнике пепельнице окурок, Пётр налил себе очередную порцию водки, выпил, закурил новую сигарету и продолжал вглядываться в белую муть за окном. Миле и хотелось бы в этот момент узнать, о чём он думает, но её семейный опыт подсказывал, что наивный расспрос может вызвать у Петра раздражение. И тогда она просто, как на фон, смотрела на обнажённый, обмякший с возрастом, торс мужа и размышляла: – «А ведь будь Пётр характером помягче, ну, скажем, хотя бы наполовину как Валентин, я бы сейчас, наверное, испытывала наплыв, – нежную опеку блуждающего и, наконец, нашедшего меня счастья. Особенно когда этот невероятный туман замуровал нас в доме. Интересно, чувствует ли Петя что-то сказочное в этой обстановке?».

Мила даже успела получить какое-то наслаждение от приятного направления своих мыслей, как неожиданно возникло ощущение, что она находится на кухне одна; что нет никакого Петра, что обнажённое, и уже не мускулистое, а обвисшее мужское тело на фоне белоснежного окна – это всего лишь её воображение – призрак, возникший перед ней из ниоткуда. Этот облик-мираж был послан ей не из прошлого и не из будущего; он вообще никак не связан был со временем. От этого наваждения Миле стало страшно, она зажмурилась, подняла голову, а когда открыла глаза, то смотрела уже на старый светильник под потолком и, чтобы поскорей избавиться от мимолётного кошмара, заставила себя опять задуматься о счастье. А была ли она, вообще, когда-нибудь счастлива? Мила вспоминала то время, когда ребята были маленькими и выбегали во двор, а она обязательно подходила к окну и хотя бы с минуту смотрела, как они начинали свои искромётные игры. Память быстро прокрутила перед её глазами все царапины и ссадины на шаловливых и заводных ручках с коленками, потом окунула Милу в вечера полные мучений и страданий над домашними заданиями. Так же ей вспомнились некоторые бестолковые «подвиги» её пацанов, и она задалась вопросом: «А могу ли я после этого плакаться, что счастье обошло меня стороной? Ребята превратились в замечательных мужчин, а ведь как я боялась…. Но разве это не счастье: – переживать, страдать, радоваться и не задумываться о том, что жизнь, как оказывается, это не общий водоём, а множество отдельных лужиц. Зачем же, жизнь, ты меня сейчас тыкаешь носом и упорно напоминаешь, что ты имеешь множественное число? Это жестоко».

Мила почувствовала, как опускается в какое-то ненужное уныние, и решила подумать о работе, но тут прозвучал голос Петра.

– Хорошая работа. Ни черта, не видать. А бельё там твоё висит? Я по темноте заметил белые тряпки, – поинтересовался он и загасил сигарету.

– Наше, – равнодушно уточнила она.

– Ну, пусть отбеливается матушкой-природой, чище будет, – пожелал Пётр, налил себе ещё водки и, держа стопку в руках, сказал: – В такой туман Жмыхов никуда не денется. Здесь проторчит какое-то время. Надо будет, чуть позже, зайти поздороваться. Зиновьев сопливый кретин ещё, а потому не знает, что с такими «шишками» нужно поддерживать хорошие отношения, а не гавкать на них щенком безмозглым. Ну, будем, – проглотил он водку, поморщился и сказал: – Пойду, ещё покемарю. Если сам не встану, то к вечеру разбуди, – и ушёл в комнату.

«Да, мне досталось счастье – быть матерью, и это далеко не маленькая благодать», – успокоила себя Мила и открыла форточку, чтобы вышел сигаретный дым.

Как-то не задумываясь, машинально, она выхватила из-за пояса халата, пристроенные там, мужнины трусы и принялась ими подгонять задымленный кухонный воздух к форточке. Только после нескольких взмахов, она обратила внимание, чем она производит проветривание, тихо рассмеялась и небрежно пристроила чёрный аксессуар на раму под открытой форточкой.

Мила продолжала улыбаться, потому что вспомнила Валентина; как он стоял с этими трусами, похожий на растерянного гражданина с табличкой, которому поручили встретить на вокзале какое-то важное лицо (именно такой образ она сейчас ему придумала). Она припомнила несуразицу, которую он говорил, и снова из неё вырвался тихий смешок. Поставив в холодильник тарелку с котлетами, банку с огурцами и водку, Мила подумала о том, что эти две встречи (с Валентином на площадке, и последующая недавняя с Петром) как-то необъяснимо были связаны между собой, но связь эта была неуловима, а точнее, слишком высока, чтобы её понять. Сейчас ей казалось, что мужа специально кто-то разбудил на эти несколько минут только ради неё; словно для контрастного сравнения, чтобы она могла сквозь похмельное равнодушие родного человека ярче прочувствовать нежданную заботу о себе другого мужчины. Это выглядело как некое испытание для Милы, – как не сформулированное до конца условие задачки, но решение этой задачи она почему-то должна выдать в ближайший срок.

Внезапно эти странные её ощущения, похожие на невнятную попытку рассуждать, прервались, потому что она услышала голос, который донёсся издалека в открытую форточку: – «Будем считать, что выбор сделан».

Мила не успела даже подумать: кто это мог произнести, и что эта фраза означала, как чёрные трусы, висящие на раме, прямо на её глазах превратились в ворона. Страшная птица встрепенулась в открытой форточке, сверкнула глазом и, с протяжным карканьем, упорхнула в туман.

Ноги у Милы стали ватными, тут же подкосились, и хорошо, что она успела опереться о спинку стула, иначе бы рухнула на пол. С трудом она села и долго не могла отвести глаз от маленького квадратного проёма в окне. Панические, а потому и неуловимые мысли пчелиным роем закружились в её голове. Однако, полагаясь на свой опыт медицинского работника, Мила всё же пыталась придумать разумное объяснение только что увиденному фокусу, но факт отсутствия на раме трусов разбивал все её невнятные предположения. Она почувствовала, как внутренняя истерика подбирается к рассудку и, наверное, через секунду другую эта паника начала бы дробить её разум, если бы Мила не обратила внимания на новое невероятное явление. Через открытую форточку вниз по стеклу плавно спадал поток белого дыма, уткнулся в подоконник, собрался в небольшой холмик, и множеством струек устремился к полу. Зрелище это было больше пугающим, чем завораживающим, потому Мила бросилась к форточке, ударила по ней рукой и повернула лепесток защёлки. Дымовая лента, тянущаяся от форточки до пола, тут же растворилась, и только капельки воды остались на стекле, да маленькая лужица на подоконнике.

Прижав руку к груди, словно проверяя биение своего сердце и наличие дыхания, Мила Алексеевна отошла от окна, натолкнулась плечом на холодильник и совершенно неосознанно открыла его дверцу. Взглянула на початую бутылку водки, и подумала о ней, как о возможном помогающем в таких случаях средстве. Но, взяв бутылку в руку, она не решилась экспериментировать, посчитав, что только усугубит состояние своей и без того уже раненой психики, и с ожесточением поставила водку на место.

«Как же сложно и хрупко устроено человеческое сознание, – подумала она, снова присев на стул. – Но как быстро оно умеет и восстанавливаться; минута в тишине и спокойствии, а я уже уверена, что трусы стащил этот наглый ворон. И пусть это будет так. Не хочу больше ничего другого придумывать. А голос…? Ну, и что, голос. Вполне даже, возможно, что это Максим крикнул у себя на кухне, а мне послышалось что-то невероятное», – этим и успокоила себя Мила Добротова.

В это время подполковник милиции Михаил Анатольевич Жмыхов, сидя на кровати, с болезненным похмельным упорством пытался разобраться со своим мобильным телефоном. После бессмысленного набирания знакомых и незнакомых номеров, он несколько раз снимал и вставлял обратно аккумулятор, вынимал Sim-карту, тёр её о простыню, пытался размять в пальцах, но никакого результата его действия не приносили. Дисплей в телефоне светился, кнопки издавали пиканье, но сам аппарат молчал.

– Сука, какая! – вслух подумал Михаил Анатольевич, объединив своё послание и телефону, и неуловимому мерзавцу с первого этажа. – Почему эта тварь не работает?! И почему эта молодая подлюка здесь, а не в КПЗ?! Сбежал? Отпустили? Я их всех там разгоню к чёртовой матери. А тебя давно пора выбросить, – обратился он к средству связи, и хотел, уже было запустить телефон в стену, но передумал.

Потом Михаил Анатольевич подумал уже про себя (в смысле: – молча): «Чёрт с ним, что проспал, но ведь машину никак не вызовешь. Эх, Серёжа, Серёжа, что же я вчера-то с тобой не договорился? Да, потому что без бабы приехал сюда, – ответил Жмыхов на свой же вопрос и задался следующим: – Что делать?».

Но в отличие от многострадальных классических вопросов: «Что делать?» или «Быть или не быть?», вопрос Михаила Анатольевича был скорее риторическим, или даже номинальным. Жмыжов чётко знал, что для начала надо выпить пару рюмочек чего-нибудь «оздоровительного», забросить в желудок кое-какую еду и потом пешочком отправляться к трассе. Там он без проблем рассчитывал поймать «попутку» и доехать до города. «Ух, доберусь до управления, – подстёгивал он себя, направившись на кухню. – Разбираться, кто отпустил этого гада, буду потом, а первым делом: приеду сюда с бойцами и лично пристрелю эту бешеную собаку, как при попытке к бегству». Михаил Анатольевич достал из холодильника мясные нарезки в вакуумной упаковке, посмотрел на водку, сморщился и потянулся за лимончиком. Снял с буфета бутылку коньяка, хрустальный бокал, расставил всё на столе, потёр ладони и принялся завтракать.

Желание: – «пристрелить при попытке к бегству», – конечно, было пафосным плодом буйной фантазии подполковника. Бывали в его служебной деятельности моменты, когда он задумывался: «А способен ли он убить человека?», и вопрос этот он ставил перед собой именно в такой формулировке без каких-либо дополнений, типа: «За что?» или «При каких обстоятельствах?». Если представить себя в роли «чистильщика» (а по сути, таковым он себя и считал), то пойти на такую крайность – как убийство, Жмыхову было, вроде бы, легко, тем более, оправдание для совести уже заранее заготовлено. Но это – что касалось теоретической стороны вопроса; играться со своим разумом можно сколько угодно и кроме себя трудно кому-то ещё доставить этим вред, а ведь достоверность ответа требует, чтобы воображение воспроизвело реальную ситуацию. Представить себе, как он спускает курок пистолета, направленного на живое существо, Жмыхов не мог. В своём воображении, он готов был только направлять оружие на жертву и ждать, пока кто-нибудь ему подробно и достоверно не объяснит, какую сволочь он должен пристрелить. Но и, представив себе какого-нибудь маньяка, насильника или убийцу, Михаил Анатольевич всё равно не решался виртуально нажать на курок. Казалось бы: сделай движение пальцем, и пусть пуля разорвёт эту похабную плоть и отправит гнилую душу в ад, но нет. Как не парадоксально, но спасают жертву всё те же теоретические игры разума, которые до этого заочно уже уничтожили стоящего перед дулом пистолета преступника. «Раз он такая мразь, так почему я обязан его казнить? Для этого существуют специальные люди», – приходил каждый раз Жмыхов к одному и тому же выводу.

Но оставим пока запутанную психологию Михаила Анатольевича в покое, по поводу: «убить или не убить», и вернёмся на кухню. Только после второй порции коньяка, обсасывая ломтик лимона, «безформенный» подполковник заметил, что с окном что-то не ладное. Настраивая себя на то, что это может быть какая-нибудь выходка этого молодого агрессивного соседа снизу, Михаил Анатольевич, подошёл к подоконнику и…, мягко говоря, обомлел. На мгновение ему почему-то взбрело на ум, что за окном и есть та самая «белая горячка», о которой все шутят, но в реальности с ней не многие сталкивались. Вот и Жмыхов решил, что на второй день принятия крепких напитков, такая «неприятность» никак не может его посетить, и чтобы убедиться в этом, он осторожно распахнул на себя оконную раму. Убеждение, что это не «белая горячка», пришло к Михаилу Анатольевичу сразу же, но верить в то, что за окном стоял туман, он поначалу отказывался. Поводив перед собой рукой, и видя, как пальцы почти бесследно утопают в густом белом испарении, Жмыхов испуганно, но неторопливо закрыл окно, вернулся за стол, наполнил бокал коньяком и не спешил его опустошить. То, что испытывал подполковник, было не удивлением, а каким-то тяжёлым замешательством. Но удивление он всё же получил, когда взглянул на часы, что висели на стене, и прибор показывал начало первого. Михаил Анатольевич засомневался не только в показании времени, но и вообще, в обстановке, которая сложилась вокруг него. Выпив залпом коньяк, он с закрытыми глазами ждал, когда в голову начнёт проникать ясность, но прошла минута, а Жмыхов почувствовал, что он, наоборот, – готов был провалиться в сон, чем решать: какие действия следует предпринять дальше. Тогда Михаил Анатольевич освежил своё лицо холодной водой из крана и призвал себя успокоиться последовательным размышлением. К этому «ритуалу» он частенько обращался, когда испытывал какое-то недопонимание в сложной ситуации, а сейчас был, чуть ли не самый ярчайший случай. Важным составляющим в таком занятии было поочерёдное восстановление предшествующих событий; с репликами, да и вообще, с любыми мелочами, какие только могли вспомниться, поскольку в мелочах, как правило, и находилось то потерянное звено, без которого невозможно было построить общее понимание.

Михаил Анатольевич прокрутил вчерашний вечер, начиная со встречи с армейским другом, потом вспомнил свою обиду на жену с дочерью и, наконец, конфликт во дворе с последующим задержанием. Всё прошло гладко, где честь и достоинство Михаила Жмыхова были восстановлены, если не считать того, что случилось потом. Этого гадёныша кто-то выпустил и вдобавок ко всему напустили этот непроглядный туман. Никаких нужных зацепок Жмыхов для себя не нашёл в своей цепочке воспоминаний, но ему казалось, что он что-то упустил. В нём засело какое-то странное впечатление: будто вчера перед сном он допивал водку уже не один, а с кем-то. Он, вроде бы, кого-то слушал, а после что-то объяснял, но вспомнить подробности или детали, Михаил Анатольевич не мог, как не старался. Его сознание в тот момент было сродни туману, что сейчас обосновался за окном.

Как не странно, но его успокоительная методика, пусть и не давшая нужного результата, всё-таки подействовала на подполковника ободряюще. Он прошёл в комнату и стал облачаться в милицейский мундир. Нашёл даже без труда свежие носки в ящике и пару носовых платков. На глаза попался мобильный телефон и Жмыхов, взяв его в руку, вспомнил, что он упустил. «Гадёныш язвил что-то про телефон. Мол, я никуда не смогу дозвониться. Значит, связи здесь ни у кого нет, и просить у соседей их телефоны бесполезно», – как бы хвалил себя Михаил Анатольевич за сообразительность, и эта похвала, надо сказать, придала ему уверенности. Он как-то бойко представил себе, что пройти с километр по прямой дорожке, пусть даже в таком тумане, не представляется делом повышенной сложности. Потихонечку, не спеша, он пойдёт к трассе с приятными мыслями о том, как доберётся до города, заскочит в управление и выяснит всё про освобождение молодого соседа с первого этажа. Потом он подготовит нужную почву для повторного задержания и отправится вкусно отобедать в любимое кафе. Ещё по дороге к шоссе Михаил Анатольевич решил набросать несколько тезисов для серьёзного разговора, который он устроит сегодня вечером своим «ненаглядным» девочкам – жене и дочери.

Возбуждённый своими идеями, подполковник совершенно безотчётно принялся прибирался на кухне. Со стола в холодильник он запихивал всё подряд, включая бутылку с коньяком, хрустальный бокал и даже сахарницу. Посмотревшись на себя в большое зеркало, что находилось в прихожей, он остался собой очень довольным, закрыл дверь, как полагается, на ключ и важно спустился по лестнице. Михаил Анатольевич даже не боялся уже встретиться на первом этаже с этим обречённым на длительную «отсидку» соседом, потому что настроил себя на правильный лад: если увидит этого подлеца, то с молчаливым достоинством пройдёт мимо, даже не отреагировав не его «гавканье». Но, к счастью, или к несчастью, никто не вышел на его скрипучий уход, и в подъезде после его шагов восстановилась привычная сиротливая тишина.

Очутившись за входной дверью, Жмыхов лишь на секунду зашёлся духом от невероятной среды, встряхнулся всем телом и совершил с десяток шагов вправо, не отрывая руку от стены дома. Когда он прошёл под зиновьевскими окнами, и рука его соскользнула с твёрдой шершавой поверхности в пустоту (поскольку дом закончился), ему невольно пришлось взять небольшую паузу, чтобы настроить себя на дальнейшее движение уже без опоры. Похлопав ладонью по углу дома, словно прощаясь с ним надолго, Михаил Анатольевич мысленно прочертил путь к трассе, потом, как ныряльщик перед погружением, надышался воздуха и двинулся в непроглядное белое месиво.

Внутреннее возбуждение, которое Жмыхов в себе искусственно взрастил для уверенности, начинало угасать, и подполковник решил подогреть свой настрой песенкой про берёзы. Но петь песню с закрытыми глазами и, тем более, не от души, а ради того, чтобы она просто звучала неизвестно для кого, оказалось занятием жутковатым, и Михаил Анатольевич непроизвольно убавил свой вокал. А вскоре напутанные слова про печальные берёзки и вовсе превратились в тревожное мычание, когда он обратил внимание, что под ногами вместо глинистого грунта была сухая трава, и довольно-таки высокая – по голень.

Жмыхов присел на корточки, схватился рукой за пучок травы и, осторожно отгоняя от себя панику, пытался размышлять разумно. «Так, так, так. Значит, отклонился. Вправо или влево? Слева у нас лес, а справа какая-то разруха. То есть: или я напорюсь на дерево или на кусок бетона. Ну, и всё тогда станет ясненько», – подбодрил он себя, но в душе его всё равно продолжал скапливаться угнетающий испуг.

Поднявшись, но, не разогнувшись в поясе, он сделал в таком неудобном положении несколько шажочков вправо, и остановился, осенённый новой мыслью, которую даже высказал       вслух:

– Нет, нет. Там точно руины, и я в них сейчас только углубляюсь. Лес начинается почти от самой дороги. Он за спиной.

Михаил Анатольевич выпрямился, развернулся чётко на сто восемьдесят градусов и направился прямо, как он считал, к лесу, вглядываясь себе под ноги в скорой надежде наткнуться на грунтовую дорогу.

Но вскоре шаги его совсем измельчились, всё тело стало вялым и, понимая, что он ничего уже не понимает, Жмыхов остановился. Он прошёл приличное расстояние, а его ботинки по-прежнему, вместе с туманом, укрывала жёсткая сухая трава. Подполковник обречённо посмотрел на свой живот, выпирающий из расстёгнутого кителя, потом повёл глазами по сторонам, и белая пустота как будто внушила ему, что он теперь навсегда останется незрячим. От такого кошмарного наваждения Жмыхов даже затрясся и судорожно опять посмотрел на свой живот, ощупывая его руками, как некую драгоценность, которую пока ещё возможно было рассмотреть и потрогать.

– Тело на месте, а значит и сила в нём должна пребывать, – выдал Михаил Анатольевич неожиданно пришедшее к нему заключение, поднял руки к затылку, задрал голову и зачем-то стал искать в непроглядной белизне признаки, указывающие на расположение солнца. Он топтался на месте и, вроде бы, даже разглядел вверху выделяющееся свечение, которое вполне могло быть светилом, но не успел он порадоваться своему предположению, поскольку именно в этот момент, внутри Михаила Анатольевича всё похолодело. Он словно почувствовал, как где-то порвалась какая-то цепь, распахнулась невидимая дверь, и через неё ворвался злобный страх, который впился в него мёртвой хваткой. К своему ужасу, Жмыхов понял, что своим бестолковым поиском солнца, он напрочь сбил в себе и без того слабо определённое местоположение. Теперь он даже не предполагал, в какой стороне проходила трасса, а в какой был дом.

На апогее сильного страха рождается отчаяние, а если хорошенько присмотреться к этому отчаянию, то можно разглядеть и надежду. Не обошла такая маленькая надежда стороной и Михаила Анатольевича. Ощупав подушечками пальцев холодную испарину, выступившую на лбу, он нервной трусцой побежал в произвольном направлении, мечтая на ходу натолкнуться хоть на какой-нибудь предмет. Пусть это будет ствол дерева, остаток кирпичного фундамента или гнилой штакетник; для Жмыхова сейчас это не имело никакой разницы. Он бы посидел возле этого материального предмета, успокоился, вспомнил его и сориентировался бы потом, в какую сторону идти.

Просящему, как говорится, – подают. Хотя, существует поговорка с совершенно противоположным смыслом. Порой хочется думать, что эти доставшиеся нам старинные поговорки – это всего лишь выдержки из какого-то большого общего закона бытия, схожего с какими-нибудь религиями, но противоречивого, как и сама жизнь.

Но вот, мы и подошли, дорогой читатель, к той границе рассказа, за которой я буду описывать уже события, в которых общеизвестные законы (как бы от греха подальше), отходят в сторону. Иней на окне Маргариты Потёмкиной, растаявший в розовую лужицу, чёрные трусы с надписью, превратившиеся потом в ворона, – это только робкие вестники той мистики, которая будет управлять этой округой ближайшие несколько суток. Это моё небольшое отступление можно отнести к вежливому предупреждению и извинению, поскольку дальше, возможно, мне не удастся щепетильно и подробно задерживаться на каких-то мелочах и деталях из-за невероятности происходящего. Заранее порошу прощение, если некоторые эпизоды вам покажутся сумбурными в моём изложении, но такова их динамика. А теперь прошу вас вернуться к «незрячему», несчастному и до смерти напуганному Михаилу Анатольевичу.

Его нервная, отчаянная и слепая пробежка внезапно прервалась. Одновременно с коротким звонким хлопком треснувшего стекла, Жмыхов ощутил болезненный удар в правое колено и, естественно, потеряв равновесие, он упал грудью и лицом на какую-то гладкую холодную поверхность. Сползая вниз по этой белой, сливающейся с туманом, немного покатой поверхности, он успел обрадоваться, поскольку узнал капот своей служебной машины. Сидя на земле, Михаил Анатольевич с удушливым восторгом рассматривал и гладил пальцами серебристую эмблему автомобиля, решётку, бампер и разбитую им фару. Боль в колене была незаметной и попросту растворялась в расцветающем новорождённом сознании Михаила Анатольевича. Из мрачной каши, в которую превратился за последние минуты его разум, словно весенними первоцветами пробивались ростки наивных и даже глуповатых от радости мыслей.

– Серёженька, как же я мог забыть, что всё-таки договорился с тобой о встрече на нашем условленном месте, – произносил подполковник их вслух. – Как же здорово, дорогой ты мой, что ты сумел в таком кошмаре доехать до меня. Дождался. Как знал, как знал. Ну, молодец. Фару мы заменим, …да, не только фару, мы всё, что надо, в нашей машинке поменяем. Скорей, скорей, надо выбираться отсюда Серёженька, – приговаривал Жмыхов, с трудом поднимаясь на ноги, но вдруг услышал противный хруст и почувствовал, что давит подошвами ботинок что-то мелкое и хрупкое. Наклонившись, он осторожно коснулся земли, и в ладонь врезалось множество колючек. Михаил Анатольевич боязливо зачерпнул рукой горсточку этого хрустящего «чего-то» и поднёс к лицу, чтобы рассмотреть. Это оказались маленькие морские ракушки. Но откуда здесь появились эти белые и рыжие лепесточки с мелкими волнистыми рифлёными узорчиками? Такой вопрос сформировался в голове у Жмыхова, но тут же ему показалось, что эти ракушки он уже когда-то видел, и это было очень давно. Он мучительно напряг свою память, и перед глазами представилась картинка, на которой эти ракушки лежат, разложенные на газете. Потом он увидел эту коллекцию, уже уложенную в небольшую картонную коробку, и вспомнил, что в далёком детстве он сам насобирал эти ракушки на берегу моря. Это была его первая и последняя поездка на Черноморское побережье вместе с родителями, но ни города, ни год посещения этого курорта, Михаил Анатольевич вспомнить не смог. В последствии он множество раз отдыхал в компании друзей, с детьми и женой, и не только на морях, но и на океанском побережье, а вот с родителями больше никогда никуда не выезжал.

Сжав ладонь, и всё что в ней находилось, с колючим хрустом в кулак, Жмыхов как бы скомкал в себе эти сентиментальные воспоминания, бросил шелуху себе под ноги и брезгливо потёр руку о форменные брюки. Раздражение было мимолётным, поскольку меньше всего сейчас Михаила Анатольевича волновали какие-то ракушки. Придерживаясь руками за крыло автомобиля, он направился к водительской двери, но, добравшись до бокового стекла, к нему подступило разочарование; за рулём никого не было. Но зато он разглядел, что пассажирское сидение было кем-то занято. Подёргав за ручку, и не открыв дверь, подполковник принялся обходить машину, не отрывая глаз от лобового стекла, за которым находилось какое-то живое существо. От волнения Михаил Анатольевич не мог обратить внимания, что туман каким-то образом немного рассеялся, и сейчас кузов служебного автомобиля просматривался почти целиком, но вопреки этому просвету Жмыхов продолжал продвигаться, прижимаясь к капоту. Уже понимая, что там, в салоне машины находится человек, и чтобы лучше его разглядеть, он навалился к лобовому стеклу и приложил ладони к вискам. В полуметре от него сидела женщина, и она спала (во всяком случае, так он решил, потому что даже думать боялся, что она мертва). Её лицо было вымазано каким-то странным и, возможно, ритуальным макияжем, но, вглядевшись в него внимательнее, Михаил Анатольевич отметил что-то очень знакомое. Через секунду он в ужасе отпрянул от машины, потому что узнал в этой женщине свою жену.

«Что она здесь делает? Почему в таком виде? Где водитель, …хоть какой-нибудь?», – эти вопросы толи вонзались в Михаила Анатольевича, толи наоборот, пытались вырваться из его головы (было непонятно). Но он нашёл в себе мужество (а помогло ему в этом жёсткое напоминание о том, что он муж этой спящей особы) и попытался открыть дверцу. Но и она была закрыта. Тогда он постучал костяшкой пальца по стеклу и громко спросил:

– Ты чего здесь делаешь?

Фигура на сиденье даже не пошелохнулась. Насупившись, Жмыхов разглядывал новую причёску жены, которая формой напоминала ему пирожное безе, только чёрного несъедобного цвета. Вульгарная раскраска её лица что-то напоминала, но он никак не мог вспомнить, что именно. А помогла его памяти всё та же «нахлобучка» на голове супруги. Михаил Анатольевич из картинок в какой-то книге вспомнил, как выглядят японские гейши, да и халатик на жене был соответствующий, весь в ярких ядовитых цветах.

– Я спрашиваю тебя: зачем ты здесь? – повторил он свой вопрос, барабаня рукой по стеклу, и неожиданно услышал ответ:

– Тебя жду.

Жмыхов снова забеспокоился, потому что опять почувствовал, как к нему приближается холодный страх. Его напугало не то, что жена произнесла слова, не открывая свои алые веки, лишь едва шевельнув атласными губами, а сам голос, который донёсся не из закрытой машины, а прозвучал обычно, словно и не существовало никакого стекла между ним и супругой.

На всякий случай, Михаил Анатольевич пальчиком проверил наличие стекла, списал этот слуховой эффект на свою возбуждённость и приказал:

– Открывай дверь.

Но жена продолжала неподвижно сидеть с закрытыми глазами, а Жмыхова посетили довольно-таки спокойные и даже деловые мысли. «В таком тумане не только слуховые галлюцинации могут появиться, – подумал он о голосе, а дальше размышлял уже, как говорится, по делу: – Значит, она уговорила Серёжу привезти её сюда. По понятной причине они заблудились, и Сергей пошёл отыскивать дом. Хорошо бы, конечно, его дождаться, но если через пол часа водителя не будет, я сам как-нибудь поведу машину. Осторожненько. Авось куда-то, да, вырулю. Надеюсь, ключи он оставил в замке зажигания. Но чего эта мымра так вырядилась?! – возмущал его и не давал покоя вопрос, который немедленно хотелось выяснить.

– Дорогая, открой дверь. Там такая кнопочка есть, – попросил он, посчитав, что в самый раз сейчас проявить к жене вежливость.

– Сейчас, потерпи. Запомню сон, который мне приснился, и я к тебе выйду, – опять зашевелились только её губы, и так же внятно прозвучало это обещание.

– Да, на хрена мне надо, чтобы ты выходила! Ты на кнопку нажми и дрыхни себе дальше, – неожиданно вышел из себя Михаил Анатольевич, раздражённый такой вольностью и спокойствием супруги.

– Ну, как же, милый. Выйти мне надо обязательно, – продолжала она протяжно говорить с опущенными алыми веками, сидя в закрытой машине. – Настало время выяснить: нужна я тебе или не нужна? С кем ты дальше поплывёшь по волнам жизни: с путанами или со мной?

– С какими путанами?! Это тебе Серёжа наплёл?! За этим ты сюда приехала?! – орал на неё через стекло разгневанный супруг. – Тогда, выходи. Пойдём, сама проверишь…, под кроватью…, в шкафу пошаришь.

– Конечно, проверю. А ты такой смелый, потому что уверен, что за собой ничего не оставил. А ведь человеческая уверенность – это очень хрупкое и легко растворяющееся понятие, – невозмутимо рассуждала она с закрытыми глазами, вся такая непроницаемая, чем вводила Михаила Анатольевича в глубокое замешательство. – Я, например, точно помню, что перед отъёздом сюда, выключила утюг, и даже перед глазами стоит картинка, как я бросаю на ковёр вынутую из розетки вилку. А сейчас мой внутренний голос, словно издевается надо мной и утверждает, что я вижу только то, что намеривалась сделать. Так, может быть, и ты случайно запер кого-то в квартире, а сейчас думаешь, что она пуста?

– Чего ты мне голову морочишь?! – отстраняя тревогу в душе, терял всякое терпение Жмыхов. – Один я ночевал. Да, и всегда сюда один приезжаю. Твой Серёжа врёт, потому что…, – запнулся он от интересной догадки, прищурился, глядя на жену, и выложил эту догадку с призрением: – Потому что он неравнодушно дышит к тебе. Сознавайся. У вас с ним связь? Кстати, где он? Сейчас я проведу очную ставку, – с ехидным предвкушением пообещал самодовольный Михаил Анатольевич.

– О, как же сложно с тобой разговаривать. Но у меня есть ответы на весь твой бред. Я сейчас тебе всё расскажу, но прошу тебя взамен быть со мной откровенным, иначе я тебя сильно напугаю, – предупредила она супруга, как обычно матери обращаются к проштрафившемуся ребёнку. Михаилу Анатольевичу и хотелось её, как следует, приструнить за это высокомерное поведение, но заинтересованность, которая его накрыла, была выше. А жена сидела в машине так же неподвижно с опущенными яркими веками и говорила: – Мне, как женщине, у которой не было мужика уже два месяца, смешно, горько и противно оправдываться по поводу мифического любовника, …а, вернее, отнекиваться от несуществующего самца. Мифических мужчин, как раз, я научилась придумывать себе сама. И, знаешь, Мишенька, какие же они ласковые и разнообразные, в отличие от тебя. А водителя Сергея ты, вообще, напрасно упомянул. Он от тебя отказался. Неизвестно, чем закончится наша игра, но он больше ни разу никуда тебя не отвезёт. Я приехала сюда с другим человеком, – словно отвечая на немой, но выразительный вопрос в глазах Жмыхова, сказала она. – Это парень лет тридцати, такой высокий, красивый и, мне кажется, чуточку нагловатый. Но такая дерзость очень нравится женщинам; она заставляет настраиваться на что угодно, только не на скуку. С ним бы я окунулась в роман, но….

– Где он?! – перебил её Жмыхов, почти взревев, и готовый разбить стекло служебного автомобиля.

– Молодой человек покинул меня ещё утром, а я с тех пор дожидаюсь тебя, – с убийственным спокойствием ответила полусонная размалёванная супруга.

– Такой холёный, …с голубыми глазами, в джинсах и …длинными пальцами?! – сумбурно расспрашивал возбуждённый Михаил Анатольевич, понимая, о ком идёт речь, но, не понимал: каким образом такое! могло произойти. Ему бы взять паузу, сосредоточиться, и построить привычную в такой ситуации, логическую цепочку, но жена из машины продолжала вещать голосом, который свободно проникал сквозь стекло:

– Именно он. Молодой человек посоветовал мне переговорить с соседями, чтобы узнать у них обо всех твоих «подвигах». Сказал, что ты и вчера вечером что-то несуразное натворил. Будем выводить тебя, Мишенька, на чистую воду.

К Жмыхову опять подбиралось какое-то ужасное беспокойство, но, вспомнив про свой план: – добраться до города, он возрадовался очередной догадкой, посетившей его. «Это же – заговор против меня! Ну, как же! Мотивчик-то – налицо! Любовники пытаются избавиться от помехи. Ух, я – и голова!», – похвалил он себя и принялся подыгрывать жене:

– Значит, тебе необходимо выяснить о каких-то проститутках? Ну, что же, пойдём, разузнаем. Мне даже самому интересно послушать, какие байки вы там про меня сочинили. Вылезай, вылезай, – почти ласково попросил он.

Правая рука, лежащая на цветастом халате жены, слегка вздрогнула и потянулась к дверце. Раздался шуршащий щелчок, и дверь слегка отошла в сторону, создав тёмную щель между ней и крышей автомобиля. Михаил Анатольевич отступил, с противным хрустом давя под ногами ракушки, и трепетно, но всё же с определённым злорадством, ожидал появление супруги.

Над распахнутой дверцей автомобиля она поднялась в полный рост, и Жмыхову показалось, что эта японская гейша будет немного повыше его жены, но он сразу же сделал для себя поправку, что неизвестно ещё какая обувь скрывается под этим праздничным халатом, который спадал до самой земли. Михаил Анатольевич так и не обращал внимания, что туман немного рассеялся, будто бы специальный создав пятачок внутри себя, что бы встреча супругов проходила как можно реальнее, а не на ощупь.

Жмыхов, отступил ещё на пару шагов назад и уже начал мысленный отсчёт до трёх, чтобы рвануться вперёд, отпихнуть жену и ворваться в машину, но преображённая в японку супруга остановила его напевным голосом, заявив:

– А я передумала, Мишенька, идти и проверять твои пакости. Согласись, что это очень глупое занятие: – расспрашивать у посторонних людей о человеке, который стоит прямо перед тобой. Ты назвал такой процесс – очной ставкой, но мне кажется, что он слишком унизителен по отношению к тебе. К чему заморачиваться этим перекрёстным опросом, когда мы сами всё можем выяснить тет-а-тет. Давай вернёмся к обычной искренности, о которой я тебя попросила. Скажи: я тебе нравлюсь?

У Михаила Анатольевича почему-то прошёлся холодный озноб по спине от этого вопроса, но он совладал с собой и в сложившейся ситуации ответил витиевато:

– Я бы обрадовался такому разнообразию, но если бы этот маскарад был приготовлен для меня, а не для этого фраера, которого я засажу скоро вместе с тобой.

– Ну, опять ты о ком угодно готов говорить, только не о себе, – упрекнула его обиженная супруга и обратилась к нему с какой-то повышенной страстью: – Давай, оставим в покое твою ревность. Хотя нет, пусть она присутствует. Ты ведь, наверняка уже позабыл, что находится у меня под халатом? А я тебе сейчас напомню и покажу то, от чего ты отказываешься; что ты в ревности напрасно отдаёшь кому угодно, но только сам не желаешь этим пользоваться. Возьми меня по-новому, и ты узнаешь умопомрачительные тайны, которые ты променял на омерзительные упругие попки, которые способны лишь на миг притупить твой мозг дешёвой фантазией. Я же предлагаю тебе страсть, которая обласкает каждую клеточку твоего тела, разорвёт тебя на молекулы, а потом склеит обратно сладостным нектаром. Страсть, – которая затмит твой разум не на минуты, а навсегда. Страсть, – без которой ты не сможешь дальше жить, как без воздуха….

– Стой! – подгоняемый кошмарным умозаключением, прервал её Михаил Анатольевич. – Это же не ты! Это же не ты говоришь! Ты не умеешь так говорить. Ты же двух слов связать не можешь, а тут целого Шекспира разыгрываешь. Кто ты?! – вскричал он, сжимаясь всем телом, чтобы не впустить в себя нависший над ним страх.

– Я та, которая призывала тебя быть откровенным, но ты вместо этого впадаешь в какую-то забавную истерику, – говорила японская гейша, прикрыв дверцу машины, и всё так же скрывала свои глаза под алыми веками. – Я вижу, что ты даже ни на мгновение не задумался о страсти, но я всё-таки хочу тебе её предоставить. Страсть, – которая сильнее и острее разрывает разум и душу, чем банальное физическое блаженство. Возможно, дорогой, ты и сможешь достойно выстоять, но я, почему-то сомневаюсь. Хочу только тебе заметить, что блаженна та душа, которая искренне не желает столкнуться с кошмаром; и в итоге она с ним и расходится стороной. А как же мне приятно сейчас предоставить тебе то, чего ты до смерти боишься, но как жалкий обыватель жаждешь увидеть.

После этих слов её цветастый халат упал вниз…. Дух, который поддерживал сознание Михаила Анатольевича, покинул его. Под халатом ничего не было. Вообще ничего! В тумане висела только одна голова жены, раскрашенная под японскую гейшу. Но и это было ещё не всё. На размалёванном лице стали плавно подниматься веки, и тут вторая волна ужаса превратила Жмыхова в ледяную статую. Глаз не было, – они отсутствовали. Вместо них зияли пустые чёрные дыры, из которых через секунду потекла густая кровь. Двумя багровыми ручейками она устремилась вниз, и в разбитом разуме Михаила Жмыхова стояла только сюрреалистическая картина: на белом фоне возвышалась какая-то чудовищная театральная маска, посаженная на две тонкие красные пики.

Конечно же, чувство самосохранения, которое Бог вложил человеку, чтобы тот не слишком уж вольготно отличался от животного, заставило Жмыхова пуститься наутёк. Он бежал, не разбираясь, каким образом работают его ноги. Так же он не понимал: закрыты или открыты его глаза, и что он орал или не орал при этом сумасшедшем беге.

В импульсивном нервном состоянии заложены только спринтерские навыки, и поэтому Михаил Анатольевич слишком быстро выдохся и рухну в сухую траву. Он успел заметить, что возле него больше не было этих проклятых ракушек, а потом он закрыл глаза и судорожно оценивал: на месте ли его разум и, если на месте, то в каком состоянии этот разум находится.

Валентин Егоров покинул Зиновьевых, пошёл в свой подъезд, и мне бестактно хочется напомнить, что это случилось за полчаса до того, как похмелившийся беспечный подполковник Жмыхов вышел из дома, а чета Добротовых в эту минуту только начинала свой диалог на кухне. Но что поделаешь, когда подопечных героев много, и события с ними происходят пока индивидуальные. Вот, вставил я это пресловутое – «пока» и, вроде как, подтолкнул вас, мой дорогой читатель, на предварительные размышления. Но не спешите; мы вместе доберёмся до развязки, которая, как известно, объединяет все события.

И так, Валентин Владимирович зашёл в свой подъезд и постучал в дверь бабы Пани. Старушка открыла не сразу, и по её сонному лицу он с сожалением понял, что разбудил бабулю.

– Разбудил? – с извинительной интонацией спросил он.

– Нет, – отмахнулась она от его излишней почтительности, – всё равно вставать собиралась. Проходи.

Они прошли в комнату. Баба Паня присела на застеленную, но помятую кровать, а Валентин расположился на стуле у стола и сразу же поинтересовался:

– Как вы себя чувствуете, баб Пань? Такой туман неприятный сегодня.

Вопрос был, вроде бы простенький и ни к чему не обязывающий (из разряда вежливой заботы), но она поняла, что соседа интересует нечто большее.

– Нормально, Валь. С утра прогулялась вокруг дома, а теперь вот поспала немного после этой прогулки, – специально заинтриговала она Валентина.

– Как прогулялась?! – взволнованно клюнул на эту её провокацию испуганный Егоров. – Я как раз и зашёл сказать, чтобы вы во двор не выходили. Там очень странные вещи творятся. Я…, я просто запрещаю вам, без меня….

– Да, знаю я, что там творится, – перебила она его заботливую, но бесполезную трель. – Там аэрозоль блуждает, которая уничтожает все наши хорошие сны. Я пошла и получила эту дозу. Мне показалась, что мой Ванечка подошёл к окну, а я, как полоумная, побежала ему на встречу. Но там… никого. Потом я заснула, Валя, и ничегошеньки мне не приснилось. А знаешь, такие тёмные провалы без снов со мной редко случаются.

Валентин быстро сообразил, с кем старушка могла перепутать своего сына, и с сочувствием бросился пояснять:

– Это не Иван был, баб Пань! Это мы с Максимом блуждали в тумане и случайно вышли к вашим окнам.

– Ну, теперь-то я и сама знаю. Но, как же явственно, Валечька, мне казалось, что это он, – делилась она своим разочарованием: – Я же понимала, что не во сне гуляю, и я чувствовала…, чувствовала, что он где-то рядом. Ах, тебе не понять, – без сил махнула она рукой.

Валентин всегда с большим уважением и бережным сочувствием относился к этой несчастной женщине, а в эту минуту особенно. Он помнил её молодой и красивой, помнил, как она со смертью Ивана в один день постарела и превратилась в чёрную эмблему вечной скорби. Тогда Валентин впервые через неё прочувствовал, какая это нестерпимая боль – терять родного любимого человека. А когда у Егорова у самого родилась дочь, то подобное горе, – такую потерю! он даже на миг примерить на себя не мог; жуткий ужас охватывал его при малейшей попытке подумать об этом. Поэтому тётя Паня, издевательски несправедливо (поскольку не дождалась внуков) превратившаяся плавно в бабу Паню, была для него некой живой молитвой к небесам, взывающей о том, что родители не должны хоронить своего ребёнка. Так же Валентин преклонялся перед этой женщиной за то, что она вот уже больше тридцати лет пребывания с разбитым сердцем в одиночестве оставалась вполне добродушным и милым человеком. Пусть кто-то и считал её ворчливой, обиженной на весь белый свет старухой, но только не он. Как самый приближённый к ней из всех соседей, он, возможно, единственный знал о её скрытом душевном потенциале и никогда не обижался на неё, даже когда она в грубой форме высказалась однажды по поводу его развода, где хорошенько «прошлась» по нему и по его жене уже заочно.

«А что ждёт меня самого, через десять или двадцать лет, когда я, допустим, начну «подползать» к её возрасту? Смогу ли я в своём одиночестве сохранить какое-то добродушие и порядочность в разуме? А то ведь припрёт тоска, появится звериное раздражение, и разнесусь я на мелкие осколки, как встревоженное осиное гнездо, – с горечью размышлял Егоров и тогда, и сейчас, но опять приходил к одному и тому же выводу: – Надо всегда держать её одиночество за икону, тогда и моё не посмеет даже пискнуть. Здесь и сравнений никаких быть не может; у меня, слава богу, все живы и здоровы. Жены лишился – это по своей дури, но я же не вдовец; я же не оплакиваю её, а, наоборот, надеюсь, что она счастлива. А ради дочери и внучки, которые, пусть и далеко, я, вообще, не имею права «опускаться». Они же приедут к новогодним праздникам, …и потом будут постоянно приезжать ко мне. Как я могу…? И, разве, это не стимул…? О, Боже, ну какое тут может быть сравнение. О чём тут говорить, когда баба Паня сохраняет свою целостность и «несёт» себя Ивану, а я борюсь с малодушием ради живых людей».

– Как у вас с продуктами, баб Пань? – отвлекаясь от своих мыслей, машинально поинтересовался Валентин и, как будто самому себе пояснил свой же вопрос: – Боюсь, что этот туман и до завтра здесь пробудет, а ведь вы в город уже неделю, по-моему, не выезжали.

– Тебе гречки или риса отсыпать? – вставая с дивана, спросила баба Паня, выступая в роли благодетельницы, и собралась куда-то идти, но Валентин, опомнившись и поняв её действия, поспешил остановить бабулю:

– Нет-нет. Я… это…, наоборот, подумал, что вам нужна помочь в продовольствии.

– Да, иди ты… Тоже мне, помогальщик, – с наставнической усмешкой махнула на него рукой старушка, закопошилась в шкафу у стены за кроватью и говорила: – У самого то там, одна холостяцкая сухомятка, небось, и он мне ещё какую-то кулинарию предлагает. Ты лучше скажи, раз на работу не пошёл, какой тебе суп… или каши сварить? Да, и вон, Светке с Людкой забеги скажи, что крупы у меня разной много. Всегда могут перехватить.

По понятным причинам, Валентин не сразу сообразил: кто такие Светка с Людкой. Первая никак не ассоциировалась у него с девушкой, а вторая со вчерашнего вечера прочно обосновалась в его сознании, только как Мила. А когда он понял о ком идёт речь, то слегка поморщился и сказал:

– Баб Пань, никто вас объедать не будет. Я же беспокоюсь….

– А ты не беспокойся, – перебила она его и распахнула дверцу шкафа настежь, демонстрируя свои запасы. – У меня на всех хватит.

Все полки снизу доверху были забиты целлофановыми и бумажными пакетами, заставлены жестяными и стеклянными банками. В общем, комплект провизии поразил воображение Егорова, и он хотел что-то сказать восторженное по этому поводу, мол: «этого хватит на длительный поход небольшой армии», но не успел, потому что баба Паня его опередила:

– Там на кухне у меня почти столько же. А-а…, ещё в коридоре кое-чего есть, – похвасталась она, и не без удовольствия.

Валентин смотрел на закрома с приоткрытым ртом, представил, что ещё где-то есть в полтора раза больше, не удержался и пошутил:

– Вы когда…? Ночью вагоны грабите?

– Не-е, вагоны – это не по моей части. Я, Валечка, птичка маленькая, по зёрнышку в своё гнёздышко таскаю, – с хитринкой в выцветших маслянистых глазах ответила она. – С каждой поездкой в город по два пакетика и какую-нибудь баночку, да, приволоку. А много ль мне надо. Сварю чуток, поклюю, а остальное…, вон, видишь, так и остаётся.

– Так, зачем же лишний раз снова покупать? Здесь и так на две жизни запаса хватит, – удивлялся такому безрассудству и одновременно жалел её Егоров. – Не лучше ли, просто, деньгами откладывать.

– А ты не волнуйся, и гроши у меня отложены. Там и на похороны хватит, и много ещё на что. Я тебе про заначку позже скажу, когда почую, что помирать пора, – немного задорно и как-то заговорщицки сообщила она.

– Во-первых: – помирать вам никак не надо, – строго предупредил её Валентин и уже растерянно спросил, нахмурившись: – А во-вторых: – почему мне…?

– А кому же ещё? – почти возмутилась старушка. – У меня никого нет, кроме тебя. Кто ж меня хоронить будет? Даже не отнекивайся, а то прямо сейчас заставлю тебя расписку писать на то, что исполнишь мою последнюю волю. И пошлю этот документ куда надо, а копию к тебе на дверь прикреплю, да ещё к Светке Зиновьевой, чтобы тебе стыдно было. Ну, хватит дурака валять, – как бы упрашивая, смягчилась она. – Ты мужик порядочный, а кому мне довериться, как не тебе.

Такого разговора Валентин Егоров никак не ожидал и не был к нему готов. А, в общем-то, и не в готовности было дело, потому что к такому подготовиться было нельзя. Он почувствовал, как в нём закручивается какая-то конфронтация между душой и моральными устоями. Своих родителей Валентин похоронил больше десяти лет назад, и он никак не ожидал, что ему вновь придётся переживать и мало-мальски выполнять обязанности сына. А главное: – вправе ли он занимать, хотя бы краешком, место Ивана, который превратился для этой женщины в святого? Быть доброжелательным, отзывчивым соседом – это одно, а быть наследником – эта обречённая для него позиция, накладывает на душу определённые обязательства.

Баба Паня заметила хмурую задумчивость Валентина и поспешила продолжить этот давно заготовленный ею разговор:

– Да не волнуйся ты так, Валечка, мы вместе в город поедем; у меня там проверенный нотариус есть. Я, какие надо, бумаги на тебя оформлю, а заначка…, что на похороны, – это наличные, – они у меня здесь. У меня же книжка есть, а на ней больше …, – и баба Паня тихо озвучила очень неприличную для Егорова сумму.

– Сколько, сколько?! – не поверил ей ошеломлённый Валентин.

– Сколько слышал, – обижено ответила она, – все твои будут.

– Нет, нет и нет! Не губите меня. Как такое возможно?! – недоумевал и хватался за голову он. – Я всего лишь ваш сосед, … а тут целое состояние?!

Да, дорогой читатель, так устроены наши старушки; и не важно: были они рождены до Великой Отечественной войны, во время неё или после. Многие из вас знают, что это у них выработан такой своеобразный иммунитет: – делать при любой возможности запасы на «чёрный день». Этот иммунитет к невзгодам появился у них после далеко не сытного детства, укрепился от не сладкой юности, да и вообще, от не лёгкой жизни. А «чёрный день» у них измеряется не двадцатью четырьмя часами, а годами или, в лучшем случае, сезонами. И в этой заготовительной «религии» наши бабушки уникальны в своей душевности и где-то даже парадоксальны. Они убеждены, что невзгоды, когда понадобится их запас, обязательно придут, но «старая гвардия» верит, что несчастье уже не будет таким суровым, какое досталось им, и поэтому их заготовки превращаются в сумасшедшие излишки. Они это понимают, и защищаются от всяких нападок по этому поводу прописной мудростью: «запас – ношу не тянет». Но давайте задумаемся: для кого они тогда стараются, даже, если они одиноки и не имеют никого из родных, как баба Паня? Ответ очевиден, в котором есть место мнению и скептикам, и оптимистам. Старушки хотят, чтобы потом их помянули добрым словом, и оставляют свои благие накопления тем, кто этим словом их будет вспоминать.

У бабы Пани, действительно, были отложены приличные деньги на похороны – такие, что можно проводить её в загробную жизнь с генеральскими почестями, а также имелась совсем нескромная (для скромной пенсионерки) сумма на счёте. Но мы с вами избежим с вами бестактных подсчётов чужих денег, поскольку за нас это сделал Валентин Владимирович Егоров.

Благодаря своему компактному мышлению складского работника со стажем, он быстренько прикидывал в уме возможность такого богатства пожилой женщины:

«Продукты: крупа с запасом, мясо иногда, молоко, хлеб, …плюс мелочь всякая в виде печенья к чаю, – приблизительно подсчитал Валентин продуктовый месячный набор и округлил его в большую сторону, накинув к нему ещё конфеты, рыбу и всякие специи, и продолжал дальше: – Допустим, раз в месяц что-то из одежды, а то и реже. …У-гу. Плата за квартиру, …у неё субсидии всякие…, ну, наверняка, дешевле, чем у меня, в два раза. На всё на это… – минус пенсия (по случайности, её-то я знаю). …А-га. Разницу умножаем, хотя бы на двадцать лет, то есть…, двести сорок месяцев. Ого! А ведь вполне, возможно! – чуть не воскликнул он вслух, и его ещё больше осенило: – Погоди, погоди. А ведь она… до этого, приблизительно, лет десять ещё работала после смерти Ивана, …там деньги были побольше, чем пенсия, а жизнь была такой же. Вот, чёрт! А я…? Уже сколько холостятствую, а заначка всё та же: в двадцать – двадцать пять тысяч. …Ну, правильно, я же всё отправляю своим девочкам».

Проницательная баба Паня, словно подсмотрела этот подсчёт Валентина и сказала:

– А что мне государству дарить эти деньги? А что это такое – государство? Это те рожи, что заседали раньше на съездах, а теперь бьют друг другу морды в какой-то там думе? Это им достанутся мои деньги? Может, я чего-то и не понимаю, Валечка, но ты мне и не объясняй. Мне твоя рожа по душе (со сладким удовольствием произнесла она), чем эти буржуйские, которые являются лицом этого непонятного государства.

Здесь я позволю себе опять немного отступить, поскольку упоминание о государстве стало стратегически важным ходом со стороны разумной баба Пани. Валентин больше не хотел, как ошпаренный, отнекиваться от этих денег; и он понимал, насколько права в своих, пусть и примитивных, рассуждениях соседка. Валентин имел своё, но очень схожее с её, понятие о государстве; причём семя этого понятия было заложено в него ещё с далёкого детства, ярким событием, в котором он принял главное участие, которое и стало основой его отношения к государству.

Когда-то в детский сад, в который водили маленького Валю Егорова, приехала комиссия, оценивающая работу дошкольного заведения. За день до этого его любимая воспитательница была сама не своя и заметно нервничала. Она не проводила с детьми привычные игры, а заставляла их делать странные вещи: разбила на пары мальчика с девочкой и, как добрая дрессировщица, учила каждую пару, что им надлежало завтра делать. Кто-то возил большую деревянную машинку с куклой в кузове строго по кругу, который воспитательница отчертила мелом. Кто-то из детей сидел рядом с этим кругом на ковре и обводил цветными карандашами на дощечках контуры животных, которых она заранее еле заметно нарисовала простым карандашом. Другие дети бросали друг другу мячик и не должны были баловаться, а обязательно старались послать мяч строго в руки. В общем, шла трудоёмкая репетиция к приезду завтрашней комиссии, и только под вечер воспитательница вспомнила про своего любимца (как он считал) Валю Егорова, который был не задействован и скучал на стульчике возле большого окна. Раскрасневшаяся щеками, в панике она потащила его за руку к большому коробу, в котором были сложены большие деревянные кубики, дощечки, конусы и прочие атрибуты для построек. Валю всегда забирали одним из последних, и они успели отрепетировать строительство замка, который он должен будет, завтра возвести перед важными дядями и тётями.

И вот он перед ними, в буквальном смысле, потому что участок, где он строил свой замок, был возле расставленных в ряд стульев, на которых расположились суровые гости. Он с усердием бегал к коробу за кубиками и дощечками, возводил этаж за этажом, и всё посматривал на грозных взрослых, надеясь, что кто-нибудь из них подойдёт и спросит у него про замок, или посоветует какой конус куда переставить, или просто похвалит его за старания, погладив по голове. Но это были, так сказать, побочные желания, а больше всего Валя хотел, чтобы эти величественные дяди и тёти не ругались потом на его воспитательницу, которая ходила от ребёнка к ребёнку вся как будто праздничная, но очень напряжённая. И когда она подходила к нему, и показательно объясняла, куда он должен поставить очередной кубик, маленький Валя видел, как дрожали её пальцы. От этого он ещё стремительнее нёсся к коробу за новыми материалами; он строил этот замок не для строгой комиссии, не для себя, а ради неё, и его губки шептали: «Потерпите, я сейчас дострою этот дурацкий замок, только не ругайте мою Галину Владимировну. Подождите, уже чуть-чуть осталось, и радуйтесь. Радуйтесь, но только не ругайте её».

Но грубое указание всё-таки прозвучало, и не от людей из комиссии, а из уст его любимой воспитательницы. Когда отлаженные детские выступления закончились, и ребята выстраивались возле окна, одна очкастая тётя с омерзительной улыбочкой одними только глазами указала робкой Галине Владимировне на построенный Валей замок.

«Егоров, а убирать за тобой кто будет?!», – вскрикнула она, разгневанная на полном серьёзе, что даже закашлялась.

Маленький Валя обиделся на неё поначалу и побрёл разбирать своё замок, искренне не понимая, зачем он его, вообще, построил, если даже минуточки никому не дали в него поиграть. Но пока он относил обратно кубики с дощечками, то убеждал себя, что это не она сама накричала на него, что эта злая молчаливая очкастая тётка из комиссии заставила Галину Владимировну повысить на него голос (чего раньше с любимой воспитательницей никогда не случалось). Она почему-то боялась этих важных людей, и этот страх…, нет, не передался Вале, он просто его понимал и после жалел свою воспитательницу. На следующий день он уже сомневался в том, что к ним в садик, вообще, приезжали люди; ему казалось, что это были духи, посланные главным правителем страны, чтобы напугать всех, проверить неизвестно что и кого надо наказать. Словно назло им, он после дневного сна построил точно такой же замок, и уже вместе с другими ребятами они устроили некую осаду этой конструкции, привлекая к своей забаве всевозможные игрушки.

Так виделся этот случай маленькому Вальке, а взрослый Валентин Владимирович, как знамение, взял это запомнившееся происшествие из детства за основу для более детального понимания того, как устроено государство и какое значение оно имеет для него. В целом картинка-то вырисовывалась схожая с той – детской, но Егоров мучался и не знал в какое звено определить воспитательницу Галину Владимировну. В конце концов, он, разумеется, отвёл её от государственной структуры, но и вывел из рядов народа, а возвёл её в ранг некой путеводной звезды-мечты, которая своим светом проникает в сознание и согревает душу такого человека, как он, – выброшенного этим государством на тихие задворки.

Ты опять какой-то опавший, – сделала ему замечание баба Паня. – Я же тебя не на плаху приговариваю. Прошу только похоронить меня рядом с Ванечкой, да, за могилкой нашей ухаживать.

– Да, я… о своём задумался, – встряхнул головой Валентин.

– Знаю, знаю, ты о своих вспомнил, – имела в виду баба Паня его родителей, и он её понял. – Я помню, как ты за ними ухаживал, поэтому и прошу тебя быть моим душеприказчиком. Но я тебе обещаю, что помру быстро, не мучаясь. Я знаю, как это делается без всякого греха. Внутри у каждого человека есть что-то вроде кнопочки. Когда почувствую, что всё…, – пора; бац, и отключусь.

– Ну, что вы всё о смерти говорите, дорогая моя, – повысил немного голос Егоров. – Давайте, пока оставим разговоры про могилки, …да и про деньги тоже. Наверное, я не отвечу вам отказом, но мне надо разобраться с этим в себе. А поухаживаю я за вами, как всегда, и без всяких денег. Ну, вот…, – расстроился Валентин, – поставили вы меня, баб Пань, на какие-то мощные рельсы по этой теме. Потом мы с вами выберем время и всё обсудим. А пока, нам бы этот злосчастный туман пережить всем вместе, а то непонятные дела в нём творятся. Я, как вы знаете, не из разряда бесстрашных, как Максим, например, а сегодня и вовсе струхнул, как полагается…

– Переживём, Валя, – перебила она его с какой-то удивительной уверенностью.

Егоров даже оцепенел слегка и невольно переключился на ещё один заготовленный вопрос, который собирался задать бабуле.

– Вы нашу недотрогу сегодня не видели? – спросил он.

Старушка недовольно фыркнула и небрежно высказалась:

– А то нужна она мне больно, – это приведение ходячее. Тихо у неё всё утро, как в склепе. А впрочем, когда было по-другому?

Баба Паня пообещала Валентину не выходить больше из своей квартиры, а к вечеру он обязался её проведать. После этого Егоров поднялся на свой этаж, проверил рукой свою незакрытую дверь и нерешительно, как бы с опаской, подошёл к двери с циферкой тринадцать. Он робко постучал и прислушался. Никаких звуков не было. Тогда Валентин постучал уже настойчивее, но за дверью продолжала витать тишина. Прохладный испуг скользнул по его шее, ворвался за ворот рубашки и пробежал по груди, а потом по рукам.

– Маргарита Николаевна, вы дома? – пригнувшись, спросил он в замочную скважину и повернул к маленькому отверстию ухо.

Ответа не последовало, а Егоров от тревожных переживаний уже набрался решительности, шлёпал ладонью по двери и громко обращался: – Это я, Валентин, ваш сосед напротив. Не бойтесь. У вас всё в порядке?

За дверью царило упорное молчание, а Валентину очень хотелось верить, что с женщиной за этой дверью ничего страшного не случилось, и он настаивал:

– Маргарита Николаевна, вы можете не открывать дверь, только ответьте, что вы на месте, чтобы я успокоился. Там жуткий туман во дворе, поэтому я всех обхожу, так сказать, дозором.

Только после этого за дверью послышался шорох, а потом приглушённо прозвучала фраза:

– Мне ничего от вас не нужно. Оставьте меня в покое.

Что-то подобное Валентин и ожидал услышать, но всё равно обрадовался её голосу, и это облегчение разбудило в нём какое-то доброжелательное упорство.

– Маргарита Николаевна, так нельзя. Снаружи происходит чёрте что, …творится какая-то необычная и страшная непогода, – объяснял он немного сумбурно. – Мы же соседи, и… вдруг вам понадобиться моя мужская помощь, …или я захочу у вас попросить какую-нибудь книжку, почитать на вечер. Ведь телевизор не работает. Я боюсь, что этот туман может продлиться до завтра. В общем, мы должны как-то вместе держаться.

– Вместе с вами? – послышался вопрос с какой-то брезгливой интонацией, повернулся ключ в замке, и дверь чуть приоткрылась.

Он заметил в узком проёме капризный чёрный локон, свисающий на видимую половинку её бледного лица, и ещё отметил, что белок её глаза был воспалён красными крохотными прожилками, из чего Егоров сделал заключение, что женщина недавно плакала.

– Как видите, это, действительно, я. Спасибо, что открыли, – неловко поблагодарил он соседку с нелепым поклоном, который представлял собой полное утопление шеи в плечах.

Маргарита Николаевна великодушно открыла дверь наполовину. На фоне тёмной прихожей её бледное лицо казалось и вовсе бескровным; наверное, поэтому Валентин и смог разглядеть красные сосудики в её глазах. Укутанная клетчатым пледом, Потёмкина смотрела на него ничуть не ожидающим, а, наоборот, усталым и даже измученным взглядом, словно это он – Егоров её мучил полчаса назад, и теперь вновь пришёл докончить своё дело.

– Я, действительно, просто так к вам постучал, – с застенчивым извинением говорил он. – Хотел узнать, всё ли у вас в порядке. Ничего ли не нужно? Хлеб, там, …сахар, …может быть, спички?

– У меня всё есть, – равнодушно отвечала она больным хрипловатым голосом, – но через неделю закончится один препарат, который мне жизненно необходим. Выходит, что вы мне его принесёте?

Валентин растерянно пожал плечами, но тут же посчитал, что его невнятные раздумья – это какая-то неуместная слабость и доблестно ответил:

– Конечно, достану. Вы только напишите мне его название.

На её губах промелькнуло слабое подобие улыбки, и она сказала:

– Валентин Владимирович, вы мне казались человеком чутким, но не пошлым. Зачем вы, не задумываясь, даёте сейчас обещание, выполнить которое не сможете.

– Ну, почему же…? – задумался он только теперь.

– Причин достаточно. Этот туман не сегодня, так завтра рассеется, и я сама смогу спокойно поехать и купить всё, что мне нужно, – объясняла она высокомерно и утомлённо. – А если эта белая гадость здесь поселилась навечно, вам всё равно не удастся совершить эту безумную глупость, потому что рецепт на это лекарство я вам никогда не отдам. Ваше геройство похоже на какое-то заигрывание, отвлекающее от скуки, которую нагнал на вас этот туман.

– Не скажу, что в этом тумане мне привиделась скука, Маргарита Николаевна, – возражал он чуть обиженно. – Вы, знаете, я не философ, но хочу вам заметить, что причины-то вы назвали, по которым я не смогу доставить вам лекарство, но они блекнут по сравнению с поводом.

– Поводом? – удивилась она.

– Да, поводом, который вы сами же мне дали перед этим, – продолжал он грустновато и расстроенный: – Если дело будет касаться вашей жизни, то я придумаю какой-нибудь способ раздобыть этот препарат в любых условиях и без рецепта. Поверьте, Маргарита Николаевна, в экстремальной ситуации ум находит нужное решение, если душа даёт ему поддержку. Вы, действительно, взволновали меня этим лекарством, и я готов буду его найти, или придумаю каким образом доставить вас до больницы. Я заявляю вам это от чистого сердца, а вы обвиняете меня не известно в чём.

Маргарита смутилась и не смогла скрыть своего волнения. Глаза её забегали по Валентину от головы до ботинок, нижняя губа задрожала, пальцы вцепились в плед, и она вскрикнула:

– Не стройте из себя святошу! Я вам не девочка. Пережила и испытала всякого… побольше вас. И вы меня не переубедите меня в том, что человек способен что-то сделать для другого просто так; ничего не ожидая взамен. Тем более что мы с вами посторонние друг другу люди.

Валентин не ожидал такого нервного срыва от неё и потому как-то замешкался, не зная, что сказать, …как убедить её в своей искренности, когда она так резко заявила, что ни в каких чужих убеждениях не нуждается.

Маргарита заметила смущение соседа и решила, что попала в цель, что раскусила его похотливые намерения, а потому дополнила себя, уже спокойнее и вызывающе:

– Я тоже не философ, но в поводах разбираюсь не хуже вас. Заглянуть вечерком к одинокой женщине и попросить книгу – это пустячок – для вас вроде как зацепочка к чему-то там…, о чём я и думать не желаю. Для меня это повод, извините, с душком. Знайте, дверь я вам больше не открою.

Валентин стоял ошарашенный, но всё же нашёлся для приличного ответа.

– Это ваше право, но хотя бы тогда отзывайтесь за дверью. Это же вас не затруднит и ни к чему не обязывает, – попросил он и добавил: – А насчёт книги, вы не правы. У меня, к сожалению, мало литературы, и вся она уже неоднократно мной прочитана. Я бы не отказался, допустим, от какой-нибудь русской классики. И повод с последствиями…, о котором вы сказали. Это не повод. Возможно, это лишь маленький предлог, чтобы немного пообщаться с вами, когда я буду не брать, а возвращать вам книгу.

– Вы красиво говорите, но ваша правильность настолько приторная, что я сомневаюсь в вашей искренности, – сказала Потёмкина уставшим голосом и снисходительно спросила: – Так вам принести книгу? И какую?

Егоров воспринял это предложение похожее на подачку, как некое снисхождение к нему, но от книги отказался:

– Давайте перенесём это на потом, когда я всё-таки окажу вам хоть какую-то маленькую пользу, и вы поймёте, что она бескорыстная.

– Как хотите, – бросила она, и уже закрывала дверь, но в последний момент остановилась, посмотрела на него с задумчивым интересом и утвердительно произнесла: – И всё же вы из-за скуки постучались ко мне. В доме ведь остались одни бабки, а вашего молодого друга увезла вчера милиция, вот вы и заявились ко мне.

Валентина Владимировича прямо-таки всего покоробило от этого грубого и неуместного выражения: «бабки». Бабу Паню ещё можно было как-то отнести к этой презрительной номинации, поскольку Потёмкина (естественно, что безмолвно), её недолюбливала и встречалась с ней чаще других, живя в одном подъезде. Но как можно отнести интеллигентную, даже немного величественную Светлану Александровну к «бабке», не говоря уже про достаточно молодую ещё Милу, он не понимал. Егоров решил, что какая-то неразборчивая злость правит Маргаритой, вот она и сгребает всех соседок под одну гребёнку. Но разбираться с этим он не стал, а сказал про Максима:

– Моего друга отпустили, и сейчас он находится в доме, вместе со своей матерью – очень прекрасной женщиной.

– Не знаю, стоит ли вам говорить, Валентин Владимирович, но мне абсолютно не хочется со всеми ими даже секунды общаться, – заговорила она, прислонившись виском к дверному косяку, держась обеими руками за дверь. – Для меня вы, как бы исключение, из этой маленькой своры изгнанных людей. Я вижу, что вы несчастны, но вы бахвалитесь этим, тлеете показным благополучием, …какую-то свою уверенность стелите перед ними, а они – просто жалкий сброд. Вы не примите это за высокомерие, потому что я сама – жалкая тварь. Но я такая с самого рождения, …меня «замешали» такой и выбросили в эту помойку жизни, как забракованную заготовку, а они-то сами себя превратили в мусор. Сильные личности, которые стремятся к совершенству, давно съехали отсюда, а этим оставшимся здесь я никогда не поверю, что они в своём ничтожестве могут сохранять, как вы говорите, какую-то бескорыстность. Да, они все пропитаны злорадством, мелкой ненавистью, и не только ко мне, но и друг к другу.

Егоров был шокирован этой короткой исповедью. Он понял, насколько Маргарита была психологически больна. Она совершенно не видела тех, о ком говорила; она видела только себя в этих выдуманных злых образах. Валентин понимал, что возражать ей нужно очень осторожно. «А лучше, вообще не возражать, – подумал он. – Но, нет. Она умна, чтобы играть с ней в поддавки; заметит сразу же, и тогда я превращусь для неё в подлую лицемерную крысу».

– Вы должны, хотя бы изредка, открывать мне дверь, Маргарита Николаевна, – заговорил он, стараясь вытравить из своего голоса любые нотки, напоминающие сострадание. – Я клянусь, что не переступлю порога вашей квартиры, и мы будем, хотя бы понемногу разговаривать, как сейчас, на площадке. Вы затрагиваете интересные темы, и поверьте, мне хочется обсудить их вместе с вами. Простите за мои нагловатые выводы, но мне показалось, что вы также не без интереса со мной сейчас общались.

– Да, вы правы, – согласилась она и, раскрыв пошире дверь, продолжала: – Мне сейчас даже обидно, что вы не постучались ко мне часом ранее, когда на стекле моего окна появился странный лёд. Мне очень хотелось с кем-нибудь поделиться этим явлением, но о вас, извините, я даже не подумала тогда.

– Что за лед?! Расскажите, как всё было, – настаивал возбудившийся вдруг Валентин Владимирович, и по его «вспышке» Потёмкина поняла, что фокусы со льдом были продемонстрированы не только ей одной.

– Я подышала на стекло, а оно замёрзло, …только с другой стороны, – скупясь на эмоции, поделилась она и спросила: – Ваши окна что, тоже замерзали?

– Нет…, – задумался Валентин, представляя себе картинку из короткого её высказывания, и невольно произнёс чепуху: – У нас льдинки были на трусах.

В расширенных глазах Маргариты Николаевны не было ни иронии, ни возмущения; они недоумённо оценивали Егорова, и когда он понял, что сказал чушь, поспешил исправиться:

– …На белье, что мы сняли во дворе, была надпись из такого… крупного в хрусталиках инея.

– У вас есть предположение, кто может так над нами подшучивать? – спросила она с невозмутимым спокойствием.

– Пока нет, – обречённо ответил он.

– А голос вы тоже слышали? – ввела она этим вопросом Валентина в какую-то лёгкую агонию.

– Не…, нет. …Никакого голоса, – неуверенно ответил Егоров, упорно пытаясь вспомнить то, чего точно не было, и поинтересовался: – А что за голос? Что вам сказали?

– Нет, так нет, – махнула она рукой в сторону. – Значит, мне показалось. И не пытайте меня. Я знаю, что вы и без того все здесь держите меня за ненормальную.

– Лично я так никогда не думал, – оправдывался он.

– Ах, зачем вы сейчас врёте?! – внезапно взорвалась Потёмкина. – Вам по природе нельзя этого делать. У вас на лице всё написано.

– Маргарита…, – пытался успокоить её Валентин, но она вскрикнула:

– Оставьте меня! Не лезьте!

И хлопнула дверью.

С минуту Егоров простоял на площадке возле её двери разочарованный тем, что допустил оплошность, и нужный разговор так внезапно прекратился. Он медленно направился к своей квартире, но вдруг развернулся, опять подошёл к её двери и громко произнёс:

– Маргарита Николаевна! Если опять что-нибудь необычное с вами случится, вы обязательно позовите меня. Моя дверь не заперта.

Разумеется, никакого отклика не последовало, и Валентин обратил внимание, как внизу что-то колыхнулось, пискнул предательский скрип, и шёпотом прикрылась дверь. Любопытная баба Паня всё слышала, но это нисколько не смутило Егорова. Он проявил естественное беспокойство о соседке, которая, пусть по-своему и дикарка, но она же остаётся при этом хрупкой, беззащитная и несчастной женщиной. И любопытство бабы Пани он так же считал естественным в этой ситуации.

Валентин ушёл в свою квартирку и присел на диван. Ему необходимо было сейчас наконец-то расслабиться и обстоятельно поразмышлять, …разложить по порядку всю информацию с впечатлениями, которые он получил от этих двух встреч. Причём последний разговор с Маргаритой Николаевной занимал его гораздо больше, потому что осадок после него остался в душе Егорова тревожный, но и какой-то заманчиво противоречивый. Он закрыл глаза, и казалось, что перед ним до сих пор приотворяется…, то прикрывается дверь, а в проёме он видит бледное, почти прозрачное лицо, капризный чёрный локон и глаза, которые уже выплакали все слёзы и от этой вынужденной засухи покрылись красными болезненными прожилками.

Во втором подъезде обосновалась тишина, впрочем, как и в подъезде за номером один. Все часы показывали, что день перевалил за экватор, но казалось, что в самом доме время попросту остановилось; секунды, может быть, и отсчитывали минуты, но все эти исчисления, словно невидимыми пузырьками повисали на лестничных площадках, в квартирах и плавали в беззвучной атмосфере. А туман, окутавший дом и всю окрестность, не собирался убавлять свою густоту, заполнив воздух непроглядной, а теперь уже можно утверждать, что и непроходимой белой завесой. Солнечный свет был повсюду; искрился позолотой и серебром в белоснежном мареве, и слепота эта казалась блаженной, если бы это был какой-нибудь контролируемый аттракцион на ограниченное время. Но согласитесь, что становится жутковато, когда ты не понимаешь: аттракцион это сломался или исчезло время.

Глава 4. Война и мир.

Проведём как бы небольшую перекличку. Максим Зиновьев и Пётр Добротов спали. Мила Алексеевна пыталась реанимировать подгоревшее мясо. Светлана Александровна читала книгу, Маргарита Потёмкина страдала от возобновившейся физической внутренней боли, размышляла о своей судьбе и немного о состоявшейся беседе с соседом. Баба Паня перебирала какие-то важные бумаги, а Михаил Анатольевич Жмыхов пребывал в полуживом состоянии неизвестно где.

Валентин Владимирович сидел на диване, смотрел в непрозрачный белый квадрат окна, рассечённый крестом рамы, и думал уже о необычном тумане как о некой паузе, которая была и не так уж необходима в его застывшей жизни, но почему-то ему казалось, что в этой вынужденной блокаде присутствует роковая и пока неуловимая составляющая. Мистические фокусы тумана, конечно, намекали на это, но они оставались всего лишь намёками, а какая-то главная правда хранилась там, за белой завесой, и она ещё не дала окончательно о себе знать. Всё это выглядело в виде предчувствия, но предчувствия такого, в котором не приходилось сомневаться, а потому Егорова тянуло в эту белую пелену, обосновавшуюся во дворе, как идейного труженика, у которого осталась незаконченная работа. Но надо сознаться, что Валентин Владимирович сказал бабе Пане о себе правду: он был человеком любознательным, но далеко не бесстрашным. После утреннего похождения он уже боялся изучать двор без Максима, даже с подготовленным страховочным тросом, который заманчиво лежал между подъездами. Валентин догадывался, что Макс сейчас отдыхает после ночного задержания, а потому терпеливо ждал вечера.

В спокойном ожидании, как правило, появляются мечтания и всевозможные фантазии, вот и Егорова накрыла одна из таких фантазий. Он представил себя, отрезанным от мира, в уютном домике, стоящим на возвышенной лесной опушке. Только вместо тумана, как сейчас, дом был окружён пушистыми снегами, а в комнате потрескивали дрова в печи. Нет, лучше в камине. Жар бы разносился по комнате, но настолько, чтобы соседствовать в гармонии с зимней свежестью, которая проникала бы из незапертой входной двери. На столе стоит незатейливая еда: дымящееся жаркое с отваренной картошкой, разносолы и немного фруктов на десерт, потому что между двумя свечами в центре ожидает бутылка красного полусладкого вина, которое Валентин пил когда-то давно, отдыхая в Гурзуфе. Разумеется, такая обстановка непригодна без женщины, и… силуэт в вечернем платье отрывается от шёлковых занавесок, что окаймляют окно, в котором кружатся как бабочки крупные снежинки и садится за стол. Но кто – она?! Бывшая супруга? Конечно же, нет. Потерянное счастье – это вещь обидчивая, и оно не приходит дважды, а может только строить гримасы издалека; здесь счастье новое, завлекающее, но просящее не повторять былых ошибок. Пока силуэт за столом – это просто, она – женщина. Но почему-то облик очень схож с Милой Добротовой. «Ну, и пусть», – совсем не сопротивлялся Валентин. Глядя на успокаивающий огонь в камине, они чувствуют на руках, шее и щеках приятный холодок снежной зимы, пьют вино без всяких тостов и разговаривают непринуждённо и легко, о своей прошлой и будущей жизни, не касаясь настоящего, чтобы не спугнуть бестактностью блаженные мгновения. И пусть где-то что-то происходит в мире; и пусть, эти события интересные и важные, но ему и ей никак нельзя отвлекаться на них, потому что именно сейчас происходит зарождение вечности, – их вечности. А после ужина они выйдут на крыльцо, и у их ног незабываемым ковром лягут огромные сугробы. Они будут долго смотреть на недосягаемые для человеческого сознания звёзды, которые мерцают без всякого значения над спящими лесами, городами и океанами.

«Ох, какой приятный пафос, оказывается, мне подвластен, – вздохнул с удовольствием Егоров и рассуждал: – Спасибо времени за бесцветные годы; без них невозможны такие сладкие минуты мечтания о счастье, – и он в мыслях перешёл на прозу: – Пётр с «ночной» вернулся и, наверняка, сейчас тоже отдыхает, …а в вдруг, Мила спустилась к Светлане Александровне, и они сейчас тихо разговаривают на кухне? В такой обстановке повода искать не нежно. Пойду, проведаю».

      Не только романтический настрой направил Валентина Егорова в первый подъезд, ему так же хотелось поделиться с Максимом Зиновьевым возникшей ещё утром мыслью о пожаре. Если раньше эта идея показалась ему пустяковой и выглядела неким запасным вариантом (когда они думали об отсутствии связи с внешним миром), то сейчас, когда дело клонилось к вечеру, а туман и не собирался уходить, она становилась вполне актуальной.

Продвигаясь по стеночке к двери первого подъезда, Валентин услышал странные далёкие звуки, чередующиеся, вроде как, с рычания на завывания. Он прокрался дальше к углу дома и прислушался, но напрягать слух уже не пришлось; на открытой, но наглухо затуманенной местности вопли стали отчётливее, но издавал их явно не зверь, а человек. По голосовым связкам Егоров догадался, что это был Жмыхов, но как там оказался скандальный милиционер, для Валентина было загадкой.

– Э-гей, подполковник! Это вы?! – прокричал он в туман.

Белая слепящая пелена поначалу молчала, но потом раздался странный протяжный напев, состоящий только из гласных звуков: «А-а-а-о-о-у-а-а». Радость затмевало удивление в этом возгласе.

– Стойте там, я сейчас к вам приду, – крикнул Валентин и, придерживаясь рукой за стену, пошёл к тросу. На обратном пути, закрепляя верёвку на поясе, он постучал в окно к Зиновьевым, и громко позвал: – Светлана Александровна! Если Максим бодрствует, то пусть выйдет. Дело небольшое есть.

Окно слегка распахнулось, но не кухонное, в которое он стучал, а соседнее, и в нём появилось заспанное лицо Макса.

– Какое дело, Владимирович? И чего, ты, так орёшь? – спросил он, потирая пальцами глаза.

– Пусть тебе это неприятно, но Жмыхова спасать надо. Подстрахуй, – объяснил Егоров, потрясая в руке мотком провода.

– Да, насмешливы дела твои, Господи, – первое, что пришло на ум Зиновьеву: – И какого… рожна, мне надо спасать эту сволочь?

Но Максим всё же прикрыл окно, накинул куртку и вышел во двор.

– Что его понесло туда? – спросил он, подёргиваясь всем телом, чтобы окончательно стряхнуть с себя дремотное состояние.

– А кто его знает, – буркнул Валентин Владимирович, – может, добраться до города хотел. Тогда он отважный человек.

– Трусливый мент он, – возразил ему Зиновьев.

– Ну, может быть, и так. Но слышишь, как завывает, – призывал он Максима к милосердию и крикнул в сторону: – Терпите подполковник! Уже иду, – и передал молодому соседу моток верёвки и шнура.

Даже сквозь белую пелену Максим заметил азартный блеск в глазах Владимировича и сказал:

– Ты как пацан. Для тебя это игра. Мне даже кажется, ты рад, что там оказался этот пузатый чекист.

– Наверное, ты прав, – согласился Егоров и тут же объяснился: – Но, если бы там был кто-то другой, я бы уже с тобой сейчас не разговаривал, – и крикнул в туман: – Полковник, вы не молчите! Мне нужен ваш голос.

Издалека прозвучало:

– О-о-а-а-у! Я пока ещё… не полковник….

Выставив перед собой руку, Валентин посмотрел с тем же азартом на Макса и шагнул в туман. Через секунду он полностью скрылся в белой завесе, и Максиму оставалось только держать в натяжении верёвку и слушать его громкое обращение к Жмыхову.

– Ваше звание сейчас не существенно, – кричал в тумане Егоров, – вы просто говорите что-нибудь, или напевайте, а я буду идти на ваш голос.

В тумане послышалось кошмарное рваное исполнение песни про какие-то березы; и создавалось впечатление, что исполнителя при этом прижигали или тыкали каким-то остриём во все места.

В своём неспешном слепом хождении Валентин чувствовал Максима через натянутую верёвку и понимал, что, действительно, по какой-то своей прихоти вовлёк Макса в неприятное для него занятие. Егоров слушал где-то впереди себя идиотские завывания, морщился и убеждал себя в том, что Макс бы посомневался немного, но, в конце концов, совершил бы то же самое спасительное для Жмыхова похождение. «Не столь важно кого ты спасаешь, а то, что ты это делаешь, – размышлял Валентин Владимирович. – Важно дойти до нужной точки, чтобы не жалеть потом о своём бездействии и не мучаться совестью».

Нервное вокальное мычание уже звучало где-то совсем близко с Егоровым, и он ступал осторожно, чтобы не налететь на Жмыхова. Внизу шевельнулась тень. В брючину Валентина Владимировича вцепилась рука, и в седой дымке перед ним поднялся и сам Михаил Анатольевич. Вид он имел ужасный; пуговицы на рубашке вырвались и взъерошенными пучками на тех местах торчали только нитки, лицо имело измученное кислое выражение, а глаза суматошно разглядывали Валентина, признавая в нём реальный объект и, на всякий случай, немного пугливо сомневались в действительности картинки.

– Это я – ваш сосед, – пытался добавить пущей ясности Егоров и успокоительно взял Жмыхова за локоть.

– Там машина…, моя служебная. …И дьявол рядом. Нет! Скорее, сатана…. А Серёжи нет, – понёс что-то несуразное безумный Михаил Анатольевич, хватая Валентина за грудки куртки. – А она там…, без всего, …только одна голова, и плачет кровью. Нет! Она не плачет, а смеётся….

– Михаил Анатольевич, вам надо согреться и успокоиться, – прервал его Валентин Владимирович, сделав рукой попытку оторвать Жмыхова с места и повести за собой.

Словно только теперь поверив в своё спасение, тот набросился на Егорова с объятиями и плачем:

– Соседушка! Дорогой ты мой! Я же не знаю, сколько пролежал здесь без дыхания. Думал всё…, забрали меня по ошибке в какой-то небесный ад. А ты здесь! Значит, поживу ещё немного. Опять забыл, как тебя звать, – признался Михаил Анатольевич чуть стыдливо.

– Валентин Владимирович, – второй раз за сутки представился ему Егоров, пытаясь ослабить его радостную хватку.

– Владимирович! …Конечно Владимирович, – пустил слезу Жмыхов, уже забыв имя своего спасателя, и опять стал бредить на плече Валентина: – Ты бы знал, что я пережил. Эта кровавая маска…. Я видел дьявола. …Ещё ракушки какие-то. Их завезли из Анапы. Да, точно вспомнил! Они из Анапы!

– В Анапе песчаные пляжи, – зачем-то возразил ему Валентин Владимирович.

– А где мы находимся? – немного отстранившись от него, спросил Михаил Анатольевич, и в глазах его присутствовало уже боле-мене разумное недоумение.

– Пойдёмте. Дом близко, – задумавшись об услышанных в агонии страшных вещах, сказал Валентин и встряхнул верёвку, давая Максиму понять, что они возвращаются.

Страховочный трос натянулся, и Егоров заметил, что подполковнику больно ступать на правую ногу. Тогда он устроил тяжёлую руку Жмыхова себе на плечи и, придерживая того за поясницу, повёл к дому.

Когда две фигуры, напоминающие композицию: «выход бойцов из окружения», появились из тумана и предстали перед Максимом, тот был спокоен и даже сочувствующе посмотрел на растрёпанного Жмыхова, но чуть исподлобья. Разбитый и уставший Михаил Анатольевич, в свою очередь, только вскользь обратил внимание на присутствие ещё одного человека. В данную минуту он забыл про наглеца с первого этажа и, как измученный дорогой паломник, прижимался и гладил руками серую стену дома, словно святыню.

Валентин Владимирович сбросил верёвку и повёл несчастного вдоль дома в подъезд, показывая Максиму большой палец, как бы поблагодарив его за хорошую работу. С горем пополам, доставив Жмыхова на второй этаж и, пренебрегая нормой приличия, Егоров нашёл в карманах подполковника ключи и открыл дверь. Михаил Анатольевич, как раненый лось, бросился в комнату, рухнул на кровать, тяжело, но, в тоже время, радостно задышал и млеющим голосом потребовал:

– Коньяк где-то там…, на кухне. А лучше водки. Давай скорее, тащи что найдёшь.

Валентин Владимирович достал из холодильника водку, налил приличную порцию в подвернувшуюся под руку чашку и, подумав, что любая закуска в данном случае будет неуместна, понёс скромный заказ в комнату. Жмыхов пил взахлёб, а когда чашка опустела, посмотрел осоловевшими глазами на Валентина и сказал:

– Мы в аду, дружище. Как есть – ад. Глаз нет, и только кровь течёт, такими тоненькими ручейками прямо на снег. Прямо красным по белому…. Фу, ты чёрт! – опомнился он. – Какой на хрен снег! Этот туман весь мозг разъедает!

– У кого течёт? Вы можете спокойно и по порядку всё рассказать, – проявив понимание, попросил Валентин.

– Машина там, в тумане стоит, а в ней жена моя, – старался сосредоточиться Михаил Анатольевич и для убедительности засучил штанину, показывая соседу разбитую коленку. – Сначала она сидела в машине, раскрашенная, как обезьяна, а потом вышла. Сбросила халат, а под ним… пустота. Одна голова в тумане осталась. Висит себе в воздухе, а из пустых глазниц кровь потекла. Я это видел, …вот как тебя сейчас. А потом я побежал. …Бежал, бежал и упал. Сколько прошло времени, даже предположить не могу. Потом замерз, как собака. И приготовился ведь уже помирать, а тут… твой голос….

Из всех бессвязных рваных объяснений Жмыхова, Валентин представил себе размытый сюжет, – невнятную жуткую ситуацию, которая произошла с подполковником. Егоров не позволял себе сомневаться, что Жмыхов увидел какой-то кошмар, потому что туман уже показал свои необычные проявления. Конечно, воспользовавшись белой густой завесой, и некие живые субъекты могли вытворять свои гнусные шутки; дезориентировать каким-то образом его в пространстве, разыграть интригу с бельём Милы, поиздеваться над больной Маргаритой Николаевной и, к слову, этот «спектакль» с машиной виделся Валентину Владимировичу организованной проделкой реальных персонажей. Как говорится: у страха глаза велики, и Жмыхов мог некоторые детали преувеличить в своём воспалённом сознании. От этой мысли Егорову захотелось опять пуститься в туман и проверить наличие автомобиля, но он понимал, что Максим не одобрит это занятие, и они могут даже поругаться на этой почве. Размышляя об этом, Валентина так же смутил «выздоравливающий» облик Жмыхова, который преображался перед ним буквально на глазах. В зрачках Михаила Анатольевича уже не было безумства, а появилась опять привычная царственная усталая поволока. Губы чванливо провожали вкус выпитой водки, а успокоившиеся от дрожи пальцы поглаживали измятый грязный китель. «Неужели это алкоголь так восстанавливает человека?», – подумал Егоров и сказал:

– Я вам верю, Михаил Анатольевич. У нас здесь тоже не всё спокойно. Глупо вам советовать после такой прогулки…, но я всё же прошу вас пока из дома не выходить. Вам надо отдохнуть.

– Тогда неси сюда водку, – буркнул Жмыхов.

– Конечно, это успокоительное средство, но в данном случае, мне кажется, лучше им не злоупотреблять, – смотрел на него Валентин уже не с сочувствием, а скорее разочарованный из-за того, что перед ним опять проявляется прежний подполковник милиции и периодически посещающий этот дом высокомерный сосед.

– Ты не пререкайся, а делай то, что тебе говорят, – подтвердил свой прежний статус господин Жмыхов.

Скрывая раздражение, Валентин Владимирович принёс оставшуюся в бутылке водку, и уже собрался уходить, но потрёпанный подполковник его остановил:

– Не-е, дружище. Ты со мной выпей, потому что нам надо обсудить, что там снаружи творится. Чёрт! Опять забыл, как тебя звать.

На этот раз Егоров не стал представляться, а, остановившись в дверях, сказал:

– Мне надо отдельно подумать над вашим рассказом, а водка только даст ненужный замес моим, и без того, расплывчатым мыслям.

– Вот дурень. Вместе же и разбираться легче, – кричал ему в спину Михаил Анатольевич. – Я тебе скажу, что это явная «подстава»! Меня кто-то подло разыграл! – услышал Валентин, когда уже прикрыл за собой дверь, а в довесок прозвучало ещё что-то ругательное в его адрес.

Михаил Анатольевич схватил со стола принесённую этим придурковатым соседом бутылку водки и задумался: «А не этот ли увалень всё это устроил вместе со своим молодым помощником? А ведь…, точно! Неуловимый наглый хмырь был там, у дома, и сматывал верёвку!», – осенился недавними воспоминаниями Жмыхов, но, прокрутив бегло всё то, что с ним произошло в тумане до этого, передёрнулся в ознобе, сделал прямо из бутылки глоток и решил: – «Нет, подобные фокусы этим двоим не по зубам».

Максим дожидался своего друга на площадке внизу, и Валентин Владимирович передал ему всё, что услышал от Жмыхова.

– Я гляжу, ты не сомневаешься в словах этого алкоголика, – пренебрежительно высказался Зиновьев по окончании этого короткого непонятного пересказа. Максиму было тягостно обсуждать то, что произошло с ненавистной ему личностью.

– Почему-то не приходится сомневаться, Макс, – с горечью ответил Егоров и добавил: – Я не успел тебе сказать, что с Маргаритой Николаевной из тринадцатой тоже что-то непонятное произошло. Ты знаешь, она замкнутая, но я понял, что у неё так же какой-то фокус со льдом приключился. А мне бы хотелось сейчас пойти и проверить наличие машины там, на дороге, – всё-таки не удержался и выразил своё желание Валентин Владимирович.

– Даже не думай, – почти вскипел Зиновьев. – Этот блюститель порядка был, чуть ли, не в хлам, когда ты его оттуда привёл. Я, если честно, не доверяю его бредням, а тебе скажу: не сегодня, так завтра ты пойдёшь и отыщешь эту машину, когда туман спадёт, а уже потом будем разбираться с «белой горячкой» этого фантаста в погонах. Мало ли что в таком состоянии привидится, – попытался Максим убедить своего старшего товарища уже помягче.

– Да, но сейчас он остыл, и подтвердил мне всё в уже привычном своём состоянии. Он там, наверху уже не похож на сумасшедшего, – осторожно сопротивлялся Егоров, не понимая до конца, зачем он это делает.

– И что из этого? – недовольно спросил Максим с кислым унынием на лице. – Бежать, проверять? Нет, Владимирович. Скоро стемнеет, и если ты не прекратишь свои домыслы у нас у всех здесь галлюцинации начнутся.

– А я, как раз, к тебе и шёл по этому поводу, пока не услышал его вопли – с какой-то обнадёживающей интонацией заявил Егоров.

– По поводу галлюцинаций? – подначил его специально Максим, не понимая, о чём идёт речь.

– Ещё утром возникла у меня одна идея, – не обращая внимания на его издёвку, продолжал Валентин, – когда подумал о связи с внешним миром. Ведь туман не может быть высоко над землёй; он, как известно, стелется. Если до ночи не уйдёт…. А что, если нам небольшой пожар устроить? Зарево-то в темноте далеко видно. Глядишь, кто заметит, да, позвонить. Авось доберётся до нас пожарная машина.

Максим многозначительно помолчал, пристально глядя на своего старшего товарища, потом закрыл глаза и плавно закачал головой. Валентин Владимирович успел немного оскорбиться таким молчаливым отказом на его великолепную идею, но Максим приоткрыл один глаз и заговорил тихо и восторженно:

– Владимирович, ты гений земли русской! Тебе в голову приходят простые и очевидные решения. Ну, почему ты ещё не в руководстве этой страны?

– Давай, оставим политику без меня, – заявил он обрадованный и спросил: – Так ты согласен похулиганить?

– Разумеется! – откликнулся Макс и тут же озадачился: – Но не дом же мы, в самом деле, запалим?

– Нет, конечно, – немного обижено одёрнул его Валентин с видом человека, который уже всё давно продумал. – У нас на чердаке полно досок. Ну, помнишь тот ремонтный мусор, который рабочие не захотели убирать, сославшись на то, что вывоз отходов – это не по их части.

– Ага. А моя мать сказала, что и нечего его тогда сбрасывать вниз, – дополнил его загоревшийся идеей Зиновьев.

– А мы сейчас как раз этим и займёмся, – продолжал не менее возбуждённый Валентин Владимирович. – И ещё я хочу всё-таки беседку нашу отыскать. Запалим и её на радостях.

– А пиво где будем пить? – на полном серьёзе возмутился Максим.

– Да, брось, ты. Ради такого дела, я новую выстрою, – с улыбкой утешил его Егоров.

Макс только приоткрыл дверь в свою квартиру и крикнул:

– Мам, мы с Владимировичем на чердаке. Услышишь шум, не пугайся. Потом всё объясню.

И они, немедля, поднялись на второй этаж к лестнице, ведущей на чердак, чтобы приступить к подготовке вечернего пожара.

В экстремальной и неопределённой ситуации об унынии говорить не приходится, но данная обстановка ограничивала людей от активных действий. Если Максим с Валентином нашли себе занятие, то Михаил Анатольевич уже попробовал активизироваться, и будет с него; теперь он лежал на кровати, бормотал себе под нос всякую ерунду и безуспешно желал заснуть.

В отличие от Жмыхова, Пётр Добротов безмятежно спал и даже похрапывал временами, а Мила Алексеевна на кухне просматривала в альбоме фотографии сыновей с внуками и иногда отвлекалась, задумываясь о непонятном «выборе», который был, почему-то, «сделан». Но ничего вразумительного на ум не приходило, и она опять сосредотачивалась на своих ненаглядных и любимых мальчиках.

Непостижимые все-таки натуры у этих добродушных русских женщин. Не замечая, что сама сейчас находится, по сути, в опасности, она переживает в целом: – как они там – её милые взрослые оболтусы и забавные непоседливые гномики?

Маргарита Николаевна пыталась читать книгу, выбрав произвольно произведение Валентина Пикуля, но знакомый исторический сюжет очень вяло проникал в её сознание. Она периодически переводила взгляд на окно и убеждала себя, что белый цвет ей уже противен. Перестав себя мучить чтением, Потёмкина задёрнула занавеску и пошла на кухню, варить противопоказанное ей кофе.

Баба Паня пребывала в творческом настроении. Она задумала связать носки для Валентина, памятуя, что скоро зима. Отыскала в своих закромах два клубка тёмно-зелёной пряжи, выбирала из коробки нужные спицы и, с прищуром глядя в потолок, вспоминала ступни беспутного, но близкого по душе соседа.

Стемнело. В сумерках казалось, что туман немного поредел. Серые сгустки немного отодвинулись от дома. Стали видны чёткие точки лампочек над подъездами, включенные Максимом Зиновьевым, а свет из окон стыдливыми линиями врезался в пепельный бархат тумана и тут же рассеивался.

Валентин Егоров обвязал вокруг себя верёвку, вытащил из приготовленной кучи дров две доски и пошёл в затуманенный двор, забирая чуть влево, где по его расчётам должна была стоять беседка. Максим, как и прежде, остался у дома страховать.

– Нашёл! Здесь она родимая! – донеслось из серой пустоты. – И как я её утром смог обойти?!

Вскоре он появился из тумана, и на этот раз взял уже больше досок; Максим помог ему нагрузиться. Перед третьей ходкой Зиновьев, чувствующий себя в бездельничестве неловко, не выдержал и предложил:

– Владимирович, давай, я поношу.

Егоров без труда нашёл нужные аргументы.

– Да, ладно, Макс. Не бетонные блоки таскаю, а гнилое дерево. И потом, я уже автоматически это делаю. Тридцать семь шагов туда, двадцать восемь обратно, – и заметив выразительный вопрос на лице Зиновьева, пояснил: – Обратно налегке идти проще и увереннее, – шаг больше. А пока меня отвяжешь, тебя привяжешь, …пока ты приспосабливаться будешь. В общем, нагружай.

– Монополист, – только и ответил ему Макс.

Таких однообразных ходок Валентин Владимирович проделал множество раз, напевая себе под нос уже не популярную (как заметил ему Максим) мелодию, пока у дома не закончились все доски.

– Сложил по теории – конусом – пламя высоко вверх поднимется, – удовлетворённый своей работой, говорил Егоров. – Поджигать пойдём вместе. Эх, бензинчику бы, плеснуть, чтобы не ждать пока разгорится.

– Растворитель есть, – после небольшого раздумья предложил Максим.

– О, тащи, – одобрил Валентин и добавил: – Заодно мать с Милой Алексеевной позови, а за бабой Паней я сам схожу.

– Успокойтесь, малохольные, я уже здесь, – произнесла маленькая тень, надвигающаяся на них со стороны второго подъезда.

Пока ждали Максима и двух женщин, баба Паня отступила на три шажочка от дома и задрала голову, глядя на окно второго этажа.

– У-у, вы своей вознёй разбудили спящую моль, – с ехидным смешком сообщила она.

Валентин также отшагнул от стены и заметил хрупкий тёмный силуэт Маргариты Потёмкиной в свете окна.

– Маргарита Николаевна, спускайтесь к нам. Сейчас кое-что интересное будет, – крикнул Егоров вверх с такой беспечностью, что казалось, будто подобные призывы он посылает Потёмкиной, чуть ли не каждый день.

      Размытый из-за тумана силуэт покачнулся и отпрянул от окна. По этому движению в окне, и ещё по каким-то другим необъяснимым признакам было понятно, что Маргарита не собирается никуда выходить. Валентин неловко пожал плечами, словно извиняясь перед бабой Паней за нелюдимую соседку.

Вскоре их было уже пятеро. Валентин с особым удовольствием объяснил Миле Алексеевне, что нужно будет делать с верёвкой и произнёс короткую напутственную речь:

– Ну, все – кто нужно собрались, и можно начинать наше сигнальное послание. Мы с Максимом сейчас запалим беседку, и все вместе будем надеяться, что кто-нибудь и доберётся до нашего костерка.

– А огонь не перекинется на дом? – разумно забеспокоилась баба Паня.

– К счастью, или к несчастью, но туман и ветер – это две стихии, которые друг с другом несовместимы. Наш дом в безопасности, – пояснил ей Максим.

Два поджигателя растворились в темноте. Через какое-то время, во тьме образовалось жёлто-розовое пятно, которое стремительно разрасталось. Послушался характерный треск горящих досок, и из потревоженной темноты вышли немного запыхавшиеся Максим с Валентином Владимировичем. Сквозь морось уже робко докатывались тёплые волны огня.

– Уф, как незрячий крот, я бы не назвал этот аттракцион зрелищем. Но ощущение захватывающее. И явно, не для слабонервных личностей, – произнёс немного напуганный от восторга Максим.

– Необычная картинка. Такое в жизни не каждому дано увидеть, – спокойно отметил Егоров.

Когда округа, перед собравшимися людьми, полыхала огромным оранжевым заревом, когда жар начинал подбираться к их лицам, неожиданно прозвучала хлёсткая и громкая автоматная очередь. Мужчины по какому-то необъяснимому инстинкту пригнулись, а женщины прижались к стене дома.

– Владимирович, ты чего туда подложил?! – опомнился первым Максим.

– Ничего. Наверное, это слишком сухая доска попалась, – судорожно объяснил Валентин без всякой уверенности.

– Какая, на хрен, доска! Это же выстрелы…! – кричал Максим, но очередная трель автоматического оружия прервала его.

Сразу же прогремел мощный взрыв и, как по команде стрельба посыпалась со всех сторон. Максим со страху нечаянно вырвал ржавый подоконник с ближайшего окна, и прикрывал им прижавшуюся к нему мать. Баба Паня как подкошенная рухнула на колени и принялась читать единственную выученную наизусть молитву «Отче наш». Егоров опять пригнулся и заслонил собой Милу Алексеевну, которая громко вскрикнула один раз и притихла.

От взрывов отчаянным капризным звоном дребезжали стёкла, и сквозь нахлынувший ужас Валентин успел удивиться, почему они так стойко выносят этот кошмар и не вылетают.

Ураганным воплем налетал гул свирепых моторов, и скрипящим стоном залязгала где-то рядом сталь гусениц. Бушующий в тумане огромный пожар ослеплял глаза. Из-за гари стало нечем дышать. Адский жар подступал к дому, и Максиму казалось, что курточка на нём уже тлеет. Тогда он отбросил в сторону бесполезную железяку, сорвал с себя куртку и ещё сильнее прижал к себе мать, считая, что это последние мгновения их жизни.

Сквозь грохот послышались, раздирающие душу истошные человеческие крики и вопли. Где-то вдалеке пронеслась иностранная брань, а совсем близко, разлетался смачный и пронзительный русский мат. Огненный, стреляющий и взрывающийся, грохочущий и орущий в агонии громадный ком наваливался на дом.

– Владимирович! Ты был мне поистине единственным настоящим другом! – кричал нервно Максим, пытаясь, таким образом, всех подбодрить. – Тёть Мил! Вы самая добрая женщина из всех, кого я знал!

– Идиот! Ползи, закрывай свой ящик Пандоры, – прозвучало ему послание от бабы Пани, и Валентин почувствовал, как Мила под ним хихикнула.

Сколько по времени продолжался этот военный кошмар, потом однозначно определить не сможет никто. Светлана Александровна, например, ограничила этот невидимый бой тремя минутами, а Валентин Владимирович утверждал, что этот ужас длился не меньше получаса. Но это, всего лишь, отвлечённый и успокоительный ракурс на будущее, чтобы читатель знал, что никто из пяти присутствующих возле этого сражения не погиб. Но вернёмся к событию.

Поблизости в очередной раз что-то жахнуло, и ожесточённо застрочили автоматы. Потом, вонзающейся стальной иглой прямо в мозг, сверху падал вой пикирующего самолёта… и взрыв. Хлопок, другой и как будто стало ещё ярче. Невыносимая жара с гарью сожрали весь воздух. Пронёсся какой-то истерзанный мучительной болью стон. Выстрелы. Взрыв. Раздался протяжный детский плач и завывания убитой горем женщины. На верху что-то щёлкнуло, с тихим звоном брякнуло, и из окна второго этажа дома вылетели отчаянные фразы, похожие на крики раненой птицы:

– Прекратите! Они же там поубивают друг друга! Зачем вы это сделали?!

Последний кричащий вопрос от Маргариты Потёмкиной был, вроде как, упрёком соседям. Невозможно описать, что творилось у неё в душе, и в каком состоянии пребывал её разум (а впрочем, и у всех остальных разум давал сбой) от этого убийственного, горящего и орущего шара войны. Маргарита не понимала, откуда у неё взялся этот порыв: открыть окно и кричать. Наверное, оттуда же, откуда и эти необдуманные, абсолютно неподготовленные слова, вырвавшиеся из неё каким-то отчаянным экспромтом.

Случайность это была, или нет, но после её крика смертоносная «музыка» боя вроде притихла, и зарево немного умерилось, да и жар как будто спал. На Валентина Егорова это подействовало некой встряской. Шальная мысль засела в его голове, а зачал эту мысль вопрос Маргариты: «Зачем вы это сделали?», а до этого, высказывание бабы Пани насчёт ящика Пандоры. Не зная, откуда у него взялась, прежде всего, сила духа, а уже потом физические силы, но он схватил конец верёвки, натянул на голову куртку и бросился к полыхающей дьявольским огнём беседке. Ни секунды не раздумывая, Максим подобрал с земли ускользающую верёвку и также поглотился в мутном оранжевом зареве. Мила со Светланой Александровной переглянулись и, не издав ни звука, обе схватились за верёвку, держа её в натяжении.

Взрывы прекратились, и рёв моторов заглох, но выстрелы продолжали звучать. Валентин приближался к пожарищу, не встретив никого и ничего на своём пути. Пламя начинало реально подпаливать его выставленную вперёд руку, а он думал: – «Это война не может быть настоящей. С чего бы, вдруг, ей здесь взяться? А значит, и пули эти мне не могут причинить никакого вреда. Но что же это тогда такое на самом деле?!». Этот вопрос просто разрывал его разум на части.

Он коснулся рукой горящей головешки и вскрикнул. Почти сразу же в него врезался Максим.

– Ты хоть что-нибудь сказал бы, когда побежал, – упрекнул он сумасбродного старшего товарища.

– А ты считаешь, что есть время для разговоров? – потирая обожжённую руку, отозвался Егоров.

– И как мы это тушить будем? – спросил Максим, но его вопрос остался без ответа.

Валентин снял с себя куртку, обмотал ею руку и выдернул из кострища горящую доску, а потом принялся обречённой на гибель одеждой сбивать пламя.

Макс вспомнил про свою куртку, оставшуюся возле дома и со вздохом сожаления стащил с себя рубашку, обрывая при этом на ней пуговицы.

– Только надел после сна. Почти новая…, – сказал он и так же принялся резкими ударами охаживать огненные языки.

Поджигатели, превратившиеся теперь в пожарников, в пылу своих стараний, даже не обратили внимания, что костёр, который они гасили, был в тысячи раз меньше того кошмарного пространства, которое, якобы, полыхало перед ними ещё несколько минут назад.

Выстрелы и крики стихали, словно одни воины отступали, а другие продолжали их преследование. Огонь умирал под напором двух отчаянных мужчин. И когда редкие лепестки пламени ещё вздрагивали на досках, а алые угли таяли на чёрных головешках, именно тогда и прозвучало громкое сообщение, похожее на обращение диктора:

– Молодцы! Спасли свой двор от войны.

Голос был властный, уверенный и с металлическим эхом, словно вещавший говорил в большую жестяную банку.

– Кто здесь?! – дрожащим от напряжения и испуга голосом, прокричал Макс. – Покажись нелюдь!

– В этом ты прав, Моська, – насмешливо отозвался голос, – я не из вашего жалкого племени. Нелюдь – это грубо, но, по большому счёту, ты попал в самую точку. Можешь не оглядываться по сторонам, маменькин сынок и кусачий клещ для подполковника милиции; твоим глазам я никакой радости не доставлю. Погуляй пока вслепую. Но, опять же, ты прав, что вертишь головой на триста шестьдесят градусов, потому что я повсюду; прямо перед твоим носом, в реденьких волосах твоего старшего напарника, и даже уже в головах ваших женщин.

Максим с Валентином приблизились друг к другу, схватились за руки и теперь ещё больше не понимали, что с ними происходит. Вроде, всё походило на идиотский розыгрыш группы каких-то чародеев, но непроглядная атмосфера была настолько гнетущей, что возникала некая осознанность: за всем этим стоят силы намного…, намного мощнее, чем человеческие.

– Что за звуковая военная реконструкция до этого была? – решился на вопрос Егоров. На такую смелость его подстегнуло то обстоятельство, что говоривший сам шёл охотно на диалог (как Валентину показалось), и в возникшем молчании он уточнил: – Зачем? И откуда здесь может быть война?

– А зачем ты мучаешься именно этим вопросом? – зазвучало как из репродуктора. – Тебе-то, кладовщику, лишённому семейного счастья, какой толк в познании: откуда появляются войны? Но, хорошо, я отвечу тебе, коль ты сам причастен к этой бойне, хотя ответ очевиден и лежит на твоих ладонях. Не из-за леса, не из-за гор война приходит, и не в виде полчища зверья или стаи драконов. Её, всё-таки, разжигают сами люди. Замечу вам, хлопцы, что вы вовремя потушили огонь, а то бы невольно стали причастны к чьей-нибудь гибели. Ваш великолепный «сигнальчик» никто не заметил, но не известно, даже мне, что бы случилось с тем, кто бы сюда смог добраться на ваш призыв. Согласитесь: можно предположить, что вы своими ожогами и испорченной одеждой спасли чьи-то жизни, хотя до этого и сделали попытку эти жизни оборвать. Прямо парадокс какой-то свершился. Запомните: я больше никого сюда не жду, потому и лишние гости были бы обречены на погибель. Мне и вас восьмерых вполне достаточно.

– Да, мы, действительно, взывали о помощи, но не хотели никакой войны и ничьей гибели, – набрался бесстрашия Валентин и сам удивился такой доблести от себя. – А что нам оставалось делать?

– Ждать, – перебил его невидимый и неизвестный оратор с металлическим голосом. – Обдумывать свои прошлые поступки, а лучше, готовиться к новым. Разве не из них состоит ваша жизнь? Разве не поступки меняют вашу судьбу, которая, впрочем, нигде и не прописана. Сознаюсь, что мне приятна вся ваша компания тем, что никто из вас особо не верит в Бога, но и отъявленных атеистов среди вас нет. Мне нравится такой материал; в нём всякая фальшь на виду, – прикрываться нечем. Будет легче и мне и вам без этих тяжёлых убеждений.

Такая ёмкая философская речь сразу же вызвала у Егорова множество вопросов, и он уже сформулировал первый из них, но таинственный незнакомец словно догадался о его намерениях и возвестил так же звучно, но немного устало:

– Пожалуй, хватит на сегодня с вас представлений. Готовьтесь к завтрашнему дню.

– Что, ещё и завтра будет это твоё туманное месиво? – окрылённый смелостью Владимировича, выступил Максим.

– Я тебе не пророк, чтобы отвечать на такой вопрос, а ты пока ещё не та личность, чтобы спрашивать меня таким тоном. Когда-то давно я и царям не прощал такой дерзости, но тебя пока не трону, потому что держу тебя за более значительную фигуру. Но не вздумай принять мою откровенность за аванс, – это всего лишь предупреждение. И как я уже сказал: хватит на сегодня. Я оставляю вас в покое.

Наступила тишина. Она продолжалась с минуту, может и больше. Никакого огня уже не было и только бледное размытое свечение, исходящее от дома, позволяло Максиму различать стоящего в шаге от него Владимировича. Хотя и этого визуального контакта ему не требовалось; он чувствовал своего старшего друга и без этого, что придавало его душе какую-то необъяснимую, но мощную силу.

А Валентин Владимирович боролся с некой подавленностью, которая поселилась в нём сразу же с наступлением тишины. Подавленность эту он пытался разломить смятением и даже лёгким возмущением на то, что ожидаемый контакт (а он только сейчас понял, что весь день ожидал чего-то подобного) произошёл в виде высокомерной подачки и специально оставил в нём томительное ощущение недосказанности. Только сейчас Егоров обратил внимание, что верёвка на поясе постоянно дёргается и тянет его к дому, но как давно продолжается это нервное подёргивание, он не знал.

Напоминание об оставшихся у дома женщин наполнило Валентина светлой ответственностью, и он шепнул Максиму:

– Ну, вот и всё. Перед нами…, можно сказать, открылись. Прямо, как каре тузов, да, ещё с джокером в придачу.

– А мне кажется, что джокера, как раз, он держит ещё в рукаве, – заметил Максим.

Это ироничное высказывание подстегнуло Егорова; он снова прочувствовал сильный дух своего молодого друга.

– Пойдём к нашим…, – предложил он, взяв Макса за локоть.

Они вышли к млеющему в скупом электрическом свете фасаду дома, к трём испуганным женщинам.

– Вы слышали этот голос? – сразу же спросил Егоров.

Светлана Александровна задумчиво и обречённо качнула головой.

– А кто это был? – нервно сглотнула воздух Мила Добротова и посматривала за их спины, словно ожидала прибытия кого-то ещё.

– Во плоти там никого больше нет, – не успокоил, а скорее ещё больше взволновал её Валентин. – Голос звучал неестественно, …как бы свысока и на непонятном расстоянии. Вы его чётко слышали? – обратился он к умеющей держаться всегда невозмутимой Светлане Александровне.

– Точно так, как ты описал, – отвечала она без эмоций. – Мы сначала подумали, что он к нам обращается. Потом испугались за вас. Максим, там не полковник засел, а существо рангом намного выше, – предупредила она сына.

– Погодите, погодите…, в этом нужно ещё спокойно разобраться, – настаивал Максим, но казалось, что он никого не пытался убедить, а боролся со своими внутренними сомнениями. – Сейчас столько всяких технологий, что вполне можно устроить и такое шоу.

– Но зачем?! И кому мы нужны? – искренне удивлялась и возмущалась Мила Алексеевна и задрожала всем телом.

– Можете это считать моим предчувствием, но я уверен, что это не человеческих рук дело, – заговорил Егоров, оседая на корточки, прислонившись к стене дома под окном с вырванным подоконником, за которым когда-то жил научный сотрудник Ноговицын. – Это какая-то субстанция, дошедшая к нам, возможно, из наших снов.

– Владимирович, я никогда не замечал в тебе такой мнительности, – продолжал сопротивляться Максим Зиновьев. – Ты предлагаешь нам рассмотреть вариант со вторым пришествием? Или уж лучше сразу: приход сатаны…?

– А почему бы нет? – равнодушно и устало ответил он и добавил: – Но в любом случае, здесь разум бессилен. Ты же видел, что заглядывают в наши души.

– Так, мои дорогие и любимые соседи, – прервала их спор Светлана Александровна, – давайте пока придерживаться того, что мы имеем. Помощи нам ждать не от кого, но нам обещали, что до утра нас оставят в покое. Пойдёмте в дом, а точнее, ко мне; там и поразмыслим над нашим положением.

Она жестом руки попросила сына помочь бабе Пане, а сама, опираясь на палку, пошла к своему подъезду, никого не дожидаясь.

– Валька прав, преисподняя приоткрылась, – брякнула баба Паня Миле Добротовой, когда Максим провёл её мимо них с Егоровым (который лицом удивился ей вслед от такого наговора на себя).

– Кто бы там ни был, но он специально дождался темноты, чтобы разыграть перед нами весь этот ужас, – заговорила Мила Алексеевна, как бы извиняясь за тот момент, когда Валентин прикрыл её своим телом от бомбёжки, а она безропотно позволила ему это сделать. – Вы знаете, я очень боюсь темноты. Я даже маленький светильник оставляю всегда включённым на ночь в комнате. Петра он раздражает, но ему приходится мириться с моим капризом.

– А я давно обращал внимание на слабую полоску света между вашими шторами, когда зимой, бывало, поздно возвращался домой, – заметил ей Валентин.

– Ужасно страшно, даже сейчас, после всего этого… случившегося, – сказала она слишком мягко для испуга, а больше со смущением, поскольку они остались одни.

Сложившееся уединение было настолько естественным и невинным, что Валентин не смел даже подумать, о чьём-то намерении устроить такую ситуацию специально. «Мила не пошла за Зиновьевой, потому что та покинула «поле боя» слишком решительно. Ну, не идти же ей в дом вместе с ворчливой бабой Паней. А я остался здесь…, …потому что она осталась», – подвёл он логичный итог.

– А вы посмотрите на наши фонари над подъездами, – заговорил он спокойно и тихо, – на наши окна…. Ощущение неправдоподобное, но свечение всё равно остаётся каким-то родным. Вам что оно напоминает?

– Ну, не знаю, – растерялась она и не хотела опростоволоситься каким-нибудь простеньким ответом. – Наверное, сопротивление (вырвалось из неё неожиданное сравнение). Такая мгла вокруг…, да ещё с такими сюрпризами….

– Как вы чётко определили…, – умеренно восхитился Егоров. – Именно – сопротивление. Кто-то пытается украсть наш свет, а он остаётся верным нам, потому что это мы его включили. А мне ещё наш дом напоминает корабль, который стоит у пристани на Туманном Альбионе, и он ни в коем случае не уплывёт без нас на материк.

– А вы, оказывается, очень романтичны, Валентин Владимирович, – хихикнула она и, словно застеснявшись своего комплимента, серьёзно спросила: – Вы, как думаете, нас сейчас слышит… этот?

Егоров пожал плечами, и устало ответил:

– Наверное. Он же намекнул, какой он осведомлённый. Может быть, мы завтра узнаем о себе что-то большее, а заодно и о нём, – и прибавил уже оживлённее: – Но, что вы так беспокоитесь, Мила Алексеевна? Мы же говорим о своём, а не хаем его на все четыре стороны.

– Да, но я хотела вас кое о чём спросить, пока мы наедине, – украдкой сказала она.

– Так, и спрашивайте, – настоятельно попросил он.

Как только огненный кошмар войны закончился и зазвучал металлический голос, Добротова вспомнила утреннее невероятное происшествие на кухне, и теперь понимала, что нижнее бельё мужа вполне могло превратиться в ворона, раз уж такие дела творятся.

– Валентин, а скажите теперь точно: – какая надпись была на тех трусах? – спросила она немного заискивающе.

Валентин слегка замялся от неожиданного вопроса и её загадочного тона, но ответил решительно, правда, немного исказив послание:

– А они тебе нужны? Подумай Мила.

Её щёки чуть вздулись от наметившейся, но задержанной улыбки, и она заметила с лёгким упрёком:

– Насчёт «Милы» вы, конечно, приврали. Там было написано другое имя. Я это вижу по вашим глазам.

– Ну…, я просто…, – совсем растерялся Егоров, и Мила прервала его мучения:

– Там было написано: «Людка». Да…, собственно, не в этом дело. Понимаете, Валентин, я повесила эти трусы на раму, а они превратились в чёрную птицу. Мне было ужасно страшно, а потом прозвучал этот голос…. Я тогда подумала, что это Макс снизу что-то крикнул, а бельё реально унесла с окна ворона….

– Что…?! Что вам сказали? – слишком обеспокоено перебил её Валентин, как будто сейчас оттого, что она ответит, решались их судьбы.

Она тяжело вздохнула и говорила с паузами, похожими на всхлипы:

– «Выбор сделан», …что-то вроде того. …А нет. «Будем считать, что выбор сделан».

– Ну, почему…? Почему вы мне раньше об этом ничего не сказали? – укоризненно набросился на неё Егоров, но в этой вспыльчивости было только беспокойство за Милу, и она это с удовольствием почувствовала.

– А тогда-то зачем, надо было наводить эту панику? – обречённо, но разумно отвечала она. – Сейчас я посчитала, что для вас эта подробность будет полезной. Вы знаете, как мы там…, у стены…, три бабы переживали за вас, когда вы с Максимом тушили это… «безобразие». И когда с вами разговаривал… этот. Ведь вся же надежда только на вас.

Сказала она и чуть не расплакалась. Валентину захотелось прижать её к себе, но он целомудренно сдержался и только произнёс:

– Да, вы мудро поступили, Мила Алексеевна. Тогда это, действительно, было ни к чему, но спасибо, что сейчас сообщили.

Егоров хотел ещё что-то сказать, но вверху послышался скрип, он поднял голову и отступил от стены. На втором этаже в открытом окне виднелся тёмный силуэт Маргариты Потёмкиной. С накинутым на плечи пледом, она была похожа на изваяние какой-то прорицательницы, выполненное из чёрного мрамора печальным мастером, и только в бледном худом лице присутствовал далёкий отблеск чего-то живого, но нервного и неразличимого, что можно было принять как за тоску, так и за раздражение.

– Маргарита Николаевна! – позвал Валентин. – Вы тоже стали свидетельницей необычайных событий. Спускайтесь, пожалуйста. Мы все собираемся в первой квартире, чтобы обсудить это. Я вас жду.

Ответом ему был хлопок, дребезжание стекла и задёрнутые занавески.

– Вы очень добродушно к ней обратились, – успокаивала его Мила и с грустью прибавила: – Но, мне кажется, она не выйдет.

– К сожалению, это так, – с той же грустью согласился Валентин. – В этом-то и есть какая-то беда. Она сложный человек, но всё же…, давайте постоим здесь минут пять, на всякий случай. Хотя бы порядочность проявим. А что мы ещё можем?

– Но не силком же её из квартиры вытягивать, – поддержала его Добротова.

Разумеется, Потёмкина к ним не спустилась. Безмолвно, но не чувствуя при этом уже какого-то стеснительного неудобства, они насмотрелись друг на друга сквозь ночной туман, подсвеченный отважными электрическими лампочками, и немного разочарованные пошли к первому подъезду.

А что же Маргарита Николаевна…? Валентин, пусть и вскользь, но правильно определил насчёт её сложности и возможной беды, которая кроется в её замкнутости. Стоит немного рассказать читателю об одной странной теории, которая уже давно блуждает по миру, сочинённая разными представителями общества, но Потёмкина (будучи женщиной, хотя и начитанной) всё же дошла до неё сама, и причём, ещё в юности. Поведаю только о сути этой теории, которую доказать невозможно, а опровергать недоказанное…, – это занятие какое-то бессмысленное и голословное. В общем, в понятии Маргариты: мира, как такового – в нашем привычном понимании – не существует. Нет пространства, предметов, света, цветов с полутонами и оттенками; всё это – что-то вроде голограммы, которая включается перед Маргаритой при пробуждении. Включается звук, записанный заранее и индивидуально на каждый день. Каким-то скрытым аппаратом подаются и распыляются запахи…. Чтобы лучше это понять, можно представить себе рубильник, при включении которого обычный сон уходит в беспамятство, а начинается привычный ненавистный ей контактный сон; с болезненными ощущениями в организме, со знакомыми картинками, …но главное – с невыносимым воспоминанием о предыдущих «сеансах». Это напоминает какой-то очередной экзамен, – новое испытание для её разума, которое, она точно знает, что не пройдёт. Но кто-то упорно заставляет Маргариту заниматься этим бесполезным делом. Но самое-то страшное в этом «контактном сне» то, что Маргарита блуждает в нём одна. Это ядро, – неотъемлемое основание этой утопической теории. Людей, животных… – их нет. Их подсовывает ей тот (так же вставляет в голограмму вместе со звуками и запахами), кто устраивает эти опыты. Она – одна. И даже глупо размышлять: одна она в этом захолустье, …в стране, на планете или во вселенной. Она – одна, а вокруг только «голограмма», которую включают, видимо, чтобы испытать её дух и терпение для каких-то новых возможностей.

Понятно, что в последнем дополнении кроется некая надежда на непонятное будущее, когда Маргарите позволят вырваться из этого виртуального плена. Но согласитесь, дорогой читатель, что это не та зацепка, чтобы разговаривать с этой женщиной о Создателе, которого она извращённо воспринимает тираном, и уж точно не о жизни, в которую она вообще не верит.

Но, впрочем, я увлёкся, сгустил краски, и кто-то теперь, возможно, воспринимает Маргариту как абсолютно безумную женщину. Но это не так. Даже в таком ядовитом одиночестве её разум достаточно крепок (и в её разговоре с Валентином Егоровым мы могли в этом убедиться). Она не фанатично предана своим убеждениям, а только придерживается их, когда ей становится тяжело. Маргарита, как любой нормальный человек, подвержена сомнениям и, придуманная ей теория не является какой-то аксиомой. В разговоре с Валентином она вообще про неё позабыла, и только потом пыталась подвести её к учтивому и не глупому соседу. А справедливости ради скажу, что Егоров произвёл на Потёмкину какое-то новое и необычное впечатление, которое не никак не ввязывалось в её теорию. Прослушав недавний и не очень-то понятный его диалог с обабившейся соседкой с первого подъезда, Маргариту даже кольнуло какое-то новое непонятное чувство, похожее на высокомерную ревность. Именно поэтому она захлопнула окно, потому что обращение Егорова вызвало в Потёмкиной какую-то неловкость и стыд. Спускаться к ним она и не собиралась, но что-то необычное, искреннее и теплое было в том призыве.

А что касалось грохочущего зарева и стального голоса, который Маргарита слышала до этого, то такой кошмар, как раз, очень просто вписывался в её теорию. Она восприняла весь этот ужас, как некую провокацию, направленную лично на неё. Посчитала, что «голограмма» ещё утром (в случае с туманом и льдом) дала какой-то сбой, а теперь разразилась чудовищным замыканием. Так было легче избавиться от истеричной паники и ничего себе не объяснять. Правда, предчувствие, что какое-то продолжение последует (как и обещали) нарастало в ней всё сильнее. В её голове что-то больно трещало, и совсем не так, как утром в телевизоре, а до жути невыносимо, словно разряд тока проходил через виски, и Маргарита бросилась на кухню, чтобы выпить обезболивающий препарат.

Немного ранее, чувствующий в себе не похмелье, а остаточное туповатое опьянение, Пётр Добротов проснулся от выстрелов и взрывов. Очумелый, он бросился к окну и увидел только ослепительное зарево. Ничего путного не соображая, он привычным грубым голосом несколько раз позвал свою жену и, не услышав никаких отзывов, стал спешно напяливать штаны, понимая, что супруги в квартире нет. Путаясь в рукавах, он всё же водрузил на себя лёгкий свитер и снова прильнул к стеклу, поплёвывая на ладонь и приглаживая рукой волосы.

– Что за хрень?! – переживал он вслух. – Лес что ли горит? Да, ещё фейерверки кто-то пускает. Людк! – позвал он жену ещё раз, на всякий случай и пробурчал: – Вот, дурная баба. Вечно ей надо во всё свой нос сунуть.

Продолжая удивляться непонятному грохочущему зареву за окном, Пётр проскользнул на кухню, открыл холодильник, нервно хлебнул из горла водки, запихнул в рот кусок котлеты и выбежал на лестничную площадку. Он хотел, уже было, спуститься вниз, но увидел перед собой чёрную железную дверь, и тут другая идея посетила его. «А что сломя голову туда мчаться? Не лучше ли узнать что-нибудь, для начала, у сведущего человека? Жмыхов, если и не в курсе…, то с ним-то спускаться вниз куда сподручнее. Представитель власти всё-таки», – подумалось Добротову, и он аккуратно нажал один раз на звонок. Прислушался, но невероятный шум во дворе мешал ему, что-либо расслышать за дверью. Тогда Пётр ещё раз надавил на кнопку. Лязгнул замок, и показался растрёпанный, в меру пьяный, и так же в меру встревоженный Михаил Анатольевич. Его заспанное помятое лицо уже тронул испуг от зарева и грома случившегося во дворе.

– Ты кто? – с недоверием спросил он и глянул вниз на лестницу.

– Пётр, из квартиры напротив, …водитель. Ну…, мебель ещё помогал вам разгружать, а вы меня бутылкой виски тогда отблагодарили, – согнувшись, и переминаясь с ноги на ногу, рапортовал Добротов.

– Заходи Пётр, – водитель напротив, – осторожно приказал Жмыхов, впихнул незваного гостя в квартиру, ещё раз осмотрел лестницу и закрыл дверь на замок.

Добротов, тушуюсь, стоял в коридоре и робко поинтересовался:

– Михаил Анатольевич, …не знаете, что там за стрельба во дворе?

– Не знаю, и знать не хочу. Да, и тебе не советую. Пока этот туман не исчезнет, я из квартиры не выйду, – грозно ответил Жмыхов, но голос его всё-таки чуть дрожал.

– А туман разве не исчез? – искренне удивился Пётр, вспомнив про чудо, которым днём он восхищался за окном. – Мне показалось, когда я выглядывал из своего….

– «Мне показалось…», – беспардонно передразнил его Михаил Анатольевич, понимая, что перед ним человечек, приспособленный к низкопоклонству, а значит, и стесняться его нечего. – Если не видишь ничего, так хоть послушай. Разве не ясно, что там твои соседи чёрте что устроили, – говорил он, немного заплетаясь, а потом поднял вверх указательный палец и произнёс: – Но, может быть, …и не они….

– Так, пойдёмте вместе с вами и разберёмся, – предложил ему Добротов, перебивая.

Михаил Анатольевич не привык, когда его прерывают вот такие, ничего не значащие люди, и брови его поползли к переносице. Но он увидел в Петре натурального союзника, намного почище того скользкого и убогого, который заходил до этого (Жмыхов уже забыл, что Валентин вытащил его из злосчастного тумана), и подполковник, смягчившись, сказал, подтолкнув гостя в комнату:

– Никуда мы пока не пойдём. Я не договорил тебе, дураку, что, возможно, там газ, который вызывает дьявола.

– Во, как, – вырвалось из Добротова, который, пройдя в комнату, оценивал степень опьянения Жмыхова. – Это он вас так? – кивнул Пётр на измятый и без пуговиц китель подполковника.

Михаил Анатольевич мучительно зажмурил глаза, потряс головой и спросил:

– Водку будешь?

– Буду, – резко отозвался Добротов, не посмев отказаться.

Такая резвость немного смутила Жмыхова, и он зачем-то спросил, словно гость отказался от водки:

– А коньяк?

На этот раз растерялся уже Пётр.

– Бу… буду. Если угостите…, – промямлил он и бочком подошёл к занавешенному окну, чтобы ещё раз взглянуть на стреляющее и ревущее зарево.

– Да, не высовывайся, ты, – одёрнул его Михаил Анатольевич, разливая по фужерам коньяк. – Сядь лучше, я тебе сейчас такое расскажу, что ты к окну подходить больше не захочешь.

      Они пили коньяк, потом мешали его с водкой, закусывали обветренной мясной нарезкой, и не сложно догадаться, о чём поведал Петру Добротову подполковник Жмыхов. Причём, рассказал он свою жуткую историю семь раз, но с каждым разом она звучала с новыми подробностями, и рисовалась в опьяневшем сознании Петра всё более невероятной. Потом между ними пошли бессвязные разговоры, перескакивающие с одной темы на другую; то речь заходила о непогоде и стихийных бедствиях, то о ситуациях на дороге, то о бестолковых женщинах. В общем, они несли обычную пьяную чушь, где один, перебивал другого, и казалось, что очередную байку или зародившуюся в пьяном мозгу «крылатую фразу» каждый из них проговаривал исключительно только для своего собственного удовольствия, а не чтобы его расслышал собеседник.

Увлечённые этой беседой, они даже не слышали, когда ближе к полуночи, кто-то позвонил в дверь. Слух, как правило, в таких ситуациях притупляется и уходит вглубь человеческого организма. И не известно, в котором часу, сознание их всё же покинуло, и они оба завалились на огромную жмыховскую кровать одетыми и уснули, как говорится: – «без задних ног».

Понятно, что я пробежался по этой безынтересной сцене галопом, чтобы только в сюжете не было никаких пробелов. А тем временем вечер на кухне Зиновьевых продолжался. В отличие от вчерашних посиделок, к собравшимся соседям добавился Максим, но, разумеется, и сама атмосфера с прошлым вечером разительно поменялась; вместо обиды, возмущения и желания друг друга утешить, теперь появилось тихое щемящее напряжение с тяжёлым ожиданием неизвестного. Поверить, что в обычный мир могут просачиваться другие измерения, это означало признать себя, и без того, беспомощным существом, а теперь ещё и существом, находящимся на грани умственного помешательства. Но пример такого вторжения был ярко преподнесён. Конечно, человеческое сознание так устроено, что оно до последнего будет искать любые доводы, чтобы сопротивляться мистике, чем, собственно, некоторые были и заняты.

– Может быть, это психологические опыты над нами проводят? – неуверенно предположила Мила Алексеевна. – Я где-то слышала, что в Сибири целый посёлок подвергся массовой галлюцинации. Там военные что-то испытывали.

– Мне о чём-то подобном подумалось, тёть Мил, – поддержал её Максим, но тут же с усмешкой возразил: – И хотелось бы в это верить, но мы не в Сибири. И с чего вдруг нам оказана такая честь?

– Мы на отшибе, …обыкновенные, ничем не примечательные люди, – продолжала Добротова чуть самоувереннее, – почему бы над нами не поиздеваться какой-нибудь секретной военно-научной лаборатории?

– Убедительно, но далеко от здравого смысла, моя дорогая, – печально вступила Светлана Александровна. – Большой город под боком, чтобы так рисковать всякими исследованиями. Да, и получается, что подготовились они плохо, а разве такая организация может себе это позволить? Среди нас есть один «примечательный» (и она подняла глаза к потолку, имея в виду Жмыхова), его ни один экспериментатор лишний раз трогать, не станет. Запах и опасные бактерии, потом на всю Россию распространятся.

Валентин Владимирович, барабанивший пальцами по столу, с улыбкой отреагировал на высказывание Зиновьевой, но и с симпатией отнёсся к разумной версии Милы Алексеевны, однако, всё равно поддержал Максима и Светлану Александровну:

– Любая подготовка к таким экспериментам не прошла бы незаметно от нас. В том то и дело, что мы живём на отшибе. Даже мышь, пробегая по лестнице, и та для нас, как слон топает. Ладно, ещё мы на работу уезжаем, но Светлана Александровна с бабой Паней всегда дома. Нет, для проведения таких шоу нужна достойная аппаратура и много обслуживающего персонала.

– Значит, сам сатана к нам пожаловал, – с непроницаемым спокойствием безапелляционно заявила баба Паня и даже причмокнула губами. – Напустил заранее туману и аккурат, после заката явился. Я слышала что-то подобное от батюшки из Покровской церкви про апокалипсис.

– Ну, будем надеяться, что это не апокалипсис, потому что началось всё намного раньше заката, – немедленно поправил её Валентин. – Значит, сценарий не тот, что пророчил ваш батюшка. С подполковником беда уже днём приключилась. Да, и с утра фокусы были; вон, с Милой Алексеевной, и с Маргаритой нашей нелюдимой кое-что необычное произошло. Так, что «неведомый гость» ещё утром дал о себе знать. А в свете солнца сатана не осмелиться завоёвывать мир Божий, несколько я знаю.

Максим резко поднялся со стула, подошёл к окну и с раздражением заговорил, запустив руки в карманы джинсов:

– Но в целом тётя Мила права. Надо искать разумное объяснение, а не успокаиваться всякими поповскими проповедями. Давайте вспомним, что он нам там говорил, – попросил он всех обратиться к своей памяти, а сам принялся перечислять: – Он повсюду и даже в нас, …но это, наверное, когда мы выходим из дома, иначе бы, он давно уже влез в наш разговор. Во мне божественного сырья мало. Тогда какой из меня комбикорм для «рогатого», а, баб Пань? Вы ведь из нас больше всех в этом разбираетесь.

Старушка невозмутимо сидела и с тоской смотрела на Максима, а он, маленько разбушевавшийся, уже теребил руками свои волосы и продолжал:

– Было сказано, что он очень рад, что мы невежественны к религии, но и не атеисты. Кому может быть приятен такой расклад? Богу? Навряд ли. Слишком яростная и грубая реклама, чтобы приобщить нас к церкви. Тем более, бабу Паню за что Ему носом тыкать? Она – прихожанка.

– Макс, перестань богохульничать, – пыталась остановить его мать.

– Сейчас не время, мам, осторожничать. Когда всё выяснится, я при тебе попрошу у Бога за свои дерзкие высказывания прощение, – отвечал он отчаянно. – А если это, как вы говорите, всё-таки сатана, то как-то слишком мелко для него. Правильно, тётя Мила сказала: чего с нас взять? Куда как интереснее какой-нибудь горсовет или прокуратура. Заглянул бы в какую-нибудь администрацию, да, и развлекался бы там «по полной программе». Я бы на его месте не отказался от такой забавы. Там гораздо забавнее.

– А я вот о чём сейчас вспоминаю, – выходя из задумчивости, прервал его Валентин и, не стараясь никого успокоить, делился своими откровениями: – Когда я первый раз входил в туман, мне казалось, что я погружаюсь в сон. Без предисловий, как это обычно и бывает, …он сразу охватил меня полностью. Отрываюсь рукой от стены дома и словно ныряю с мостика в реку и плыву с закрытыми глазами, при этом до жути обостряется во мне чувство приближающейся опасности. Я боюсь натолкнуться на какой-нибудь предмет, и даже заранее готовлюсь к физической боли в месте соприкосновения с этим предметом; в кисти руки, в колене, на лбу…. Я, как испуганный, но окрылённый болван, жду встречи с этим…, чем-то необъяснимым, но желанным. И страх, и радостное возбуждение я испытываю, – и это всё одновременно во мне перемешивается в своеобразное топливо, которое мной движет. Сейчас, вроде как, и сгладилась во мне даже та паника, когда я заблудился, и воспринимается мной как настоящее необычное путешествие. Потом я несколько раз ходил в туман «на привязи», и это немного сглаживает то острое ощущение, потому что у меня в руках реальная верёвка, другой конец которой держит Макс. Это придаёт уверенность, но всё равно остаётся присутствие чего-то особенного, …не принадлежащего земле. Оно скрывается в тумане и наблюдает за мной, как будто, с целью изучения меня, …моей психики, моей…, если хотите, души; той её области, о которой я сам мало что знаю. Я не могу вам объяснить, но у меня каждый раз, когда я захожу в туман, появляется уверенность, что предоставить такое «погружение» не под силу каким-то человеческим способностям.

– Вот, натурально, Владимирович, что от души ты сейчас всё это сказал, – вроде, и поблагодарил его Максим, но могло показаться, что он немного ёрничает. – Сумбурно, красиво и без конкретики.

– А мне всё даже очень понятно, – заступилась Мила за Егорова.

– Да и мне понятно, тёть Мил, – измученно проговорил Максим Зиновьев. – Но не могу я, вот так легко как он, поверить в неземной разум. Наверное, у меня период такой, когда я давно перестал наслаждаться сказками и верить в деда Мороза, а до философского поэтического вдохновения, как у Владимировича, ещё не дошёл.

– Это точно, – вставила Светлана Александровна, накручивая тряпочную салфетку на палец.

– Я вот о чём сейчас подумал, – заговорил Максим, не обращая внимания на упрёк матери, прохаживаясь вдоль окна. – Если Владимирович воспринимает это как необычный сон, то, возможно, вся эта военная эпопея была выплеснута из его подсознания, а мы, всего лишь, зрители?

– Макс, мне кажется, тебе надо успокоиться, – строго одёрнула его мать. – Ты заходишь слишком далеко в своих фантазиях. Я не позволю тебе искать виновников среди нас.

– Я никого не обвиняю, – извинительно и немного испуганно сказал Максим. – Я просто разбираюсь.

В интонации Валентина Егорова не было никакой обиженности; он заговорил так же немного мечтательно и рассудительно:

– Нет-нет, Светлана Александровна, пусть он говорит всё что думает. Мы ведь для этого здесь и собрались. Тем более, наши мысли очень схожи. Скажу сразу, что в моём подсознании нет никакой войны. Во время Великой Отечественной (а именно её нам продемонстрировали) мои родители были детьми, а два моих деда ушли на фронт и погибли почти сразу же, …даже не успев написать ни одного письма. Я переживал эту потерю близких и незнакомых мне людей, как и многие; бессильно, с любовью и гордостью, но как бы уже заочно. Я пытался представить обстоятельства их гибели, но вы сами понимаете, что в отсутствии даже маломальской информации я возносил их подвиг на самый верх своего воображения. В общем, что-то схожее есть с тем, что нам продемонстрировали, но уверяю вас: это не от меня исходило; слишком уж яростно для моего подсознания. Мне кажется, что показанный нам бой – это только отпугивающий эффектный манёвр. И тот, кто это устроил, не боялся нашего «сигнала», он просто изобразил своё появление. Встречают, как говорится, по одёжке. А потом уже, Макс, прозвучал и этот голос, за которым скрывается не дюжий разум. И мне кажется, он не желает нам зла. У нас много вопросов, на которые он может дать ответ. Наш страх – это тоже своего рода подготовка, предусмотренная им. Ведь когда страх уходит, как сейчас, в нас просыпается настоящая деятельность – душевная и мыслительная; словно нас подтолкнули к этому. Если бы он захотел, то мог бы раздавить нас там во дворе всех разом в один миг, но он этого не сделал.

Мила слушала его, как влюблённая в своего учителя ученица, но только Светлана Александровна могла хорошенько разглядеть нежную растроганность на её лице, поскольку сидела за столом напротив.

– Владимирович, ты сегодня в ударе, – прижал к груди сомкнутые в замок руки Максим. – Нет, я серьёзно восхищаюсь тобой без всякой издёвки. Ты подкидываешь нам уже третью… или четвёртую версию и с таким романтическим спокойствием. Теперь, как я понимаю, мы находимся в какой-то обучающей сфере, которая призвана искоренить все наши предрассудки.

– Макс, я тебя прошу изменить тон, – опять одёрнула его мать.

– Мы всегда так общаемся, мам, – небрежно воспротивился Максим.

– Вот в саженной вами беседке так и общайтесь, а в присутствии нас, он тебе не приятель, а Валентин Владимирович, – настоятельно попросила Светлана Александровна и сказала Егорову: – Ты, Валя, сейчас очень разумные вещи озвучил.

– От Макса тоже очень интересная формулировка сейчас прозвучала, – откликнулся он и одобрительно посмотрел на Зиновьева. – В общем-то, именно это я и хотел сказать, только он более ёмко выразился.

– Да, но от каких-то реальных выводов мы по-прежнему далеки, – тяжеловато вздохнул Максим.

– А реальных и не будет, – хитровато заявил Егоров.

– Ты что имеешь в виду? – насторожился, изучая его, Зиновьев.

– Ты посмотри на свои руки.

Максим принялся осматривать свои ладони и спросил:

– И что?

– А где ожоги? – улыбаясь, поинтересовался Валентин Владимирович, достал из-под себя скомканную свою куртку и бросил её Максу со словами: – Она почти как новенькая.

Максим развернул перед собой куртку, на которой не было ни единого прожога, понюхал её, и лицо его застыло в задумчивом удивлении. Погладив рукой, уже свежую на себе голубую футболку, он вспомнил про свою рубашку.

– Она там, в коридоре, …целёхонькая, – опередил его Валентин.

– Так значит, огонь был не настоящий? – также задумчиво возмутился Максим.

– Тогда был настоящий, а сейчас нет, – спокойно ответил Егоров.

Что-то не доброе промелькнуло в глазах Зиновьева, и он набросился на своего старшего товарища:

– Так ты с самого начала знал, и всё это время пел мне какие-то песни…? Не мог сразу обратить на это моё внимание.

– Макс, Макс…, – пытался успокоить его Валентин и даже чуть привстал со стула.

– Максим! – грозно утихомирила сына Светлана Александровна.

Она, естественно, не могла знать, что в мужских разговорах по пятницам в беседке, Егоров позволял Максиму проявлять такую вспыльчивость, и даже иной раз провоцировал Макса на неё, потому что она ему нравилась. Этот порыв ностальгически окунал Валентина в молодость, но сейчас провокация была не совсем запланированной, а потому – невинной, и Егоров поспешил с объяснениями:

– Клянусь тебе, что для меня самого это было как прозрение. Когда ты только начал потирать руки, я вспомнил про свои ожоги и удивился, что их нет. А потом я вспомнил про твою беленькую рубашку, брошенную в коридоре, и про то, как положил под себя совершенно чистую куртку. Мне кажется, что это забвение и прозрение из той же оперы, что и с огнём.

– Уф-ф, – выдохнул Максим, собираясь с мыслями, и сказал: – Мог бы потом, на ушко шепнуть. Не пугал бы хоть женщин. Теперь совсем с ума здесь все сойдём.

– Правда, хватит болтать о том, что смертному не дано знать, а то и в самом деле, мы все здесь потихоньку умом «тронемся», – выступила строго Светлана Александровна. – Предлагаю, пока расслабиться и ждать, – как нам указали. Согласитесь, что в наших руках козырей нет. Надеюсь, никто не против моего предложения, чтобы перекусить, чем Бог послал, и попить чай.

Мила Алексеевна машинально поняла, что её просят заварить чай и, вставая со стула, она плаксиво сказала:

– Сколько бы сейчас не говорили, а мне всё равно страшно. Ну, как такое могло произойти с нами?

Рука Валентина даже слегка дёрнулась, чтобы успокоительно коснуться её, и это нервное движение не ускользнуло от глаз умудрённой жизнью Светланы Александровны.

– А мне уже ничего не страшно, – невозмутимо внесла своё мнение баба Паня. – Вся жизнь позади. И радовалась в своё время, и страдала, и мучалась, да, и пожила прилично, а теперь напоследок… хоть чёрта за рога готова потаскать, лишь бы с Ванечкой поскорее свидеться.

– Погодите, баб Пань, ещё успеете, – остановил её фатальные излияния Максим и присел за стол. – Мне кажется, что и для вас теперь много интересного найдётся. В таких шоу, наверняка, мало кто участвовал, – и обратился к своему другу: – Владимирович, ведь часто так бывает, что подсказка находится в самом начале условия задачи. Давай попробуем. С чего всё началось? Может быть, мы что-то упустили, а сейчас вспомним и найдём зацепочку? – подталкивал он Валентина к размышлениям.

– Горбатого только рюкзак исправит, – сказала Светлана Александровна, а Егоров призадумался, потёр пальцами подбородок и стал вспоминать вслух:

– Зацепка, …зацепка. А какая там может быть зацепка и к чему, собственно? Ты в туман сам вошёл, …а нас он накрыл, когда мы спали. Выходит, ты единственный, кто ближе всех к началу.

Светлана Александровна характерно кашлянула, сомкнула перед собой на столе шалашиком руки и произнесла:

– Я не спала.

Все взгляды, требующие объяснения, тут же с интересом переключились на неё.

– И-и-и? – протяжно попросил её о продолжении сын.

– Когда чуть рассвело, всё во дворе было на своих местах, – не дожидаясь дополнительных уговоров, стала рассказывать Зиновьева, – и лес, и беседка, и твоё бельё, Мила, болталось на верёвках. Туман начал подползать справа из-за угла. Вначале я не поняла, что это такое; как будто беззвучный бульдозер своим передним забралом сгребает к нам во двор огромный сугроб. Когда присмотрелась, то не испугалась, а скорее, очаровалась. В этом белом навале не было ничего зловещего, а скорее, наоборот: – облако остановилось на какие-то секунды прямо перед окном, и как будто спрашивало у меня разрешение войти. У меня в этот момент в голове ещё вальс заиграл мой любимый: там-там-пара-ра-ра-рам-там…, – напела она, играя пальцами в воздухе, и небрежно отбросила свои воспоминания сыну: – Ну, Максим знает его название. А туман, будто под мелодию начал колыхаться вверх, вниз и в разные стороны. Потом он медленно стал продвигаться дальше во двор, и вырисовывал мне всякие фигуры. То я лебедя разглядела объёмного, то коня. Помню ещё одну странную фигуру…, – Светлана Александровна замолчала, и всем показалось, что она нахмурилась, но на самом деле, она подбирала выражение, как бы лучше эту фигуру описать.

– Какую? – с нетерпением настаивал Максим, но она не обращала на него внимания в своей задумчивости, а после опять заговорила воодушевлённо:

– Похоже, …как бы, что юлу горизонтально разделили пополам, и её части перевернули. Почему юлу? – потому что фигура была в постоянном движении. Понимаете, одна воронка вращалась медленно, …та, что сверху, а другая чуть быстрее и в противоположную сторону. И где-то на уровне второго этажа их острые концы соединялись. Потом эти воронки, как будто кто-то проткнул иглой, и они расплылись волнами по всему двору. Леса уже не было, а беседка и бельё ещё просматривались. Затем сверху упала широкая густая, подсвеченная розовым светом восхода, волнистая прядь, перечёркивая белые волны. Вы поймите меня правильно, я стояла у окна заворожённая и подумала, что засыпаю, прямо, на подоконнике, дожидаясь сына. Туман-то пришёл… – это факт, но все эти фигуры я списала на свой провал в минутный сон. Да, и голос…, мне показался нереальным.

– Что, ещё и голос был? – поморщился как от боли Макс.

– Да. Когда я сейчас после пожара его услышала, то поняла, что и фигуры в тумане не были сновидением. Поэтому я днём вам ничего и не рассказывала, – извинительно пожимая плечами, пояснила она.

– Ну, мать, вам бы с на пару с Владимировичем в мальчишей Кибальчишей играть, – упрекнул её Максим, поглаживая кулаком щёку. – Только тайны о противнике вы, почему-то, храните от своих.

– А из тебя, одно нетерпение только и прёт. Я боюсь… этой твоей поспешности, – заметила ему мать.

– Ну, ладно. А что тебе утром сказали? – вернулся Макс к её интересному рассказу.

На плите зашипел чайник, Мила Алексеевна сняла его, но в ожидании смотрела на Зиновьеву.

– Как уже сказала, я посчитала, что провалилась в сон, – продолжала Светлана Александровна, – Испугалась за тебя. Подумала: как ты доберёшься с трассы в таком тумане? Уже собиралась даже выйти тебе навстречу, вот тут и услышала: «Сам дойдёт. Не инвалида же ты так долго и мучительно рожала», – процитировала она с каким-то стеснением и закончила: – Я ничего не понимала: толи я очнулась от этих слов, толи наоборот заснула. Не по себе как-то было. А когда увидела тебя с Валентином в коридоре, поняла сразу, что ничего меня уже не напугает. Сын рядом, – и мне больше ничего не нужно.

– Меня, кстати, ещё утром поразила ваша уверенность, что Макс должен вернуться утром, – тихо признался Егоров, сопоставляя в уме что-то своё.

– А я ещё утром тебе, Валя, ответила. Разве нет? – весело удивилась она и сказала: – Материнское сердце – его обмануть невозможно.

Максим подошёл к матери, обнял её за плечи, поцеловал в голову и, одержимый своими мыслями проговорил:

– Воронка, воронка…. Волны белые…, а поперёк розовая. Что бы это значило?

Пройдя к навесному шкафчику, он порылся в нём и достал тонкую зелёную тетрадку и карандаш. Присел за стол рядом с Егоровым (на место Милы Алексеевны), нарисовал наспех две воронки, волны и молча развернул лист к матери.

– Если как схема, то – похоже, – подтвердила она.

Тогда он обратился к Валентину:

– Владимирович, подвигайся ближе. Вспоминай, каким ты там маршрутом утром плутал?

Егоров придвинул стул вплотную к Максу, а тот уже начертил на следующем листе прямоугольник, обозначающий дом.

– Прямо от подъезда шагов сорок…, нет, больше. …Но шаги были маленькие, учти это, – обозначал Валентин пальцем на бумаге направление.

– Я учитываю, учитываю, – как бы успокаивал Максим своего друга, чертя линию.

– Потом развернулся вправо, – Валентин встал со стула для наглядности и с закрытыми глазами сделал поворот. Максим оценивающе посмотрел на него и что-то отобразил на листе.

– Затем столько же шагов в этом направлении, …может, чуть больше, – продолжал Валентин говорить вслепую, при этом указывая перед собой вытянутой рукой куда-то в угол кухни. – Опять резко вправо, шагов двадцать…, а потом я вообще побежал, – открыл он глаза, посматривая на всех с лёгким недоумением. – Потом слева услышал твой голос и шёл на него, пока ты читал Блока. А затем, мы вышли к окнам бабы Пани. А зачем тебе всё это? – Спросил он под конец у Максима.

– А я откуда знаю? – бесхитростно ответил он вопросом, отложил карандаш, подпёр подбородок кулаком и, глядя на рисунок, сказал: – А вдруг мы в этих ребусах что-то найдём.

– Два треугольника, друг против друга, – без всякого значения сказала Мила Алексеевна, заглянув в тетрадку, выставляя чашки с чаем на стол.

– Почти, – дополнил её Максим, с внимательным прищуром глядя на рисунок, – но дом мешает им соединиться. А так…, получается всё та же двойная воронка, которую видела мама.

– Та красивей была, – иронично заметила Светлана Александровна, словно посмеиваясь над их занятием.

– Это не важно, мам. Главное знак один и тот же, – оставался сосредоточенным Максим.

– А что он означает? – заинтересовалась баба Паня, привстала и наклонилась к тетради.

Валентин Егоров, покусывая нижнюю губу, выдал версию:

– Знак бесконечности, только угловатый.

– Песочные часы, – так же беспечно, как и в прошлый раз, предположила Мила Алексеевна, поставив тарелку с печеньем на стол.

– Вот именно! – воскликнул Макс и ударил ладонью по тетради. – Этот значок появляется на мониторе компьютера, когда программа меняется или зависает.

– Это что же, мы в компьютере что ли? – изумилась баба Паня, с возмущением поглядывая на Добротову, которая подкинула такую «замечательную» идею.

– Осталось только выяснить: это мы зависли, или что-то меняется вокруг нас?! – продолжал восторгаться своей версией Зиновьев.

– Подожди радоваться, Макс, – остановил его Валентин Владимирович. – Баба Паня права: уж слишком пошлым выглядит компьютерный значок для «нашего гостя». А Мила Алексеевна под песочными часами имела в виду такое понятие – как время, – специально придал он значимость соседкам, чтобы остудить Максима (а в отношении Милы он преследовал не только эту цель).

– Время…, – задумался Зиновьев. – Раз этот знак был в самом начале, то ты хочешь сказать, что нам включили какой-то счётчик?

– А может быть, и наоборот, – старался Валентин думать противоположно Максиму и в душе благодарил его за предложенные версии, – нам дают понять, что время не имеет никакого значения.

– Тоже интересная мысль, – согласился он и прибавил в своём стиле, откинувшись на спинку стула: – Но, как бы это парадоксально не прозвучало: сегодня мы это точно не выясним.

Светлана Александровна встала, усадила заинтересовавшуюся бабу Паню за плечи обратно на стул и сказала:

– Друзья мои, прошу вас ещё раз отложить вашу философию на завтра. У нас слишком мало информации, чтобы приблизиться к истине. Выслушайте пока моё мнение, и отнестись к нему серьёзно. Я почему-то уверена, что дом – это наша безопасность, и если хотите банально, то крепость. Пока мы в нём и все вместе, ничего ужасного случиться не должно. А давайте выключим свет, зажжём свечи, как ритуал уважения дому, будем пить чай и говорить о нём, вспоминая самые разные случаи. У меня есть две шикарные рождественские свечки. Максим принеси, пожалуйста, они на серванте.

Такому предложению никто и не собирался возражать; все приняли его в молчаливом одобрении. Уходя в комнату, Максим в очередной раз с огромным уважением, переходящим в преклонение, подумал о матери: насколько она мудра, добродушна и терпелива. Вернее будет сказать: – вынослива. Ведь уже вторые сутки она не спала, а держалась таким молодцом.

У Милы Алексеевны, как всегда, получился вкусный бодрящий чай. Светлана Александровна достала из каких-то закромов ванильные сухарики и овсяное печенье. Предложила мужчинам более существенную закуску: картошку с тушёным мясом, но те отказались.

Две большие свечи горели по разные стороны стола, руки гладили горячие дымящиеся чашки, хрустели сухари, и крошилось на скатерть печенье, а разговоры о былом укрепляли соседское единство и согревали сердца. По стенам плясали тени под тихие и порой громкие голоса, а за окном, словно задумавшись об этом тёплом гнёздышке, в ночи дежурил зловещий туман.

Маргарита Николаевна сидела на кухне в темноте и смотрела на окно, как на единственный источник скудного свечения. Она нарочно не включала лампу и как будто испытывала себя страхом, но это испытание было только вначале, потом страх отступил. Бывали ночи, когда из-за болей Маргарита не могла уснуть. Ей казалось, что она не доживёт до утра, и тогда она включала свет во всей квартире, даже в туалете, и ходила от одной стены к другой, разглядывая мебель, и знакомые до раздражения предметы. Но сейчас, внутренние органы её не беспокоили, кроме сердца. Оно учащённо билось, лишь изредка, сжималось в коротких паузах, когда звенящая тишина становилась невыносимой и сдавливала виски. Маргарита, зачем-то, хотела знать, сколько времени она сможет вынести эту темноту, и непроизвольно пыталась сравнить её со своей жизнью. Зачем она такая уродилась? Почему её бросили родители? – задавалась она безответными вопросами. Ведь порой в своих раздумьях она доходила до того, что ей казалось, будто она сама себе не нужна. От этого вывода становилось совсем страшно и ужасно неуютно, словно она, уподобившись своей матери, бросала себя больную на растерзание «голограммы» и бежала задыхаясь в темноту, по бесконечному тоннелю, чтобы только не видеть и не чувствовать мучения слабого организма.

«Ну, почему бы мне в раз не измениться? – упрашивала она себя. – Почему бы не навести в себе порядок или, наоборот, развести какой-нибудь кавардак внутри себя? Сегодня заходил сосед, с виду приятный мужчина, …поговорить бы с ним нормально, раскрыться, рассказать о том, что наболело. Но зачем из меня выскакивает это вечное и противное: – «с какой стати». Кто вонзил в меня эту пугливую, но высокомерную занозу? Я не могу от неё избавиться, …и так было всегда. С какой стати выкладывать все свои болячки первому встречному, и возможно не такому живому человеку как я, а программе из этой «голограммы». Понятно, что молчание – это моя страховка, – мой антивирус. Ведь неизвестно, в каком виде этот встречный использует мои откровения. Мужчины только с виду бахвалятся как львы, а по сути своей они трепливее ворон. И что потом? Легкомысленно списать это на промашку и не принимать близко к сердцу? Всё заново выкладывать второму встречному? Потом третьему? А если этот третий вдобавок к призрению ещё будет надо мной издевательски насмехаться? Нет, мне вполне будет достаточно и первого, чтобы умереть от гнева и стыда. Откровения не приемлемы в моём положении, иначе…. Но зачем оно нужно, это моё самосохранение?! Если никогда не видеть в этом окне просвет с радужными переливами какой-нибудь мечты! Но я слаба. Я слишком слаба, чтобы пойти вразнос. Вон, сегодняшние вспышки, взрывы, крики…, как это похоже на чей-то разнос, но разве после этого может засверкать мечта? В целом, конечно же, не плохо знать, что это было там, в этом злосчастном дворе на самом деле. Но если это чьи-то глупости, тогда по моей теории построения жизни, это похоже на какое-то прощальное ритуальное изгнание меня из неё».

Она подошла вплотную к окну и простонала, схватившись руками за голову:

– Ну, за что мне всё это?! Мама, где ты?! Мама! Почему ты меня бросила?! Почему оставила одну?!

И вдруг, она сквозь слёзы увидела за стеклом в темноте два дрожащих оранжевых пятна. Которое было побольше, оно пульсировало чуть пониже, а другое маленькое сверху то разгоралось, то превращалось в точку. Очень далёкие, слабые, но почему-то приятные чувства шелохнулись в Маргарите; они были неясны, размыты, но пропитаны одновременно весенней свежестью и осенней печалью, и эти чувства ненавязчиво звали Маргариту во двор – туда – к этим огням.

Отпустив от себя все свои теоретические предрассудки, она поправила на плечах клетчатый плед, в коридоре запустила свои хрупкие ножки в туфли и уже без всяких сомнений, одержимая таким дефицитным для себя чувством – как любопытство, она выскользнула из квартиры на встречу манящим непонятным огонькам. Маргарита спускалась по скрипящим деревянным ступеням, не стесняясь бойкого стука своих кожаных туфелек на цельной подошве, и внизу она решительно толкнула дверь подъезда. В лицо ударила прохладная влажная свежесть, в которой уже не было не единого намёка на гарь. Вдоль фасада дома обиженно расплывался в тумане электрический свет, а впереди неё, в неестественном тёмном мареве высвечивались те самые два огонька, похожие на апельсин и мандаринку. Касаясь пальчиками серой стены дома, она дошла до места, где на земле лежала груда шнуров с верёвками. Маргарита видела из окна, как сосед привязывал верёвку к поясу, и что-то подсказало ей, что нужно сделать то же самое. Плед мешал, и она его скинула, оставшись в одном лёгком халатике. Обвязав себя в один обхват верёвкой, Маргарита вошла во мрак, не сводя глаз с оранжевых пятен. С каждым её шагом свечения становились ярче и увеличивались в размерах, кожа на лице и руках, как будто уже чувствовала тепло огня. Потёмкина остановилась в лёгком замешательстве, потому что картинка перед ней начинала вырисовываться. Внизу явно что-то горело; язычки пламени, словно верные цепные собачки своими выбросами отгоняли от себя темноту с туманом, и был виден небольшой пятачок земли, который укрывала примятая трава. Маргарита сделала ещё несколько шажочков. Да, это потрескивал костёр, а над ним горел, не понятно, откуда здесь взявшийся, старый фонарь с плафоном в виде шляпы. Никакого ветра не было, но плафон иногда покачивался со скулящим скрипом. Жар от костра был настоящим, и Маргарита присела на корточки, протянула к огню ладони, потому что становилось зябко, но не прошло и минуты, как в её голове зазвучал голос. Но не тот зловещий стальной голос, который она слышала недавно, стоя у окна, когда испуганные тётки прижимались друг к другу под домом, а голос приятный и даже мелодичный. Уже через мгновение Маргарита вспомнила этот тембр; он принадлежал тому самому неказистому студенту, который когда-то поцеловал её в студенческом походе. Маргарита подскочила и судорожно оглядывалась по сторонам, а из темноты уже звучало:

– В степи горящие огни уж не манили, – зазывали, но кто-то говорил: «терпи, там блуд с развратом побывали». Брезгливо злясь на то, чего ты не касалася ни разу, ты замерзала всем назло, клеймя незримую заразу. Не разобраться, что есть что, где грань меж похотью и страстью, но ноль не разделить на сто и в сотне символ он отчасти. Боясь быть глупой и смешной, однажды ты любовь отвергла. Быть не пастушкой, а княжной, – испуг, неверие, так бегло, слизали, словно языком, в твоей душе цветок горенья. А годы, шедшие тайком, как дворник, – подмели сомненья. И не выходит по весне река из берегов к деревне в твоём окаменевшем сне, она мертвеет в русле древнем. Прими тогда в свой сон туман, – чем не знамение для действий, развей свой страх, вкуси обман со стонущей надеждой вместе.

Шок у Маргариты был в самом разгаре, когда из неё непроизвольно вырвалось:

– Урод несчастный! Пошёл вон!

Она нервно и испуганно озиралась по сторонам, выискивая говорившего, но свет костра и фонаря над головой отсекали любые возможные силуэты в темноте. Маргарита металась возле костра, злилась, ломала свои тонкие пальцы, и это, как будто помогало ей прийти в себя.

– Что ты знаешь про чувства?! Кто дал тебе право меня учить и мучить?! Что ты, вообще, про меня знаешь?! Не лезь ко мне, сволочь! – истерично кричала она во все стороны темноты.

Задыхаясь от гнева, отчаяния и страха, с сумасшедшим биением сердца она бросилась к дому, срывая на бегу с себя верёвку. Тлеющий в электрическом свете дом возник перед ней почти сразу же. Маргарита вбежала в свой подъезд, простучала по ступеням, распахнула дверь в квартиру и в рыданиях упала на жесткий и холодный пол сразу при входе на кухню.

«Почему?! Почему?! Зачем?!», – стучало в её висках.

Истерику подпитывала ещё и обида. Маргарита, когда выходила к этим огням, настраивалась почему-то на встречу с матерью. Разумом она проклинала эту бездушную незнакомую ей женщину, но душа-то тянулась к самому дорогому и родному символу. Маргарите хотелось увидеться с мамой, обнять её, не раздумывая простить этого человека без всяких ненужных объяснений и оправданий, и всё ей рассказать про свою одинокую заблокированную жизнь. Но кто-то безжалостно обманул Маргариту; раздавил и смял её надежду, заменив желанное событие какими-то насмешливыми стихами убогого существа, которые кроме студенческих издёвок больше ничего ей не напомнили.

– Пропади он пропадом этот реальный и не реальный мир, – сквозь рыдания, стонала она на полу. – Когда же он прекратит меня мучить? Я проклинаю его!

Скорбная темнота, прилипшая к стенам, разглядывала её несчастную, лежащую на полу, и жалела. Тишина повисла в слишком кислом для кухни воздухе, а в окне продолжали дрожать два огонька, отражаясь бледными бежевыми бликами на потолке.

Мила Алексеевна Добротова, поставила свою чашку в мойку и незаметно, под танцующие лепестки свечей и соседский разговор, покинула квартиру Зиновьевых. Она поднялась к себе на второй этаж, зажгла в коридоре свет и прошла в комнату, чтобы проведать мужа, каря себя за то, что давно уже должна была разбудить его, как он просил. Но события, развернувшиеся во дворе, были настолько невероятными, что Мила, естественно, забыла, но оправдывала она себя не этим, а тем, что Пётр выпил слишком много водки, и лучше бы ему было хорошенько проспаться.

Разумеется, и мы это уже знаем, что никакого Петра на диване не было. Не было его и на кухне, где лишь жалобно урчал холодильник, не было его и в совмещённом с душем туалете. В панике Мила выбежала из квартиры, путаясь ногами о ступеньки, спустилась вниз, распахнула дверь подъезда и принялась, встревожено кричать:

– Петя! Пе-е-тя!

Соседи, сидящие за столом в квартире номер один, не могли не отреагировать на эти отчаянные крики. Быстрее всех, как подорванный, подскочил Валентин Егоров и бросился наружу. Милу он застал не возле подъездной двери (отчего сердце его скакнуло к горлу и остановилось), он еле разглядел её мечущуюся в ночном тумане метрах в пяти от дома. Валентин, как коршун, бросился на неё, цепко схватил обеими руками и потащил свою «неразумную добычу» в подъезд. У лестницы она пыталась вырваться из его крепких объятий и уже не кричала, а всхлипывала:

– Там Петя. …Вы не понимаете, …он там пропадёт. Он же меня пошёл искать.

Их уже окружили все остальные, выскочившие на крик. Максим помог Валентину усадить Милу Добротову на верхнюю ступеньку, а та продолжала плаксиво невнятно объяснять:

– Мы должны его спасти. …Он же с виду только сильный, …ненужной бравады больше. Вот глупый…, нет бы к соседям заглянуть.

– Дорогая моя, успокойся сейчас же, – воспитательным тоном приказала Светлана Александровна. – Меня твоя бабская сущность уже из себя выводит. Хорошо, что я отлично тебя знаю, и ни на миг не верю, что эта твоя выходка не какая-то «показуха», а то бы надавала тебе подзатыльников. С чего ты решила, что твой Петя и не отправился по соседям? Ты забыла про «нашего» полковника?

– Вздумала из-за какого-то г…а по такому двору бегать, – вставила своё веское замечание баба Паня.

– Из подъезда никто не выходил, пока мы сидели, – строго продолжала Зиновьева. – Наши скрипучие ступени мёртвого разбудят.

– Но… вы же не слышали, …как я выбежала, – пыталась сопротивляться Мила, унимая всхлипы, и всплёскивала руками.

– Как не слышали. Такой топот стоял, – бурчала баба Паня. – У меня на шаги слух чуткий. Я всегда различаю Валькины шаги, от этой …невесомой фифы. Ты даже три раза споткнулась, и я подумала, что это твой леший спускается. Светка права, – никто не выходил, пока мы сидели.

– Надо всего лишь зайти к Жмыхову и проверить, – разумно предположил Валентин, робко убрав ладонь с плеча Милы.

Но она, как за спасительную соломинку, уцепилась за его руку, встала со ступеньки и, глядя на него заплаканными глазами, произнесла:

– Проверьте Валя, …пожалуйста, проверьте.

Валентину пришлось подниматься вместе с ней, поскольку она так и не отпустила его руку (но разве он был против этого?). Стоя перед чёрной стальной дверью, он всё же аккуратно высвободился от её хватки и жестом попросил отойти к своей квартире, что Мила покорно и сделала.

Ни на второй, ни на третий звонок, дверь не среагировала. Валентин прислонил к стыку ухо и прислушался.

– Слышен какой-то невнятный разговор, – сказал он через короткое время и прибавил с нечаянной грустью: – Ваш муж, наверняка там.

Дальше произошло что-то необъяснимое, не поддающееся нормальной логике. Валентин смотрел в её расцветающие после истерики глаза, и глупость вырвалась из него сама собой.

– Хотите, я для вашего успокоения осмотрю двор? – предложил он.

– Хочу, – тихо ответила Мила, не понимая, о каком безрассудстве она его просит, словно вопрос был пустяковым и касался только её и его.

Через пару секунд она опомнилась и осознала, на что дала своё согласие, но не стала идти на попятную. Правда, вначале она хотела резко откреститься от своего неосознанного «хочу», но взгляд Валентина её смутил. В его глазах Мила прочитала непоколебимую уверенность, что он обязательно выйдет во двор ради неё, и даже она остановить его уже не сможет.

– Вы только по краешку пройдитесь, – оставалось только Добротовой смягчить свою просьбу.

– До беседки и обратно. Больше ему находиться негде, – рапортовал негромко он, не отводя от неё глаз.

– Да, – отвечала Мила так же тихо и придумала нелепый повод: – А то, может быть, этот милиционер там сам с собой разговаривает. Вы же сами говорили, что он получил стресс. А Петя вряд ли с ним будет посиделки устраивать. Ему же завтра на смену. Только умоляю вас, Валентин Владимирович, не далеко…, и ступайте как можно осторожнее….

– Ага, как начинающий йога по углям, – язвительно выступил снизу Максим и даже напугал своим голосом эту сумасбродную парочку.

– Я ушам своим не верю, – поддержала сына Светлана Александровна. – Ладно, Мила потеряла голову по своему непробудному Пете, но ты-то, Валь, мужик разумный. Зачем ты собрался в беседку, которую вы, тем более, спалили с Максом? Перестаньте валять дурака и стучите этому форменному мерзавцу, как его там…, Жмыхову.

Поддерживая Милу за локоть, Валентин как-то уверенно стал спускаться вниз, объясняя свои намерения:

– Считайте это небольшим ребячеством. Если честно, я рад, что дверь не открылась; уж очень не хочется портить себе и вам настроение видом этого подполковника. Я не могу с точностью утверждать, что слышал за дверью два голоса, но, скорее всего, Пётр Добротов там. Моя маленькая прогулка будет успокоением для Милы Алексеевны, а мне полезной процедурой перед сном.

– Этого упрямца не переубедить, – безнадёжно заметил Максим матери.

– Я надеялась, что у нас в доме только один мальчишка, – вздохнула Светлана Александровна.

– Не пойму, он что, серьёзно собрался выходить ради этого г…ка во двор? – недоумевала баба Паня.

– У тебя есть фонарь? – спросил Валентин Владимирович у Максима.

– Фонарь-то есть, но не надейся, Владимирович, что я тебя одного отпущу на эту глупость. Будешь у меня, как собачонка на выгуле, – заявил он, не дружественно поглядывая на Милу Добротову. – Я, если честно, не понимаю, чего ты повёлся. Ведь всем нетрезвым чертям сейчас ясно, что Добротов сидит там (кивнул он головой на потолок), бухает с этой жабой и на страдания Милы ему наплевать. А впрочем…, когда было по-другому?

На лице Валентина вдруг появилось непонятное сомнение и растерянность. Чтобы скрыть свои чувства, он спустился к выходу и сказал:

– Я тебя жду у кронштейна.

Когда Максим, светя во все стороны фонарём, подошёл к нему, Егоров взял его за руку и объяснил по-дружески:

– Понимаешь, это скорее, моё желание. Как преступника тянет на место преступления, так и я хочу взглянуть на нашу беседку. Добротов точно там, – указал он пальцем на слабо светящееся из-за задёрнутых штор окно второго этажа, и сказал уже с таинственной интонацией: – Ты лучше посмотри, что здесь лежало.

Он поднял валяющийся возле стены плед.

– Ого. Что за покрывало? – присвистнул заинтересовавшийся Максим.

– Днём я видел его на Маргарите Николаевне, – отвечал Валентин с какой-то озадаченностью. – Конечно, оно могло упасть сюда с её окна, но вот ещё что…. Я точно помню, как ты складывал на землю верёвку, но конец я вытягивал оттуда, – указал он рукой в темноту.

– Ты думаешь, она ходила…?

– Кто же знает, Макс.

      Зиновьев, привычно уже держал в натяжении верёвку, а в темноте, в течение несколько долгих минут, блуждал одинокий луч фонаря; то вправо дёргался, то влево, то описывал какие-то круги. Эти световые манипуляции казались Максиму забавными тем, что он, держа в руке натянутую и бьющуюся верёвку, считал себя причастным к ним.

А самому Валентину свет фонаря должного эффекта не давал. Луч не разрезал темноту, а тут же отражался от седого марева и только слепил глаза. Фонарь был полезен, только когда Егоров разглядывал на земле какой-нибудь предмет детально.

Наконец, натяжение верёвки в руках Максима начало слабеть, и он стал потихоньку наматывать её на руку. Световая точка приближалась, и вскоре появился сам Валентин. Он выключил фонарь и вплотную подошёл к Максиму, но смотрел не на друга, а печально разглядывал тёмное окно бывшего жильца этого дома Ноговицына.

– Что нового? – буднично с прохладцей спросил Максим, хотя уже понимал, что Владимирович сейчас выдаст что-то необычное.

– Ничего. Кроме одного, – с хрипотой, видимо от волнения, ответил Егоров. – Беседка целёхонькая стоит. Никаких следов пожарища…. Даже горелых досок рядом нет, которые мы с тобой натаскали.

Максим поморщился, словно от резкой зубной боли, и сказал:

– Всё. Действительно, хватит на сегодня. Даже сил уже нет, об этом думать. Ты посмотри на себя, Владимирович. Тебе выспаться обязательно надо. Сам уже похож на приведение. Пойдём, пойдём, – повёл он задумчивого друга в дом.

Мила Алексеевна выпила настоятельно предоставленные Светланой Зиновьевой успокоительные капли, да ещё какую-то таблетку проглотила и сидела теперь за столом неподвижная, как сова в засаде. Когда на кухне появился Валентин Егоров, её глаза заблестели, но только голова поворачивалась в его направлении, а тело Милы прибывало в болезненном усталом напряжении.

Расспросов никаких не последовало, потому что Валентин сам начал докладывать:

– Во дворе всё тихо и спокойно. Следов пребывания вашего мужа, Мила Алексеевна, нигде нет. На втором этаже у Жмыхова горит свет.

– Людка уймись, – пригрозила на всякий случай баба Паня. – Никуда твой алкаш не денется. Иди спать.

Почти засыпая на ходу, Добротова поднялась из-за стола с каким-то довольным безразличием на лице и, пожелав всем спокойной ночи, направилась к выходу. Разумеется, Егоров не мог отпустить её одну. Он подхватил её в дверях и довёл на второй этаж до двери с циферкой «5».

– Не волнуйтесь. Правда, ваш муж сейчас у подполковника, – успокаивал он её напоследок.

– А я уже не знаю, Валь, хорошо это для меня или плохо, – ответила она с измученной улыбкой, и дверь поглотила её усталое сонное лицо.

Перед тем как спуститься, Валентин ещё раз прислушался к обстановке в жмыховской квартире, и различил всё те же невнятные споры. Он не долго посидел на кухне у Зиновьевых, слушая рассказ Светланы Александровны, о пожилой чете жившей в третьей квартире, но съехавшей отсюда лет пять назад, и оценивал своё самочувствие. Тело слегка изнывало от непривычных физических нагрузок, выпавших на сегодняшний день, а мысли безмятежно кружились в его голове и плавно засыпали.

– Баб Пань, а пойдёмте и мы тоже «на боковую», – предложил он старушке, когда в рассказе Зиновьевой наметилась пауза.

Старушка не стала возражать и только сказала, подымаясь:

– Правда, Светк, чё-то ты нас заболтала.

И взяв Валентина под руку, они покинули квартиру.

Перед входной дверью в свой подъезд они остановились и напоследок посмотрели на застывшее перед ними непроглядное и необычное ночное месиво.

– Эх, тебе бы Людку в жёны, – на неожиданную тему заговорила баба Паня. – Смачная пара получилась бы. На черта она этому алкоголику? Тебе б с ней хорошо было.

– Баб Пань…, – развёл руки в стороны Егоров и даже притопнул ногой. Он понимал, что за последние сутки проявлял повышенное внимание к Миле Алексеевне, но не думал, что его поведение настолько заметно окружающим и доведёт до такого сватовства.

– Что «баб Пань»? Чахнешь ты, Валентин. Баба тебе нужна, а Людка, как раз то, что нужно. Правда, уж больно она похожа на твою «предыдущую». Но нет, …Людка немного посопливей будет, …а может это и к лучшему.

– У неё муж есть, – напомнил Егоров неохотно и небрежно.

– Ой, нашёл мужа. Гниль одна, а не мужик, хуже хронической аллергии. И её, дуру, жалко. Ты же тоже по ней маешься. Набил бы ему морду, да забрал бабу к себе, как это раньше делалось, – распылялась бабуля, явно наслаждаясь своей откровенной заботой.

– Вот, что я всегда в вас ценил, баб Пань, это прямолинейность; она у вас прямо какая-то артиллерийская – отреагировал Валентин, стараясь скрыть своё раздражение, вызванное обсуждением неудобной и личной темы.

– Вот и действуй, как старая бабка тебе советует, – назидательно буркнула она.

Егоров закрыл глаза, устало улыбнулся и сказал:

– Я подумаю. А сейчас пойдёмте, спать.

Подъездная дверь за ними закрылась, и они уже не слышали, равномерные хлопки, доносящиеся из района беседки, похожие на одинокие аплодисменты, но кому они предназначались, было непонятно.

Глава 5. Тайные похороны.

Валентин Егоров проснулся внезапно, словно кто-то надавил ему на болевую точку. Ему казалось, что сон ещё оставался где-то рядом, в перьях подушки и в кромке упирающегося в шею одеяла, но он не мог его вспомнить и, тем более, вновь в него погрузиться. Какой-то беззвучный, но напористый зов, исходящий за пределами квартиры; толи за окном, толи за дверью, просил Валентина немедленно подняться. В его голове быстро промелькнули события вчерашнего дня с вечером и, с тревожным осадком на душе, Егоров сунул свои ноги в шлёпанцы.

В комнату сквозь широкую прорезь в занавесках пробивалось молчаливое утро, и все предметы уже были различимы в тусклом свете. Валентин с мимолётной надеждой взглянул на этот просвет в окне, но сразу же понял, что туман всё ещё властвует во дворе. С этой точки, когда он вставал с кровати, то всегда видел в окне ветку высокой осины, которая башней возвышалась за беседкой, а сейчас в окне был только белый фон.

Валентин даже не стал дальше проверять, а прошёл на кухню, включил газ и поставил на плиту чайник. Он нарочно пытался себя отвлечь от этого непонятного зова, который не нарастал, но и не успокаивался, а словно монотонно просил Валентина пойти неизвестно куда. Егоров догадывался, что этот невнятный «призыв» как-то связан с невероятным туманом, но, словно дразня его и, как бы вырабатывая в себе невозмутимую стойкость, Валентин крепился.

Открыв холодильник, он решил изучить свои продовольственные запасы, и обрадовался, когда нашёл остатки докторской колбасы и пять яиц; этого было достаточно для достойного завтрака, так что в других свёртках и пакетиках Валентин копаться даже не стал. В морозилке он обнаружил шмоток сала, кусок замороженного мяса и подумал, что завтра, если туман не уйдёт, придётся зайти к бабе Пане на поклон за крупой, чтобы сварить себе какую-нибудь похлёбку.

Два желтка накрыли кусочки колбасы и зашипели на сковороде, а Валентин жевал корку чёрного подсохшего хлеба и думал о Миле Добротовой: «Как там она? Проснулась или ещё спит? Успокоилась? Вернулся ли её Пётр домой или нет?». Он вспомнил последний перед сном короткий разговор с бабой Паней и согласился со старушкой: «А ведь Мила действительно очень похожа на мою бывшую супругу, и фигурой, и мягкостью характера, и даже голосом. По своей вине потерять женщину, а потом, через какое-то время, примерятся к другой… похожей на неё, – это какой-то вялый мазохизм. Или идиотизм? Это надо же быть таким чёрствым чурбаном (имел он ввиду, разумеется, себя) чтобы довести женщину до такого…, чтобы она смогла решиться! поменять одного мужчину на другого. Да…, Татьяна (так звали его бывшую супругу) намного сильнее, а главное, правдивее меня, …а я трус и безмолвный лжец», – осуждал Валентин себя по этой теме развода уже далеко не первый раз.

Прямо из сковородки он подцеплял на вилку куски безвкусной яичницы (потому что забыл её посолить) и продолжал размышлять, упорно игнорируя продолжающийся в его голове неведомый зов, призывающий не понятно к чему. «А ведь Мила сейчас в таком же положении, как и моя «бывшая» Татьяна. …Поздравляю тебя, Валентин Егоров, ты стал таким же, как и твой призрачный оппонент, которого так и не увидел за четыре года. Но сколько бы я не сравнивал себя с Петром, выбор всё равно остаётся за Милой…».

И тут сквозь отдалённый зов в его мозг ворвалось: «Выбор сделан».

Валентин встряхнул головой, отбросил в сторону вилку и даже немного разозлился.

– Пожрать не даёшь, – буркнул он неизвестно кому и пошёл в комнату одеваться.

«Из одного сна, который не запомнился, сразу же погружаться в другой, – иронично, но с тревогой размышлял он, стоя возле окна, смотрел на непроглядный туман и застёгивал рубашку. – «Ну, куда ты меня зовёшь? Сны, вроде как, предвестники будущего. Так какой ты мне дашь совет? такой же, как баба Паня? Дать Петру в морду, водрузить на себя Милу и притащить её сюда? Слишком варварский и неуважительный способ для нашего времени».

В этот момент острая боль прострелила его виски, и в голове прозвучал печальный голос: «Ты слишком долго раскачиваешься. Женщины уходят».

– Да, иду я, иду! – вскрикнул Валентин, хватаясь за виски, не понимая, про каких женщин шла речь. Боль мгновенно пропала и он, усердно жмурясь, проговорил: – Я и так собирался сделать дежурный обход. Причём, не исключая лежбище Жмыхова.

Слегка раздражённый он набросил на себя куртку, вышел на площадку и замер, разглядывая тёмную полоску между косяком и дверью квартиры номер тринадцать. Впервые за всё время Валентин видел эту дверь приоткрытой, и это обстоятельство не сулило ничего хорошего. Мрачный испуг подкрался к его сердцу.

– Маргарита Николаевна, – осторожно позвал он в проём, и в нос ему ударил резкий неприятный запах.

Егоров сразу распознал уксус, и волнение его начинало зашкаливать.

– Маргарита. Это я Валентин – ваш сосед. У вас все…? – приоткрывал он дальше дверь и осёкся, потому что дверь во что-то упёрлась.

Валентин побоялся сильнее надавливать, а просунул в проём голову….

Во рту Егорова мгновенно образовалась засуха, в горле застрял ком с привкусом яичницы, а сердце ударилось пару раз о рёбра и упало в живот.

Её хрупкое тело, облачённое в халатик, лежало прямо на полу в коридоре, лицом вниз, а руки были выброшены вперёд, словно она хотела уцепиться пальчиками за порог. В них-то и упиралась дверь.

Валентин проник в прихожую и понимал, что всё кончено. Ему не надо было наклоняться и щупать пульс; он видел безжизненные тела, и не только своих родителей. Не в силах смотреть на раздирающую душу картину, он закрыл глаза, прикрыл лицо руками и с болью прошептал:

– Ну, зачем?

Он почувствовал возле переносицы влагу, его обессиленные ватные руки скользнули вниз, а взгляд бессмысленно упёрся в потолок. Так он стоял какое-то время и безуспешно пытался разобраться с охватившей его душу агонией, с мыслями, которые комкались, превращались в однородную бесформенную массу и твердили только одно: «Случилась непоправимая страшная беда».

Найдя в себе кое-какие силы, Валентин всё же присел на корточки и положил руку на её шею, чтобы проверить, насколько она холодна. Не будучи специалистом, в этой области, он определил, что достаточно, чтобы считать, что Маргарита скончалась несколько часов назад. И только теперь, когда он наклонился над ней, он вспомнил про запах уксуса, к которому принюхался и который исходил от тела. Валентин осмотрелся, и не найдя ничего подозрительного прошёл на кухню.

Пустая маленькая бутылочка с ядовитой вонью валялась на полу у газовой плиты, на столе лохмотьями лежала фольга и бумага от лекарственных упаковок, а под ногами Валентина белели разбросанные кругляшки таблеток. Походив немного, осматривая помещение, он присел к столу спиной к окну, подпёр голову рукой и стал думать, как действовать дальше, со щемящей болью поглядывая на прозрачные женские ножки, зловеще белеющие в коридоре.

Светлана Александровна пекла оладьи, а Максим брился там же на кухне, выставив на подоконник маленькое зеркало и кружку с водой, в которой периодически ополаскивал бритву, когда Валентин Егоров постучал в стекло.

– Валя заходите. Будем пить кофе с оладьями, – обратилась Зиновьева громко к окну.

Максим подозрительно посмотрел на мать, потом на Владимировича в тумане за окном, провёл между ними мысленную черту, понял, что увидеть соседа она никак не могла, и решил подшутить:

– Это баба Паня.

– Пашенька, если и заходит, то через дверь и без стука с одним единственным приветствием: «Это я», – популярно объяснила она.

– А… прокажённая из тринадцатой квартиры? – не сдавался Максим.

– Хватит дурачиться, и зови друга на завтрак, – приказала мать. – Чего он там скребётся? А если бы там сейчас стояла Маргарита, ты бы подскочил до потолка, или проглотил бы бритву, – прибавила язвительно она.

– Владимирович, заходи! Тебя опознали! – крикнул Максим через стекло.

Валентин потому там за окном мялся, что хотел вначале вызвать одного Максима во двор, чтобы рассказать ему об ужасной новости и обсудить с ним, что делать дальше. Но весёлый настрой молодого друга, вызвал в Егорове здравое мышление. «Чего шушукаться. Не будем же мы скрывать смерть Маргариты от женщин, – посчитал он. – Надеюсь, что Милы там нет, а Светлана Александровна в таком деле, даже полезнее Макса будет».

– Хорошо, захожу, – глухо отозвался он снаружи.

Вздохнула дверь, и появился Валентин. Он не стал проходить, а остановился на пороге кухни, виновато поглядывая то на Макса, то на Светлану Александровну. Максим оторвался от процедуры бритья, посмотрел внимательно на соседа и по восковой бледности на его лице предположил, что тот не совсем здоров (о чём-либо другом Зиновьев думать боялся).

– Владимирович, на тебе лица нет, – по-дружески обеспокоился он, продолжая свой весёлый настрой, как некую форму защиты от дурных известий. – Ты что, так и не смог заснуть?

Виноватость в глазах Валентина сменилась глубоким огорчением и, глядя на окно, он произнёс:

– Маргарита покончила с собой.

Бритва с бульканьем и звоном опустилась в кружку, а сковорода со скрежетом переместилась по плите на свободную от огня конфорку.

Сложно описывать создавшуюся паузу, да и не стоит её тревожить какими-нибудь неуместными деталями. Даже бестактно с моей стороны отмечать, что смерть Маргариты вонзилась иглой в сердце Светланы Александровны и её сына и теперь проникалась дольше во внутрь, где сама решала, что делать с каждым из них. А Максим уже успел укорить себя за недавно произнесённое им понятие: «прокажённая».

Так устроено, что почти у любого получившего горестное извещение о гибели знакомого человека, тут же возникает живой образ покойного. Зачастую, многим он видится на светлом фоне с приветливым выражением на лице и движениями, как будто восхваляющими жизнь. К Маргарите Потёмкиной, конечно, тяжело подходил подобный солнечный фон, но каждый из троих, находившихся на кухне, всё же вспомнил сейчас её случайно выскользнувшую улыбку, когда Маргарита утром, торопясь на автобусную остановку, случайно сталкивалась с кем-нибудь из соседей. Пусть эта улыбка была натужная, не совсем приветственная и, безусловно, редкая на лице этой женщины, …но она была, и сейчас хранилась в памяти тех людей, которые всегда были безразличны Маргарите.

– Милу пока будить не надо, – сказала с заметной горечью в горле, но по-деловому спокойно Светлана Александровна. – Я ей вчера лошадиную дозу «успокоительного» дала.

– А муж её вернулся? – постарался переключить свои мысли Валентин.

– Не знаю. В подъезд, во всяком случае, никто не заходил, – ответила мрачная Светлана Александровна.

Максим всё же заставил себя добриться, убрал причиндалы с подоконника в навесной шкаф и, подсаживаясь к столу, спросил рассудительно, но чувствовалось, что его деловитость какая-то нарочно искусственная, словно пробивается через силу:

– А ты уверен, что она сама…?

– После вчерашнего вечера, …нет, – откровенно признался Валентин. – А в реальности всё выглядит, как умышленное отравление. Таблетки все вскрыты, пустая бутылка из-под уксуса на полу.

– Какой ужас, – передёрнулась в плечах Зиновьева, стоя у плиты и дожаривая оладья.

– Жутко и очень жалко. А главное, что совсем не вовремя, – продолжал Максим рассуждать в своей искусственной манере, будто подражал спокойствию своей матери. – Но обстановка, в которой мы оказались, сама просит нас послать к чёрту всякие законности. Предлагаю поступить по-человечески и похоронить её сегодня же возле нашего дома. Она была нашей соседкой и, насколько я знаю, кроме нас у неё никого нет.

– А когда туман уйдёт, представляешь, какая заваруха по этому поводу начнётся? – высказал разумное предостережение Егоров.

Максим навалился локтями над столом, руками придерживал голову и смотрел на скатерть, а потом сказал уверенно:

– Похороним, Владимирович. Наведём в квартире идеальный порядок, и скажем, что с позавчерашнего дня её не видели. Пусть для всех этих ментов она остаётся живой. Пусть числится…, как там у них…, пропавшей без вести. Ничего, подымут, наконец, свои задницы и начнут искать женщину, которая и при жизни была призраком. Хотя, если честно, я уверен, что у них и дела до неё не будет.

Максим по своему обыкновению начал заводиться, стукнул ладонью по столу (больше от переживания за смерть Маргариты) и говорил дальше:

– Я понимаю, Владимирович, твои переживания, и во многом ты прав, насчёт осторожности. Но в этом мире, поверь моему молодому опыту, нет никакого дела до мёртвых. Мертвецы для них, … для этих правителей жизни, это только повод, чтобы живым пупки накручивать. Ради этого занятия они и покойника готовы из могилы вытащить. Но мне уже плевать на них. Мне уже давно всё хочется делать наперекор их далеко не здравому смыслу. И не оставим же мы её, вот так…, лежать в доме, – уже более спокойно закончил он.

– Где хоронить будем? – спокойно спросил Валентин, дождавшись, когда Максим окончательно успокоится.

– Давай возле леса, за беседкой, – небрежно предложил он, – чего далеко ходить.

Светлана Александровна поставила на стол заварочный чайник и большую тарелку с оладьями.

– Валентин, ты долго будешь там стоять в дверях, как не родной? – пригласила она, таким образом, Егорова к столу.

– Спасибо, Светлана Александровна, но я уже завтракал, …а сейчас, ну, просто, не могу, – измученным голосом отказался он.

Она с искренним сочувствием посмотрела на него и предложила:

– Может быть, тогда водочки?

Валентин задумался над этим, как над серьёзной задачей, прищурил один глаз, процедил сквозь зубы воздух, словно успокаивал зубную боль и сказал:

– А вы знаете, наверное, это сейчас даже полезно. Но только, если Максим мне составит компанию.

– Наливай мать, – бодро отозвался тот. – Хоть я всегда и считал это пошлостью, но помянем несчастную Маргариту Николаевну.

Мила Алексеевна спала всю ночь крепко, но проснулась от острой головной боли и первым делом обошла квартиру в поисках мужа. Не найдя никаких признаков его ночного присутствия, она достала из шкафчика аптечку и трясущимися руками выковыряла из упаковки две таблетки цитрамона. Запила лекарство водой и подошла к окну, хотя смотреть в него не имело никакого удовольствия и смысла. Но пульсирующая боль начала потихоньку отпускать, когда она бессмысленно рассматривала «белую вату» за окном. Все вчерашние события вспомнились ей с необычайной ясностью, но почему-то сейчас в ней было только одно беспокойство: «Где её Пётр?».

Самое интересное, что если капнуть, так сказать, поглубже Милу Алексеевну, то можно увидеть, что переживания эти были ненатуральными, а выглядели какими-то въевшимися в самое мясо занозами ещё с давних времён. Сейчас эти переживания больше походили на её ответственность за мужа перед сыновьями и внуками. Чтобы скрыть в себе эту бестолковую истину, она без всякой конкретики на особый и сложный (как ей казалось) характер Петра, думала о муже просто, как о живом существе. Мила представила себе, что он не у соседа напротив, а, действительно, заблудился в этом тумане, как-то переночевал в нём, и сейчас сидит в нём на мокрой земле голодный, замёрзший, несчастный и проклинает всё на свете, возможно даже и её. Под это, доводящее её до слёз представление, ей вдруг вспомнилось вчерашнее высказывание: «Будем считать, что выбор сделан».

«Какой выбор? – залепетали её мысли, когда она массировала пальчиками виски. – Никакого выбора я не делала. Разве так выбирается? Что происходит? Как так можно? Человек – это не трусы, …он живой! Даже обычную тряпку нельзя просто так взять и выкинуть, всё равно она может в хозяйстве пригодиться, а сейчас меня заставляют не переживать за человека, с которым я прожила всю жизнь».

Опять же, эта последняя мысль напоминала больше оправдание, в котором не было искреннего мотива, и Мила душой это знала.

Вдруг ей вспомнились слова цыганки, с которой она встретилась позавчера на автовокзале. Та ведь ей обещала какую-то белую пустоту, ещё страх и отчаяние. А ведь всё как будто сбывается! Вспомнила описанный на словах рисунок мальчика Ромы, где она с Петей стоит возле розового дома и обещание цыганки, что всё будет хорошо.

– Всё будет хорошо. …Всё будет хорошо, – повторяла Мила, заходив по кухне от окна к раковине и обратно. – Пусть я буду доверчивой дурой и поверю в счастливый конец. Всё будет хорошо. Нельзя накручивать себя этим кошмаром.

Валентин шёл к себе в квартиру за лопатой и встретился в подъезде с бабой Паней. Он отметил для себя, что сегодня его соседка выглядит иначе и по-особенному. Меньше сутулится, вместо телогрейки надела чёрное межсезонное пальто, а на голове новый тёмно-синий платок с невзрачными бледными мелкими цветочками.

– Как спалось, баб Пань? – угрюмо спросил Валентин.

– Не очень, – также сурово буркнула она.

– Понимаю, – со вздохом произнёс он и хотел её обойти, но она придержала его за руку.

– Погоди. Что там с нашей принцессой? – задала она разящий вопрос.

Егоров отвёл взгляд в пол, стараясь скрыть в своих глазах заметавшееся беспокойство, и гадал, насколько баба Паня уже близка к этой трагедии.

– Вы у неё уже были? – спросил он напрямую, чтобы не мучиться пустым подозрением.

– Нет. Не была, – покачала она головой, пристально вглядываясь слезящимися глазками в Валентина, и он понимал, что она говорит правду.

– Она умерла, – произнёс он пресно, стараясь без эмоций, чтобы старушка понимала, что он уже не переживает по этому поводу.

– Я так и знала, – проговорила почти ему в такт баба Паня.

От неожиданности Валентин растерялся. Какой-то тонкий стон, требующий передышки, зародился у него в груди. Только что он по-деловому обсудил с Максимом детали похорон и настроился на рабочий лад, а тут опять какие-то загадки.

– Как вы могли знать, если не заходили к ней? – спросил он с чуть прорвавшимся этим стоном в голосе.

– Я почувствовала, Валечка, – успокаивающе отвечала она, – ещё ночью. Я вроде как заснула, о потом очнулась, и слышу, как будто ветер прошёлся по лестнице. …Ей было тесно здесь у нас в подъезде. Доски поскрипывали, и стены немного пошатнулись….

– Да, кому ей-то?! – обессиливший от непонимания вскрикнул Валентин.

– Смерти, Валечка, смерти, – также спокойно, словно успокаивая его, объясняла старушка. – Поверь мне старой, мы с ней давние подруги. Вначале я её ненавидела, а с годами мы с ней сблизились, и вот сейчас я ощущаю каждый её шорох. А сегодня ночью я почувствовала, что она основательно здесь побывала. Вначале подумала: она за мной пришла, а потом прислушалась, …не-е-е; подруга наверх поднялась.

– Фу-ты ну-ты, – выдохнул Егоров, но не сказать, чтобы с полным облегчением. – Хватит меня пугать, баб Пань, мне и так погано. Руки вон трясутся, – продемонстрировал он перед ней свои пальцы.

– А можно я с тобой поднимусь, посмотрю на неё? – капризно, как просят дети, спросила она.

– Вообще-то я к себе за лопатой шёл. Но пойдемте, раз вы уже всё знаете, – не раздумывая, согласился Валентин, взял её за предплечье и повёл наверх, добавив по пути: – Всё равно все вместе хоронить будем. Ваша помощь – необходима.

Егоров достал с антресоли в прихожей лопату, взял на всякий случай топор, чтобы рубить корни, если те попадутся, и с этим инструментом отправился в тринадцатую квартиру. Он растрогался до горького кома в горле, когда перед ним предстала неожиданная для него картина. Баба Паня уже перевернула тело Маргариты на спину, сложила ей руки на груди и, стоя над ней на коленях причитала:

– Бедная девочка, что ж ты наделала. Ну, разве ж так можно. Чего ж к людям не пошла, дурёха неразборчивая. Не все же кругом звери.

От такого разительного преображения ворчливой пожилой соседки, Валентина накрыла волнительная до слёз оторопь. Чтобы совсем не размякнуть, он прервал эти искренние страдания старушки:

– Вот, и у меня так же…, баб Пань. Перед бездыханным телом мы раскрываемся, а живого человека жалеть не умеем?

– С покойниками легче разговаривать, Валечка, – заявила баба Паня, поднимая на него жалобный взгляд, – они внезапно становятся мудрыми, слушают, что над ними шепчут, внимают и не огрызаются. Но это я говорю не о близких. …Там всё по-другому. Ты же помнишь смерть своих родителей.

– Да, тогда я жалел себя, – вспомнил Валентин и прибавил: – Но они ушли не так преждевременно.

– Ох, дурёха неразумная, – поглаживала баба Паня руки покойницы.

Валентин тяжело вздохнул и с грустью промолвил:

– А у меня по-особенному ноет за неё душа. Я ведь только вчера, в очередной раз, пытался наладить с ней соседские отношения и мне кажется, произошёл какой-то сдвиг. Во всяком случае, Маргарита разговорилась со мной, и не о каких-то пустяках, …мы даже с ней немного философствовали. Да, с ней не легко было общаться; она всё время вела себя как дикая кошка, но, видимо, мне следовало почаще к ней заходить. …Тем более свободного времени для этого было предостаточно, когда Татьяна от меня ушла. Глядишь, привыкла бы ко мне Маргарита, хотя бы тупо, как к говорящей мебели. Я хочу, чтобы вы знали, баб Пань, что я человек чёрствый по отношению к окружающим, потому что внутри очень мягонький, как свежий батон белого хлеба.

– А ты думаешь, остальные по-другому устроены? Все мы, Валечка из одного теста, только хрустящая корочка у всех разная, – поделилась своей мудростью старушка.

Валентин уважительно и с лёгким удивлением оценил её притчу и сказал:

– Но её «корочка» так и останется для нас не разгаданной. Я только догадываюсь, что ей крепко досталось от жизни и, скорее всего, на то были причины, чтобы носить такой панцирь.

Ассоциативно Егоров вспомнил про плед Маргариты, который они с Максимом вчера безалаберно забыли возле дома, но Валентин не мог вспомнить видел ли он его сегодня, проходя дважды мимо сложенной на земле верёвки.

– Какой же это панцирь, – возразила баба Паня, поднимаясь с колен. – Это, …как там, у магов…, мантия невидимки на ней была. Видишь, вот и сдуло её ветром вместе с душой.

– Мантия безразличия, в которой она же сама и задохнулась, – задумчиво проговорил Валентин, как будто сам себе.

– С тобой она хоть разговаривала, а со мной даже не здоровалась, – говорила баба Паня, не обращая внимания на его задумчивость. – Только хмыкала как-то вместо слов. Бывало, встречу её утром, кивну ей головой, а она в ответ свою хлипкую головушку склонит, фыркнет что-то себе под нос и идёт дальше. …А нет, вспомнила кое-что. Один раз она посмотрела на меня как-то так смешно, будто у меня лицо в саже измазалось, или ещё что-то. А у меня и на душе от этого как-то потеплело. Думаю: нет бы, да остановиться ей, заговорить со старухой….

– Очень хорошо представляю себе эту картинку, – поддержал её Валентин и, уходя в комнату, произнёс: – Но, чего теперь об этом говорить.

Он принёс чистую простыню, позволив себе покопаться в шкафу Маргариты, и они с бабой Паней аккуратно накрыли ею тело, бережно заправляя края под спину и ноги покойной.

Мила Алексеевна скоро устала и измучилась от своих мыслей и принялась искать себе занятие, чтобы отвлечься от них. Есть она не хотела, а для кого тогда готовить завтрак? В комнате она подошла к шкафу, открыла дверцу и долго смотрела на сложенную и рассортированную по стопочкам одежду сыновей и внуков, хранящуюся на случай их приезда. Она достала одну маленькую рубашечку, развернула её и заплакала, прижимая ткань с нарисованными корабликами к лицу. Но это уже были слёзы не отчаяния, а скорее, умиления и безудержного скучания по своим мальчикам. Ей захотелось перебрать заново всю одежду, чтобы получить те же чувства, что и вчера, когда она просматривала альбом с фотографиями. Она готова была провести за этими занятиями вечность; когда нет раздражительных моментов, когда в её голове только приятные воспоминания, а в душе и на сердце вынашивается светлое предчувствие будущего, которое почему-то никак не связано с Петром, а только с сыновьями и внуками.

Но Мила посчитала, что перебирать постиранные и подготовленные к носке вещи, это будет выглядеть несколько истерично и, сложив рубашечку квадратиком, она опять положила её в шкаф. Закрывая дверцу, она снова почувствовала в себе привычную безнадёжность, которая никак не была связана с туманом, а появилась давно, с тех пор как дети покинули этот дом.

Когда в жизни каждого из нас происходят неприятные перемены, мы, грубо говоря, делимся на три категории. Первые считают, что в этом виноват «кто-то», вторые предпочитают относить жизненный провал к чёрной полосе в судьбе, а третьи копаются в себе, в поисках причин. Мила была из третьей категории. Привычный быт её разрушился (неизменной оставалась только её работа), и Мила корила себя за то, что не смогла перестроиться, что вовремя не подготовилась к переменам и не смогла настроить себя на уединённую жизнь с мужем. Раньше она никогда не задавалась таким глобальным и грозным вопросом: «а правильно ли она живёт?», но теперь он её мучил постоянно. «А всё ли я делаю так, как надо?», – в очередной раз спросила она себя, и к горлу подкатывалась горькая жалость к себе. Зачастую, это одинокое обидное чувство приводило её в полное отчаяние, и тогда она «брала себя в руки» и спускалась вниз к Светлане Александровне, которая, по счастью, всегда находилась дома. Так сложилось, что за последние годы Мила могла зайти к соседке без особых причин, и это выглядело естественно и обычно, а в сложившейся ситуации, как сейчас, являлось простой необходимостью.

– Доброе утро, Максим, – поздоровалась она, входя в коридор квартиры на первом этаже.

– Не скажу, что оно доброе, тёть Мил, скорее наоборот, скорбное. Но здоровья вам желаю от всего сердца, и как никогда, – с суровой иронией ответил Макс, суетливо натягивая сапоги.

– А ты куда собираешься? – с тревогой спросила она, приложив руку к груди.

– Проходите, проходите, тёть Мил, – вежливо, но торопливо говорил Максим. – Мама вам всё расскажет, а я побегу. Владимировичу помочь надо.

Он вышел, прихватив с собой приготовленную лопату и небольшой ломик, а Мила Алексеевна в растерянности прошла на кухню и, оборачиваясь в недоумении на тёмный коридор, поинтересовалась у Светланы Александровны:

– Что это с ним?

– Проходи, Милочка, и сядь, – немного жёстко попросила Зиновьева и уже смягчённым тоном предложила: – Кофе будешь?

– Пол чашечки, – согласилась Мила, продолжая напряжённо удивляться и, присев на стул, решилась снова спросить: – А что случилось?

Светлана Александровна внимательно посмотрела на соседку, оценивая её состояние и, в свою очередь, тоже поинтересовалась:

– Как ты себя чувствуешь после вчерашнего?

– Нормально, – закивала одобрительно головой Добротова. – Когда встала, голова раскалывалась, а сейчас прошла. Правда, Петя так и не появился.

– Никуда не денется твой Петя. Поверь моему жизненному опыту. Появится ещё, как мухомор среди благородных грибов, – разливая дымящийся кофе, приговаривала Зиновьева и сказала, как бы невзначай: – У нас другая потеря случилась.

Понимая после этих слов, что произошло что-то страшное, Мила разразилась вопросами:

– А куда Максим пошёл? Зачем он взял лопату, …надел сапоги? Что с Валентином случилось?

Светлана Александровна, убрала со стола две пустые стопки, которые так же вызвали у Добротовой недоумение, и присела рядом с ней.

– С Валей всё в порядке, – тихо сказала она, ещё раз внимательно посмотрела на Милу и проговорила как можно спокойнее: – Сегодня ночью, Маргарита с собой покончила.

Мила вздрогнула всем телом, как будто её стукнули, и стул под ней скрипнул. Она прикрыла ладонями невольно раскрывшийся рот, и её широко раскрытые глаза в миг наполнились слезами. Дрожащим голосом она произнесла:

– Как это так? Да, как же…? Почему…? – не могла она построить правильный вопрос.

– Ну, не надо, не надо…, – поспешила Светлана Александровна успокоить её, обнимая за плечи. – «Успокоительного» у меня много, но тебе пока больше не дам. А то будешь, как сопля. Сердце не железное, …сама медик, – должна знать.

– Зачем она это сделала?! – недоумённо вскрикнула Мила.

Слёзы текли по её щекам и скапливались между пальцев, дрожащих на подбородке.

– Это мы вряд ли уже узнаем, – с сожалением ответила Зиновьева.

– Так нельзя! Это неправильно! Это всё туман проклятущий! – не в силах кричать, всхлипывала Мила, и в плечах её отдавалась мелкая дрожь.

– Может и туман, а может и всё сразу, – размеренным голосом говорила Светлана Александровна, словно рассказывала ребёнку на ночь сказку и крепче прижимала к себе чувственную соседку. – Бедная Маргарита так и не научилась жить. А ещё, мне кажется, что она попросту боялась её. Знаешь, как птичка в клетке, вроде бы и дверца открыта, а она сидит на дне, забившись в угол, и трясётся от каждого звука. Помню, проходит она под окнами, а у меня возникло такое желание, выйти и дать хорошенько ей палкой по тощей заднице, чтобы хоть как-то растормошить. Хотя бы злость у неё вызвать и завязать бранную разборку, после которой, может, и путный разговор бы вышел. Но я не решилась, а она…, видишь как, так и осталась испуганной птичкой, только выход себе нашла более простой, не вылетая из клетки.

– Ничего себе простой, – возразила, начиная потихоньку успокаиваться Мила, вытирая об кофту мокрые ладони. – Решиться на такое….

– Дорогая моя, – приподняла брови Зиновьева, и в глазах её присутствовало только превосходство наставницы, – порой решиться на что-то другое, гораздо сложнее и мучительнее.

– А как она умерла? – оставаясь в растерянности от таких слов и взгляда, спросила Мила.

– Отравилась, – коротко ответила Светлана Александровна, но, подумав, что ей вместе с Милой скоро надо идти и прибираться в квартире, пояснила: – Валентин говорит, что таблеток наглоталась и выпила уксус.

– Какой кошмар! – вскрикнула Мила и опять поднесла руки к губам. В её глазах вместе с сочувствием перемешался страх. Она напряглась, сжала пальцы в кулаки и судорожно, невпопад стала высказываться и задавать вопросы: – Это же… сжечь себя изнутри! Я представить не могу себе, что это за муки…. А Максим пошёл могилу копать? А разве так можно, без милиции? Может быть, хоть этого …Жмыхова позвать?

– Позови, позови, – с поддельной нежностью, якобы, разрешила Зиновьева и пригрозила спокойно: – Он у меня рядом с Маргаритой и ляжет.

– Так это он её заставил…? – в ужасе предположила Мила.

– Добротова! Ну-ка возьми себя в руки, – приказала Светлана Александровна. – Хватит свою душу терзать и начинай думать головой.

– А что будет? Ведь надо кого-то…, как-то оповестить. Разобраться в причине…, – попыталась она говорить разумные вещи, как и просили.

– Ничего не будет, – строго прервала её Светлана Александровна. – Проводим покойницу в последний путь, как и положено, а тайну сохраним в себе. Если что, ты Маргариту не видела со вторника, как та на работу уехала. Поняла? И запомни это.

– Я…, я постараюсь, – пообещала Мила, с трудом представляя, как можно такое! сохранить в тайне, чувствуя себя сейчас в преступном сговоре, и спросила: – А сегодня, какой день?

– Четверг, – сухо ответила Зиновьева и поняла, что она слишком неразборчиво и резко набросилась на чувствительную Милу, а потому принялась исправлять свою ошибку: – Дорогая, стараться не надо. Просто представь себе немного по-другому сегодняшнее утро. Вообрази, что тебе сказали, как наша неприкаянная соседка плюнула на всё и на всех, и уехала навсегда к Чёрному морю в поисках счастья.

– Да-да, вы правы, так намного приятнее думать, – согласилась Мила, и вроде бы даже улыбка появилась на её лице, но потом она в неприятной задумчивости забормотала: – А на самом деле…, она будет лежать в земле, где-нибудь рядом с нашим домом…, – представила себе она жуткую картину и опять пустила слезу.

– Да, лучше на потом отложить твой инструктаж, – как бы сама с собой согласилась Светлана Александровна и сказала: – Какая же ты у меня, в самом деле, впечатлительная особа и без всякой фантазии. Вот, уже и кофе твоё остыло, – напомнила она, повертев на скатерти чашку.

– Может им помочь надо? – вдруг встрепенулась Мила, указывая рукой на окно.

– Поможем, обязательно поможем. Только позже, а ты пока успокаивайся, – поглаживала её по плечу Зиновьева, а сама думала на фоне смерти Маргариты, что обязательно предпримет усилия, чтобы изменить жизнь Милы Добротовой.

Светлана Александровна всегда придерживалась скромной позиции никогда не влезать в чужие дела, даже в отношения сына с его очередной пассией, она никогда не встревала, но Мила (тем более при сложившихся обстоятельствах) растрогала её настолько, что она твёрдо решила, вопреки принципиальным убеждениям, соединить любимую соседку с Валентином.

С деловым видом и очень усердно баба Паня держала натянутый шнур, сидя на табурете у стены дома между двумя подъездами. Провод уходил в белую мглу и где-то далеко в тумане соединялся с веревкой, конец которой опоясывал Валентина Егорова. Старенькая женщина даже представляла себе, как два славных мужика копают там, возле леса могилу. Ещё она представляла, как Светка вместе с этой…, прилипшей к алкашу Людкой, убираются сейчас в квартирке Маргариты, и жалела она, что не может помочь ни тем, ни другим.

Мне уже следует исключить такое прилипшее к ней определение, как «ворчливая». Читатель уже понял, что она – душевная, замечательная (не смотря на свою трагическую судьбу) пожилая женщина. Она даже как-то благосклонно относится к этому туману, потому что, благодаря его приходу, с ней больше стали общаться, и она, в кои то веки, почувствовала свою значимость в окружающей среде.

А в это время Валентин Владимирович вместе с Максимом выбрал ровное место, найдя в начале леса подходящую прогалину.

– Сначала срежем грунт по периметру и отложим его в сторону, чтобы потом аккуратно накрыть им могилу, – планировал Валентин Егоров и штыковой лопатой уже обозначал прямоугольник. – Разумеется, обойдёмся без насыпи. Мы лишнюю землю разбросаем или снесём к бугру за угол дома. Там на чердаке, кстати, носилки есть.

Максим недовольно цокнул языком и сказал:

– Владимирович, твоя конспирация логична, но, поверь, меня она начинает раздражать. Прости, но меня эта осторожность просто бесит. Выполняем прискорбную работу, а я должен бояться, что меня потом за неё сошлют на каторгу. Где справедливость? Слава Богу, что сегодня ещё не слышно этого волшебного голоса Джальсамино.

Валентин дёрнул Максима за рукав и осмотрелся на всякий случай по непроглядной белизне.

– Да, ладно, тебе, – усмехнулся на его реакцию Зиновьев. – Сам вчера говорил, что «сказочник» не со злом к нам пришёл. Он не Жмыхов, под дых бить не будет. Надеюсь, мы имеем контакт с существом разумным, и не чиновничьего склада ума.

– Но всё равно, пока не похороним Маргариту, не дразнил бы ты его, – попросил Валентин. – Спокойней как-то, когда не отвлекаешься.

– Хорошо, хорошо, уговорил, – согласился Макс и спросил уже по теме: – На какую глубину копать будем?

Валентин приставил к себе лопату, которая упёрлась черенком в подбородок, и ответил:

– Я думаю, хватит.

Они срезали квадратами грунт с начинающей уже желтеть травой, оттащили его в сторону и принялись копать яму. Земля была мягкой, лишь изредка попадались глиняные участки. Первый интенсивный порыв в работе закончился, темп убавился и чаще стали возникать лёгкие передышки.

– Как вообще, можно решиться на то, чтобы лишить себя жизни? – завёл разговор Максим.

– У каждого свои причины, – коротко ответил Егоров, в очередной раз, отбрасывая с лопаты землю.

– Ну, назови, парочку, – настаивал Макс.

Валентин несколько секунд задумался и предположил:

– Совесть, например, …но здесь множество вариантов и нюансов. Или при неизлечимой болезни – боязнь мучительной смерти.

– А с Маргаритой, что могло случиться? – спросил Зиновьев и сам же пустился в рассуждения: – Она не выглядела безнадёжно больной. Мифический бой всему виной? Или этот голос? Так это же наоборот – интересно. Я бы ни за что на себя руки из-за этого не наложил, тем более, и без того есть вероятность, что нас могут здесь прихлопнуть, как мух. Так чего грех на душу брать? А вообще-то, я толком её не знал. Она рядом с тобой жила, может быть, ты что-то расскажешь про неё?

– Ничего существенного…, Макс. Она была сложной женщиной с какой-то своей тайной из прошлого, – отвлёкся от копания Валентин и опёрся на черенок лопаты. – Знаю, что со здоровьем у неё не лады были. Замкнутая, но далеко не глупая. Вчера днём я с ней разговаривал, и мне показалось, что она сильно напугана. С ней тоже туман какую-то штуку со льдом разыграл.

– Владимирович, я сам вчера вечером свои джинсы чуть было не осквернил, но говорю же тебе, это слабая причина, чтобы глотать таблетки и запивать их уксусом.

– А в основном, отчаяние является венцом такого поступка. Это, как бы, глобальный повод, возросший в совокупности многих причин, – продолжал Валентин, опять загребая лопатой землю. – Наверное, всё разом на неё навалилось. Не сложившаяся жизнь, одиночество и, мало ли, какие ещё психологические раны она несла в себе из прошлого. А потом не забывай, что мы с тобой догадываемся, что она вчера вечером в туман ходила.

– А я уже и забыл, – досадовал на себя Максим и опомнился: – А плед её где?

Валентин Владимирович горько усмехнулся и сказал:

– Мы, как два разгильдяя, вчера его у кронштейна забыли, но Мила Алексеевна уже отнесла его в квартиру.

Рассыпчатая земля вылетала из ямы и пропадала в густой дымке, но мужчины упорно не замечали, что внутри могилы не было ни струйки, ни хотя бы пёрышка от тумана; они разговаривали и смотрели друг на друга как будто стояли в узкой прихожей.

– Я, почему-то, чувствую себя виновным, – неожиданно заговорил Егоров. – И вина эта странная. Моя совесть, вроде бы, не затронута конкретно перед Маргаритой, но я чувствую в себе какую-то ответственность за эту смерть.

– Знаешь, Владимирович, это симптом нормального человека, – успокаивал его Макс, – перед любой смертью мы виноваты только в одном: что остаёмся жить дальше.

Валентин воткнул лопату в землю, вытер рукавом пот со лба, посмотрел на Максима и сказал:

– А я ведь сильно тебе завидую, Макс. Ты молодой, у тебя всё ещё впереди. Это я, как будто догуливаю свой отпуск. Ничего серьёзного планировать уже не могу. Очень сложно это делать, понимаешь.

– Эй-эй! – громко окликнул его прямо в лицо Максим. – Тоже мне старый мерин. Если и тебя вдруг посещают мысли о суициде, то ты лучше сразу мне говори, …может и возьму грех на душу, – намекнул он с чёрной иронией.

– Да, какой там суицид, сам загнусь когда-нибудь, – рассмеялся Валентин, махнул рукой и снова принялся за работу, проговорившись, толи случайно, толи нет: – Была однажды такая мысль, но сразу же пропала.

– О-го! – воскликнул и теперь уже приостановился в работе Макс. – Ну-ка, исповедуйся, дружище! И как это выглядело?

– Ну, ты нашёл место для исповеди, – усмехнулся Егоров.

– Ты сам его выбрал, – напомнил Макс.

– Тогда слушай. Что-то было похоже на туман, только не на этот, а молчаливый и бездушный, …я бы даже сказал: удушающий, – стал рассказывать Валентин, не переставая выгребать землю. – Туман, разумеется, был в моей голове. Когда жена ушла от меня, я запил, …но ты этот момент не застал, потому что я тебе сказал, что уезжаю в командировку. Свет в квартире я не включал, но мне кажется, что баба Паня догадывалась…. Водкой я запасся в большом количестве. Уже на третий день ни одной достойной мысли в моей голове не было. Сижу или лежу на диване, а ничего вокруг нет: ни внутри меня, ни снаружи. Если взгляд и падал на какой-нибудь предмет, то он казался мне бессмысленным и противным. Жрать…, да и вообще, ухаживать за собой не хочу, и подумалось мне: будь рядом хоть кошка или собака, за которой надо ухаживать, тогда бы нашёл в себе какой-нибудь отголосок дисциплины. Дочь с внучкой далеко, а жить ради одного свидания в год, чтобы увидеться с ними, это похоже на извращённую пытку. Не дай Бог, тебе Макс пребывать в таком состоянии, когда перемещаются в футляре твои пустые мозги из комнаты на кухню и обратно. Это уже даже не высшая степень одиночества, – это конец. Кажется, что даже расстаться со своим убогим сопротивлением легко; стоит только лечь, расслабиться и испустить из себя скудные остатки окружающего мира.

– Ты мне об этом не рассказывал, – упрекнул своего друга, пребывающий в шоке Максим. – И что послужило тормозом? – просил он продолжить исповедь.

– Ничего. Всё рассосалось само собой, – в уже благополучной интонации рассказывал Валентин. – Сутки я лежал на диване, …наверное, о чём-то думал и пил только воду. Смерть могла прийти за мной в любой момент, но я её уже не боялся; когда-нибудь она всё равно должна меня забрать. Но тут и произошло самое интересное: – очнулся мой внутренний голос. С вызывающим издевательством он мне сказал: «Как существо слабое, ты на всё имеешь право, даже на само-отключение, и пусть не пугают тебя заповеди; их тебе потом растолкуют. Но разве тебе не хочется, гражданин Егоров, испытать всё до конца? Пройти свой положенный путь, как бы хреново тебе не было? Узнай, что ты на самом деле из себя представляешь». На следующий день я вылил всю водку в раковину и заставил себя поесть.

– Ты меня сейчас в аут послал, – сказал Максим, обстучал лопату о край могилы и произнёс: – И не думай, что ты мне сейчас признался в какой-то слабости. Ты очень сильный человек, Владимирович.

– На эту тему мы с тобой потом подискутируем, – как бы не соглашался Егоров и сказал: – Я заигрывал со смертью, …как бы устраивал ей прелюдии, а Маргарита…, я думаю, пригласила её в открытую дверь. Женщины, в плане решимости, намного сильнее нас.

– А я принимаю твоё предложение, и хотел бы этой теме посвятить не один вечер, – хлопнул Максим друга по плечу и тоже разоткровенничался: – Вот копаем мы сейчас с тобой могилу, и настроение вроде должно быть прескверным, а ведь нет. Маргариту, конечно, жалко, но работай я с кем-нибудь другим в паре, то возможно так оно и было, и унылые думы меня заели бы, но с тобой, Владимирович, я бы даже на кладбище могильщиком устроиться. И хочу тебя попросить, чтобы ты больше не заикался про «заканчивающийся отпуск» и, вообще, перестань себя бичевать насчёт одиночества. Ты никогда не задумывался над тем, что я – Максим Зиновьев каждый вечер возвращаюсь сюда в свой дом не только ради матери? Некоторые свои планы я иногда связываю и с тобой. Не скажу, что без твоего общения мне было бы невыносимо, …но погано, – это уж точно.

Егорову оставалось только ответить:

– Спасибо, Макс.

И он выложил на край ямы очередную порцию земли.

Могила была готова к погребению и ждала свою хозяйку в тумане возле леса. Мужчины вернулись к дому и усталые взбодрили своими шутками засидевшуюся на табурете бабу Паню. Светлана Александровна с Милой навели идеальный порядок в квартире Маргариты Потёмкиной, хотя мы уже знаем, что это не составило им особого труда.

На площадке, Валентин сколотил из досок настил (понятно, что на настоящий гроб ушло бы слишком много времени), и они с Максимом переложили покойную на скромное ложе. Егоров стал заботливо накрывать тело простынёй, но лицо Маргариты и руки оставил открытыми. Потом опустился на одно колено, положил руку не её волосы и стал что-то нашёптывать как над абсолютно родным человеком. Максиму Зиновьеву показался этот обряд несколько странным, потому что не настолько Маргарита Николаевна была близка Владимировичу, чтобы он так откровенно каялся, да и к молитвам Егоров был не склонен (насколько он знал). Максим присел рядом с другом, из чистого любопытства, чтобы понять о чём тот шепчет, но ничего не разобрав из его бормотания, заметил то, отчего у него защемило сердце.

– Валентин, ты что? Плачешь? – Спросил он и тут же немного устыдился своего вмешательства. Егоров чуть отстранился от покойницы, отвернул голову и от Максима и, стараясь придать голосу спокойствия, произнёс:

– Нет, Макс, …это, просто, нервы. Старею, …сентиментальным стал. – А потом повернулся к молодому товарищу и прибавил: – Хотя, чего перед тобой-то дурака валять. …Конечно, плачу. Ты посмотри, какая она хрупкая и беззащитная. Кто ещё о ней поплачет, если не я?

Максим был поражён его эмоциями. Он знал Валентина Егорова давно, как доброго и порядочного человека, но классическая соседская дружба завязалась меж ними лет пять назад, когда Макс почувствовал, что на равных может общаться с дядькой Валей. Сейчас душа Валентина Владимировича раскрылась перед Максимом в новых цветах, и он понял, что хоть и существует теперь равновесие в их взаимоотношениях, но до такого душевного богатства, какое есть у Владимировича, ему ещё расти и расти.

Он положил руку Валентину на плечо и сказал:

– Я обещаю тебе, что тоже научусь плакать.

– Не дай, Бог, – отверг его слова Валентин, зажимая пальцами глаза.

– Вполне возможно, что как раз Он мне и поможет, – предположил в своём репертуаре Максим, похлопывая Валентина по плечу.

На площадку вышла баба Паня, а Валентин поднялся и поспешил к себе, сделав вид, что ему что-то в квартире понадобилось. Когда он вышел умывшийся и причёсанный, все были уже в сборе и толпились на площадке.

– Давайте внизу с ней простимся, здесь слишком мрачно, – предложила Светлана Александровна и мужчины снесли покойницу во двор.

Светлана Александровна и Мила Добротова стояли возле валяющегося вороха проводов и верёвок, прижавшись к серой стене дома. Валентин Владимирович с Максимом поставили рядом с ними настил с телом Маргариты, и отошли чуть в сторону, немного растворившись для женщин в тумане. Мила, в который раз не смогла сдержать слёзы и протирала глаза кончиками платка. Зиновьева присела над покойницей и водила пальцами по бескровному бледному лицу. Баба Паня встала у изголовья на колени и поцеловала усопшую в лоб. И надо отметить, что это не была какая-то церковная процедура, а это был поступок, несущий презрение и одновременно уважение к смерти.

– Господи, пожалей и приласкай хоть Ты её душу, – попросила Светлана Александровна, поправляя жёсткие мёртвые волосы.

– Прими горемычную в своё царство, – поддержала сиплым от волнения голосом баба Паня.

Зиновьева встала, сделала два шага и потянула за рукав своего сына, а второй рукой обхватила локоть Милы Добротовой, и когда они стояли вплотную с ней, заговорила с заметными спазмами в горле:

– Ребята, мальчики и девочки, давайте чаще любоваться друг другом. Мы ведь все такие красивые и совсем неизученные. Время летит быстро, и не стоит его растрачивать на недоверие, замкнутость и домашнюю изоляцию. Предлагаю сделать традицию: давайте, когда этот кошмар закончится, мы каждую субботу будем собираться у меня на кухне и пить чай до полуночи.

– Чай у тёть Милы, конечно, очень вкусный, но мы с Владимировичем не откажемся и от чего-нибудь покрепче, – внёс ироничную поправку к предложению Максим, чтобы разбавить непривычную взволнованность матери.

– Как вам будет угодно, – уже с игривой долей галантности согласилась она, – главное, чтобы все вместе.

– Надобно и сегодня её помянуть за столом, как положено, – напомнила угрюмая баба Паня.

– Это обязательно, – прикрыв глаза, согласилась Светлана Александровна.

Валентин подошёл к беспорядочно наваленному, после бабы Паниной страховки, шнуру и стал компактно накручивать его на руку.

– Кому-то из женщин придётся остаться здесь, …травить провод, – печально и немного деловито сказал он.

– Я останусь, – отозвалась Мила Алексеевна и, чтобы ни у кого уже не возникло возражения, присела на табурет. – У меня ноги и без того подкашиваются, я не дойду.

Валентин завязал узел у себя на поясе и положил моток к ногам Милы.

– Держите верёвку в лёгкую натяжку, а если что-то вокруг вас будет не так, подёргайте три раза за шнур, – попросил Егоров, с необъяснимой мольбой глядя в её влажные глаза.

– А что может быть не так? – спросила она, натурально не понимая.

– Ну, допустим, страшно вам станет, – объяснял Валентин, – я тут же перевяжу верёвку на Макса и приду к вам.

– Занимайтесь Валентин погребением, а я всё сделаю как надо, – пообещала она.

Егоров с Максимом приподнял дощатые носилки с мёртвым телом. Баба Паня схватилась за куртку Валентина, а Светлана Алексеевна прильнула к сыну, и маленькая траурная процессия скрылась в тумане.

Они достигли прямоугольной ямы и насыпи, в которой торчали две лопаты. Когда поставили ношу на край могилы, Валентину показалось, что туман на пятачке немного рассеялся. Он без напряжения видел всех троих сопровождавших его соседей и мраморное лицо Маргариты, запечатлевшее вечный сон, но говорить о своём наблюдении он не стал. Возможно, не захотел отвлекать других от сложившегося настроя. Он снял с себя верёвочный поводок, пропустил его под деревянным ложем в районе головы покойной, сделал узел и, отмерив после него на верёвке двух метровый отрезок, достал нож и разрезал верёвку. Такую же петлю, он сделал в ногах безжизненного тела Маргариты, и обвязался по-новому. Всё было готово к опусканию тела в остывающую после лета землю.

Они в последний раз посмотрели на худощавое, полупрозрачное, сливающееся с туманом, лицо Маргариты, и Светлана Александровна укрыла его краешком простынки. Тело пошло вниз, а вслед за ним в могилу опустились и концы верёвок. На белую простыню полетели чёрные горсти земли, а потом в работу вступили лопаты. Как и хотели, Валентин с Максимом, они сделали погребение ровным, без насыпи. Оставшуюся землю разбросали по кругу и уложили на могилу срезанный вместе с травой грунт. Квадраты легли ровно, а небольшие зазоры между ними мужчины присыпали и притоптали. Место казалось с виду естественным, …во всяком случае, не подозрительным.

– Когда всё успокоится, обязательно поставлю здесь крест, – с заметной злобой пообещал Максим.

– Неужели тебе нужна эта символичная памятка? – без труда уловила мать начинающееся у сына душевное раздражение. – Не поверю, что ты сможешь забыть это место.

– И правда, каждый день видеть этот крест, никаких сил не хватит, – встревожилась баба Паня. – Вон, с Валькой камушек, какой принесёте, и будет….

Максим понимал, что крест, действительно, при каждом взоре на него будет колоть душу и огорчать разум, да и место это он найдёт в любое время и при любых обстоятельствах (мать права), но какая-то общая на весь мир обида подступала к нему, и он заговорил с небольшим нервным надрывом:

– Хорошо, убедили, …тем более, крест для самоубийцы не приемлем, насколько я знаю, но какой-то приметный символ, я хочу придумать. Чтобы потом подвести к нему сына или дочь и объяснить им, как в сентябре десятого года их отец получил приличную боль от смерти женщины, которую толком и не знал. Расскажу им, что нашлись люди, которые не закопали её, как собаку, а похоронили её со слезами на глазах и добрыми словами. И потом долго буду им ещё рассказывать на этом месте, как жить правильно, а как нельзя.

– А я поясню им, стоя в сторонке, – дополнил Валентин, видя, что Максим не на шутку разволновался, – что неприметное одинокое существование может закончиться чудовищной смертью, которая придаст мощный нравственный импульс в продолжающуюся жизнь.

Наверное, рассуждения могли и продолжиться, если бы вдруг, где-то в тумане, не послышался треск мотоциклетного мотора. Дребезжание слышалось справа от дома, потом оно нарастало, а затем, вроде как, начало удаляться, но куда? – было понять невозможно. С тяжёлым сердцем Валентин заметил, что верёвка ослаблена, но не знал, как давно она вот так стелется по земле. Он поспешно подхватил её и стал наматывать на кулак, пока не появилось натяжение. Потянул на себя и немного отпустил верёвку. На другом конце ответили таким же плавным натяжением. «Слава, Богу», – подумал Егоров и с облегчением вздохнул.

Здесь следует прокрутить время немного назад. Когда похоронный отряд ушёл, Мила Алексеевна осталась одна, но не ощущала себя одинокой. Влажная верёвка, а потом (после узла) и гладкий шнур позволяли её рукам чувствовать каждый шаг Валентина. Она даже получала некоторое наслаждение оттого, что в её ладонях была эта связь. «Вот бы на Петра вчера вечером накинуть такой аркан. Вот, где он сейчас, когда такое здесь творится?», – подумала Добротова, но вдруг поняла, что мысли эти её, были какими-то машинальными, не живыми, что никаких разъяснений она вовсе ни у кого не просила. Какое-то безответственное, не достойное для супруги безразличие она испытывала сейчас к мужу, особенно когда в руках интенсивно подёргивался шнур, на другом конце которого происходило что-то пусть и трагичное, но очень важное.

А чуть ранее, в квартире на втором этаже Михаил Анатольевич открыл глаза от головной боли и тошноты, а когда повернулся набок и увидел рядом с собой на кровати малознакомого мужчину, к нему подкатила ещё и брезгливость. В тяжёлой мозговой смуте Жмыхов частично припомнил вчерашний день и вечер, и боль в голове усилилась. Ещё раз, взглянув на неопрятное живое существо, лежащее в его кровати, он подумал, что иметь при себе хоть такого собеседника было сейчас не так уж и плохо, после вчерашнего кошмара, который, кстати, всё меньше и меньше начинал представляться подполковнику как реальное событие.

Пётр Добротов пробудился немного иначе; без болезненных ощущений, а с блуждающим опьянением в голове. Он с трудом настроил в глазах резкость, распознал рядом с собой на кровати подполковника милиции Жмыхова и почувствовал свою особенную значимость в этом мире. Промычав хвалебное приветствие Михаилу Анатольевичу, Пётр встал, шатаясь, ушёл на кухню и вскоре вернулся с подносом, на котором стояла чашка с водой, бутылка со стопками и рядом валялись напрочь засохшие мясные нарезки.

От противного, но всё же снимающего головную боль «завтрака в постель», Жмыхову пришла идея прогуляться на улицу. Им двигало желание освежить своё лицо и голову, а заодно проверить, не спадает ли хоть немного туман, который всё так же белел за окном (как чутко успел заметить Михаил Анатольевич сквозь прорезь в шторах, не вставая с кровати).

На предложение подполковника Добротов ответил безропотно и даже с удовольствием.

Справа скрипнула дверь. Мила Алексеевна вздрогнула, повернулась на звук и со страхом смотрела, как сквозь белую пелену, прижимаясь к стене, на неё надвигались две мрачные, сливающиеся в одну, тени. Ей стало жутко и страшно настолько, что в горле комом застыл так и не вырвавшийся крик. Но вскоре она с облегчением разглядела, что это были Жмыхов и её пропавший Пётр.

– Где ты был? – тихо всхлипнула Мила, пребывая в состоянии неожиданной и непонятной радости.

– Где был, где был? – передразнил жену Добротов противным пьяным голосом. – В гостях у Анатольевича был. С тобой, что ли, дурой, весь вечер сидеть. А чего ты там за шнурок держишь? Рыбу ловишь? А здесь рыбы нет! – омерзительно засмеялся Пётр.

Истинную причину своих действий, нельзя было говорить ни при каких обстоятельствах, и Мила это понимала. Она посмотрела на провод в своих руках и немного растерялась, но быстро собралась, и ответ, к её удивлению, вырвался чёткий, словно она заготовила его заранее:

– Валентин Владимирович с бабой Паней куртку ищут возле беседки, которою позавчера там оставили. А это (кивнула она на провод) для страховки, чтобы они не заблудились.

– Небось, и этот хмырь из первой квартиры тоже с ними? – грозно предположил Жмыхов.

– А ну, дай сюда верёвку, – рычанием приказал Добротов, поглядывая на подполковника, явно пытаясь перед тем выслужиться.

Мила чуть отклонилась от них, не вставая с табурета, и спрятала за себя провод.

– Давай сюда! – властно повторил Пётр и ударил по табуретной ножке ботинком с такой силой, что Мила упала на землю и расширенными испуганными глазами смотрела сквозь туман, как тёмная фигура мужа нависала над ней.

– Перестань Петя, с женщинами так нельзя, – высказался сердобольный Жмыхов, противно чмокая губами.

– Да, какая это женщина, Анатолич? – возмущённо зашипел Добротов, явно угождая своему покровителю. – Корова жирная без мозгов в голове. Я сто лет её знаю, и у меня уже все органы скрутились от её присутствия. Сестра милосердия, блин.

– Твои органы от другого скручиваются, – хихикнул Жмыхов.

У Милы помутнело и потемнело в глазах. Пётр никогда не поднимал на неё руку и не говорил подобных обидных слов. Порой он бывал угрюмым или просто грубоватым, но такую брань и неистовую агрессию она видела в своём муже впервые. «Что с ним произошло?! Это не он! – промелькнуло в её воспалённом сознании. – Это кто-то другой!».

– Да, эту кобылу и трогать-то противно, – добивал её муж своим сквернословием, а Мила в ужасе продолжала лежать на влажной земле. Ей нечем было дышать, …ей не хватало воздуха, но всё же какая-то сила вернулась к ней, когда она вновь почувствовала натяжение провода в руке, и она дрожащим голосом промолвила:

– Петя, …что ты говоришь? Да, ещё …при посторонних. Ты с ума сошёл?

– Я с ума схожу, когда каждый раз возвращаюсь с работы к тебе, – пошёл вразнос Добротов, нависая над супругой. – Здоровье уже не позволяет, а то бы я до сих пор зависал в придорожных шалманах. Ты знаешь, сколько у меня классных тёлок было на каждой точке, когда я пахал дальнобойщиком? – бахвалился Добротов, но больше перед Жмыховым, потому что не переставал постоянно поглядывать на него. – Да, и сейчас, работая в такси, иногда случаются…. И с ними как хочешь: и так, и сяк, и по-разному. Уж мы-то с Михаилом Анатольевичем знаем толк в бабах. И никакой он тебе не посторонний. Давай сюда верёвку и вали к своей плите. Жрать нам приготовишь. А мы пока разберёмся, кто там у тебя.

– Не дам, – задыхаясь, прошептала Мила, раздавленная грязной исповедью мужа, и крепко прижала руки с проводом к животу. Перед её глазами стоял сейчас не белый густой туман, а какой-то тёмно-горчичный смрад.

Пётр попытался выдернуть шнур из рук жены, но только протащил Милу немного по земле, потому что она вцепилась в провод мёртвой хваткой.

– У тебя есть что-нибудь острое? – деловито спросил Жмыхов у Добротова.

– А как же, никогда с ним не расстаюсь, – самодовольно ответил Пётр, достал что-то из бокового кармана джинсовой куртки, и что-то звонко щёлкнуло в непроглядном воздухе. Мила прибывала в неописуемом ужасе, но импульсивно подобрала с земли бухту кабеля, и поползла на коленях, упираясь то на кулак, то на локоть от стены дома в туман, только бы подальше от этих двух….

– Режь здесь, – повелительно указал Жмыхов на кронштейн, торчащий из стены, когда униженная женщина скрылась в белом месиве. – Пускай ползёт к своим ублюдкам. Чтоб их там дьявол и сожрал всех вместе.

Добротов не с первого раза, но всё-таки перерезал шнур и пнул ногой оставшийся на земле конец кабеля в сторону. Пьяная парочка не могла в белой пелене заметить, как этот конец шнура стремительно пополз от стены дома в глубь затуманенного двора.

Мила остановилась, не далеко от беседки. Она сидела на мокрой сентябрьской траве и в белом облаке различала возле себя её деревянные столбы, боковую перегородку и навесную крышу, но ближе подползти к беседке она побоялась, помня о вчерашнем бое. Отдышавшись, она стала перебирать в руках кабель и опять почувствовала его натяжение и слабое подёргивание на другом конце. От этого Миле стало немного спокойнее и даже уютно. Но она почувствовала, что не в силах держать провод, отпустила его на землю, повалилась на бок и беззвучно зарыдала, чтобы её стоны не донеслись до обезумевшего мужа.

Перед глазами, как чёрно-белые фотографии, поплыли обрывки из её прошлой далёкой жизни, но живые снимки почему-то воспламенялись и тут же сгорали дотла. Серый пепел от них падал и накрывал знакомые солнечные городские улицы, автобусные остановки, магазины и жилые дома. Потом сажа поднялась и поползла мутной медленной рекой по голубому летнему небу, на котором она когда-то давно вместе с сыновьями угадывала в плывущих облаках сказочных весёлых персонажей. Мила вспомнила светлые палаты своей больницы, наполненную невинными сплетнями сестринскую комнату и пропитанную напряженной атмосферой операционную. От этого на душе стало легче, и она подумала о своих соседях, которые сейчас хоронили Маргариту, вспомнила трогательное лицо Валентина над развёрнутыми чёрными трусами и перестала сдерживать всхлипы, а просто заулыбалась. Страх отошёл и, почувствовав себя немного счастливой, бедная Мила облокотилась о землю и села. С удивлением она заметила, что на вытянутую руку от неё, и даже чуть дальше, туман как бы отодвинулся. Мила оказалась в каком-то маленьком светлом шатре, где трава вокруг позеленела и, как ей показалось, стала сочной, а земля стала тёплой. Она не испугалась такому преображению обстановки, а наоборот, ещё больше успокоилась, хотя и отчётливо слышала, о чём говорили Жмыхов с Петром, но не придавала этой болтовне уже никакого значения.

– Вот я сейчас пойду, и приведу всю эту секту к вам, Анатольевич, – самоуверенно заявил Добротов.

– Ага. А зачем же ты тогда конец провода зашвырнул? Как ты этих сатанистов теперь найдёшь?

– А сейчас увидите. Чтобы Пётр Добротов не нашёл этих тварей….

Но Михаилу Анатольевичу совсем не понравилась эта идея; его даже передёрнуло, когда он представил перед собой соседей, смотрящих на него с презрением и укором, да ещё начнут осуждать его за униженную женщину.

– А этого, как раз, делать не стоит, Пётр, – предупредил он Добротова, почесывая пальцами небритую щеку. – По мне, так пусть они пропадут там все разом в этой каше. Поверь, от этого спокойнее станет на белом свете.

Но Петру не только хотелось выслужиться перед могущественным соседом и доказать свои способности настоящего мужика, его заедал и другой вопрос, которым он невольно и поделиться:

– А мне самому интересно, что за козла держит на верёвке моя Людка? Я его сейчас сюда притащу, и мы с вами ему рога повыдёргиваем, – потирая руки, ехидно предложил он.

Жмыхова такая перспектива тоже никак не устраивала. Он понимал, что с таким бодрым, но пьяным соратником они с молодым трезвым парнем никак не справятся, но главное: Михаил Анатольевич почему-то был уверен, что женщина держит на привези не молодого наглеца.

– Нет, Пётр, …сам. Разбирайся один в своих семейных склоках, а я тебе не помощник, – отмахнулся рассудительный Жмыхов.

– Да, вы не беспокойтесь, я и не таких обламывал, – с надменной ухмылкой куражился Добротов. – Сейчас вы увидите, на что способен разъярённый мужик.

– Дурень ты, – бросил ему Жмыхов и пошёл осторожно к подъезду.

То ли Пётр обиделся на «дурня», то ли и в самом деле взревновал свою супругу, но в туман он вошёл решительно и даже с какими-то боевыми воплями.

Слава тем героям, кто с похожим настроем шёл когда-то в атаку, чтобы отдать свою жизнь за родину. А что делать с Петром? Да, ничего. Как можно серьёзно относиться к пьяной жалкой глупости? Но ведь и последствия от неё могут быть тяжёлыми, печальными и бесславными.

Добротов ошибся в направлении и взял немного правее того места, где скрылась его жена. Мила даже видела его тень, когда он проходил рядом с её непонятно откуда взявшимся шатром. Ничего не видящий перед собой, кроме белого воздушного раствора, Пётр добрался до леса. Окружающий фон, разумеется, впереди него потемнел. Он нащупал рукой и обошёл одно дерево, затем другое, пролез сквозь мохнатые лапы пушистой ели и… энтузиазм, подталкивающий его вначале на расправу, стал испаряться. Он решил повернуть обратно и выйти из леса. Развернулся и осторожно сделал несколько шагов, но на ель больше не наткнулся; Петра окружили колючие кусты малины. Пробираясь сквозь них, он врезался в ствол большого дуба, потёр ушибленный лоб и бросился в другую сторону. Споткнувшись о корни сосны, Добротов упал, перевернулся на спину и, глядя вверх, в наваливающийся на него светло-серый пресс, отталкиваясь подошвами ботинок, стал отползать в уже неизвестном направлении.

Испугался Пётр сильно, до пересохшего горла, но тут, он плечами упёрся во что-то рифлёное и жесткое. Это был тот самый мопед, который вдрызг раскурочили его сыновья когда-то очень давно, но только сейчас этот мопед блестел красным бензобаком и стальным серебром рулевого изгиба. Транспортное средство было абсолютно новым. Не задумываясь, о случившемся чудесном перевоплощении агрегата, Добротов поднял его и ногой дёрнул педаль. Мотор зарычал. С радостным и почти безумным воплем он уселся на мопед и осторожно тронулся с места. Перед глазами была только непроглядная белизна, и поэтому вначале Пётр двигался рывками, натыкаясь на деревья и кусты. Но потом лес поредел, а туман неумолимо терял свою густоту, и опять-таки, Добротов не удивился и этому, наслаждаясь налетевшей на него подростковой безмятежностью от езды на мопеде, да ещё в плохой видимости. Он не заметил, что ухабы, по которым он ехал до этого, превратилась в идеальную ровную плоскость без единой кочки, а по бокам больше не было никакого леса. Добротов, забыв обо всём на свете, набирал на мопеде скорость и уносил свою душу и тело в неизвестность.

Оказывается, что вся жизнь, прожитая Милой Алексеевной с Петром Добротовым, была полна лицемерия, фальши и чудовищного обмана. А то, в какой форме ей были открыты глаза на это бесчинство, не смогла бы простить ни одна уважающая себя женщина. И стоит отметить, что не так, как этого бы следовало, но Мила себя уважала и потому не собиралась прощать Петра. Но что такое не прощать…? Это определённый набор последовательных действий. А как можно их проводить в совместном жилье? Этого Мила пока не знала. Один только единственный и очень популярный вопрос вставал сейчас перед ней: – «Как жить дальше? Вот, наверное, то отчаяние (а не туман), которое предсказала мне цыганка. Уйти некуда, да и он никуда не уйдёт, а находится с человеком в одной квартире, пусть даже как чужие люди, и смотреть теперь на ненавистное, но когда-то родное лицо, …это сродни медленной мучительной казни, – рисовала себе мрачную перспективу она. – А как скрыть это от сыновей, когда они приедут в гости? Да, ещё этот туман проклятый. Скорее бы выйти на работу», – совсем запутались её мысли.

Внезапный треск мотора прервал горькие думы Милы Алексеевны, а потом трос в её руке неожиданно натянулся и тут же ослаб. Она тоже потянула за него, свободной рукой протёрла мокрые щёки и принялась ждать. Вскоре кабель начал постоянно провисать, а Мила подтягивала его и складывала возле себя. Потом из тумана вышли ненаглядные долгожданные соседи и наткнулись на неё почти все скопом. Их лица были встревоженные, печальные и серьёзные, но какие же они были необычайно милые в тот момент для неё, и как несказанно она была им рада.

– Не плохо устроились, Мила Алексеевна, – восхитился обрадованный её видеть Валентин, оценивая загадочный маленький шатёр, и оставил себе на заметку, что подобное мизерное отступление тумана было так же и над могилой. – Но почему вы здесь? – задал он напрашивающийся вопрос.

– Там Жмыхов вышел, – указала она рукой в сторону дома, пытаясь сглотнуть хоть какую-нибудь влагу в пересохшем горле. – Я решила, что тут будет безопаснее вас дожидаться.

– Вы заплаканы. Он вас обидел? – Заметил с возмущением Егоров, разглядывая её припухшие красные щёки и больные глаза.

Мила встала на ноги и поспешила всех успокоить:

– Нет-нет, это я о своём грущу. Бывает иногда, понимаете, …нахлынут бабские причуды.

Никто не сказал ни слова, но взгляды с сочувствием и тревожными подозрениями были прикованы только к ней.

Егоров подхватил охапку кабеля, а Максим, переложив лопаты на плечо, освободившейся рукой взял под локоть Милу Алексеевну и все вместе они подошли к серой стене дома, где Михаила Анатольевича уже и след простыл. Заслышав треск мотора и, вспомнив про машину с приведением, он вдруг испугался и поспешил скрыться в своей квартире.

Максим осмотрел кронштейн и спросил:

– А это кто сделал?

– Петя мой, – отрешённо ответила Добротова. – Сгоряча. Не разобрался, вот и отрезал.

– Значит, нашёлся твой алкаш, – презрительно сделала очевидный вывод баба Паня и спросила: – Это он трещал?

– Я не знаю. Наверное, – ответила Мила.

– У Жмыхова заседал? – с безразличием поинтересовалась Светлана Александровна.

Мила, закрыла глаза и только печально кивнула головой. Все четверо смотрели на неё и понимали, что недавно здесь произошло нечто неприятное, судя по обрезанному проводу и тому, где оказалась после этого Мила, и в каком она пребывала состоянии. А Валентин, вообще, посчитал для себя, что несколько минут назад, эта женщина совершила какой-то подвиг, в котором ещё следует разобраться. Но мучить, расспрашивая о подробностях, несчастную женщину никто не спешил, потому что все видели, какой измученной выглядела она, и каждый молча, по-своему, восхищался ею. Максим тоже предполагал, что тётя Мила совершила какой-то героический поступок, но в нём ещё и закипала тихая ярость, которая была известно на кого направлена.

– Ну, ладно, пошли все в дом, – скомандовала Светлана Александровна. – Сейчас быстренько накроем на стол что есть, посидим по-людски и отогреемся.

Валентин вскрыл две банки с тушёной говядиной и обжаривал её на сковороде, помешивая деревянной лопаткой. Мила со Светланой Зиновьевой начистили картошку, поставили кастрюлю на огонь и принялись нарезать салат из солёных огурцов маринованного сладкого перца и капусты. Баба Паня выставляла на стол тарелки с рюмками, предварительно протирая их полотенцем, а Максим сидел на стуле у окна и был единственным, кто бездельничал.

Но надо отдать должное, что душевный его труд был даже тяжёл в эти минуты для рядового бездельника. Максим пытался разобраться в себе: – сможет ли он убить человека? В отличие от героя, придуманного известным классиком, Максим не задавался такой честолюбивой теорией, в которой надо проверить себя: избранный ли он из смертных, чтобы вершить самосуд? Выше ли он среднестатистического индивидуума, чтобы устраивать расправу? По сравнению с Раскольниковым (а именно с ним сейчас он себя сравнивал), Максим размышлял намного проще: он пытался себе представить, много ли он пользы принесёт обществу, если избавит это общество от Жмыхова. На уровне города и области…? – наверное, никакой. В масштабе страны…? – тем более. Таких Жмыховых можно стрелять пачками и всё равно будет не так много толку. Они мелкие зажравшиеся исполнители чьих-то интересов, – тех, кто не жрёт, а кушает с особым изыском специальными золотыми вилочками; вот кого надо насадить на шпагу и показывать для устрашения этим Жмыховым, что бы те понимали какие последствия им уготованы, раз уж этих так бесцеремонно…. Тогда и наказание за преступление стерпеть можно.

Но подполковник представлялся Зиновьеву особым неуёмным клопом, заползшим в его маленькое, но очень дорогое ему общество, которое он негласно обещался защищать; вот в этом и была проблема, из-за которой Максим сейчас всерьёз и задумался о преступлении. Обстановка создалась – лучше и не придумать: непроходимый туман, а вокруг близкие преданные люди, которые никогда не предадут. Но существовала и преграда в виде физического устранения Жмыхова. Как это сделать? Пырнуть ножом в живот или нанести удар дубиной по голове? Воспалённое воображение Максима как-то сразу блокировало эти пошлые варианты. В представлении убийства ему виделся только благородный поединок на пистолетах, на мечах, …да, на чём угодно. Но поединок вряд ли мог состояться с таким жалким трусом, как Жмыхов. «А было бы не плохо и по чести», – обречённо мечтал Максим.

Ещё, мысли Максима не могла не затронуть смерть Маргариты Николаевны. Он думал, как ужасно и незаметно для всего мира закончилась её жизнь. Как будто гибель эта произошла за опустившейся театральной занавесью далеко от зрительного зала, или того прозаичнее: – смерть случилась в самой дальней примерочной кабинке огромного супермаркета. С каким наслаждением он лучше бы копал сегодня могилу Жмыхову. Уж они бы с Владимировичем постарались; углубились бы в лес и замаскировали захоронение так, что ежик не заподозрил бы неладное.

Максим барабанил пальцами по подоконнику, отвернулся от окна и смотрел на умудрённую жизненным опытом мать. Потом перевёл взгляд на добрую и несчастную тётю Милу, затем на забавную и усердную бабу Паню, глянул на серьёзного, ковыряющегося в сковороде Валентина, и понял одну важную вещь по поводу своих раздумий. Пока он рядом с этими людьми, то не сможет стать убийцей. Хотя бы потому не станет, чтобы не осквернить этих людей своим присутствием рядом с ними с чужой кровью на своих руках.

Ещё Максим вспомнил давний сон, в котором он, вроде как, убил человека, но самого преступления в сновидении не было, а в сознании висел только факт, что убийство было совершено им. И этот факт его угнетал, потому что не известно, за что и как он убил человека, к тому же ещё ему и незнакомого. Когда о его тайном злодеянии догадались и во сне появились люди в форме, Максим сиганул в окно и побежал в неизвестном направлении. Бежал он долго и всё время надеялся, что не догонят, что где-нибудь он спрячется, отсидится, что никто его не найдёт. А потом он остановился и увидел, что вокруг него во все стороны до горизонта пустыня. И не было никакой радости оттого, что он ускользнул от правосудия. Захотелось, наоборот, ответить за своё преступление, и если его не приговорят к высшей мере, то начать потом новую жизнь. В этот момент, очень ярко и безжалостно обжигая, на него навалилось солнце, и он увидел белый потолок в трещинах над своей кроватью. От ночного кошмара на лбу у Максима тогда выступил пот, и он благодарил Бога не за спасение от сна, вернув его в реальность, а за то, что сон остался в его памяти после пробуждения.

– Макс, давай за стол, – услышал он голос мамы, – хватит там, у окна прохлаждаться.

Женщины, в солидарность с мужчинами, предпочли водку, а бутылка кагора, как гордая девственница осталась стоять в центре стола не тронутой. Выпив первую рюмку за упокой души Маргариты Николаевны Потёмкиной, Валентин с Максимом набросились на еду. Аппетит за первую половину дня у них разыгрался звериный. Мила закусывала с неохотой, и всё время бросала взгляды на окно. Светлана Александровна это заметила и начала догадываться, в чём дело.

– Я так понимаю, что это твой там…, утарахтел, непонятно на чём, в туман, – кивнула она на окно.

Мила Алексеевна молча подтвердила одними только глазами, взглянув на неё.

– Так это он так пердел, окаянный?! – недовольно вспомнила баба Паня.

Валентин Владимирович оторвался от тарелки, легонько глазами упрекнул старушку за неприличное выражение за столом и с сожалением посмотрел на Милу. А бабуля продолжала любопытствовать:

– А чем же это он так жужжал?

– Похоже на мотоцикл, – с полным ртом пояснил Максим.

– Мопед, – поправил его Валентин, – мощность мотора была слабенькой.

– А откуда ж здесь мопеду взяться? – воскликнула неуёмная баба Паня.

– А откуда взялась вчерашняя война? – напомнил Максим и сам же поспешил с выводами: – Пора бы уже смириться с тем, что мы оторвались от земли и находимся в театре абсурда. Это не просто туман, а какая-то вакханалия, устроенная потусторонними силами. Возможно, и смерть Маргариты на их совести.

– Сам то соображаешь, о чём сейчас сказал? – строго одёрнула его мать.

– В самом деле, не сгущай так сильно краски, – попросил его по-дружески Валентин. – Она умерла в своей квартире, и все признаки суицида на лицо.

– А чего «не сгущай»? Лучше быть готовым ко всему, чем потом штаны сушить, – объяснился коротко Макс, уверенный в своей правоте.

– Валентин, налей ещё водки по кругу, а этому болтуну побольше порцию, – вежливо попросила Светлана Александровна и обратилась к соседке сверху: – А ты не переживай так сильно, дорогая. Нашёлся твой Петя один раз, отыщется и второй.

– Не хочу, – вдруг резко и с какой-то решительностью вырвалось у Милы, и она сама даже испугалась такой откровенности, потому и зажмурилась.

– Ну-ну, не стоит так горячиться. Нервы сейчас подлечим, – пыталась успокоить её Зиновьева.

Валентин наполнил рюмки, а Светлана Александровна замком сцепила перед собой руки и с невозмутимым спокойствием продолжала говорить:

– Дорогие мои, мне сейчас захотелось с вами пооткровенничать. Кому-то покажется это не ново, и Валя у могилы уже затронул эту тему, но я скажу: – любая смерть учит нас глубже понимать жизнь.

Зиновьева заметила, как сжалась, словно в кокон, баба Паня и поторопилась с объяснением:

– Да-да, Паня, и гибель твоего Ванечки оставила во мне глубокий след на всю жизнь. Я тогда поняла, как невосполнимо дорого обходится юношеская неосторожность, и как хрупок человеческий организм. Возможно, это самое незащищённое органическое создание на земле. Возьмите, к примеру, насекомое, того же таракана, – травить, не знаешь чем, раздавишь, но он пытается уползти, а человека ткнул иглой в нужное место и всё…, нет человека. Я на трагическом примере твоего Ивана учила осторожности Макса. Вы видите, какой он беспокойный (указала она на сына), и кто знает…? Может, в каких-то моментах твой Ванька своей гибелью спасал жизнь моему Максиму. Для меня, поверьте, и смерть Маргариты не бессмысленна, …уж больно она какая-то колючая эта смерть. Вроде, как при жизни, Маргоше до нас и дела никакого не было, а своей смертью, …будто в насмешку, она и присоединилась к нам. Мне даже кажется, что она сейчас с нами; сидит в углу и стеснительно радуется, что оказалась в нашем коллективе. И хочется тебе сказать, Маргарита, что зацепила ведь ты меня своим малодушным поступком. Серьёзно зацепила и обиду во мне вызвала. Лишний раз напомнила о наших замкнутых чувствах, которые мы оберегаем в себе, как индивидуальную драгоценность, а ведь это обычный продукт, которым если вовремя не поделишься, то он может скиснуть или забродить. Не стоит бояться искренности. Мне кажется, что это та самая дверь наружу, которая помогает жить и понимать друг друга. Когда рождается маленькое кричащее существо, мы берём его на руки, пытаемся успокоить и, без всякого стеснения, радуемся появлению этой новой жизни, и в этот момент мы полностью открыты, потому что произошло чудо. Наверное, вы уже догадываетесь о моей логике. Да, я хочу сказать, что и сегодняшняя смерть подталкивает нас к подобному раскрепощению. Она больно ударила меня по сердцу. Захотелось, знаете ли, вопреки понятию смерти невозможного: – точно так же, взять эту смерть на руки, как младенца, нагреть её ладонями, помять пальчиками, чтобы душой и разумом проникнуть в прожитую жизнь Маргариты. Я уверена, что можно ощутить какое-нибудь тепло и свет, и раздать это всем тем, кто её знал. И даже если я не права, …и там окажется одна только боль, …ничего страшного, эта боль нам всем тоже была бы полезна.

– Я вас понимаю, Светлана Александровна, – продолжил Валентин, обхватив ладонью наполненную стопочку, – Меня тоже сейчас что-то склоняет к искренности, но мне трудно собраться с мыслями так, как вам. Разочарования во мне больше, чем раскрепощения. Повод у нас сегодня собраться очень горький и хотелось бы мне его смягчить, …да нечем. А ведь как зачастую бывает на поминках: сначала грустят, а потом начинают вспоминать усопшего чуть ли не со смехом, припоминая всякие казусы. О Маргарите, к сожалению, нам ничего подобного вспомнить не дано; оттого у меня горько и гадко на душе. Я уже Максиму сегодня сказал, что, безусловно, и моя вина в этой случившейся беде присутствует. Как ближайший сосед, я должен был как-то настойчивее, что ли, искать контакт с ней.

– Её вины, Валя, в этом намного больше, – сердито буркнула баба Паня.

– Может быть, может быть, – вздыхал Валентин. – Но я всё равно с себя ответственности не снимаю, и это бремя останется со мной навсегда. Не отговаривайте меня от этой ноши. Как сказала Светлана Александровна: она мне нужна, чтобы чувствовать себя человеком порядочным.

– Ой, ну всё, хватит, ребята, про вину говорить, – остановила их Зиновьева, расцепила пальцы и тоже прикоснулась к рюмке. – Ты, как всегда прав, Валя, этот шлейф за каждым порядочным человеком тянется, и никуда от него не денешься.

– Тогда я, как человек со свободной верой хочу произнести, – поднялся Егоров со своего места. – Господь, Ты несравнимо милосерднее и чувствительнее нас. Успокой и утешь её душу, раз никто из смертных не смог этого сделать. А ты, Маргарита, прости нас за чёрствость и бессилие, – сказал он и выпил.

В молчаливом понимании к Валентину присоединились и все остальные.

Мила Алексеевна смотрела на Валентина сквозь слёзы, проступившие от водки, и видела в нём сейчас две не сочетающиеся между собой своеобразные стихии: – юношеское беспокойство и мужскую неоспоримую решительность и твёрдость. Он был для неё сейчас, как никогда, симпатичен и мил. Ведь всё, что он говорил, не было каким-то показательным выступлением и ни на миг не проскальзывало в нём желание произвести на окружающих благоприятное впечатление. Валентин и без того впечатлял своими искренними переживаниями.

Он тоже поглядывал на Милу. Заметил, как она неосторожно зацепила пустой рюмочкой о край тарелки, и стеклянная рюмка упала на скатерть. Мила быстро её подняла и застенчиво улыбнулась. Исключительно отталкиваясь от своих мыслей, Валентин предположил, что Мила до сих пор переживает о том, что случилось с ней ранее возле дома, когда они без неё хоронили Маргариту. Егоров делал для себя разные предположения, но все они были пасмурными и неприятными, а спросить её напрямую об этом, он не смел. Валентин чувствовал, что инцидент не обошёлся без личных семейных разбирательств, но вмешиваться в эти склоки он не имел морального права.

– А я своего Ванечку, как ты Светка говоришь, так и ношу в ладонях всю жизнь, – заговорила разомлевшая от непривычного крепкого напитка баба Паня. – Это самое светлое, что есть у меня по жизни, и никуда без него. В город поеду, а он рядом, стирать надумаю, он в помощниках всегда. Вот так и жила и живу со своим счастьем.

Откровение бабы Пани растрогало всех, но, чтобы не доводить дело до слёз, Максим сказал с иронией:

– Баб Пань, если и есть материализованное понятие – человечище, то это в первую очередь вы, – и сразу предложил Егорову: – Владимирович, пойдём, прогуляемся, заодно провод свяжем, вдруг ещё пригодится.

Мужчины вышли, а женщины проводили их понимающими взглядами и, после того как дверь захлопнулась, Светлана Александровна поспешно обратилась к Миле, словно боялась, что те передумают и вернутся:

– Ну что там у тебя случилось?

Та опёрлась локтями о стол, укрыла лицо руками и сквозь всхлипывания произнесла, мотая головой:

– Он мне такого наговорил…. Я в какой-то момент даже женщиной перестала себя чувствовать. Просто валялась на земле, как какая-то тварь.

– Ни чё себе! – с искренним недоумением выпалила баба Паня.

Миле было стыдно цитировать Петра, но, оторвав ладони от лица, она посмотрела на соседок и увидела в их лицах что-то очень родное и близкое, что не мешало, а наоборот, подталкивало её на страшное откровение:

– Он, оказывается, мне всю жизнь изменял, – сказала она с таким трагизмом, словно только что эта жизнь и закончилась.

– Алкаш проклятый, – ударив ладонью по столу, заявила баба Паня, а Светлана Александровна, склонив голову, с хитрой улыбкой заглянула в заплаканное лицо Милы и вкрадчиво заговорила:

– Дорогая моя, прости за прямоту, но больше терпеть не хочется. Смотрю я на вас много лет и удивляюсь твоему овечьему терпению. И добрая, и красивая, и умная, а вцепилась в это ничтожество, как безмозглая дура. Ты оглянись: кто он, и посмотри на себя. Журавушка рядом с помойным голубем. Ещё несколько лет назад я бы тебе этого не сказала, потому что видела, как ты дрожишь над своими пацанами, и всё готова была сделать ради семьи, даже при желании, и в ведьмы меня записать. А сейчас, когда твои парни разъехались, я имею полное моральное право тебе посоветовать…. Да, даже не право, а считаю это своей обязанностью. Гони его в шею, а мы тебе всем миром в этом поможем. Я очень рада, что наконец-то ты прозрела, и осталось сделать тебе только один важный шаг.

– Ну, сделаю я его…, этот шаг. Хотя и не представляю, как…, – пыталась возразить Мила, но уж больно как-то обречённо, и к своей неуверенности вдобавок прибавила не то, что хотела сказать: – И что? Останусь совсем одна?

А хотела она сказать, что Петра ей выгонять некуда, да и возможностей у неё таких нет.

– Да, насчёт «умной», я погорячилась, – выдохнула с ироничным раздражением Зиновьева и постаралась говорить мягче: – Вот сейчас я вижу, что ты нарочно хочешь заполучить от нас, в виде бабской солидарности, жалость. Ну, что же, ты получишь…, но только не жалость, а инструкцию к действию. Ты обрати внимание, как на тебя Валентин смотрит. Дурёха, он же ради твоей улыбки, горы свернёт.

– Светка права, – с серьёзным видом поддержала баба Паня, – вздыхает по тебе Валька.

– Нет-нет! Что вы?! – испугано, вскричала Мила. – Я даже не могу представить, на что Петя способен в такой ситуации. Он даже уже грозился сегодня….

– Ох-ох. Что толку от его лая? – насмешливо перебила её баба Паня, а Светлана Александровна бережно взяла Милу за руку и заговорила вкрадчиво:

– Вот теперь я вижу тебя во всей красе. Вижу, как ты переживаешь за Валентина. Мерзавец Петя сам признался в своих изменах, а это, ох, какой козырь против него. Я же его хорошо знаю, Милочка; мужичок он, на самом деле, ой какой хлипкий. Ты только два раза напомни ему, какой он похотливый развратник, и я уверена, что он психанёт и сам с тобой жить уже не сможет. В лучшем случае отправится в свой таксопарк и там сопьётся, а в худшем…, выставит тебя на улицу. Но, впрочем, что это я? – словно опомнилась Зиновьева. – Вариант даже очень хороший. Ты сразу же идёшь к Валентину, а мы уже с Паней и Максом устроим Добротову такую жизнь, что он с голым задом отсюда сбежит, не помышляя о всяких вендеттах.

– Но Валентин Владимирович…, – пыталась что-то объяснить Мила, но Светлана Александровна не позволила ей развивать суждение:

– Валентин Владимирович – это отдельная и замечательная песня для тебя. С этими мотивами и напевами ты разберёшься как-нибудь сама и чуть позже. А пока полюби, ты, себя ненаглядную и такую обаятельную сильнее, чем люблю тебя я.

От такой сильной и стремительной поддержки, Мила засмущалась, губы её задрожали, а в глазах опять появились слезы. Она за всю жизнь столько не плакала, как за сегодняшний день. Но сейчас это были слёзы нежности и душевной признательности. Она желала плакать, чтобы показать не всему миру, а только Богу, как она счастлива, что у неё есть такие подружки-соседки. Мила благодарила Его за то, что там, в тумане ходит человек в тёмно-синей курточке, которую она давно мечтает постирать. Она благодарила Его за стерильные помещения больницы, в которые она надеялась в скором времени вернуться.

– Тебе полтинник уже стукнул? – вдруг по-свойски спросила её Светлана Александровна.

– Ещё нет, – помотала головой Мила, не понимая, к чему она клонит.

– Ну, вот видишь, какая ты молодая ещё. Считай, что у тебя вторая жизнь начинается, – легонько стукнула её Зиновьева по плечу.

– А что я детям скажу? – напряглась от внезапно нахлынувшей мысли Мила.

– Опять двадцать пять, – вздохнула Светлана Александровна, откинулась на спинку стула и опустила веки.

Потом она медленно открыла глаза, улыбнулась, показывая всем своим видом, что её терпение сегодня безгранично, и ответила с небрежным удовольствием:

– Ничего не скажешь. Они у тебя хоть и оболтусы, но когда увидят сияющую от счастья мать, слова будут не нужны. Я, кстати, давным-давно отметила для себя такую вещь, что тебя они любят и уважают, а отца – просто всегда побаивались, а когда подросли, даже стесняться его стали.

– Такого только чёрт не постесняется, – вставила своё резкое слово баба Паня, и чтобы Миле было приятно, вспомнила: – А твои шалопаи когда-то все мои нарциссы оборвали под окнами, но я их тогда ругать не стала, потому что они объяснили, что у тебя день рождение.

– Так вот откуда были эти цветы! – с восторгом в покрасневших глазах воскликнула Мила. – А мне они врали, что на обедах сэкономили.

– Ага, как же. Такие диверсанты голодными никогда не останутся, – нахмурившись, вспоминала баба Паня её сыновей.

Милы с нежностью, но и с какой-то печальной поволокой в глазах посмотрела на Светлану Александровну и сказала:

– Наверное, так всё и будет. Возможно, моё счастье уже ходит там, за окном, но…. Понимаете…, Валентин такой скромный, …застенчивый иногда, а порой решительный, …что к нему не подойти, – боролась она со своей нерешительностью. – А я никогда с мужчиной…, в общем, и не знаю…, – Мила замялась, подбирая слова, а потом расслабилась, рассмеявшись, и вдруг выдала замечательное откровение: – В общем, я не умею…, или разучилась соблазнять мужчину.

Баба Паня прикрыла лицо рукой, по-старчески закряхтела и, возможно, это был её смех. Светлана Александровна тоже не могла, да и не хотела сдерживать улыбку. Наклонившись к Миле, она плутовато сказала:

– А тебе и не надо этого делать. Он уже соблазнён. Ты только подтолкни себя к нему.

– Так просто? – изумилась доверчивая Мила.

– Простота – это самое гениальное изобретение, которое придумали на этом свете, – игриво заявила Зиновьева, а потом, нарочито поморщилась и с поддельным недовольством спросила: – А ты что же, уже настроилась на стриптиз и танец живота?

Три женщины дружно рассмеялись, и звонкий серебристый смех заполонил кухню. Валентин был прав, когда говорил о второй части поминок, что там вполне может звучать смех; и сегодняшнее мероприятие тоже не оказалось исключением.

Вообще замечено, что поминки в России, в их заключительной части, считаются показательным и убогим фарсом, если лица собравшихся людей не оживают, не появляются улыбки и не звучат весёлые нотки, а порой даже и песни. Так уж пожелала загадочная русская душа, чтобы жизнь всегда была, и будет оставаться сильнее смерти, но при одном важном условии: жизнь не должна насмехаться над смертью, а с уважением к ней обязана лететь дальше, превосходя надеждами и подавляя любовью своего палача.

Валентин Егоров по-новому привязал кабель к кронштейну, взял конец верёвки и завязал петлю на поясе.

– Владимирович, постой, постой! Ты что удумал?! – встревожился не на шутку Максим, понимая, что сосед собирается зачем-то в туман.

– Возьму правее…. Тебе разве не интересно узнать…? – отвечал он уклончиво, указывая рукой в сторону, где возможно тарахтела мотоциклетка. – Схожу к лесу, посмотрю, что к чему. Может мы ошиблись с мопедом, и там лежит какая-нибудь бензопила.

Максим схватил его за рукав и раздражённо проговорил:

– Значит, ты всё-таки хочешь поискать, что там тарахтело? Хочешь найти там этого Добротика? Такими темпами ты станешь рекордсменом мира по спасению моральных уродов в тумане. Какого чёрта, тебе это нужно?! Или тебе уже как наркоману необходимо залезать в эту бездну?

Валентин чувствовал неловкость оттого, что Макс был прав практически во всём, что перечислил. Но сейчас Егорову не хотелось оправдываться перед другом и объяснять ему что-либо, поэтому он ответил, возможно, не совсем по-дружески:

– Я не знаю, зачем я это делаю. Может быть, это просто успокоительная подачка моей совести. Если хочешь, иди в дом, а я справлюсь и один.

– Ага, размечтался, – издевательски ответил Максим и рывком проверил прочность узла на поясе Валентина.

Они несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Максим видел лёгкий азарт, вызванный, возможно, лёгким хмелем, усталость, и грусть, которую Владимирович безнадёжно пытался в себе усмирить и не один год. А во взгляде Максима, Валентин наблюдал дружеский жёсткий укор и пожелание удачи.

– Я ненадолго, – сказал Валентин и решительно исчез в тумане.

Он продвигался короткими шажками, отступая от выбранного курса то в одну сторону, то в другую, всматривался в плохо различимую под ногами землю и пытался выискать какой-нибудь след от протектора шин мопеда. Валентин наткнулся на ствол берёзы. Он хорошо помнил это дерево; мощная ветвистая красавица росла чуть правее от угла дома, а за ней должны были стоять две остроконечные елки и сосна. Он прошёл дальше, проверил; так оно и было, деревья стояли на месте. Егоров двигался вдоль леса, как вдруг, перед его, и без того ничего не видящим взором, всё потемнело, словно резко опустился пасмурный вечер. Туман стал бурым и отодвигался от Валентина во все стороны, как это было на могиле, когда хоронили Маргариту. «Что за чёрт?», – только и подумал он, разглядывая под собой чёткий островок из травы вперемешку с опавшими листьями. Ещё через секунду небольшое пространство полностью очистилось от тумана, но вокруг Валентина блуждал какой-то полумрак, словно он находился в закрытом сарае, где не было никаких предметов.

– Чего тебе не сидится в тёплом доме? – прозвучал уже знакомый стальной голос.

Как не старался Егоров призывать в себе спокойствие, но сердце его заколотилось с бешеной скоростью. От испуга, он машинально подёргал за верёвку и получил в ответ обратные рывки, а потом услышал далёкий голос Максима:

– Владимирович, что там у тебя?

– Всё нормально. Споткнулся…, – прокричал над ухом ошарашенного Валентина, как он догадался, его же собственный голос.

Егоров стоял в шоковом напряжении, сжал кулаки, нервно оглядывался и ждал, что будет дальше.

– Не то ты ожидал увидеть, – продолжал кто-то разговаривать с ним. – Как же, ты ведь вчера перед сном даже тренировался; представлял себе вылетающий из тумана волчий оскал или подползающие к тебе из белой мглы когтистые лапы неведомого зверя, а тут обычный полумрак. Я подумал: к чему пугать любопытного человека всякими чучелами, тем более, когда он к ним подготовился.

– Вы будете издевательски насмехаться надо мной? – спросил Валентин, продолжая осматриваться по сторонам.

– Расслабься, Максим нас больше не услышит. Поговорим наедине, как приятели? – неожиданно дружелюбно просил голос. – А чтобы ты правильно воспринимал меня, хочу сделать тебе подарок.

В этот момент, рука, которой Валентин держал верёвку, от локтя к ладони начала неметь, словно её перетянули жгутом, и он её, естественно, переставал ощущать. По коже побежали щиплющие колики. От неприятного болезненного ощущения Валентин другой рукой схватился за предплечье и сквозь зубы процедил:

– Что вы делаете?!

Ответа не последовало, но и неприятная боль начала плавно отступать. Рука как будто приобретала привычное тепло. Расслабившись, Егоров поднял к лицу больную руку, и… холодный пот прошиб его лоб и спину. Из рукава куртки торчали оголённые белые кости. Воспалённый мозг дал судорожную команду и фаланги зашевелились. Валентин в панике дёрнул рукав куртки к плечу, судорожно завернул расстегнутый манжет рубашки и остолбенел от увиденного зрелища. После обычного обтянутого кожей предплечья вылезали только кости. Это была его собственная правая рука, лишённая кожи, сухожилий и мяса.

– Всё в порядке. Как видишь, рука функционирует, – успокоили его и поинтересовались: – Как тебе?

– Но…нормально, – собрав всё своё мужество, прошептал Валентин.

– Попробуй, прикоснись к лицу, – последовал совет.

Валентин, не переставая рассматривать костлявую руку, поднёс её к лицу и провёл костяшками по щеке. Ощущения были такие, словно прутики прошлись по трёхдневной щетине, а рука при этом ничего не чувствовала.

– Вот такой должна быть рука настоящего мастера, – издевательски продолжал голос. – Она может всё: и яичницу приготовить, и доски сбить, но женщину приласкать, как положено, увы, не сможет. В таком виде, она ей будет неприятна, мягко говоря. Необходимо нарастить кое-что. Не правда ли, Валентин Владимирович?

– Безусловно, – очень тихо ответил Егоров с трепетом, оглядываясь по сторонам в безнадёжных поисках собеседника.

– Что за напасть? Да, не ищи меня, – попросили его. – Не превращаться же мне, в самом деле, в какого-то волка. Не думаю, что со зверем ты станешь разговорчивее. И, по большому счёту, Валентин Владимирович, это ты ко мне пришёл, вот так, неожиданно. Я тебя не звал. И хотелось бы по этому поводу спросить: а ты сам-то понимаешь, зачем ты здесь?

Валентин с содроганием посмотрел на кости своей «новой» руки и нервозно ответил:

– Теперь уже нет. А до этого хотел человечка одного отыскать, или хотя бы мопед.

Послышался смешок, а потом всё тот же стальной голос:

– Странный ты мужик. Представь, что женщина обнаружила в холодильнике прошлогоднюю ветчину и выбросила её, не задумываясь. Так зачем же ты помчался за этим продуктом на помойку? Чтобы принести обратно, показать ей давно просроченную дату на упаковке и бестолково заверить её, что она поступила абсолютно правильно?

Издевательский пример немного привёл Валентина в чувства. Он сделал глубокий судорожный вдох, а потом выдал несколько прерывистых выдохов и невнятно проговорил:

– Мила его не выбрасывала. А Петра я хочу найти, чтобы всё решилось по-человечески, как говориться: «расставить все точки над и».

– А ты никогда не задумывался, что такое невнятное благородство мешает тебе нормально жить?

– Здесь мало благородства, – исподлобья буркнул Валентин.

– Ну, не щетинься как пионер-герой, попавший в лапы к фашистам, – попросил голос, смягчив свой повелительный тон.

– Вы и про пионеров знаете? – нервно хмыкнул Валентин.

– Ну вот, уже лучше. Пытаемся язвить. Я не собираюсь причинять тебе вред, – ободрительно пообещали Егорову.

Валентин как-то болезненно засмеялся, поднял вверх очищенную до костей руку и выдавил из себя:

– А это?

– Это маленький пустяк, который я могу себе позволить. Не беспокойся, всё будет хорошо, но советую тебе запомнить эти косточки и пустяковые слова, сказанные мной.

Валентин хоть и оставался под неимоверным давлением страха, но помнил весь разговор с самого начала. Он начинал свыкаться с постигшей его участью, и даже вскользь представил себе, как он будет жить с такой рукой; придумывал второпях какую-то длинную перчатку, но до конца не понимал пока, за что его так наказали. И от этого появилось небольшое возмущение, которое тут же зачем-то начало расти, и из Валентина вырвался вопрос, который мучил Егорова с самого утра:

– Это из-за вас погибла Маргарита – моя соседка?

Наступила тишина. Валентин уже ожидал услышать разъярённую речь, но прозвучало довольно-таки спокойно:

– Разумный и в то же время глупейший вопрос. Вы сами вчера вечером пожелали определить для меня условие, а именно: что дом – это место вашей безопасности. А я чту поправки к правилам и редко их не нарушаю. А разве, Валентин Владимирович, я не скорбел вместе с вами у могилы? Неужели ты настолько углублён в себя, что не почувствовал этого?

– Простите, – только и оставалось, что ответить Валентину, и он помнил тот просвет, образовавшийся в тумане у погребенья.

– С твоей стороны было бы безумством надеяться на то, что я начну перед тобой оправдываться, – продолжал вещать голос, – но ты не с укором спросил, а из любопытства, чтобы докопаться до истины, и мне даже хочется тебе кое-что разъяснить. Ты правильно заметил, что у меня была поздним вечером встреча с ней. И я рассчитывал на ещё одну встречу, но видимо, моя игра увела её сознание и разум в другую сторону. Я даже нарушил правила и добраться до неё в доме, но спасти её, было уже даже не в моих силах. Тем более, как ты заметил, я больше специалист по костям, а не по оживлению. Маргарита была обречена уже, когда покинула чрево матери. Я удивлён, что она продержалась в вашем мире столь длительный срок. Ты же хочешь знать подробности, я правильно тебя понимаю? Так вот, она, глупая, считала, что вся её надежда заложена только во встрече с этой женщиной, которая её бросила на крыльце дома малютки. Мерзкий поступок, но и странное желание Маргариты, не правда ли? Я разыскал её мать, но уже не среди живых, а в другом ведомстве; у меня есть такие возможности. Скажу тебе прямо, Валентин Владимирович, показывать Маргарите это омерзительное существо я не решился бы ни при каких обстоятельствах. Это привело бы в полное помешательство и без того хрупкий рассудок Маргариты Николаевны. Впрочем, я с тобой заболтался. Не обессудь, но у меня есть многовековая привычка: разговаривать с человеком намёками и примерами, а не тешить его долгими баснями. Не хочешь ли ты сам пообщаться с покойниками?

У Валентина похолодела душа.

– С Маргаритой Потёмкиной, например. Могу устроить, – вежливо предложил голос.

– Нет, …нет, пожалуйста, – испугался Валентин и вынес свои мысли вслух: – Я боюсь себе даже представить в каком состоянии сейчас её душа. Мы поминали её только что, …пусть где-то с критикой, но по-доброму.

– Её утешила и растрогала ваша забота о ней, – сообщил могущественный неизвестный.

– Всё равно не надо. Я думаю, вы меня понимаете, – беспокоился Егоров, не зная, как правильно выразить своё нежелание.

– Тогда предложу то, что вам близко.

И из полумрака параллельно друг другу выплыли два гроба; один обшитый блестящей тёмно-синей тканью, а второй бордовым бархатом. Валентин без труда узнал гробы своих родителей. С минуту он стоял молча, смотрел на них и боялся пошевелиться, но потом обрёл какую-то уверенность и сказал:

– Я верю, что сейчас могут откинуться крышки, и я увижу отца с матерью. Не знаю, будут они выглядеть в привычном или неприглядном виде, но дело не в этом. Если можно, я бы хотел отказаться и от общения с ними. В данный момент, мне нечего им сказать, и я бы не хотел огорчать их своим молчанием. Вы знаете мою новейшую судьбу, и должны понимать, что мне стыдно перед ними.

– О, это уважительный отказ, – прозвучал голос, и гробы так же плавно исчезли в темноте.

Округа начинала понемногу светлеть, и по правой руке Валентина потекли тёплые струи, но костяшки всё ещё белели из рукава куртки. Он предчувствовал, что встреча по желанию «всемогущего незнакомца» приближается к концу, и спешил выбрать из множества накопившихся вопросов какой-нибудь важный. Но как в такой ситуации было определить, что главнее? И он задал вопрос не самый лучший:

– Осмелюсь спросить, а вы надолго здесь?

– Как прикажешь это понимать? – прозвучал вместо ответа непонятный вопрос, а потом с насмешливым недоумением напомнили: – Ты же пришёл сюда искать Петра Добротова, а не задавать бестактные вопросы.

– А, кстати, где он? – непроизвольно вырвалось у Валентина.

Раздался смех, а потом прозвучало:

– Ты наглеешь с каждой секундой, и мне это нравится, – после послышался выдох и уже строго: – Не надо искать того, кто выбрал скорость. Петра Добротова ты больше никогда не увидишь. Подумай лучше о женщине.

Стало совсем светло. Валентин взглянул на свою правую руку, и кривая улыбка прилипла к его лицу. Рука была прежней и радовала его кожей и проступающими венами. Покрутив кистью, разжимая и сжимая её в кулак, он отметил, что и дыхание начинало приходить в норму, хотя вдохи ещё оставались затруднёнными. Туман вокруг приблизился и снова охватил Валентина густой плотностью. Определив по верёвке направление, он начал выбираться к дому.

Наматываемый Максимом на руку поводок упёрся в куртку Валентина Владимировича. Максим равнодушно смотрел на товарища и забрасывал его ироничными вопросами:

– А чего один? Где мопед? Где рокер? Решил понизить свой поисковый рейтинг?

Валентину сейчас было главным, что он дошёл до дома и на шутки он никак не отреагировал. Он был счастлив и больше не мог сдерживаться. Неожиданно для Макса, Егоров заключил его в объятия и проговорил:

– Никакого Добротова там нет и, скорее всего, больше не будет.

– Погоди, погоди, ничего не понимаю, – мягко отстранил от себя Валентина Зиновьев и, внимательно разглядывая соседа, спросил: – Откуда такие бесценные сведения?

– Из тумана, – выдохнул, довольный и очарованный Егоров.

На лице Максима появилось оценивающее изумление. Потерев большим пальцем кончик носа, он предположил:

– Значит, вселенский голос опять проснулся. И он тебе что-то поведал. Я прав?

Валентин молча закивал в ответ.

– Но почему я-то ничего не слышал? – продолжил Максим дружеский допрос. – Вы шептались там? Шу-шу-шу? …И что ты всё время встряхиваешь рукой? Ударился что ли?

Валентин погладил свою восстановленную руку и заговорил, глядя в какую-то невидимую точку:

– Все наши вчерашние размышления, Макс, по поводу Бога, сатаны, …экспериментов, это были какие-то детские развлечения, …глупая суета. Я уверен, что мы не получим конкретного ответа. Невозможно получить достоверную информацию о том, что выше земных законов. Видишь, мне даже объяснять это невозможно. Это можно представить себе, как огромную сферу, в которой собраны реальные сведения обо всех, …где, наверняка, хранятся все наши сны, и ещё эта сфера имеет доступ к потустороннему миру. Мне предложили пообщаться даже с Маргаритой, но ты сам понимаешь, что я отказался. К такому…! – страшно даже прикасаться. Я бы не сказал, что там находится наш друг, но и не враг – это точно. Уничтожать нас он, похоже, не намерен. Сегодняшняя встреча была случайной, а вообще, мне кажется, он готовится к свиданию с каждым из нас. Мы знаем, что он встречался уже с Жмыховым, а теперь я узнал, что и с Маргаритой тоже. Но он…, как я понял, если и причастен к её смерти, то только косвенно. Как мы и определили, она сама….

– А кто сомневался? Было очевидно, что она сама…, – машинально выпалил Зиновьев, с трудом переваривая всё то, что выдал Владимирович, и подозрительно предположил: – Это что же получается? Ты мне сейчас сплетничаешь о том, кто находится возле нас?

– Выходит, что так, – беспечно согласился Егоров и так же безмятежно прибавил: – Мы же не стесняемся обсуждать снегопад или грозу, находясь под ней.

– Да, но гроза не разговаривает человеческим голосом, – разумно заметил Максим.

– Ну, значит, нам повезло с этим нюансом, – улыбнулся Валентин.

Максим смотрел на него с вялым возмущением и ещё с какой-то завистью.

– Владимирович, ты выглядишь очарованным, как жених после брачной ночи, – заявил он с небольшим упрёком.

Егоров оценил шутку лёгким покашливанием и сказал:

– А про туман, я ещё, вот что, хочу тебе сообщить: – всё очень похоже на сон, но в котором тебя конкретно, как бы, тестируют и испытывают. Я не стану тебе передавать содержание того разговора, …во всяком случае, сейчас, потому что в нём многое касается только меня. …Вернее моей глупости, которую там высмеяли. Но я должен предупредить тебя о фокусах. Ты когда-нибудь видел свою кость?

Максим неподдельно озадачился таким странным вопросом и немного подумав, ответил:

– Разве что, …зубы.

– А я видел, – спешил поделиться впечатлениями Валентин, приподнял перед ним правую руку и пояснил: – Представь себе, из этого рукава десять минут назад торчал скелет. Голый…, как пособие в школе на уроке анатомии. Это не бред, Макс. Я видел свои костяшки, и не просто видел, – я шевелил ими. Более того, я жёсткими фалангами почесал свою щёку.

– Ничё себе, – прищурился Максим, опуская уголки губ, пытаясь представить себе это неприятное ощущение.

Он ничуть не сомневался в правдивости сумбурного рассказа Валентина. Максим хорошо изучил Владимировича, и знал, что тот даже толком пошутить не умел, а уж придумывать байки…, такого за Егоровым вообще никогда не водилось.

– А ты не спросил, когда эта «котовасия» кончится? А то уже глаза гниют от этой «английской свежести». Так мечтал насладиться красотами золотой осени…, – мечтательно произнёс Зиновьев.

Валентин понимал, что за сарказмом Максим пытается скрыть свои внутренние волнения, и постарался ответить ему похожим настроем:

– Я тебе поражаюсь Макс. Ещё пару дней назад тебе грозил снегами Магадан, а сейчас ты скучаешь о золотой листве. Вокруг нас чёрте что твориться, и не знаешь, чего ждать дальше. …Спросил, конечно. Но кто я такой, чтобы мне всё прямо так и выложили, – ответил он под конец.

– А-а, – многозначительно протянул Макс. – Значит, всё-таки гордыня и высокомерие являются визитной карточкой нашего гостя, – заявил он и в шутку сделал выпад с кулачными ударами в туман.

Валентину не очень понравился этот импровизированный короткий бой с тенью, и он предложил:

– Пойдём в дом, помянем ещё разок соседку.

В это время Михаил Анатольевич не находил себе места, ему было тесно в этой ненавистной однокомнатной квартире, а мысль во второй раз попробовать выбраться из тумана тут же уничтожили воспоминания о вчерашнем кошмаре. Он в очередной раз покрутил в руках мобильный телефон, понажимал кнопки, подключил его к зарядному устройству и оставил в покое. Проверил работу телевизора, но кроме беспробудного синего фона, экран ничего не выдавал. Подполковник прошёлся на кухню, долбанул ребром ладони по открытой дверце буфетного шкафа, заглянул в окно, прислушался, потом плюнул с досады на стекло, подумал о чём-то и растёр рукавом своё, сползающее вниз, выделение, извергнутое из ротовой полости.

Остатки коньяка в бутылке уже не соблазняли Жмыхова, но всё же он выплеснул их в стакан и разом проглотил. Горло обожгло, подполковник задержал дыхание, появилась теплота в груди. Он постоял с минуту, но мятежной голове с блуждающими в ней невнятными мыслями коньяк не помог. Тогда Михаил Анатольевич уставился в потолок и толи прорычал, а может быть, так он пытался прокричать; в общем, повёл себя, как-то неадекватно. Покончив с громким выбросом эмоций, он вошёл в комнату и плюхнулся на кровать. Полежал немного, почувствовал неприятный чужой запах и даже вспомнил, кому он принадлежит. С брезгливым раздражением он сорвал простыню, вытряхнул из пододеяльника одеяло, сбросил на пол одну из подушек и всё это ногами пропинал до коридора. Потом прошёл к умывальнику и тщательно умылся.

Присев к столу, и обхватив виски руками, Жмыхов подумал, что такими темпами до безумия осталось совсем немного, и опять вспомнил про своего собеседника соседа. «Куда он подевался? Не ужели и впрямь уехал отсюда на каком-то драндулете? Быть такого не может. Что бы так запросто выбраться отсюда какому-то дураку. Нет, нет. Наверняка уже дома. Но почему ко мне не зашёл?», – немного обиделся подполковник.

Михаил Анатольевич встал и вышел из квартиры. Постучал в дверь напротив, но никто не ответил. Постучал ещё раз и услышал голоса снизу. Спустился на первый этаж и прислонил ухо к двери квартиры номер один, за которой протекала негромкая беседа. Жмыхов прислушался, пытаясь уловить суть разговора, но собственная отдышка мешала сосредоточиться. Тогда он, полный решимости, во что бы то ни стало, разыскать Петра, постучал. Голоса резко утихли, но открывать Жмыхову никто не спешил. Наконец дверь скрипнула и, прикрыв её за собой, на площадку вышел Валентин Егоров.

– Что вы хотели? – вежливо спросил он подполковника.

– Перестань обезьяну из себя корчить. Позови Петра, – в грубой форме потребовал Жмыхов.

– А его здесь нет, – с сожалением ответил Валентин. – Наверное, до сих пор с прогулки не вернулся.

– Ты что из меня дурака делаешь! Какая прогулка?! – начал выходить из беспокойного состояния и погружаться в бешенство подполковник. – Ты сам знаешь, что на улице делается. Узнаю, что с Петром сотворили, пойдёте все по этому делу, и сроки будут не маленькие.

– Ну, до этого ещё дожить надо, а пока мы с вами сами узники, – спокойно и даже чуть лукаво сказал Валентин и прибавил: – Заметьте, в абсолютно равных условиях.

Жмыхов мало чего из этого понял, но прорычал:

– Последний раз спрашиваю, где Петя?!

– А то что? – послышался за дверью голос Максима.

Светлана Александровна, как могла, прикрывала собою проход в коридоре, чтобы сын не вышел из квартиры, но Макс всё равно как-то ловко проскользнул мимо матери и приоткрыл дверь. Мать держала его сзади за рубашку. Жмыхов на шаг отпрянул.

– Ты же последний кто видел его живым, – выглядывая в проёме, с вызывающей претензией, заявил Максим, – вот с тебя сейчас и начнём спрашивать. Может быть, к тебе с обыском нагрянуть? Где ты у себя труп таксиста Добротова прячешь? Под кроватью или уже успел расчленить и распихать куски по углам?

– Ты сука и за это ответишь! – прохрипел Жмыхов, багровея лицом.

– Да, что ты всё грозишься, любвеобильный, ты наш, пузантроп. Забыл, что ли? Свой удар ты уже сделал, а теперь моя очередь.

Макс всё же вырвался из цепкой хватки своей матери и шагнул на площадку. Жмыхов, отпихнув Валентина, спотыкаясь о ступеньки, поспешил наверх, но между этажами остановился. Посмотрел на свою дверь, как на спасительный щит, и тяжело дыша, с бессильной злобой уставился на соседей. Светлана Александровна тоже вышла на площадку и придерживала сына за руку, а Мила с бабой Паней наблюдали за происходящим из раскрытой двери.

– Сегодня я бить тебя не буду, не то настроение, – продолжал Максим с той же иронией и без всякой агрессии. – Ты спустись к людям, поговори с ними; может, научишься чему-нибудь полезному.

К Михаилу Анатольевичу сквозь злобу и предательский пакостный испуг, за который он себя стыдил, вдруг пришла замечательная стратегическая идея; он вспомнил свои доклады на совещаниях, выступления в других общественных местах, когда он разумно оценивал какие-нибудь непростые городские обстоятельства.

– Вы посмотрите! Посмотрите внимательно, кто находится среди нас, – обратился он громко к собравшимся внизу ненавистным соседям, – кого вы вырастили. Это же хам и преступник. В нём нет такого святого понятия: – как уважение к старшим.

Светлана Александровна хотела немедленно возразить, но Максим одёрнул её за нижний край безрукавки и рукой прижал мать к себе; таким образом, давая понять, что не плохо бы послушать этого оратора, потому что Жмыхов вошёл в незнакомое для всех забавное состояние. А нравоучения тем временем продолжились:

– Вы только подумайте, куда катится наше общество, когда такие как он, выплясывают под ваши аплодисменты. Вы подумайте! Подумайте, что будет с вами через год, …другой, если вы не перестанете ему потакать. Да, он об вас ноги вытирать будет. Вы потом вспомните меня, но будет поздно. Я всю жизнь борюсь с такими мерзавцами, и вот что я скажу: раньше было намного проще, потому что моральный уровень и сознание были выше. Рядовые люди мне помогали, а сейчас получается, что я один, стою против всех вас и пытаюсь донести очевидные понятия. А вы посмотрите на него внимательно, посмотрите, – указал Михаил Анатольевич толстым указательным пальцем на Максима, – он же плевать хотел на ваши прожитые годы, на ваш жизненный опыт, на ваши советы и просьбы. Он отрицает всё вами сказанное и делает по-своему. И таких, как он, уже развелось тьма тьмущая. Страну, которую мы пытаемся восстановить после коммунистической разрухи, заполонил гнилой вирус из таких вот…, как этот. Одумайтесь! Давайте все вместе прижимать гадов и возрождать наше государство.

Светлана Александровна всё же прервала эту тираду, но заговорила сдержанно:

– А можно попросить, поподробнее рассказать, какую такую страну вы лично желаете для нас построить. И, желательно, в деталях, – вежливо обратилась она, с призрением разглядывая Жмыхова.

– А представить такую страну не сложно, гражданочка. Это где порядок и закон стоят на первом месте, – не раздумывая, ответил подполковник, понимая, что среда, в которой он находится, не желает принимать его разумные доводы, но всё же он продолжил делиться своей точкой зрения: – Слава богу, что мы разобрались с этим беспределом «девяностых», и сейчас мундиры на плечах таких честных людях, как я. А вы представляете себе, если бы мой пистолет был сейчас в кармане этого бандита? Да, я же вас охраняю от него. Добиваюсь, чтобы он проявлял почтение и уважение к возрасту. Я говорю о стране, где вот такие мамаши, как вы, не леденцами воспитывают своего сыночка, а розгами иногда охаживают, пока он ещё на лавке умещается. А теперь-то, что толку.

– Вас самого в детстве отец когда-нибудь лупил? – с глубоким интересом спросила Зиновьева.

– Лупил! – мятежно соврал Жмыхов, – Ещё как лупил! Вот поэтому, я и стал человеком, которого уважают, и который приносит пользу обществу.

– Если честно, не помню, – с сожалением продолжала Светлана Александровна. – Но лучше бы было, если бы покойный Анатолий Сергеевич вас побольше любил, тогда возможно, мы не стояли бы сейчас вот так на лестнице в абсурдном положении. Я чувствую себя сейчас в группе посетителей какого-то экстремального зоопарка, которые разглядывают случайно вырвавшееся из клетки животное.

Михаил Анатольевич набрал в грудь воздуху, но не знал, что с ним делать. Тогда он его выпустил, набрал ещё порцию и заорал:

– Учил! Любил! Наказывал и наставлял! – неистово вскипел подполковник на всё сразу; и на то, что произнесли имя его родителя всуе, и на зоопарк с животным. Продолжал он в том же духе: – И не смей его тревожить своим липким языком! Ты вырастила гнилой плод и не имеешь право что-либо говорить о моём отце! Вы сами все здесь – сплошное зверьё! И мне противно даже стоять рядом с вами!

Пафосным высказыванием Жмыхов закончил своё выступление, и уже собирался укрыться в своей квартире, делая поспешные шаги по ступеням наверх, потому что Максим Зиновьев сделал попытку вскочить на лестницу и добраться до оратора, но Светлана Александровна, скорее даже не рукой, а взглядом остановила сына и громко попросила, не поднимая головы:

– Задержитесь ненадолго полковник. Я хочу сказать вам несколько слов. А вы мальчики идите на кухню, – обратилась она чуть тише к мужчинам, стоящим с ней рядом, – и не подслушивайте. Вам ещё рано.

Она приложила одну руку к спине Валентина, а второй подтолкнула Макса к двери. Когда они неохотно ушли, и дверь за ними прикрылась, Зиновьева поднялась на несколько ступенек. Брезгливо она посмотрела вверх, на уже ухмыляющегося Жмыхова (оттого что мужская часть покинула «поле боя»), и сказала:

– Раз тебя научили уважать старость, то ты выслушаешь меня теперь без своих соплей и криков.

От такого спокойного, но властного тона, от прямолинейных выражений и пристального, пронизывающего насквозь взгляда, ухмылка с лица подполковника сошла, и он насупился. Светлана Александровна дальше говорила без пауз:

– Запомни одно: ни к стране, ни к городу, ни даже к этому дому, ты не имеешь никакого полезного отношения. Ты сам представляешь собой большой гнойник, который может присосаться к чему угодно и своим смрадом испоганить любое окружение. Я не могу без тошноты представить тебя не в одном публичном месте, где собираются обычные нормальные люди; ни на автобусной остановке, ни в кинотеатре, не в пионерском лагере и, уж тем более, в церкви. Это от тебя надо избавляться, как от вселенской заразы. Ты даже в замкнутых условиях не можешь гнить потихоньку, тебе почему-то необходимо выплеснуться на живые организмы. Полковник, чем пытаться кого-то учить, ты лучше встань сейчас перед зеркалом и внимательно всмотрись в себя. Если сосредоточишься, то увидишь нечто страшное, но это будет полезно для твоего будущего. Ты же бесполый, в тебе нет ничего мужского, не говоря уже о том начале, которое в тебя вложила женщина, и которое в тебе растворилось давным-давно. И когда ты увидишь перед собой не человека, а непонятную массу, которая занимает высокую должность и которая предлагает возрождать страну, ты поймёшь, насколько эта страна обречена на гибель.

Видимо, с выпитым алкоголем, в обстановке зловещего тумана сама жмыховская природа дала сбой и теперь менялась. Михаил Анатольевич скрипел зубами и в очередной раз жалел, что при нём нет пистолета. И его желание пристрелить немедленно эту старуху не выглядело как затмение разума, а наоборот, подступило ощущение, что он имеет на это полное право со всеми обязательно оправдывающими его последствиями. В отличие от Максима Зиновьева, он бы не стал задумываться, способен он убить человека или нет, выстрелил бы за такие слова без промедления, а уже потом начал искать всевозможные варианты, как избежать наказания, которое, впрочем, и виделось ему всего лишь строгим порицанием. И чуть ли не до слёз подступила к Жмыхову какая-то детская обида, оттого что он не имел при себе этого табельного оружия.

Он хотел ответить что-нибудь гадкое и пронзительное этой сумасбродной тётке и раскрыл уже, было, рот, но только какие-то матерные выражения скопились на его языке, и он предпочёл их придержать, чтобы не казаться беспомощным.

Светлана Александровна отвернулась от него, спустилась к своей двери и, напоследок, прибавила:

– Постарайся избежать встречи с моим сыном. А то, не дай Бог, меня не окажется рядом, тогда тебя уже точно никто не спасёт. Хотя без тебя, как раз и появится стимул закладывать начало нового государства.

Хлопнула дверь, а Жмыхов так и оставался стоять в двух ступенях от своей чёрной железной двери. Вроде бы и облегчение пришло оттого, что он остался один, но и злость с обидой никуда не делись. Михаил Анатольевич припоминал, где у него и какие находятся залежи спиртного, и параллельно, почему-то, размышлял, как спалить этот «гадюшник», не причинив при этом ни себе, ни своей собственности вреда. «Эх, не застраховал вовремя эту квартирку от пожара», – была его последняя мысль перед дверью.

Судя по часам, наступал вечер. Валентин включил наружную лампочку и вышел из первого подъезда. Туман превратился в серый дым и, как показалось Егорову, стал немного прозрачнее. На душе было спокойно, а от выпитой водки появилось лёгкое блаженство, и лишь зайдя в свой подъезд и взглянув снизу на дверь тринадцатой квартиры, в нём колыхнулась горькая печаль и щемящая тоска подкатила к горлу.

Ещё одно пустое помещение. Душа хозяйки сейчас неизвестно где, а её тело зарыто в холодной земле у леса.

Валентину расхотелось подниматься наверх, да, он и забыл уже, зачем именно шёл к себе, но и оставаться здесь внизу ему было тягостно. Он щёлкнул лепестком выключателя справа от себя; тем самым зажёг и вторую наружную лампочку под козырьком своего подъезда и вышел наружу.

Дойдя до мотка провода, скрученного под кронштейном, ему почему-то захотелось прогуляться до беседки. Максим был трижды прав, когда говорил, что прогулки в туман для Егорова становились чем-то вроде похожими на наркотическую зависимость. Нисколько уже не сопротивляясь этому утверждению, Валентин соглашался; ему очень хотелось оторваться от стены дома и полностью погрузиться в туман. Но словно какое-то негласное правило останавливало его; Валентину как будто внушалось, что для «похода» требовался повод, которого на данный момент у него не было.

Но идти очень хотелось. Валентина уже не пугала костлявая рука. Желанным уже был и голос невидимого могущественного собеседника, но и становиться навязчивым со своими экспериментами Егорову было стыдно.

Его выручила скрипнувшая дверь первого подъезда. Валентин всматривался в тёмную фигуру, приближающуюся к нему, и с нежной радостью определил, что это была Мила.

– Вы здесь? – невинно удивилась она. – Надеюсь, никуда не собираетесь, на ночь глядя.

– Нет. На сегодня хватит, – немного робея от её появления, ответил Валентин, подбивая ногой провод ближе к стене.

Мила прислонилась плечом к серой штукатурке и сказала немного обижено:

– Вы явно много не договаривали, когда рассказывали про свою прогулку в туман.

– Как всегда, меня выдают мои глаза? – спросил он.

– И не только. Ваш рассказ был бессвязным. Вы захлёбывались на полуслове, а глаза, кстати, пытались сказать намного больше, – популярно объясняла она. – Я слушала вас и представляла, что вы космонавт, вернувшийся из глубокого космоса на землю.

– А ведь примерно так я себя и чувствовал, – согласился Валентин, поражаясь её точным сравнением.

Мила присела на корточки и, теребя в руках верёвку, неуверенно заговорила:

– Валентин, простите меня за навязчивость, но я не решилась при всех спрашивать за столом о Петре. Мне показалось, что вы упомянули о нём только каким-то странным намёком. Я, конечно, беспокоюсь о нём, но поверьте, уже по другому поводу, что ли…, чем вчера. Вчера я была истеричной дурой, и простите, что заставила вас подчиниться моим прихотям. Но не могли бы вы сейчас подробнее мне рассказать, что вам сообщили про Петра.

Стоя, Валентин невольно себя чувствовал каким-то начальником перед ней, поэтому он тоже присел, но долго не решался как подать короткие сведения об её муже, добытые им в тумане. Наконец он сказал:

– Вам потому показалось, что я только намекнул на вашего супруга, потому что со мной тоже общались намёками. Поверьте, Мила Алексеевна, мне трудно вам сейчас сообщить что-то новое, а выдумывать я не умею.

– Тогда повторите, что уже говорили, – попросила она.

– Ну что ж, – согласился он и вдруг вспомнил то, о чём умолчал за столом. – Хотя есть кое-что новое, о чём я забыл. Это касалось той ледяной надписи, где вас просили подумать, …а потом тот ворон, что прокричал: «Выбор сделан». Я попытался, как бы защитить вас и возразил: что вы никакого выбора не делали, а надо мной посмеялись, и сказали, что я гоняюсь в тумане за Петром, как за просроченным продуктом, от которого вы нарочно избавились.

– Очень умно и забавно, – оценила Мила сведения тихим смешком и сказала: – А ведь как точно подмечено. Спасибо вам Валя, что так переживаете за меня, но больше этого делать не надо. Я вам тоже должна сказать, что когда вы хоронили Маргариту, Пётр меня очень сильно обидел, и за это… я уже не смогу его простить.

– Я это сразу понял, когда нашёл вас возле беседки, – сочувствовал ей Валентин.

– Что-то ноги затекают, – поднялась она и спросила: – А как вы думаете, Пётр ещё жив?

Егоров тоже встал, но не спешил с ответом, пытаясь понять, какое настроение сейчас правит Милой.

– Валентин…, – поторопила она его.

– Не знаю, – честно ответил он. – Сказали только, что мы его больше не увидим.

– Зачем так скрыто и сложно? – задалась она вопросом. – Ведь куда спокойнее, когда знаешь правду. Оплакала бы его, и дело с концом.

– Вы так спокойно об этом говорите, – не сдержав испуганного удивления, произнёс Валентин.

– Я сама поражаюсь этим своим спокойствием, но поверьте, Валентин, на него есть причины, – оправдывалась Мила. – И я знаю, что говорю; у меня есть пример. Моя бабушка всю жизнь мучалась, постоянно доставая из шкафчика извещение, где значилось, что её муж пропал без вести. Она прислушивалась к шагам за дверью, к голосам за окном…. Хотя, что я сравниваю…? – прижала она руки к губам и отвернулась.

Валентину показалось, что она плачет, и он рукой коснулся её плеча.

– Нет-нет, я не плачу, и не жалейте меня, Валентин, – проговорила она, чуть дёрнула плечом и повернулась обратно к нему. – Просто, я уже сказала, что знать правду…, пусть она и горькая, но – так спокойнее. Хотя, когда Максим шутил про расчленение, у меня мурашки по спине побежали. Как он может всё это так запросто придумывать?

– Макс ещё и не такие гадости придумывать мастак, – ответил Валентин, душой укоряя Макса, а Миле в утешение сказал: – У меня есть предчувствие, что про Петра, мы скоро что-нибудь узнаем.

– Что он умер, – равнодушно произнесла Мила, а теперь и Егоров почувствовал, как похолодела его спина.

– Не надо себя в этом убеждать, – попросил Валентин машинально, тут же понял, чего он так испугался и сказал: – Иначе у нас здесь какой-то помор получается.

– А разве нет? – нервно спросила она и пристально посмотрела на Валентина.

В её глазах он увидел мечущееся страдание и желание сказать что-то особенно важное.

– Мне легче держать в сознании ту формулировку о Петре, которую я услышал в тумане, – проговорил он, чувствуя, что с Милой что-то происходит.

– Всё, хватит! Не хочу больше о нём! – вырвалось из неё с негодованием, она непроизвольно дёрнулась плечами к подъезду и говорила, не скрывая раздражения. – Прожила одну ночь без него, проживу и эту. И следующую….

Она поправила рукой платок на голове и посмотрела на Валентина, словно просила оценить её высказывания, но, поражённый таким выплеском эмоций Егоров, был не в состоянии что-либо говорить.

– Валь, – обратилась она к нему неожиданно нежно, со страдальческой интонацией и просто по имени, – он меня очень сильно обидел. Я больше не хочу говорить с тобой о нём.

Неудержимый и неконтролируемый порыв…. По-другому – это назвать можно, но будет сложнее и намного путанее. Это то, что произошло с Егоровым. Внезапный и долгожданный импульсв, лишённый слов, наполненный чувствами и желанием, жаждой немедленно пожалеть, как маленького озябшего котёнка, взять в тёплые руки и согреть его за пазухой. Валентин обхватил Милу руками и прижал к себе. Она чувствовала, как его сердце отдаётся мощными частыми ударами в её груди, а он наслаждался её горячим дыханием, которое обвивало его шею, стекало по спине и проникало внутрь. В такую минуту секундная стрелка часов останавливается и, вопреки физическим законам, удерживает на мгновения вращение огромной планеты.

Допустим мне, приятно фантазировать, что такие порывы не проходят даром, что их энергия поднимаются высоко-высоко для создания новых миров, и в то же время остаётся здесь, на земле, как главная основа продолжения этой жизни.

Они простояли так минуту, …а может пять или десять. Потом они вошли в дом. Как ни в чём небывало, прошли на кухню и устроились за столом друг напротив друга. У них уже не получалось застенчиво изображать равнодушие, и скрывать нежную искренность в глазах, когда их взгляды встречались. Светлана Александровна и баба Паня отметили это преображение и переглядывались между собой, загадочно и хитро улыбаясь. Свахи были довольны, они сделали своё дело на «отлично». А вот Максим, в силу своей молодости, не заметил роковой перемены в своём скромном друге, считая, что в конце тяжелого дня, Владимировича просто посетило хорошее настроение.

Может быть, уточнение покажется кому-то излишним, но простите за нескромность, если отмечу, что Валентин и Мила ночевали этой ночью в разных местах. Светлана Александровна уговорила её остаться у себя в комнате, а Максиму застелила матрас на кухне. Валентин с бабой Паней пошли к своему подъезду и…, как и в прошлый вечер, немного задержались у двери.

– Ух, ну и денёк сегодня выдался: то похороны, то ругань, то свадьба, – устало всплеснула руками баба Паня.

– Какая ещё свадьба?! – неподдельно изумился Валентин и пытливо разглядывал пожилую соседку.

– Вот така-ая, – по-старчески кривляясь, сказала она, – что ж я не видела, что ли, как вы с Людкой переглядывались.

Губы Валентина вздрогнули и скривились вбок. Он поправил воротник старушечьего пальто и, стараясь дружелюбно, но настоятельно попросил:

– Баб Пань, если вы желаете мне и ей добра, то не называйте её больше Людкой. Пусть она с сегодняшнего дня будет для вас Милой.

– А какая разница? – сморщила она в раздумье и без того свой морщинистый лоб ещё больше.

– Для меня очень большая, – аккуратно и расплывчато пояснил Егоров.

– Ну-у, раз для тебя больша-а-ая, – тогда договорились, – деловито пообещала баба Паня, и они вошли в подъезд.

Валентин пожелал старушке спокойной ночи и поднялся на свой этаж, толкнул свою дверь, но остановился и посмотрел на другую дверь – противоположную. Не осознавая зачем, он прошёл в тринадцатую квартиру и включил в коридоре свет. Рассматривая, погладил ладонью дверцу прихожего шкафа, но открывать её не стал. Зашёл в комнату и нащупал на стене тумблер. Скромная, затворническая обстановка, в которой жила Маргарита, настороженно встретила Валентина. Не заправленная кровать, которая никогда уже не согреется человеческим теплом, мебельная стенка с вазочками и фарфоровыми статуэтками на полках, за которыми стояли накренившиеся в разные стороны книги, платяной шкаф с одной оторванной ручкой на дверце. Валентин открыл его и увидел среди серых и чёрных строгих женских костюмов красное платье. Он достал платье, повесил его у стены, зацепив крючком вешалки за выключатель, и отошёл в центр комнаты. Егоров представил в нём Маргариту и горько пожалел, что в реальности такой образ никто и никогда уже не увидит. У Валентина возникло, вдруг, странное желание; ему захотелось поделиться, пусть уже не с самой Маргаритой, а хотя бы с её духом, той радостью и волнением, которое он испытал, обнимая сегодня Милу. Хотелось помечтать вслух о том, что будет дальше. Но сиротливая, брошенная на произвол судьбы комната, успевшая пропитаться обречённостью, кроме грусти никакого вдохновения не навивала. Валентин, уходя, хотел выключить свет, но что-то его остановило; он подумал, что темнота, не самый подходящий гость в этой квартире сегодняшней ночью и включил лампочку ещё и, пройдя на кухню, а после удалился к себе.

Наступила ночь. Округу продолжал сковывать необычный туман, и люди, находящиеся в доме, кто во власти сна, кто в эфире романтических грёз, не имели никакой возможности знать, что происходило далеко за их окнами. А у леса, под густым тёмно-серым покровом, из потревоженной сегодня лопатами земли, с неестественной быстротой прорастал тонкий саженец.

Глава 6. Прогулки по туману.

Баба Паня так и не смогла по-настоящему заснуть. То она проваливалась куда-то на мгновения, и даже что-то ей снилось, то она обнаруживала, что лежит с закрытыми глазами обескураженная собственными невнятными мыслями. В общем, бессонница заставила её ворочаться в кровати задолго до рассвета, но отголосок одного такого ночного провала она под утро неожиданно вспомнила. Помнит, что во сне расчёсывала свои волосы, сидя на белёсой скале и глядела в даль, где зелёное лесное море чёткой границей соприкасалось с синевой неба. До этого были ещё какие-то события, но как баба Паня не старалась их воспроизвести, кроме бурого осадка какой-то суеты, от них ничего не осталось.

Окно медленно проявилось из темноты, световой накал нарастал, и вскоре на пол легла утренняя дорожка. Баба Паня, кряхтя, встала и, сунув ноги в тапочки, пошла на кухню. Она машинально делала привычные для этого времени суток вещи: налила воду в чайник и кастрюльку, сыпанула в неё горсть гречневой крупы, достала пакет молока из холодильника и понюхала, не скисло ли оно. Потом выставила на стол свою любимую чашку, железным шелестом отобрала из ящика две ложки, одну чайную, другую для каши, и в этот момент услышала далёкий гудок поезда. Наверное, это чайник, подумала баба Паня, он у неё такой модный со свистком, но, взглянув на утварь, с испугом поняла, что поставить-то чайник с кастрюлей – поставила, а конфорки на плите зажечь под ними позабыла. Гудок повторился снова и более настойчиво. Он словно вонзался иглой в её сердце, и она вспомнила, как такой же безжалостный звук, разлучал когда-то её с Ванечкой на два года, когда она провожала его в армию. Бросив свои утренние дела и накинув, всегда висящую на видном месте, дежурную телогрейку, она вышла во двор. Баба Паня всматривалась в непроглядное белое месиво в надежде выбрать правильное направление, по которому ей следует идти. Зовущий сигнал прозвучал в третий раз, где-то слева. Она хотела уже броситься в туман, но вспомнила про верёвку.

– Валька будет ругаться, – буркнула она и быстро пошла за «поводком».

Гудок уже не смолкал, но превратился в какой-то тихий монотонный зов. Взяв в руку конец верёвки, старушка торопливо с закрытыми глазами, зашла в туман.

Послышался и стал нарастать вокзальный гул. Голоса людей сливались с шарканьем и стуком шагов, зашипели гидравлические системы локомотива, и поплыл запах машинного масла с ароматом пирожков и привкусом измождённой стали, уставшей от дождей, снегов и дороги. Под ногами бабы Пани захрустело шершавое полотно асфальта. Пожилая женщина выставила вперёд руку, но уже душой почувствовала, что вот-вот должна прикоснуться, к тому заветному событию, о котором мечтала долгие годы. Рука коснулась гладкой тёмно-зелёной поверхности. Подул ветерок, и туман, как занавес, отскочил в сторону, окружив бабу Паню полукругом. Перед ней был вагон пассажирского поезда. Сердце почти выпрыгивало из её груди. В ближайшем окне она увидела родное любимое лицо, которое она разглядывала и целовала, вот уже тридцать лет, но только на старых фотографиях, а сейчас оно было живое и прямо перед ней.

– Ваня! Ванечка! Любимый мой! – Прокричала она, не веря своему счастью, и прильнула руками и лицом к стеклу. От головокружительного наваждения она даже не заметила, что это было не стекло, а какая-то особая материя, напоминающая сплав упругого целлофана и прохладной ключевой воды. Сквозь это непонятное, но абсолютно прозрачное вещество, она чувствовала движения пальцев своего сына, и пыталась своими пальцами дотронуться до его улыбки и глаз.

– Ванечка, ты приехал ко мне! Наконец-то, приехал, мой родной! – повторяла она, проклиная в душе нахлынувшие на глаза слёзы, мешающие насладиться ненаглядным образом.

– Я проездом мама, – чётким голосом ответил сын.

– Я с тобой! Забери меня! Как мне пройти к тебе!? – и Паня оглядывалась в поисках двери.

– Не сейчас, мамуль, – остановил её Иван, – я только повидаться. Ведь мы так этого хотели.

Она со всей силой надавила руками на окно, но сдерживающий эластичный материал оставался упругим и неумолимым. От бессилия, на лице Пани появилась детская капризная обида.

– Просто, повидаться…, – простонала она, как бы успокаивая себя, но и сожалея.

– Не плачь, пожалуйста, – попросил Иван и с блеском в глазах сказал: – У нас мало времени. Давай не тратить его на слёзы. Какая же ты у меня красивая.

С подобием горького смеха на такой комплимент от сына, она всплеснула руками, и вдруг заметила, что на ногах у неё появились белые туфли-лодочки. Паня провела внезапно изменившимися длинными пальцами по зелёной в белый горошек ткани своего платья, дотронулась ладонью до своего лица и не обнаружила привычных морщин, а только гладкую кожу.

– Как это может быть?! – вскрикнула она с недоумением и удивлялась своему звонкому голосу.

– Какая ты у меня смешная. Ты смотришь на меня, которого когда-то похоронила, и ещё удивляешься своему преображению, – с нежным смехом заметил сын.

– Такой я была пол века назад! – воскликнула радостно, уже успокаиваясь от первых мгновений встречи, тридцатилетняя женщина.

– Ты провожала меня первый раз в школу в этом платье. Помнишь? Мы с тобой ехали тогда в огромном автобусе, и все мужчины так нахально разглядывали тебя, что мне хотелось каждому из них дать в глаз, – открыл свою тайну Иван.

– Ты всегда был моим защитником. Даже после того проклятого весеннего дня, когда ты покинул меня. Да, я и не жила после этого, но ты продолжал меня защищать, – снова прислоняя руки к неестественному вагонному стеклу, пожаловалась мать.

– Не правда, мам, – возразил Иван, – ты жила всё это время, а я жил в тебе. Мы и сейчас живы. Разве ты этого не чувствуешь? Расскажи, что у тебя нового.

– Маргариту со второго этажа схоронили вчера, – с печалью проговорила она, – но ты её не застал, она позже въехала. Такой туманище навалился на нас уже третий день, спасу нет. И когда он уйдёт? …А Валька, …ну ты его должен помнить, немного моложе тебя, с шестнадцатой квартиры, он с Людкой…, то есть с Милкой (осеклась она, вспомнив обещание) шашни наконец закрутил. Хотя, ты её тоже не знаешь, Петька её потом привёз в наш дом. А до этого, сынок, вроде как, и рассказывать тебе нечего. Собачка наша рыжая только после твоего ухода пропала. Да, что я всё языком чешу, ты то как?

– Мне очень приятно слушать твои милые сплетни, мам, но я немного посвящён в них. Так уж устроено: что волнует твою душу, то же самое и в моей душе отдаётся. Ты ведь, родная моя, всё это время за меня беспокоилась, волновалась: – как я там? Я старался отвечать тебе посланиями. Ведь тебе никогда не снились кошмары, связанные со мной, не щемило по утрам сердце. Я всегда махал тебе рукой и кричал: – «до свидания». А Найда давно со мной. Вот она.

В углу окна появилась рыжая собачья морда, облизывающая алым языком свой нос. Растроганная Паня прикоснулась рукой к тому месту и непроизвольно эмитировала поглаживания, а Иван продолжал говорить:

– А это означало, что со мной всё в порядке. Не волнуйся, никто не в силах разлучить нас. Когда настанет срок, твой рассудок станет яснее горного хрусталя, ты тихонечко попросишься, и мы навсегда будем вместе. А туман скоро покинет вас. Счёт уже пошёл на часы. Но это по его великодушному разрешению состоялась наша с тобой встреча. Я тебе скажу по секрету, что тебе повезло больше; ты познакомилась с туманом во отчую, а я только много слышал о нём и лишь один раз видел его «проделки» со стороны. Когда-то, проезжая в этом поезде по равнине, я стал свидетелем одной истории, которую творил туман. Не удивляйся, но она произошла много столетий назад. Не известно кем и когда был построен тот замок у небольшой речушки, но это и не важно. Жили в нём разные люди со своими неписанными и непонятными порядками. Были там гонимые с больших крепостей принцы, одна вдовствующая королева, всё знающий трусливый воевода и отважный до безумия странствующий рыцарь, ещё были мудрые гадалки, артисты, ремесленники и прочий чёрный люд. Жили они все в хаосе, с интригами, борьбой за власть, драками и склоками, пока огромное облако не поглотило замок. Прошло несколько дней и неизвестно что там внутри происходило, но когда облако растаяло, многих не досчитались, а те, кто остался в замке, изменились в обличии и характерах до неузнаваемости. Потом в этом замке сформировалось, что-то вроде, правящей элиты, и вскоре он разросся и превратился в большой город, вызывающий восторг, зависть и раздражение у многих соседских общин. Но нападать на город никто не решался. Этот туман, мама, похож на чистильщика, возможности которого, – безграничны.

– Дай Бог ему здоровья, – ответила мать нелепостью, но от чистого сердца и, чтобы загладить это высказывание, проговорила: – Там своя история, а моя сказка сейчас здесь передо мной. И мне не нужны ни рыцари, ни принцы, ни замки. Я дождалась того, чего желала всё эти годы, и мне больше ничего не надо.

Паня не заметила, как возле её ног брошенная верёвка поползла в сторону. Очередной гудок возвестил, что поезд вот-вот тронется и умчится без всякого расписания в неизвестном направлении. Последнюю минуту мать с сыном стояли молча и глаза её, в которых опять накопились слёзы, жадно впитывали улыбающееся лицо и нежный взгляд.

– Я храню все твои слёзы, – на прощание сказал Иван, – и потом обязательно тебе их покажу.

– Нашёл что хранить, шалопутный, – по далёкой привычке ответила мать, и в этот момент вагон плавно поплыл вдоль перрона, а из тумана выскочил взволнованный Валентин Егоров.

Внезапно вырвавшись из непроглядного белого месива и оказавшись в каком-то реальном месте, он увидел такую сцену: незнакомая девушка прощалась через окно вагона с каким-то парнем, но уже через мгновение, Валентину показалась эта пара до боли знакомой, как будто из его далёкой молодости проявилась и ожила картинка.

– Привет, Валь! И пока! – Прокричал знакомый парень, когда окно проплывало напротив Егорова.

– Ванька? – сдвинув брови и напрягая взгляд, прошептал изумлённый Егоров, и тут же на него натолкнулась молодая тётя Паня, которая, устремившись за ускользающим от неё сыном, не заметила соседа.

– Ванечка, я скоро…! – кричала она, уже находясь в руках Валентина.

      Окно скралось в тумане, и появился следующий вагон, из которого незнакомые лица с улыбками смотрели на странную пару из провожающих. Молодую женщину в изящном зелёном с белыми горошками платье обнимал мужчина в белой майке и спортивных трикотажных штанах и, судя по возрасту, возможно, это был её отец, впопыхах прибежавший сюда с огородного участка.

Ускоряясь, простучал ещё один вагон, за ним другой, послышался далёкий гудок, и прозрачный пятачок внутри тумана стал медленно сужаться. Валентин с открытым от изумления ртом, провожал взглядом корму поезда и почувствовал, что его пальцы уже не касаются нежного шёлка и упругого женского тела под ним, а утопают в мягкой телогрейке. Он обнимал теперь свою прежнюю, сутулую соседку бабу Паню.

Скручивая на руку шнур, Валентин продвигался к дому, а баба Паня, обхватив его вторую руку, шла рядом.

– Как, мой Ванечка? Красавиц, правда? – не настойчиво, но с мечтательным задором интересовалась счастливая старушка.

– Я хоть и привыкаю…, но в очередной раз в шоке, – проговорил в задумчивой растерянности Валентин. – Но на этот раз в очень приятном шоке. От такого волшебства с ума сойти можно.

– Ну, ведь красавец, правда? – не унималась и теперь уже требовала подтверждения баба Паня.

– Конечно, красавец, – с благодушием согласился Валентин, – я его только таким и запомнил. Да, и вы красавицей ходили. И это платье я хорошо помню. Моя мамка тогда ещё батю на кухне упрекала, что он ей таких нарядов не покупает.

Баба Паня замедлила и без того короткие шаги, подёргала за руку Валентина и оживлённая возникшей идеей, тихо предложила:

– Валь, пока туман-то здесь, может и ты попросишь, чтобы со своими повидаться. А? Не в гробах, как тебе предлагали, а натурально.

Валентин слегка поморщился, покачал головой и ответил:

– Нет, не стоит. Я с ними долго прощался, когда каждый из них болел. Сначала с отцом, потом с матерью, и все нужные слова и переживания остались там. Для меня они по-своему ценны эти дни, и я их хорошо помню. Боюсь что-то нарушать в себе. А потом, мне и стыдно перед родителями. Что я им скажу? Семьи нет, живу бобылём в своё удовольствие.

– Про Милку расскажешь, – настаивала неугомонная на радостях баба Паня, и ей хотелось, чтобы все сегодня были такими же счастливыми как она.

– За Милу спасибо, – оценил Валентин соблюдаемую бабой Паней договорённость, – но у нас с ней пока ничего не ясною. Нет, не хочу тревожить родителей своими бедами. Сегодня я узнал, что загробный мир существует, а это уже больше, чем вера, и нести это знание надо, не расплёскивая понапрасну. Вроде бы самое время с ума начинать сходить, а в голове наоборот, какая-то дополнительная ясность появилась, – удивлялся он своему состоянию и прибавил: – Всему своё время.

Они дошли до серой стены дома. Валентин бросил на землю провод, а баба Паня лукаво посмотрела на него снизу вверх и спросила:

– А как же ты узнал, что я там? Тоже гудок услышал?

– Я ничего не слышал, – немного устало ответил Валентин и объяснил: – Спустился, смотрю, дверь нараспашку. Испугался. Заглянул в квартиру, вас там нет. Потом гляжу, провод шевелится, и пошёл по нему. Вы, баб Пань, в следующий раз предупреждайте. Не поленитесь, крикните мне.

– Да, какой там, крикнуть. Я услышала гудки и помчалась, как угорелая, – пояснила она, изображая на месте забавную походку, а потом со вздохом сказала: – Ну, вот и всё. Повидала своего Ванечку, теперь и помереть можно.

– Что вы такое несёте? – с раздражением обиделся Валентин. – Разве он вас за этим к себе вызывал?

Старушка устыдилась от таких нападок соседа. Она погладила его тёмно-синюю куртку и извинилась:

– Пошутила я. Просто, пошутила. Чего так орать?

На её слова, Егоров пытался вспомнить, когда он последний раз орал, но оставил это бестолковое занятие, а осмотрелся по сторонам и сообщил:

– А туман начинает рассеиваться. Мне даже кажется: я вижу беседку.

– Ну, дай бог, дай бог – проворчала одобрительно в ответ баба Паня. – Ванечка тоже что-то говорил про это….

Наполненные недавними неповторимыми эмоциями, каждый своими думами и, немного уставшие от этого, они вошли в свой подъезд.

В квартире Зиновьевых подъём получился не запланированный, но по случайности одновременный для всех. Обе женщины присели на своих кроватях и услышали, как Максим на кухне, вставая с матраса, противно проскрёб стулом по полу.

– С добрым утром, Светлана Александровна, – улыбаясь спросонок, поздоровалась Мила.

– Будем на это надеяться, дорогая, – заискивающе отозвалась Зиновьева, взглянула на окно, слегка поморщилась и поинтересовалась: – Как спалось?

– Хорошо, даже сон какой-то снился, но я его не запомнила, – ответила Мила, потягиваясь.

– И не надо. Нам этих снов и в жизни пока хватает. Надо подумать, чем будем завтракать, – вставая и опираясь на дежурную палку, сказала хозяйка.

– У меня макароны есть, – радостно вспомнила соседка.

– Макароны и у меня есть, – с сожалением отметила Светлана Александровна, – но разве можно употреблять их утром. Если только Максу их отварить, и сыром сверху потереть, у него желудок пока крепкий. Эх, забыла я тогда тебе рис заказать, когда ты в город ездила.

Они оделись, и Мила принялись расчёсывать волосы. Держа шпильку между губами, она напомнила:

– Вчера баба Паня хвасталась, что у неё разных круп целые залежи. Ещё всем нам предлагала. Может, я сбегаю, попрошу у неё?

– Ты знаешь, за эти дни Пашка сильно меня порадовала, – подбирая седые пряди с боков, заговорила с насыщенной осторожностью Светлана Александровна, – такого добродушия от неё я не ожидала. Даже боюсь…, боюсь разочароваться, что вдруг она потом припомнит нам свои подачки. Будет ворчать, пока совесть нашу в лоскуты не растреплет.

– А мы ей всё вернём, даже с горочкой, – по-детски предложила весёлая Мила.

– Ну, сходи, сходи, – согласилась Зиновьева, – и, заодно, пригласи их с Валентином к нам. Чего им там сидеть. Вместе повеселее будет.

Посетив умывальную комнату, Мила окончательно привела себя в порядок. Поздоровавшись с Максимом, она надела свой болоньевый плащ и вышла.

Ждать Милу пришлось долго, но Светлана Александровна подумала, что та, встретившись с Валентином, по понятным причинам задержалась, и потому не беспокоилась. Но на самом деле, произошло неожиданное…, а может уже и предсказуемое (за последние трое суток) обстоятельство. Выйдя из подъезда, Мила услышала вдалеке треск мотора, и с тревожной ноющей болью в сердце стала прислушиваться. Мотор работал не монотонно; он то ревел, то всхлипывал, то жужжал, как бритвенная машинка. Прижимая край капюшона к губам, она стояла в полной растерянности и не знала, что делать. «Значит все эти обещания «незваного волшебника» ничего не стоят? – подумала она. – Но если я не пойду, то никого и не увижу, а тогда слова его останутся в силе. Да, провалилось бы под землю это моё женское любопытство. …Но зачем так искушать? «Выбор сделан, выбор сделан», – проговаривала Мила мысленно. – Да, без меня сделали этот выбор. Вот, сейчас и требуется моё участие (решила она). Надо пойти к внезапно объявившемуся Петру и объясниться с ним. Сказать, что между ними всё кончено, и я будет жить пока у Зиновьевых, а потом договорюсь с кем-нибудь из хозяев пустующих квартир, и переселюсь туда».

Мотор продолжал работать. И ещё Мила подумала, что нельзя больше так мучаться. Сегодняшнее утро, когда она впервые за долгие годы проснулась (пусть и в чужой квартире) без натуги, а с хорошим настроением, придало ей уверенности. На всякий случай, она прошла вдоль дома, взяла в руки завсегдатаю уже третий день у стены дежурную верёвку и решительно вошла в туман по направлению к звуку. Она двигалась на дребезжащий треск, и ей уже виделось затемнение леса, но внезапно, наступила тишина. Мила остановилась. Потом она сделала несколько шагов вправо и прислушалась.

– Пётр, – негромко и осторожно позвала она. – Ты меня слышишь?

Ответом прозвучало только карканье в невидимом лесу. Она прошла ещё немного и снова кликнула:

– Пётр, ты где? Отзовись.

Вдруг, туман начал отползать от неё и образовался круг, в котором чётко виднелась пожухшая влажная трава вперемешку с разбросанной листвой, даже часть ствола берёзы вошла в это небольшое пространство. Сбоку, как из-под земли, выросла белая скамейка, изящная с изогнутыми подлокотниками, каких даже в городском парке нет.

– Присаживайся, – попросил стальной, пугающий, но уже знакомый голос.

Мила робко опустилась на скамью и положила рядом с собой конец верёвки.

– До… доброе утро, – испугано произнесла она, скорее по привычке, чем осознано.

– Ты права. Любое утро, будь оно в дожде, в ярком солнце или тумане – это начало процесса и никакого зла в нём пока ещё нет, – понеслась по кругу спокойная речь. – Расслабься, старшая медсестра, и представь, что ты у меня на приёме. Как тебе мой больничный кабинет доктора Туманова?

– Необычен…, – только и смогла придумать Мила.

– Ну, тогда приступим к развлекательной беседе. А для наглядного пособия я приготовил банальное изобретение, иллюстрирующее одну лишь правду, – пугающе заинтриговал невидимый «доктор».

Перед напряжённой и борющейся со страхом Милой возникло большое прямоугольное зеркало в золочёной оправе, но отражение в нём было неразборчивым, потому что рябь на поверхности, точно налетевший на воду ветерок, мешала разглядеть картинку. Как по нажатию кнопки, помехи пропали, и появилась чёткость. Мила увидела в зеркале себя сидящей на лавочке вместе с Петром. Она испугано обернулась в сторону, но никакого Петра рядом с ней в реальности не было.

– Как тебе этот портрет? – без всякого интереса спросили её.

– У ме… меня похожий ви-и-сит на стене, – заикаясь, промямлила Мила.

– Ой, умоляю…. Ты знаешь, как с ним поступить, – прозвучало небрежно, а потом настоятельно: – Но я не об этом. Что ты видишь?

– Я, Петя, больше я ничего не вижу, – протянула руку к зеркалу ошеломлённая Мила, но её отражение не повторило движения хозяйки, а издевательски (для Милы) положило руку Петру на плечо и прильнуло к нему щекой. От удивления и лёгкого возмущения Мила отшатнулась на спинку скамьи, и вцепилась руками в дощечку сиденья, словно доказывая, что её руки этого не делают.

– Замечательная пара, – с искусственной похвалой прозвучало по кругу. – Но я смотрю, тебе эта картина не по нраву. А ты вглядись. Какая идиллия, …сколько согласия и единодушия. Особенно хорош он. Как благодушно, как повелительно и по-хозяйски он предоставил тебе своё плечо. Я вижу настоящего мужика, которого поискать ещё надо. А ты разве не видишь?

– Не…нет, – с хрипотцой и с отвращением ответила Мила, как пристыженная школьница на уроке.

– Ну, что же, как говорится: «на вкус и цвет… идеальных мужей нет», – прозвучало с иронией. – А женщину ты видишь?

– Да, – более уверенно ответила она.

– А я не вижу, – равнодушно возразили ей. – С доблестным Петром я вижу пресмыкающееся существо, но никак не женщину.

– Не правда, я всегда была женщиной, – осмелев от таких несправедливых и пренебрежительных сравнений с Петром, возразила Мила.

– Не кипятись, – остудил её голос. – Вы все здесь похожи на самок черепах, скрывающие за панцирем свою женственность. Двух пожилых дам понять можно; они давно пребывают в материнской брони. С уходом Петра и ты станешь на сто процентов такой же, а мне бы этого не хотелось, как не хочется и твоим соседкам. Они желают насладиться через тебя тонкостью женских чувств, которые прошли через них когда-то очень давно и теперь напрочь забыты. Они заметили пока оттепель, а им хочется весны.

– Так, Петра больше нет? Он погиб, как Маргарита? – уцепилась совсем не за то Мила, и невидимый собеседник её в этом устыдил:

– Ты больна в своей излишней порядочности, и это доходит до абсурда. Скажи, когда у пациента вырезают омертвевшую гниющую материю, ты беспокоишься о том, куда её сложат и что с ней будет потом? Или ты всё же беспокоишься о выздоровлении человека? С тобой нужно иметь высокое терпение. Я вижу, что есть необходимость ещё немного поговорить о твоей «опухоли».

– Да. Я хочу сейчас покончить с ней, чтобы потом не вспоминать, – входила Мила во вкус разговора уже без робости.

– Тогда мне интересно знать: – когда твои сыновья разъехались, кого ты больше жалела; супруга или себя?

Мила вспомнила свои одинокие страдания в квартире, попытки поговорить об этом с мужем, его грубые высказывания по поводу «женских соплей», и с обидой пробурчала:

– А его-то за что жалеть?

– Ка-а-ак?! – наигранно и издевательски воскликнул «невидимка». – А за его беспробудную внутреннюю пустоту. А за его разломанную тупую игру в хозяина, где ему теперь осталась только роль жалкого тирана. Ты что?! Такая порядочная и милосердная женщина, как ты, непременно обязана жалеть возле себя это ничтожество, но при этом давить в себе всмятку это грубое значение, заменяя его другими понятиями, такими как: несчастный, слабовольный, скучный. В общем-то, мне тоже надоедает его обсуждать; поэтому я и избавился от твоего Петра раньше времени. С такими плебейскими натурами мне никогда не хотелось долго возиться. Опережая твой вопрос, сообщу, что он пока не погиб, но и не жив по твоим понятиям. С ним пока развлекаются духи болот, похожие на него, а дальше…, – это не моё дело. Ну, может, продолжим говорить о тебе?

Мила молчала, пытаясь усвоить полученную информацию.

– Себя ты жалела, глубоко уважаемая в своей больнице, Людмила Алексеевна, когда твои мальчики разъехались, – продолжал звучать голос. – Жалела себя, как вещь. Предположим, как фарфоровую расписную вазу, которой некому восхищаться; её не гладят рукой, а тот, кто к ней прикасался, словно карябал её вилкой. В эту вазу никогда не ставили цветы, а иногда даже использовали её как пепельницу, бросая туда окурки.

У Милы пропадал страх от таких издевательских нападок, и появилась даже несвойственная ей нетерпимость и раздражение, и она спросила с лёгким вызовом:

– Вы дьявол?

– Ни в коем случае, – рассмеялась округа негромким стальным смехом. – К вашим религиям я никакого отношения не имею. Здесь, вы уж как-нибудь сами…. И мне нет никакого дела до твоей веры. Считай, что я чудовище, которое питается вашими эмоциями, слабостями, а деликатесом для меня является ваша сила. Чтобы ты соизмеряла нашу разницу в размерах, сравню тебя с маленькой занятной игрушкой, которая мне очень понравилась.

Последняя фраза вселила в Милу уверенность в благоприятном исходе этого разговора, но могущество невидимого собеседника её по-прежнему поражало и угнетало. И всё же она почувствовала расслабление и осмелилась на провокационный вопрос:

– А Маргарита, тоже была игрушкой, которую вы нечаянно сломали?

– Права, уважаемая Светлана Александровна, – с разочарованием зазвучал голос, – вы с Егоровым очень чувствительны, особенно к не касающимся вас проблемам, и достойны друг друга. Даже вопросы одни и те же задаёте. Но я отвечу тебе, чтобы вам было, что обсуждать с Валентином Владимировичем долгими зимними вечерами. К сожалению, ваша Маргарита умерла задолго до моего прихода. Желток в скорлупе – это ещё не совсем жизнь. А как медику, скажу тебе банальность, что симптомы смерти только и проявляются при жизни, даже если эта смерть внезапная. И кстати, пардон, насчёт «вашей Маргариты». «Вашей» она стала только вчера утром, после биологической смерти. Тоже ведь – занятная метаморфоза, над которой стоит задуматься.

– В моей практике были случаи, когда смерть человека объединяла родственников, – неуверенно привела пример Мила, и получила убедительное продолжение от собеседника:

– И пять случаев, когда на твоих глазах родственники бросались друг на друга, не дав ещё пациенту, как следует, умереть. Но мы не будем об этом спорить, – неохотно и устало уточнил голос, в котором уже пропал стальной отголосок. – Это меркантильные и алчные делишки, и я, признаюсь тебе, доволен, что здесь с подобным упадничеством не столкнулся. Но, не будем отвлекаться. Вы с Валентином принуждаете меня оправдываться, и я сознаюсь, что для меня это очень редкое занятие. Но мне, почему-то, даже хочется это делать перед вами. Наверное, во мне в этот момент происходит лёгкий и приятный процесс самоочищения. В общем, я не убивал вашу Маргариту, а скорее, наоборот, пытался вдохнуть в неё жизнь. Как и в Егорова, и в Михаила Анатольевича, и в Павлину Афанасьевну. И с тобой сейчас пытаюсь о жизни толковать.

– Но ваш метод очень суров, – вставила Мила. – Ваша визитная карточка – это страх.

После недолгого молчания её ответили:

– Даже не буду тебя унижать и говорить о твоей наблюдательности. А ты сама задумывалась над тем, что такое страх? Человек проявляет страх, а ведь это – веское заявление на продолжение жизни. У Жмыхова страх индивидуальный, направленный только на себя, Зиновьева боится за сына, поскольку он – продолжение её жизни, ты беспокоишься за себя, потому что тебе есть, для кого себя сохранить, а у бабушки Пани, допустим, страх уже давно перекочевал в другое измерение; здесь её пугать бессмысленно.

Мила не заметила, как в зеркале произошли изменения. Сейчас она сидела уже одна, …но, не совсем; она гладила мохнатого серого с чёрной спинкой щенка, разлёгшегося на её ногах. Разумеется, никакой собачки в реальности не было, и Мила продолжала удивлённо восхищаться невероятным зеркалом.

– Гораздо приятнее картинка, но всё равно не твоя, – сообщил голос. – Что-то зеркало сегодня заигрывается. Видимо, настрой хороший на происходящие перемены.

И отражение плавно, как-то незаметно глазу, поменялось. Теперь рядом с Милой сидел Валентин, и никакого щенка больше не было. Она, как и в прошлый раз, повернула голову и взглянула на пустую скамью возле себя, а после, снова принялась с интересом разглядывать нереальное отражение. В белой рубашке и чёрных строгих брюках Валентин был неподвижен, как манекен, и смотрел вверх, словно разглядывал пролетающую в небе стаю птиц. Сама Мила отражалась в зеркале естественно, как и была в реальности. Она проверила и поводила рукой; все движения и мимика соответствовали оригиналу.

– Ну вот, то, что нужно? – лукаво прозвучал голос и прокомментировал: – Пусть он не лев и не орёл, но как он романтично умеет глядеть в высь. …Ты что так надолго замолчала?

Мила опустила голову и тихо промолвила, не скрывая лёгкого возмущения:

– Позвольте мне самой разобраться в этом…, без посторонней помощи.

– А кто мешает? Разбирайся, – небрежно позволили ей.

Наступила небольшая пауза, в которой Мила чувствовала, что её не будут отвлекать, пока она не соберётся с мыслями. Она мяла свои пальцы, а после заговорила, не скрывая обиды:

– Тяжесть у меня на сердце. Не надо было изгонять Петра. Я ведь и так уже решилась на полный разрыв с ним. Как мне с Валентином строить жизнь дальше на таком мрачном событии?

– Ах, вот ты о чём, – прозвучало с печальной протяжностью. – Ну, хорошо, закроем и эту тему. Зная о твоём милосердии даже к любому ничтожеству, я и не рассчитывал на благодарность. Тогда считай, что я избавился от твоего мужа ради Валентина. Так тебе легче? Ты знаешь, почему благородных людей трусы всегда бьют в спину? Не только потому, что бояться получить отпор, а потому что не могут смотреть им в глаза. В глазах избранной жертвы отразилась бы вся ничтожность этого труса.

– Я не совсем понимаю…, – неуверенно и нервно заговорила Мила. – Вы пытаетесь мне сказать, что Пётр смог бы так поступить с Валентином?

– Поздравляю! Мой жирный намёк стал похож на несбыточное пророчество, – торжественно прозвучал голос и обыденно спросил с каким-то дворовым азартом: – Орёл? Решка?

– Что? – не поняла она.

– Сыграем в орлянку. Посмотрим, кто из нас прав в отношении будущего, – объяснили ей коротко.

– Как посмотрим? – продолжала недоумевать Мила.

– Да, говори уже. Вот напасть, – повысился тон. – Проверим, кто из мужчин победил бы в этой схватке.

– Ну, …орёл, – неуверенно прошептала она и услышала сразу же:

– Проиграла. Как я тебе уже сказал: Валентин не орёл.

В зеркале неожиданно появился участок грунтовой дороги, то место где заканчивались огородные участки, и до трассы оставалась сотня метров. Валентин быстрым шагом идёт в сторону автобусной остановки. Послышался ревущий шум автомобиля. Валентин обернулся, сошёл с дороги на обочину в траву, но не остановился, а пошёл дальше. В нижней части зеркала появился капот жёлтой волги. Машина неслась с бешеной скоростью и вдруг, резко вильнула вправо и с глухим жутким стуком, сбивает Валентина. Того подбрасывает вверх и он, как подбитая охотником утка падает куда-то за пределы зеркального экрана. Картина размывается, и зеркало восстанавливает прежнее отражение; только теперь Мила сидит на скамейке одна и слышится отыгранный недоумённый голос «за кадром»:

– Нет, нет, это монтаж. Пётр на такое не способен.

Обездвиженная, увиденным кошмаром, Мила затряслась и неуверенно спросила:

– Это будущее? Так было бы, если бы Пётр…

– Это зеркало, – перебил её голос, который опять стал немного со стальным оттенком, – оно всего лишь показало, кто из нас выиграл, а кто проиграл. Это ты можешь видеть множество вариантов, а зеркало показывает только один единственный и верный.

Мила сейчас отчётливо вспомнила вчерашнее признание своего мужа в изменах и удивило её то, что она и не подумала даже, что речь могла идти об обычном вранье ради какого-то бахвальства, …куража и искусственного унижения её перед Жмыховым. Она ведь до сих пор не рассматривала такой вариант. А любая другая преданная женщина, прожив столько лет с мужчиной, могла бы, и усомниться, именно такими оправдательными доводами. Но сейчас Милой воспринималось всё однозначно, как голый факт. И она не понимала, зачем вдруг попыталась усомниться в той низости Петра, о которой она знала всегда, но боялась для себя признавать её. Та подлость, которую она только что увидела в зеркале, была, к счастью, несостоявшейся явью. Мила понимала, что Пётр пошёл бы на всё.

– А вы можете мне показать, что стало с Петром? – попросила она довольно-таки спокойным голосом без надрыва.

– Нет, – сухо ответили ей, – он вышел из зоны моих владений и возможностей.

– Мне уже можно его оплакивать? – немного отрешённо спросила Мила.

– Да, если хочешь, – прозвучало кратко, как приговор, и неохотно.

Наступила опять небольшая пауза, но только в разговоре. В зеркале появилось ромашковое поле, замелькали бабочки, и послышалось чириканье и щебетание птиц. Незаметно на фоне травы и цветов проявился старик с кривым посохом и в белоснежном балахоне. Глубокий капюшон скрывал его лицо, оставляя в видимости только длинную седую бороду и рассохшиеся бурые губы едва заметные вверху этого белого клинышка. Губы зашевелились, когда старик начал говорить всё тем же стальным голосом, который с трудом совмещался с появившимся обликом.

– Признаюсь тебе, что мне больше нравиться болтать с дамами. Вы внимательны и чувствительны к словам, да и вообще, к любой информации. Умеете и любите слушать, не то, что мужчины. Тем бы только возражать, вносить в беседу сумбур, невпопад вставлять глупые реплики и задавать нелепые вопросы. Открою тебе секрет благочестивая Мила, пусть это послужит тебе пособием в будущем: – они не умеют стареть. Им, к сожалению или к счастью, это не дано. За личиной любого сморщенного старика скрывается любознательный и капризный мальчишка. Мужчина, совершает поступок, плохой или хороший, и в первую очередь начинает задумываться: какой длины и жёсткости к нему применят кнут или с каким вареньем ему достанется пряник. А как они реагируют на собственные открытия? Внутри себя они скачут, как дети, как баскетбольный мяч, и попробуй не поддержи их в этом восторге, – останешься их врагом на всю жизнь. Вроде бы считается, что мудрость ассоциируется с таким старцем вроде меня. А что такое – эта мудрость? Это юношеская игра воображения, которая с годами если не умерла, то сформировалась в идею, сложилась в толковые фразы и выражения. Я хочу, чтобы ты знала, что настоящая мудрость всегда только женского рода.

Какое-то время, Мила пыталась разобраться в этой философии, но так до конца не поняв её, неожиданно, прежде всего, для себя самой, сделала вывод:

– Значит, стареем только мы, женщины?

– Увы, звучит грубо, но такова природа. Пожилые дамы невольно становятся хозяйками своей жизни и их независимость гораздо выше, чем у их сверстников мужского пола. Дедкам достаётся только, если не запоздалая прыть, то какие-нибудь сопли. Ты сама попробуй-ка, отыскать в себе ту девчонку, которая носилась с утра до вечера с пацанами в далёком заводском квартале. А твой удар с левой ноги по резиновому мячу…, – ему завидовали многие мальчишки. А как насчёт импровизированного концерта во дворе, где ты пела песенку про снег, – говорил старик из зеркала, а Мила удивлялась не тому, откуда ему про всё это известно, а тому, что действительно очень редко вспоминала эту девочку из далёкого детства. Миле уже казалось, что она когда-то очень давно всего лишь любовалась этой девочкой со стороны, как обычная прохожая. А старец продолжал: – Тому же Валентину ничего не стоит выстрогать прямо сейчас рогатку, чтобы сбить с ели шишку, на которую ты укажешь пальцем.

Мила представила себе такое занятие, засмеялась и звонко пообещала с задорным вызовом:

– А я попробую. Вот возьму и попрошу его. Заодно и проверим.

– Тут и проверять нечего, – ответил необычный старик в зеркале, – он это сделает. Здесь важно другое: – захочешь ли ты наблюдать за этим, не расстраиваясь по поводу этой его мальчишеской прыти. Ведь нахлынет тяжёлое и обидное напоминание о годах, и сожаление о том, что счастье твоё пришло так поздно. С возрастом пространство сжимается, добросердечная Мила; двор из полигона детских игр превратился в маленький клочок земли для сушки белья, дорога до города, которая ребёнку видится, чуть ли не кругосветным путешествием, для тебя уже стала обыденностью длинною всего лишь в четыре остановки. А время, в целом, неумолимо начинает ускоряться; с каждым годом, с каждым месяцем и с каждым прожитым днём. И вроде бы, давно ты научилась разумно планировать свои дела, а его – этого времени, каким-то невероятным образом, всё чаще и чаще начнёт недоставать. Так что, торопись, благодушная Мила, и не сожалей подолгу о прошлом, потому что многие увязают в этой трясине.

Летний пейзаж растаял в зеркале вместе со стариком. Туман, словно под воздействием кругового пресса, начал медленно сжиматься; поглотил ствол берёзы, а потом и зеркало. Мила продолжала в какой-то нерешительности и лёгком разочаровании сидеть, вновь окутанная белизной, но вдруг опять к ней подступил испуг, когда она обнаружила под собой не скамейку, а шершавое большое бревно. Она вскочила и припустилась бежать, как она рассчитывала, к дому, позабыв на бревне конец верёвки. Лишь однажды она остановилась, чтобы перевести дух и усомнилась в правильности выбранного направления, но, вскоре, продолжив движение, Мила уткнувшись в серую стену, и только тогда вспомнила, что забыла про верёвку и удивлялась, как она так ловко смогла без неё выбраться к дому. Подошла к кронштейну и начала подтягивать провод, и когда конец поводка подползал к её ногам, она заметила на нём выскочивший из тумана странный белый комок. Мила осторожно взяла его в руки и расправила. Это был детский подгузник, на котором возле пояса искрилась надпись: «Может пригодиться». На её лице расцвела стеснительная улыбка. Хихикнув по-девичьи, она сунула подгузник за отворот плаща и пошла в свой подъезд, забыв напрочь, зачем выходила из дома.

Сумбурно от нахлынувших эмоций и скомкано, потому что старалась упускать моменты личные, касающиеся только её, Мила поведала Светлане Александровне с Максимом, что с ней произошло. Рассказала, как услышала треск мотора и, подумав, что вернулся Пётр, вошла в туман. Как появилась поляна со скамейкой, обрисовала волшебное зеркало и картинки в нём, кроме одной: – жуткого наезда машины такси на Валентина. Мила так же пыталась описать, что ей говорил старец, но рассказ получился каким-то разорванным на непонятные и неполные цитаты, поскольку о некоторых высказываниях старика она так же предпочла умолчать. По задумчивому недоумению на лицах соседей, переходящему порой в обычную хмурость, она догадалась, что рассказ её получился невнятным, и пояснила, что прибывает в шоке и что некоторые вещи в разговоре с потусторонней силой были сугубо личными. В присутствии Максима она умолчала и про «подарок», привязанный на конце верёвки, который перепрятала в карман плаща. После своего эмоционального повествования, она несколько раз повторила, что Петра здесь больше никто никогда не увидит. Сказала с сожалением, словно пыталась унять боль и хваталась рукой за грудь, потом произнесла, будто бы успокаивая соседей, и наконец облегчённо выдохнула:

– Никогда не увидим…. И мне убедительно дали понять: что так будет лучше для всех. Меня пугает только слово «никогда», …но, наверное, к нему и нельзя привыкнуть.

Светлана Александровна непривычно для себя молчала, не поделившись ни одним высказыванием, словно приводила в порядок, выданный ей конспективный рассказ. Максим был так же погружён в свои мысли. В повисшей тишине у Милы Алексеевны возникло ощущение, что она только что пересказала соседям свой сон. «А ведь и правда, я провалилась в сон, – подумала она, поглядывая на задумчивых соседей. – И даже могу провести чёткую границу, когда я провалилась в сновидение, а когда из него вышла. Вот, только подгузник в кармане плаща свидетельствует о реальности. Интересно, он ещё там?».

Максим, опустив голову, прошёлся от окна к раковине, потом обратно и, постукивая кулаком по подоконнику, словно тот был во всём виноват, пожаловался:

– А чего этот «чародей» со всеми какие-то личностные беседы проводит? Вот и с Владимировичем вчера…. Прямо интим – клуб какой-то. Мам, как ты думаешь, а скоро наша очередь?

– С чего ты взял, что существует какая-то очередь? – с вялым недовольством отозвалась она. – Это тебе не поликлиника. Можешь сидеть в квартире, как на карантине и не высовываться. Как я понимаю, выбора тебя никто не лишает.

Максим присел на подоконник и с ироничным возмущением возразил:

– Ну, уж нет. Такое выступление бродячего цирка я пропустить не имею права.

– Смотри, как бы ведущий клоун из тебя посмешище не сделал, – сурово предупредила мать.

– А туман-то вроде бы спадает, – оглядываясь в окно, с заметным сожалением отметил Максим.

– Спадает, спадает. Я тоже обратила на это внимание, – поспешила подтвердить Мила Алексеевна.

В дверь постучали. На призывный окрик Светланы Александровны: «Открыто», в кухню вошёл Валентин Егоров с кастрюлей в руках, из-под крышки которой пробивался пар.

– Гречневая каша с маслом, – торжественно, как на параде, объявил Валентин, выставив кастрюлю в центр стола.

– И консервированная курочка, но обжаренная, – появилась из-за его спины баба Паня и поставила на скатерть сковороду.

– Волшебники! То, что нужно! – обрадовалась Зиновьева, поглаживая ладонями плечи долгожданных соседей. – А я всё утро гадаю, чего же мне хочется. Вы в самое яблочко попали, господа! Спасибо, дорогие вы наши! – благодарила она их, и не могла не заметить, как вкрадчиво улыбалась баба Паня. Зиновьевой показалось, что эта замаскированная радость была связана не только с предоставлением соседям кулинарного удовольствия. Светлана Александровна так же хитренько и ласково её спросила: – А ты чего это Пашенька, как солнышко из-за тучки на нас выглядываешь? Откуда, интересно, такое сияние на лице? У вас там, что-то случилось?

– С Ванечкой своим встречалась с утра пораньше, – не удержалась старушка, похвасталась и в застенчивой истоме опустила глаза.

У всех троих, ночевавших этой ночью в первой квартире, чуть приоткрылись рты, и в удивлённых глазах появилась мольба, требующая скорейших объяснений. Но баба Паня не торопилась делиться своей радостью, а постукивала пальчиком по скатерти и глубоко вздыхала, словно наполняла грудь счастьем, которым должна была поделиться со всеми. Тогда Валентин, пока Мила раскладывала кашу и кусочки куриного мяса по тарелкам, начал рассказывать, как пошёл в тумане по кабелю в поисках соседки и вышел на перрон, где обнаружил значительно помолодевшую бабу Паню в зелёном с белыми горошками платье и мимолётом увидел покойного Ивана в вагоне уходящего поезда. И только тут старушка принялась вносить добавления, касающиеся её личных впечатлений, которые, по сути, перешли в эмоциональное самостоятельное повествование. Она, как могла, подробно передала разговор с сыном, но как-то путано рассказала необычную средневековую историю, которую поведал ей Иван.

Но не стоит обманываться впечатлением, что люди, собравшиеся здесь на завтрак, были неоправданно беспечны и праздничны в сложившейся невероятной и даже вероломной обстановке, которая творилась, к их счастью, пока только вне дома. В той или иной степени у каждого из них происходило, что-то вроде, легкого, невнятного колебания возбуждённого рассудка (психологи лучше могут описать такой синдром). При каждом новом факте фантастического фокуса души наполнял восхищённый наплыв, но и какая-то профилактическая осторожность поднималась вместе с этим наплывом. Уже никто из них не сомневался, что чудеса, происходящие вне дома, были неземного происхождения. Поверить в это трудно нам с вами, дорогой читатель, потому что наши руки к этому не прикасались, а глаза не видели, но им-то было легче, поскольку они в это уже не верили – они это знали. Например, Валентин Владимирович прекрасно понимал, что подобное волшебство никак не связанно с законами природы и, соответственно, не нужно копаться в поисках каких-то сравнений с бывалыми причудами в обычной жизни. Их попросту нет; и поэтому не стоит себя мучить явно неравнозначными параллелями.

Но почему же тогда речь идёт всего лишь о лёгком расстройстве рассудка? – отклонение, которое схоже, разве что, с наивным детским воображением. Тут, как раз, всё просто. Пять человек, собравшиеся на кухне, не могли, как говорится, серьёзно «тронуться умом», потому что они находились вместе. И дело не в расстоянии; они могли прибывать и вне зоны визуального контакта, но они чувствовали друг друга. В подобной обстановке не может произойти трагедия, которая случилась с Маргаритой Потёмкиной. И ни к чему лишний раз упоминать о Михаиле Анатольевиче с Петром Добротовым, безрассудные поступки, которых, были уж точно без всякой привязи к чему или кому бы-то ни было.

Мои соображения достаточно банальны и просты. С объединением людей происходит обыкновенное спасение, и истоки этих знаний заложены у каждого человека ещё с рождения в подсознании. Эти, заложенные Богом истоки, настолько бывают сильны в своём дальнейшем развитии, что иногда рождают великие парадоксы. Ну, представьте себе: при сложной ситуации человек вступает в определённый союз, и руководит им осознано или нечаянно инстинкт самосохранения. Обстановка обостряется, угроза растёт, а человек уже настолько влился в союз, что на определённом этапе он готов к самопожертвованию ради других. А разве за этим он объединялся?

К счастью, в нашей истории такого геройства не случится, хотя вы можете и сами себе представить, кто из этой пятёрки способен решиться на такой подвиг. Задачка виртуальная, поэтому и однозначного точного ответа на неё у вас не будет, дорогой читатель. Мы просто будем помнить о неповторимой индивидуальности каждого человека.

Мы немного отвлеклись, и я опять возвращаюсь к нашим героям. У бабы Пани, пока она рассказывала, к улыбке добавились счастливые слёзы от воспоминания недавней очень короткой встречи с сыном. Светлана Александровна, сопереживала душой каждое её волнение и молча радовалась чуду, покачивала головой и мечтательно закрывала глаза. Макс не мог спокойно усидеть на подоконнике, а всё время ерзал и тайно, ревностно завидовал соседям, которым уже всем «могущественный гость» предоставил аудиенцию и, разумеется, Максим обижался, что подобные «приключения» обходят его стороной. Выслушав бабу Паню, он готов был бежать во двор и провоцировать туман на встречу, но также и понимал, что там пребывает разум, который вполне может проигнорировать его импульсивную выходку.

Ещё час назад (до прогулки в туман) Милу, возможно, просто бы напугал, взволнованный радостью и наполненный эмоциями рассказ бабы Пани, но сейчас, она с легкостью и отчётливо представляла себе эту вокзальную сцену, и даже небрежной мысли у неё не проскользнуло, чтобы сомневаться в славах старушки. Закончив сервировать стол, она ахнула, увидев испачканный в чём-то рукав тёмно-синей куртки Валентина, и сказала:

– Где ты так извозился? Ну-ка снимай, я застираю.

Только один насупившийся Максим не обратил особого внимания на обычную, казалось бы, заботливость и внезапный нежный переход на «ты» между тётей Милой и Владимировичем.

Светлана Александровна, пожевав распаренную и сдобренную сливочным маслом гречку, с наслаждением оценила:

– Очень вкусно!

Но, отложила ложку, посмотрела с каким-то пасмурным сочувствием на Валентина, словно он в чём-то провинился, и неожиданно предложила:

– Валь, может, сходишь, отнесёшь кашу этому полковнику. У него там, наверняка, шаром покати.

При этих словах Максим очнулся от своих размышлений, выразил глазами матери своё враждебное недоумение, но промолчал.

Мила достала ещё одну тарелку и положила в неё приличную порцию гречки, залив куриной подливкой. Валентин взял скромную еду и с дымящейся тарелкой поднялся на второй этаж. Позвонил в дверь. Михаил Анатольевич открыл не сразу, но когда вышел на площадку, то предстал перед Валентином Владимировичем в очень уж непривычном репертуаре одежды: в семейных полосатых трусах, с наброшенным на голые плечи мятом милицейском кителе и жутким перегаром.

– Чего надо? – беспардонно рявкнул он.

– Я поесть вам принёс, – с неожиданно вырвавшимся благодушием сказал Валентин и протянул тарелку с кашей.

Жмыхов чуть пригнулся, вроде как, всматриваясь и принюхиваясь к подачке, которую ему принесли, а потом снизу ударил кулаком по тарелке. Посуда подлетела вверх вместе с россыпью каши и звонким шлепком упала под ноги. Валентин с глубоким сожалением посмотрел на разлетевшуюся по дощатому полу гречку и тихо промолвил:

– Зачем же так? Еда тут причём?

– А по-другому и не будет, – прорычал подполковник, – я уже вчера сказал, что вы мне и за Петра ответите, и за выродка своего тоже.

Тело в безобразном наряде исчезло, дверь захлопнулась, а Валентин подобрал тарелку и спустился вниз. Бесшумно приоткрыл дверь в квартире Зиновьевых, взял в коридоре веник с совком и снова поднялся на второй этаж, чтобы прибраться.

Когда он вошёл на кухню, Светлана Александровна с беспокойством забросала его вопросами:

– Валя, почему так долго? Всё уже остыло. Что там упало? Как там полковник?

– Нормально, – поморщившись, ответил Валентин, ополаскивая руки, потом присел на своё место и приступил к завтраку.

– А мы ведь не успели тебе сказать, что Мила тоже сегодня путешествовала по туману. Прямо, как ёжик из мультика, – умилительно сообщила Зиновьева.

Егоров оторвался от тарелки. Тревогу сменил жалостливый укор, когда он смотрел Милу и Валентин его высказал:

– Я же просил, одной никуда не ходить.

Мила, как бы извиняясь, с досадой вздохнула, разведя плечи, и уже собиралась что-то проговорить, но Светлана Александровна её остановила:

– Нет, нет. Только потом. Сама ему всё и расскажешь, а я твой «ужастик» больше слышать не желаю.

Миле только оставалось бросить нежный обещающий взгляд в сторону Валентина и отвести глаза в сторону.

– Владимирович, вот чего сложного было забежать ко мне? Дело двадцати пяти секунд, – пожаловался Максим, пребывая всё ещё под впечатлением рассказа бабы Пани. – Я, между прочим, сто лет не был на вокзалах. А тут, прямо рядом с домом…, – постарался он шуткой загладить своё негодование.

– Я же говорю, всё произошло неожиданно, – пустился в оправдания Валентин. – Я когда увидел шевелящийся провод, сердце в пятки ушло. Так испугался за бабу Паню, что про тебя…, извини, и не вспомнил. А знаешь, Макс, что меня сейчас будоражит больше всего? Ведь по меркам разума – это чудеса. Другие понятия наш ум не способен в себя уместить, …но насколько же они натуральны. Я видел и слышал Ивана, как тебя сейчас. А это преображение бабы Пани…! В моих руках до сих пор ощущается тепло и упругость молодого женского тела. Представляешь?! – нечаянно разошёлся он, опомнился, виновато посмотрел на бабу Паню, украдкой взглянул на Милу, не скрывая смущения, и чтобы на такой пикантной подробности не заострялось внимание, поспешил говорить дальше: – Не знаю, насколько реальным был вагон, но Иван, которого я когда-то знал, был настоящим. Я в этом уверен. До сегодняшнего утра в моих планах было посещение церкви, после того как всё это закончится, но сейчас это хождение под большим сомнением. Я получил определённые важные знания, и буду чувствовать себя в храме неким тайным смутьяном, …заряженным, но постановленным на паузу каким-то возбудителем или раздражителем по отношению к прихожанам.

– Ты что за ерунду тут несёшь, Валя? – обиженно рассердилась баба Паня и, как оказалось, не по поводу церкви. – Какие могут быть сомнения?! Я – мать! Что я своего Ванечку от приведения не отличу, что ли?!

– Так я про это и толкую, – развёл Егоров руки в стороны, пожимая плечами.

– Ну, я, допустим, и без церкви, …и без тумана знал, что загробная жизнь существует, – мрачно делился Максим своим убеждением. – Мы всегда готовы уничтожить любого живого Бога, только бы Он не лез в устои нашего примитивного мира, где правителей и без того достаточно. Мы так же примитивно и дерзко посчитали, что огромному Богу будет здесь тесно на земле и отправили Его в бескрайние небеса. Туда же отправляем и покойников, желая им лучшей доли, чем наша, и тайно завидуем им в своём воображении, подтверждая тем самым унылое бремя своего существования.