Kitabı oxu: «Наследница: В тени отца»
Пролог
Дождь в Городе был не просто погоднымявлением, а состоянием вселенной. Он шёл не для орошения, а чтобы размыватьграницы, следы и надежды. Он превращал Город в гигантскую гравюру в оттенкахсвинца и гниющей меди. У входа в таверну «Подлый горшок» одинокий масляныйфонарь боролся с сыростью, и его агония тоскливо отражалась в луже,растоптанной бесконечными струями.
Из этой промозглой тьмы выплыла широкаямужская фигура, похожая на тюк мокрого тряпья. Дверь с протестующим скрипомотворилась, впустив не просто холод, а саму суть улицы — запах мокрого камня,дешёвого угля и отчаяния.
Воздух в таверне был густ, как совестьгородского совета. Пахло прокисшим элем, влажной псиной и дешёвыми амбициями.Фигура замерла на пороге, сбросила капюшон, открыв лицо, словно высеченноетупым зубилом. Шрам через щёку был не просто отметиной — это была история оплохих решениях, написанная кривым почерком. Его тяжёлый взгляд, липкий какдёготь, медленно обвёл зал. Под этим взглядом редкие посетители вжимались встулья, находя невероятную глубину в своих почти пустых кружках.
Его тусклые глаза, такие же как гильдейскийзначок на его потёртом кожаном нагруднике, наконец нашли цель — хрупкую фигуркудевушки в тёмном углу. Она вела обречённую беседу с ужином сомнительнойприроды. Он приблизился, и его тень упала на стол, поглотив последние признакиаппетита.
— Лисси, — просипел он голосом, похожим наскрип несмазанных шестерёнок. — Босс требует. Гильдия Воров ждёт. Одиночек онне терпит. Плохо для бизнеса.
Лисси лениво подняла взгляд от кружки, вкотором плескалось нечто, напоминавшее застарелую обиду.
— Позвольте угадать, — сказала она, и в еёзелёных глазах мелькнула холодная искра. — Вступительный взнос, ежемесячныеотчисления, две трети с контракта… и обязательное приобретение зелий угильдейского алхимика по специальной цене?
— Да, — простодушно согласился громила. — Ноесть соцпакет: страховка от гвардейских дубинок, юридическая помощь при аресте,скидки у алхимика на противоядия.
— Ага, — фыркнула она, отодвигая кружку. — Иодин из пунктов мелким шрифтом гласит о «безвозмездной передаче биоматериала вслучае несовместимых с жизнью увечий Гильдии Некромантов». Спасибо, не горюжеланием, чтобы мои косточки использовали как учебное пособие.
— Тогда я вежливо, но твёрдо провожу тебя кбоссу, — заявил громила, делая шаг вперёд с грацией парового катка. — Хочешь тыэтого или нет.
Занятый своей речью и вторжением в чужоеличное пространство, он не заметил, как тонкие пальцы Лисси, скользнув под стол,ловко раскрыли пряжку его ремня.
Лишённый поддержки, старый кожаный пояс сдалсвою единственную функцию. Законы физики, всегда относившиеся к Лисси снеприязнью, на этот раз сработали как по заказу. И поношенные штаны громилыобразовали предательскую ловушку.
Громила рухнул с глухим, влажным шлепком,похожим на падение мокрой глины на липкий пол. Пара точных движений — и громилауже постанывал, пытаясь совладать со своим достоинством и чувствомнесправедливости мироздания.
Лисси, вертя в пальцах трофейный ремень,грациозно поставила ногу на стол. Свет фонаря выхватил её лицо: насмешливыйизгиб губ, острый подбородок и пронзительно-зелёные глаза.
— Передай своему боссу, — её голос разрезалдушный воздух таверны, — что одиночки бывают разными. Одни — потому что их всебросили. А другие — потому что сами всех бросили.
С этими словами она сорвала кошель строфейного ремня и, высыпав монеты себе в ладонь, отшвырнула его в сторону.После чего с гордо поднятой головой направилась к двери на кухню к черному ходу.Когда она скрылась за дверью, оттуда вдруг, неожиданно раздался какофоническийконцерт: грохот кастрюль, треск бьющейся посуды, звон фарфора и сдавленныеругательства.
— Я в полном порядке! — донёсся её голос. —Запиши на мой счёт! И мои соболезнования суповому котлу!
Через пару минут Лисси выскользнула на улицу вчёрный зев задней двери, отряхивая куртку от остатков рагу. Её рука потянуласьк тыльной стороне ладони, где под перчаткой теплилась руна — наследственныйшрам и пропуск в мир, от которого она бежала.
Из тени склада отделилась новая фигура. Егоплащ не шуршал, а будто впитывал звук, и вместе с ним пришёл странный,неуместный здесь запах — не сырости и гнили, а тонкий аромат дорогих духов ирозового масла.
— Лисси, дочь Гаррета, — произнёс незнакомецровным голосом. — У меня для вас предложение. Очень выгодное. Крайне срочное инеобходимое.
АКТ ПЕРВЫЙ
.
Глава 1: Неприятности начинаются с выгодных предложений
Дверь в «Подлый горшок» с тихим, обречённымвздохом захлопнулась за ними, отсекая сырой, пропитанный туманом мрак переулка.Внутри пахло старым деревом, прокисшим элем и вековой пылью, застоявшейся вуглах, как невыплаченные долги. Воздух был густым и неподвижным, а единственнымисточником света служила тусклая лампада за стойкой, отбрасывающая дрожащиетени, которые казались куда более одушевлёнными, чем пара подвыпившихзавсегдатаев в дальнем углу. Их тихий спор о том, чей пинчер крысолов лучше,был единственным признаком жизни.
Оказавшись снова в «Подлом горшке», Лиссипровела рукой по волосам, смахивая невидимые капли городской мглы — онивъедались в кожу, как мелкая тоска. Её спутник, тот самый щуплый незнакомец,семенил следом, его пальцы с нервной одержимостью теребили потрёпанный рукавдорогого плаща. Он выглядел так, будто пытался стянуть с себя собственную кожу,чтобы проверить, на месте ли ещё кости, или, может, сбежать от самого себя.
— Жаль, что мастера Гаррета уже нет с нами, —тихо начал он. Голос его был похож на звук нервно перебираемых клавиш клавесинав пустом доме. — Он мог выполнить любое, самое деликатное дело. С изяществомхудожника и точностью часовщика. Без лишнего шума.
Тень лёгкой, привычной грусти скользнула полицу Лисси. Она кивнула, глядя в темноту за окном, где туман обволакивалфонари, словно призрачный саван. В такие моменты она почти физическичувствовала его за спиной — не призрак, а ощущение: лёгкое давление на плечо,будто кто-то смотрит через него, оценивая ситуацию. «Папа, — подумала она, —этот тип пахнет бедой. И дорогими духами. В основном бедой».
— Да, — просто сказала она вслух, и в этомкоротком слове поместилась целая история, которую Город знал лишь в виде легенди слухов. Никто, кроме неё, не знал истинной, абсурдной точки в конце этойистории. Она хранила эту тайну, как хранят стыдную семейную болезнь. — Он былнепревзойдённым мастером. Его пальцы знали магию, которой не учат в книгах —магию неслышных шагов и невесомых прикосновений. И умение уходить, не оставляядаже тени сожаления.
Незнакомец наклонился через стол, и его запах— дорогих духов «Ночная страсть», смешанный с запахом накрахмаленной сорочки инеразбавленной тревоги — ударил Лисси в нос, как физический удар.
— Надеюсь, его дочь унаследовала не только егознаменитые глаза, но и его уникальные навыки, — прошипел он. — Мне требуетсяваша профессиональная помощь. Помощь в одном очень деликатном предприятии.
Лисси откинулась на спинку стула, скрестивруки. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его жалкой фигуре. Егострах был почти осязаем, он висел в воздухе плотным облаком. Отец бы сейчасприщурился, пробормотав себе под нос что-то вроде: «Страх — это валюта, дочка.Главное — понять курс. Либо он платит тебе, либо тобой». И Лисси началаприкидывать курс этого конкретного страха.
— Опыт и мастерство — товар штучный и, увы,наследственный, — произнесла она, постукивая пальцем по грубой деревяннойстолешнице. Этот стук отдавался эхом в пустом зале. — Если ваша оплата способнаменя заинтересовать, а не просто покрыть расходы на похороны — свои,разумеется, — то можете продолжать. Но без поэзии. Только факты.
Незнакомец сглотнул, и его кадык заплясал натощей шее, как паук на нитке. Он оглянулся по сторонам с преувеличенной, почтитеатральной подозрительностью, хотя в таверне не было ни души, способной егоподслушать, кроме, разве что, дремавшего за стойкой хозяина, чьё сознание давноуплыло в более весёлые и менее пахнущие прокисшим элем края. Он наклонился ещёближе, и его шёпот стал едва слышным, но оттого ещё более пронзительным, какигла в тишине.
— Вам нужно… добыть для меня одну личную вещь.Трусики… — он сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух, словно произнося сакральноезаклинание, — святой Агнесс.
Лисси, обычно невозмутимая, как гранитнаяголова на кладбище забытых богов, медленно моргнула. Её мозг, отточенный назаказах об украденных договорах, исчезнувших артефактах и подслушанныхсекретах, на секунду отказался обрабатывать информацию. Он просто выдал белыйшум и образ отца, который, ей показалось, мысленно схватился за голову. «Вот ивсё, — подумал бы он. — Моё наследие. Трусики святой дамочки».
— Святой Агнесс? — переспросила она, чтобыудостовериться, что туман портового района не затуманил ей слух навсегда. —Правой руки главы церкви Святого Света? Той самой, что лично выковывает гвоздидля еретиков и использует пушки как колокола?
Лицо незнакомца озарила странная, искажённаяулыбка, в которой смешались восторг, нездоровый экстаз и щепотка священногоужаса.
— О да! — прошипел он, и его глаза закатились,словно он вкушал нектар самых запретных богов. — И не из её комода, нет! Этодолжно быть… снятое с неё самой. Непосредственно. Чтобы сохранился… ну, выпонимаете… священный пот… аура непорочности… тепло живого чуда!
Теперь Лисси смотрела на него с неподдельным,почти антропологическим изумлением, как смотрят на редкий и явно ядовитый видпоганки, который ещё и разговаривает.
— Да вы в своём уме? — спросила она безвсякого пафоса, констатируя медицинский, как ей казалось, факт. — Эта… женщина…два метра ростом, если не считать шишака на шлеме, и вся состоит из кованойстали, мышц и неукротимого фанатизма. Она своим молотом «РассветныйРазрушитель» не гвозди забивает, а выбивает ересь трактатами из череповсомневающихся! Она, говорят, на завтрак подшипники перемалывает, а на обедсъедает целую делегацию скептиков веры!
— Вот именно поэтому я и обратился к вам! —воскликнул незнакомец, внезапно воспрянув духом, как мученик на костре,почуявший запах жареного. — Как к последней надежде! Как к профессионалувысочайшей пробы! Я видел, как вы стянули ремень из штанов того гильдейскогоувальня. Это было… прекрасно. Как смертоносный танец. Как поэзия воровства!Настоящее искусство Гаррета!
— Но зачем они вам?! — не удержалась Лисси,впервые за долгое время, чувствуя, что теряет контроль над диалогом, как теряютноски в стиральной машине вселенной. — Вы хотите их надеть для вдохновения?Выставить в позолоченном реликварии? Использовать как святой грааль для ваших…специфических литургий?
Незнакомец вдруг выпрямился, и его лицоприняло выражение оскорблённой деловой респектабельности.
— Мисс Лисси, — сказал он с лёгкой укоризной,будто она спросила о цене его души на распродаже, — я думаю, этот скромныйаванс избавит вас от бремени ненужных вопросов. Детали заказа — ваша забота.Мотивация заказчика — его священная тайна.
Он извлёк из недр плаща увесистый кожаныйкошель и с глухим стуком бросил его на стол. Звук был на удивление сладостным имногообещающим, как предсмертный хрип врага. Когда Лисси взяла его, онапочувствовала не только вес монет. Кожа кошелька была странно тёплой и пахла неденьгами и дорогой выделкой, а ладаном, лавандой и чем-то сладковатым, почтиприторным.
Пока Лисси машинально взвешивала его на ладони(вес говорил о серьёзности намерений куда красноречивее любых бредней),незнакомец снова откинул голову, и его взгляд утонул где-то в закопчённомпотолке, предаваясь каким-то очень личным и, без сомнения, психиатрическиинтересным предвкушениям.
Лисси на секунду задержала взгляд на егобледном, искажённом гримасой лице, затем на кошельке, а потом мысленноприкинула. Стоимость нового, сверхтонкого комплекта отмычек от слепого мастераДаркса Осязателя. Цена хорошей страховки от сотрясения мозга, нанесённогоцерковным молотом (если такая вообще существует). И долг. Долг перед тенью,которая ждала, что она справится. Что не опозорит имя. Даже выполняя заказы, откоторых у самого имени могла бы возникнуть мигрень.
Она сунула кошелёк за пояс. Монеты приятнооттягивали ткань.
— Хорошо, — сказала она, и в её голосе вновьзазвучала сталь профессионала, слегка подпорченная осознанием полнейшего абсурдапредприятия. — Лишних вопросов не будет. Только деловые детали: распорядок дня,охрана, планировка. И… размер.
Она вздохнула. Где-то там, за гранью, призраквеличайшего вора в истории Города, Гаррета, вероятно, тихо смеялся. Или плакал.Или делал и то, и другое одновременно. «Знаешь, пап, — мысленно сказала онаему, — ты крал короны у королей и секреты у богов. А я... я иду за бельёмфанатички для заказчика с заскоком. Надеюсь, ты горд тем, как я развиваюсемейный бизнес». Ирония, решила Лисси, была не просто проклятием. Она была ихединственным настоящим семейным достоянием.
Глава 2: Убежище
Воздух в часовой башне был не просто пыльным.Он был законсервированным. Консервированным временем, тиканьем невидимыхшестерёнок, запахом старого дерева и масла, которое забыли сменить ещё припредыдущем бургомистре, чьё имя теперь помнили только моль и налоговые архивы.
Лисси двигалась в этом воздухе, как тень,рождённая самим сумраком. Её ботинки с мягкими подошвами не ступали, а касалисьскрипучих ступенек винтовой лестницы, будто ведя с ними тихий, давно заученныйдиалог:
«Простите, почтенная третья ступень, дайтепройти… Мистер Скрип, не шумите сегодня, я не в настроении, а у вас и такрепутация сплетника».
Ступеньки скрипели не из вредности, а по долгуслужбы — они были старыми, честными деревяшками, чья работа заключалась в том,чтобы предупреждать мир о любом движении в их владениях. Но Лисси знала ихязык. Она перепрыгивала через самые болтливые, наступала на крайние,заговорщицки молчавшие доски. Её движения были грациозной, бесшумной насмешкойнад самой идеей шума. Она не кралась. Она плыла вверх, против течения времени,стекавшего вниз тяжёлыми каплями тиканья огромного механизма где-то в каменныхнедрах башни.
И вот он — чердак. Не просто помещение подкрышей, а Убежище. С большой буквы, как Город, в котором они жили, и какСмерть, которая забрала отца. Это было место, где правила пыль, тишина ипризраки былых триумфов.
Воздух здесь был другим — сухим, пахнущимпергаментом, металлом, воском и далёким-далёким яблоком из забытой в углукорзинки, которое давно превратилось в мумифицированное напоминание о том, чтои съедобное может стать вечным, если его достаточно сильно забыть. Пыль лежаларовным, почти церемониальным слоем везде, кроме узких тропинок, протоптанных еёногами.
На грубо сколоченном столе, служившем когда-тодверью в чью-то прежнюю жизнь, стоял подсвечник в виде совы с одним горящимглазом-свечой. Его свет дрожал, отбрасывая на стены пляшущие силуэты странныхинструментов, крюков, свёртков и запертых на хитрые замки шкатулок — наследиемастера Гаррета. Не сокровища, а инвентарь. Орудия труда.
И — портрет.
Он висел немного криво, будто человек на нёмтолько что отклонился, чтобы избежать брошенного кем-то цветка, или, что болеевероятно, летящей гильдейской метки. Седеющий мужчина с острыми, умными чертамилица и глазами. О, эти глаза! На холсте они были просто зелёными мазками. НоЛисси помнила их настоящий цвет — цвет морской волны в узкой бухте подполуденным солнцем, цвет старого изумруда, в котором застыли тысячи тайн иодна, всегда ускользающая, усмешка. Такие же, как у неё. Её единственноенесомненное наследство, помимо руны и хронического невезения.
«Ах, папа…» — выдохнула она, и слова повисли втихом воздухе, смешавшись с пылью, которая медленно хоронила его следы.
Она не просто вспомнила. Она увидела. Не себядвенадцатилетнюю, а тот вкус — вкус головокружительного восторга, смешанного сострахом, что вот-вот поймают. Запах толчеи на Нижнем рынке, крики торговцев,ароматы специй и гнили. И его рука, тяжёлая и тёплая, на её плече. Скупойкивок. Сухие слова, произнесённые так, будто он комментировал погоду: «Чисто,Лисс. Кошелёк лежал глубоко. Не каждый взрослый так сумеет». И этот кивок, этасдержанная похвала грели её больше, чем все солнца всех миров.
А потом, уже дома, в этом самом Убежище, онворчал, пытаясь заштопать ей порванный на вылазке рукав. Игла в его пальцах,способных вскрыть любой замок, выглядела нелепо, а стежки получались кривыми,как ухмылка пьяного стражника. «Величайший вор Города, — бормотал он, уколовпалец, — не может справиться с ниткой. Вот она, ирония». И в тот момент он былне легендой. Он был просто её отцом. Немного неуклюжим, немного уставшим, ибесконечно родным.
Слёзы подступили не сразу. Они собралисьгде-то глубоко внутри, пока её взгляд блуждал по знакомым теням. А потомнахлынули, тихие и горькие, как дождь за окном, когда перед мысленным взоромвсплыла та ночь. Ночь, которая разделила жизнь на «до» и «после», как тупойгильотиной.
Портовый район. Дождь, стиравший границы междунебом и морем, между крышей и пропастью, между гением и фарсом. Они работали —выслеживали груз, который должен был прибыть на склад гильдии алхимиков. Папашёл впереди, его плащ сливался с ночью. Он был не человеком, а частью темноты,её олицетворением, её тёмным гением. Великий Гаррет. Призрак. Легенда, котораяне оставляет следов.
И эта проклятая кожура. Жёлтый полумесяц,предательски блеснувший в свете одинокого фонаря, будто насмешливая улыбкасамой вселенной. Неуклюжий, пошлый, идиотский кусочек быта, затесавшийся ввысокое искусство теней. Он поскользнулся. Не на мокрой черепице, не наобледеневшем карнизе — нет, это было бы достойно, трагично, эпично. На кожуребанана, выброшенной каким-то пьяным матросом, для которого этот фрукт былпросто едой, а не орудием низвержения титана.
Падение было не быстрым. Оно было… медленным,нереальным, как в дурном сне. Он не кричал. Он просто летел спиной к бушующемучёрному морю, а его глаза — эти изумрудные глаза — были широко раскрыты. В них небыло страха. Не было даже гнева. Было чистейшее, неподдельное удивление.Удивление перед вопиющей, абсурдной нелепостью финала. Великий Гаррет,перехитривший сотни замков, ловушек и стражей, был побеждён фруктом.
А она стояла на краю крыши, и её ноги будтовросли в мокрую черепицу. Весь мир сузился до этого летящего силуэта. Онахотела крикнуть, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный хрип. В её голове,полной воровских трюков и планов, билась одна-единственная, отчаянная, глупаямысль: «Вернись, пап. Это не по правилам. Ты же не можешь вот так… Вернись!».Но он не вернулся. А тёмные, маслянистые воды Портового района приняли его безвсплеска, будто он был всего лишь ещё одной тенью, вернувшейся домой.
Мир не рухнул. Он просто… съёжился, сталплоским, беззвучным и очень, очень глупым. А потом — жгучая боль на тыльнойстороне левой ладони, будто кто-то приложил раскалённую печать. Она вгляделасьсквозь пелену дождя и слёз. Руна. Чистая, ясная, будто выведенная невидимымпером по мокрой коже. Ключ. Знак Хранителя. Наследство, которое нельзя вернуть,продать или потерять. Проклятое благословение.
«Папа…» — прошептала она уже в настоящем, вбезопасном Убежище, проводя пальцем по гладкой, прохладной поверхности руны,которая никогда не меняла температуру. — «Как же я по тебе скучаю. Такаянелепая… такая глупая смерть. Ты бы её возненавидел».
Она выпрямилась, смахнула влагу с щёк резким,почти злым движением, как смахивают паутину. Грусть осталась, занозой в сердце,но её оттеснила твёрдая, холодная решимость, закалённая в горниле этогоабсурда.
— Никто не узнает, как ты погиб, — сказала онапортрету... — Я не позволю им смеяться. Не позволю уличным певцам сложитьбалладу о Гаррете и банане. Твоя легенда — это всё, что у меня осталось. Этотвоя честь. Это мой щит. И я буду хранить её, даже если она будет резать мнеруки.
— Для всех — для гильдии, для городскихсплетен, для уличных баллад, которые поют, фальшивя, в тавернах. Ты — ГарретВеликий, Призрак Тени, исчез в ночи. Как и подобает легенде. Твое последнее делоосталось нераскрытым. Твою тень так и не поймали. Ты не поскользнулся набанане. Ты растворился тенью во тьме. И точка.
Она повернулась к столу, к инструментам. Пламяв глазу совы дрогнуло, отразившись в её влажных, но теперь твёрдых, как тотсамый изумруд, глазах. В них горел тот же огонь. Огонь мастера, которыйотказывается признать поражение. Огонь Хранителя, обречённого хранить позорнуютайну. И глубокая, неизбывная грусть, которую можно было носить с собой толькомолча, превратив её в топливо, в тихую, упрямую движущую силу.
Пришло время готовиться. У легенды появиласьнаследница. И у этой наследницы было дело. Дело настолько идиотское, что самГаррет, наверное, перевернулся бы в своём водянистом, несуществующем гробу. Номонеты звенели весомо, а долг перед тенью отца требовал действий. Даже если этидействия вели к трусикам святой Агнесс из церкви Святого Света.
Она вздохнула. «Ну, пап, — пробормотала она,беря в руки тонкий набор отмычек. — Ты всегда говорил, что настоящийпрофессионал должен уметь адаптироваться к любому заказу. Что ж… вот тебе иадаптация».
Глава 3: План, или Искусство малых неприятностей
И у наследницы было дело…
Лисси плюхнулась на кровать, и пружинывзвизгнули... Трусики. Слово отскакивало от стенок её черепа, как резиновыймячик в пустой комнате. Отец крал скипетры, расшифровывал гримуары, похищалвоспоминания из голов спящих магов. Его легенда была соткана из шёпота иневозможного. А её первая по-настоящему крупная сольная работа... Начнётся не ссокровищ Тёмных Владык, не фиал с дыханием дракона, не карт сокрытых миров, а сящика для нижнего белья. Она закрыла глаза. «Прости, пап, — пробормотала она вподушку. — Видимо, эпоха великих краж закончилась. Наступила эпоха великихнеловкостей».
Её клиент определённо был извращенцем высшей,или, скорее, самой низшей пробы. Он стонал, обсуждая заказ за липким столиком втёмной таверне, так сладострастно, будто речь шла не о нижнем белье, а о ключек бессмертию или, что ещё хуже, о рецепте идеального бисквита. Но главное — онстонал богато. Золото, как известно, не пахнет. А уж на что оно тратится — ивовсе дело десятое, особенно когда твой собственный кошелёк пахнет тоской инеоплаченными счетами.
Философия проста: украсть магический артефакт,уникальную реликвию или объект нездоровой страсти — суть одна. Риск,планирование, исполнение. Разница лишь в том, что в случае провала с артефактомтебя сожгут на магическом костре с соблюдением всех церемоний, а с трусиками —просто выставят на всеобщее осмеяние на центральной площади, прибив к позорномустолбу трофей рядом с твоей головой. Второе, по мнению Лисси, было кудастрашнее.
Она передёрнула плечами, представив, как еёпровал будут смаковать в гильдии воров за кружками тёплого пойла: «Слышали?Дочь Гаррета! За трусами полезла!» Хотя, может, и к лучшему — отстанутнавсегда. А то постоянно наседают, чтобы вступила в гильдию. Надоели, какзубная боль.
«Ладно, мозг, работай», — мысленно приказалаона себе, уставившись в потолок, где притаилась знакомая трещина, напоминавшаякарту безнадёжного государства или маршрут пьяного паука. — «Свойство любогоплана, достойного этого названия, — разваливаться при первом же соприкосновениис реальностью. Как замок из песка под языком прилива. Но в этом-то и весьсмысл. Главное — чтобы обломки падали в нужном направлении».
Её гений был гением не плана, а импровизации.Он пробуждался именно тогда, когда всё катилось под откос, как телега с непристёгнутым возницей. Но чтобы импровизировать, нужна точка опоры. Хотькакая-то. И рычаг. И, желательно, чтобы рычаг не сломался в самый ответственныймомент.
Она перевернулась на живот, подперевподбородок кулаками. Взгляд упал на портрет в тяжёлой раме. Из темноты на неёсмотрели те самые глаза.
«Ну что, папочка? — прошептала она. — Совет далюбовь? Или, как обычно, молчание и философские намёки, которые я должна самарасшифровать, как проклятый шифр?»
Отец молчал. Но в его каменном взглядеизумрудных глаз будто мелькнула искорка того самого мастерства, которымславился вор Гаррет. Его голос, призрачный и ироничный, отозвался в памяти: «Влоб — никогда, дочка. Даже если дверь открыта настежь, это, скорее всего,ловушка. Всегда ищи служебный вход. И помни: самые крепкие стены частоохраняются скучающими людьми. А скука — лучший союзник внимательного ума».
И тут её осенило. Не озарение, нет. Скорее,тихое, мерзопакостное прозрение, как понимание, что в супе плавает не перец, амуха. Она взглянула на левую руку, выше тонкого запястья, где под кожей мерцаларуна в форме ключа — наследственный дар, проклятие и компас. Ключ к магии? Нет.Ключ к пониманию механизмов — и замков, и систем, и людских слабостей. Кчувствованию слабых мест, щелей в правилах, моментов, когда охрана отвлекается,чтобы почесать нос.
Она провела пальцем по руне. Кожа слегказаныла, как старый шрам на погоду, напоминая о долге. В голове, будтовыстраиваясь из тумана, начал проступать план. Не идеальный. Не красивый.Грязный, неудобный, слегка унизительный и пахнущий дешёвым лампадным маслом.
Идеально.
Лисси сорвалась с кровати, схватилапотрёпанный блокнот в чёрной коже (конфискованный у какого-то забытого поэта) иперо с почти высохшими чернилами, которые, казалось, писали не чернилами, аконцентрированной злостью. Уселась в ореоле света настольной лампы,превратившись в скульптуру из концентрации, нервных линий и решимости.
«Цитадель Церкви Единого Светильника», —вывела она угловатым, колючим почерком, который словно рвал бумагу на части.
Подчеркнула три раза, будто высекая на камне.
Стены: 30 локтей, гладкий полированный камень,алхимическая пропитка от альпинистов и оптимистов. Мимо. Даже мухи с трудомдержатся.
Охрана: Стражи-паладины в латах,отполированных до ослепительного блеска (ночная слепота гарантирована). Боевыеклерики с молотами, которые служат и для молитв, и для дробления черепов. Простыебратья ордена — фанатики с глазами, как у сытых сов. Видят в темноте. Слышатложь по биению сердца. И все смертельно скучают в отсутствии еретиков, которыхможно было бы с энтузиазмом просвещать. Опасно.
Магическая защита: «Купол Бдительности».Сигнализирует обо всём неосвящённом, греховном или просто подозрительночестном, что пытается войти или выйти. Значит, уйти можно как угроза (ужеплохо), но войти нельзя как гость (ещё хуже). Типично для церкви — сначала всехзаписать в грешники, а потом удивляться, почему никто не заходит в гости.
Она задумалась, постукивая пером по зубам.Вкус чернил, прошлогодних решений и лёгкой паники.
«Следовательно, — написала она с торжеством,будто открыла новый закон мироздания, — нужно не пробиваться сквозь защиту, абыть впущенной внутрь. Стать частью интерьера. Как пыль. Или, в крайнем случае,как скромная, но полезная плесень».
Перо заплясало по странице, выписывая вариантыс сардоническим энтузиазмом.
Вариант 1: Поставщик. Фрукты, овощи, восковыесвечи (особо чистые, от слепых монахинь). Отпадает. У них учёт тщательнее, чемв королевской казне. Каждая морковка имеет имя, родословную и справку оморальной устойчивости. Каждый разносчик — проверен до седьмого колена, включаядомашних животных.
Вариант 2: Ремонтная бригада. Слишком многолюдей, слишком много глаз, слишком много вопросов в стиле «а куда ты пошла сэтим ломом, сестра во свете?» и «почему у тебя в сумке болты, а неблагочестивые мысли?».
Вариант 3…
Она остановилась. Улыбка, медленная, хитрая иабсолютно лишённая всякой святости, поползла по её лицу, как кот поподоконнику. Идея была настолько проста, что её гениальность мог оценить толькоциник или профессиональный вор. А лучше — и то, и другое в одном лице.
«Послушница. Из дальнего, забытого богом,бухгалтерией и, желательно, почтовой службой монастыря».
Она с наслаждением вывела:
Монастырь Святого Козьмы Покровителя ЗаблудшихОвец и Мелкого Рогатого Скотоводства (именно так, надо уточнить в церковномсправочнике, если он, конечно, не сгорел). Где-нибудь на окраине карты, гдетуман ест память, дороги едят грязь, а почта теряется с завидной регулярностьюраз в неделю.
Прибыла для духовного обмена, помощи вбиблиотеке (переписывание трактатов о греховности смеха), смирения гордыниуборкой нужников — неважно. Важно: статус «своей», но чужой. Свободаперемещения по служебным и общим помещениям. Любопытство, притуплённое годамимонастырской жизни, будет воспринято как норма. Идеальная невидимость в рясе.
«Отлично, — пробормотала она, — так у менябудет свобода действий внутри… правда, с собой ничего особо не возьмёшь.Придётся путешествовать налегке. Как дух. Только без способности проходитьсквозь стены».
Она записала:
Инвентарь под личиной: только самоенеобходимое. Молитвенник (утяжелённый свинцовыми вставками, на случай остройтеологической дискуссии). Чётки (с бусинами-отмычками третьего класса, дляпростых замков и отвлечения внимания). Гребень (с двумя упругими стальнымишпильками — девичья гордость и инструмент профессионала в одном флаконе). Всё.Никаких потайных карманов с дымовыми шашками или свёртками взрывчатого порошка.Скромность — лучший камуфляж. Бедность — лучшая рекомендация.
План обретал форму, как скелет в шкафу —некрасивый, но функциональный. Но в его фундаменте зияла дыра, круглая,официальная и пахнущая бюрократическим формалином, как печать.
«Документы», — написала Лисси и поставиларядом жирную, зловещую кляксу, словно приговорив слово к забвению.
Настоящие. Не поддельные «из-под полы» угравера Фредди, а настоящие пергаменты с водяными знаками, магическимиавтографами регистраторов, сургучными печатями и той особой скучной аурой,которую источает любая уважающая себя бюрократия. Церковь пропускает через «ОкоИстины» — артефакт, похожий на большую, недовольную лупу. Оно не читает мысли(слава всем мелким богам!), оно читает бумаги. И чует фальшь в печатях лучше,чем ищейка — кость.
Она откинулась на спинку стула, и тень отабажура скрыла верхнюю часть её лица, оставив в свете только жёсткий,напряжённый рот и острый подбородок.
«Значит, — тихо произнесла она в полумраккомнаты, обращаясь скорее к портрету, чем к себе, — перед тем как облачиться врясу смирения и лицемерия, мне придётся навестить Муниципальный АрхивРегистрации Духовных Лиц. И украсть у мира чью-то личность. Стать призраком вчужой жизни, чтобы провернуть свою». Она усмехнулась без веселья. «Ирония втом, пап, что ты был Призраком, потому что тебя никто не мог увидеть. А я станупризраком, потому что на меня будут смотреть все, но видеть — кого-то другого».
Она закрыла блокнот с тихим, решительнымщелчком. План был готов. Он был хрупок, как надежда, абсурден, как смерть отбанана, и держался на трёх китах: вере в человеческую глупость, надежде навселенскую скуку и расчёте на свою способность всё испортить в самый подходящиймомент.
Иными словами, это был самый надёжный план извсех возможных.
Лампа мягко потрескивала, будто пережёвываясвет. На портрете отец, казалось, едва заметно подмигнул. Или это простотреснул лак от времени и сырости. Или это был знак. Знак одобрения. Или предостережения.С Гарретом никогда нельзя было быть уверенной.
Лисси потушила свет и растворилась в темноте,уже мысленно примеряя на себя личину набожной, немного простоватой и смертельноскучной послушницы из монастыря Святого Козьмы. Ей предстояло украсть трусики уживой святой, вооружённой молотом.
Но сначала — украсть личность у безликойбюрократии.
Работа есть работа. И, как говаривал Гаррет,иногда самое сложное — не взять нужное, а стать тем, кому это должны дать.
Глава 4: Муниципалитет
Муниципалитет был не просто зданием. Он былоплотом, цитаделью, священной коровой и наждачной бумагой для душиодновременно. Здесь, в этих стенах из полированного известняка, добытого вкаменоломнях на костях предков и неоплаченных счетах, вершилась истинная магияГорода — магия бюрократии. Она была одним из трёх китов, на которых покоиласьвласть Барона и благосостояние его бесчисленных кузенов, тётушек инезаконнорожденных отпрысков (все они, разумеется, числились на синекурныхдолжностях вроде «Главного Смотрителя за Миграцией Птиц в Южном Квартале»).
Воздух здесь был особенным. Это был густойкоктейль из запахов: пыли вековых папок, едких чернил, дешёвого воска дляполов, человеческого пота от долгого стояния в очередях и тонкого, нонеотступного аромата страха — страха перед неправильно заполненной формой18-рБ. И поверх всего — запах полированной кожи и холодного металла, исходившийот стражей. Они стояли неподвижно, как горгульи, но их глаза —маслянисто-калёные шарики — медленно вращались, следя за всем. Они не пахлипросто неприятностями. Они пахли крупными, оформленными в трёх экземплярах,завизированными печатью и отправленными на долгое, мучительное согласованиепроблемами.
В этом отлаженном, гудящем, как улей спчёлами-педантами, механизме, среди роя клерков в мышино-серых сюртуках ипросителей в потёртых камзолах, сновали неприметные фигуры в синей униформе —уборщики Муниципалитета. Их миссия была сакральна: поддерживать иллюзию. Чтобыни у одного визитера, от купца до нищего, не закралась крамольная мысль о грязи,хаосе или, упаси Свет, неэффективности. Здесь всё должно было блестеть, давитьблеском, лоском и неумолимым порядком. Грязь была не просто грязью — она былаересью против Системы. А с ересью здесь боролись с тем же рвением, что и вцеркви, только протоколами, а не молотами.
На втором этаже, где коридоры были пошире, аковры — потолще (чтобы заглушать стоны просителей), у стены, украшеннойбезжизненным портретом какого-то усатого предка Барона, трудилась одна из такихсиних фигур. Но даже в униформе, сшитой, казалось, из самой неприметности, дажесгорбившись над ведром с водой цвета отчаяния, в её движениях была странная,кошачья грация.
Тонкая, почти хрупкая, она водила тряпкой помраморным плитам с точностью хирурга. Каждое движение было выверено. Она непросто мыла пол. Она изучала его. Каждая трещинка, каждый скол, каждая чутьскрипнувшая плитка — всё это откладывалось в памяти. Отец учил её: «Чтобы статьневидимой, нужно знать окружение лучше, чем собственное лицо. Стань частьюстены, частью пола, частью тени». И сейчас она становилась частью этогокоридора, впитывая его секреты через поры камня.
— Милочка! — раздался голос, острый и чёткий,как удар печати по непокорной бумаге. Мимо, едва не взлетая над полом накаблуках-гвоздях, пронеслась клерк-мадам Глимз. Её одежда была темнее обычногоклеркового серого — цвета мокрого асфальта и безнадёги, а на груди поблёскивалаброшь в виде стилизованного свитка с кинжалом — знак старшего чиновника отделаВнутреннего Контроля и Душевных Мук. Охапка документов в её руках казаласьвысотой с небольшую крепостную стену и пахла угрозой. — Вы должны бытьопределённо расторопнее! Эта… лужа презрения к чистоте и уставу 45-Гобразовалась здесь целых пять минут назад! Пять! Это безобразие. Это ставит подсомнение эффективность всего отдела поломойных дел и, как следствие, подрываетвсю стабильность вертикали власти!
Она обошла мокрое пятно по широкой дуге, будтоэто была не вода, а расплавленная лава официальных проволочек или, что ещёхуже, свежая жалоба.
Девушка у ведра не вздрогнула. Она лишь чутьсклонила голову, и из-под козырька синего кепи, сбитого набекрень снебрежностью, которую можно было счесть за простодушие, блеснул луч света,пойманный в зелёные, как лесная прохлада в летний зной, глаза. В её взгляде небыло ни страха, ни подобострастия — лишь спокойная, почти отстранённаявнимательность, с какой учёный рассматривает интересного, но неопасного жука.
— Всенепременно, клерк-мадам, — прозвучал еёголос, тихий, но удивительно чёткий в гулком коридоре, будто отточенный нашепотах в тёмных переулках. — Прошу прощения за временный эстетическийдиссонанс. Через минуту всё будет блестеть с надлежащей муниципальнойинтенсивностью, предписанной параграфом 12 приложения «В» к уставу о чистотегоризонтальных поверхностей.
Клерк-мадам Глимз, уже отбежавшая на несколькошагов, на мгновение замерла, будто наткнулась на невидимую стену изсобственного изумления. Что-то в этой фразе — слишком правильное, почтипародийное, как бюст Барона из сыра на праздничном столе — задело еёбюрократическое нутро. Она обернулась, сузив глаза до щелочек, в которыхзаплясали подозрительные искорки.
— «Эстетический диссонанс»? — повторила она,растягивая слова, как резиновую печать. — «Муниципальная интенсивность»? Откудау поломойки с третьего подуровня, чей словарный запас, по идее, долженограничиваться «швабра» и «увольнение», такие выражения? Ты не из новых? Из«образованных»? Из тех, кто думает, что книги умнее инструкций?
Лисси — а это была она, и её руна подперчаткой тихо щекотала, словно смеясь, — уже вытирала лужу насухо, движения еёрук стали быстрее, почти невидимыми, как тени от пролетающей птицы.
— О, нет, клерк-мадам, — её голос стал ещётише, заговорщицким. — Просто слушаю, когда умные и важные люди, такие как вы,разговаривают в коридорах. Слова липнут, как грязь. Стараюсь оттирать и то, идругое с одинаковым усердием. Чтобы не мозолило глаза начальству.
Это прозвучало как идеальная, выверенная смесьлести, простодушия и тонкого намёка на общую участь маленьких винтиков передбольшими шестернями. Глимз фыркнула, но брошь на её груди чуть успокоилась,перестав так яростно ловить свет, словно готовая вот-вот выстрелить.
— Смотри у меня. И чтобы больше не липло. Нигрязи, ни слов. Чистота — прежде всего. А тишина — её верная спутница исоучастница.
— Как вы мудро и глубоко изволили заметить, —почти прошептала Лисси, уже сжимая в руках почти сухую тряпку, которую можнобыло бы использовать как орудие удушения, будь на то воля и необходимость.
Клерк-мадам, удовлетворённо кивнув, будто толькочто утвердила важный документ, ринулась дальше, её каблуки отстукивали помрамору сухую, безжалостную дробь неоспоримой власти. Лисси выжала тряпку введро с водой, которая уже давно приобрела цвет уныния и мышиной мочи. Онаокинула коридор быстрым, сканирующим взглядом, который ничего не упускал: стражу дальнего поста смотрел в пространство, перемалывая внутреннюю жвачку скуки имечтая, вероятно, о кружке чего-то покрепче чая; два мелких клерка, зажав подмышками папки, лихорадочно шептались о «проценте с ночной поставки в порт»;из-за дубовой двери с табличкой «Отдел Налогообложения и Душевного Спокойствия(входящие без справки от врача — на свой страх и риск)» доносились приглушённыезвуки чьих-то финансовых, а значит, и душевных, страданий.
Уголок её рта дрогнул в едва уловимой,холодной усмешке. Здесь, в этом улье, где каждый был прикован к своей ячейке —кто бумажной, кто штыковой, кто тряпичной — она была единственным свободнымэлектроном. Муравьём, которого не замечали, потому что он был частью пейзажа. Ачто делает незаметный муравей в сердце муравейника? Он ползает везде. И всёслышит. Особенно то, что не предназначено для чужих ушей — скрип перьев,выводящих суммы откатов; шёпот о «ночных поставках» контрабанды под видомканцелярских кнопок; тихий стон города, заглушённый толщей официальныхдокументов, как крик под подушкой.
Подхватив ведро, она ловко юркнула в сторонуслужебной лестницы — узкой, тёмной, пропахшей мышами, старой штукатуркой истрахом быть пойманным без пропуска. Её синий кепи мелькнул в полумраке иисчез, как вспышка чужого, живого, неподконтрольного мира в этом царствемёртвого, отлаженного порядка. Пол на втором этаже действительно теперь блестелбезупречно, отражая потолок с той же бездушной точностью. Но Лисси уже интересовалидругие, куда более тёмные и не такие отполированные уголки Муниципалитета. Ведьчистота — понятие относительное. А самая интересная, самая компрометирующаягрязь, как учил Гаррет, часто прячется не под ковром, а в самых глубоких,официально запечатанных ящиках. Или, на худой конец, в мусорных корзинахначальников.
Воздух в коридоре на третьем этаже пах уже непросто пылью, а старой пылью — пылью, которая обрела право на гражданство и,возможно, даже на небольшую пенсию. Смешанный с запахом заплесневелогопергамента и едва уловимым, но въедливым запахом отчаяния — стандартный ароматлюбого государственного учреждения, где решаются судьбы, обычно в худшуюсторону. Лисси остановилась, не доходя до служебной двери, ведущей ввентиляционную шахту. На тыльной стороне её левой ладони, под тонкой кожейперчатки, руна в форме ключа отозвалась тихим, тёплым покалыванием, словнокрошечный компас, стрелка которого дрогнула и указала на север. «Здесь», —шептало оно прямо в кость, тихо, но настойчиво. Лисси подняла глаза.
На массивной дубовой двери, украшенной резьбойв виде стилизованных свитков (чтобы даже дерево напоминало о бумажнойволоките), висела табличка из потемневшей от времени и жирных пальцев латуни.Официальная надпись гласила: «Начальник миграционного контроля и духовныхметаний. Вход строго воспрещён. (Особенно вам)». Чуть ниже, менее официальным,нервным почерком, кто-то добавил: «С вопросами о квотах для неупокоенных,полудемонов и прочих лиц с нестабильной телесностью — в 37-й коридор, к клеркуГрызлику. Он хоть слушать вас будет, в отличие от меня. И у него есть печенье.Плохое, но есть».
«Остроумно, — беззвучно шевельнула губамиЛисси, окинув пустой, гулкий коридор быстрым, как взмах крыла летучей мыши,взглядом. — И информативно». Ни души. Только портрет очередного усатогосановника, смотрящего на неё с упрёком, будто она опоздала с подачей декларациио доходах за 1573-й год. Дверь поддалась без скрипа — видимо, петли регулярносмазывали на средства из некоего «фонда оперативной тишины», чтобы визитеры с«благодарностями» не беспокоили начальство лишним шумом и могли войти, нестучась, как добрые духи. Она ловко проскользнула внутрь, затворившись заспиной с тихим, едва слышным щелчком.
Кабинет не был пустым. Он был наполнен.Наполнен тем специфическим, уютным беспорядком, который красноречивее любогогодового отчёта говорит о статусе, доходах и моральном облике владельца.Деловая, аскетичная обстановка здесь не царила — она утонула, как нерадивыйклерк в реке Стикс, под грудой более насущных и приятных вещей.
На массивном дубовом столе, придавленноммраморным пресс-папье в виде химеры, пожирающей собственный хвост (символично,подумала Лисси), вальяжно раскидались папки. Одни были перевязаны алой лентой ссургучными печатями, на которых красовались грозные надписи: «Срочно.Конфиденциально. Не читать. Особенно вам». Другие мирно соседствовали сконвертами из плотной, дорогой, бархатистой на вид бумаги, которые даже непытались выглядеть как что-то иное, кроме утренней почты от благодарныхпросителей. Лисси уловила знакомый, сладковато-гнилостный запах — смеськожанных переплётов, едких чернил и лёгкого, пудрового аромата взяток крупного,отборного калибра.
Вдоль стены, у громадного, тёмного, каксовесть чиновника, шкафа, выстроился немой, но красноречивый парад даров.Плетёные корзины ломились от заморских фруктов, цвет которых казалсянеприличным, почти вульгарным в этом серо-буро-малиновом Городе. Деревянныеящики с перламутровой инкрустацией намекали на содержимое крепче сорокаградусов и дороже месячного жалованья мелкого клерка. Этикетки пестреливычурными названиями вроде «Огненный Дракон с Ледяных Пиков — выдержка вдубовых бочках из плачущего леса» или «Эликсир Забытых Снов — дистиллят ночныхкошмаров, выдержка три века». Лисси не знала их вкуса — её рацион редко включалчто-то дороже чёрствого хлеба и вчерашнего рагу из того, что не успело сбежатьс рынка. Но она отлично знала, сколько даст за одну такую бутылку старина Гнус,скупщик краденого на Рыбном рынке. Цена равнялась примерно полугоду её тихой,неприметной жизни или одному очень громкому провалу.
Но сегодня её интересовали не сокровища, амусор. Потому что в мире бюрократии именно мусор часто содержит ключи к дверям,которые официально наглухо заперты.
Её взгляд, острый и цепкий, как у настоящейлисы, проскальзнул мимо соблазнов и ухватился за скромную, позеленевшую отвремени металлическую корзину у ножек стола. В ней лежала смятая, порванная,испачканная чернилами бумага — брак, черновики, гневные отказы, написанные подгорячую руку. И, что самое главное, печати. Официальные, казённые, красивыепечати Миграционного Контроля, поставленные впустую на испорченных бланках.Одного такого клочка, с неповреждённым, чётким оттиском, ей было достаточно.Остальное — прикрытие.
Она быстро, почти бесшумно, перебраласодержимое, пальцы в перчатках двигались с привычной ловкостью. Вот он — уголокс вожделенным штампом, «утверждено» и подпись, пусть и на документе,объявляющем некоего господина Плюгавца «персоной нон грата» за «неподобающуюформу усов». Не раздумывая, она вытряхнула всю корзину в принесённый с собойпотертый холщовый мешок для мусора. Дело сделано. Повернулась к выходу,чувствуя лёгкий прилив удовлетворения. Ещё один шаг к цели.
И застыла.
В дверном проёме, заполнив его собой, какпробка бутылку с дорогим коньяком, стоял охранник. Не просто стражник — монолитв поношенной, но добротной, туго застёгнутой униформе, с лицом, которое,казалось, высекали тупым зубилом из гранита вечных подозрений и мелкихпакостей. Его маленькие, глубоко посаженные глазки, похожие на две чёрныепуговицы, пришитые к мешку с картошкой, медленно, с наслаждением бульдозера,обследовали её с головы до ног, будто составляли опись на конфискацию.
— Новенькая? — голос у него был хриплый, будтопросеянный через сито из окурков, дешёвого бренди и разбитых надежд.
Автоматизм — лучший друг вора, его втораянатура, его броня и щит. Маскировка включилась сама собой, как ловушка,спущенная пружиной: плечи ссутулились, спина согнулась в покорной дуге, взглядмгновенно потупился в блестящий, отполированный до зеркального блеска паркет, вкотором теперь отражались только её стоптанные башмаки и его громадные,поблескивающие воском сапожищи. В руках появилась та самая подобострастнаядрожь, которую она наблюдала у просителей у дверей кабинетов.
— Да, господин стражник. На испытательномсроке, — пропищала она, стараясь звучать как можно более мокрой, испуганноймышкой, которую вот-вот раздавит сапог Системы.
Он шагнул внутрь, и кабинет вдруг стал тесным,душным, наполненным запахом вощеной кожи и полированной стали доспеха и грубойсилы.
— Не прихватила ничего лишнего отсюда? — егодыхание пахло луком, перегаром и холодным, безличным авторитетом того, ктознает, что его слово здесь — закон, пусть и мелкий, но подзаконный акт.
— Нет! Только… корзину почистила. Как велели,— Лисси робко потрясла мешком. Сквозь ткань глухо, уныло зашелестела смятаябумага — звук невинности, звук мусора.
— Как велели, — без выражения, как зачитываяприговор, повторил он. Затем движением, не допускающим возражений, грубопритянул её к себе за плечо. Одной рукой, огромной и волосатой, он ворошилсодержимое мешка, удостоверяясь на ощупь, что там лишь бумажный хлам, а неконверты с хрустящими купюрами или миниатюрные золотые слитки.
Другой… вернее… Другая его лапа принялась заличный, тщательный досмотр. Его пальцы, тяжёлые и цепкие, как корни дерева,прошлись по её бокам, ощупали пояс, задержались на области груди — не свожделением развратника, а с холодной, методичной, почти клинической проверкойищущего спрятанную добычу.
Лисси застыла, стиснув зубы до боли, глядякуда-то мимо его уха, в темнеющий угол кабинета, где стоял бюст Барона издешёвого алебастра. Мысленно она уже перебирала способы, как можно вывести изстроя такого верзилу с помощью каблука, внезапного удара в гортань и знаний вобласти анатомии, почерпнутых не из книг, а из уличных драк.
Это было не просто унизительно. Это былогрязно. И на секунду её профессионализм дал трещину, уступив место жгучему,девичьему стыду. Ей захотелось вырваться, ударить, закричать. Но голос отца,холодный как сталь, прозвучал в голове, отсекая эмоции: «Чувства — это роскошь,Лисс. Сейчас ты не девушка. Ты — инструмент. Ты — отмычка. Отмычке всё равно,какой замок она вскрывает. Она просто делает свою работу». Она глубоковдохнула, превращая стыд в холод, а гнев — в концентрацию. Она сталаинструментом.
«В лоб— никогда, Лисс, — звучал в голове голос отца, спокойный и ироничный даже впамяти. — Но если уж в лоб, то так, чтобы он больше не встал. А здесь… здесьпока терпи. Ты — мусор. Мусор не сопротивляется».
Не найдя искомого — ни конвертов, ни бутылок,ни свёртков, и, что, видимо, его слегка огорчило, ничего ценного и на её теле —охранник слегка отстранился. Его каменное лицо не дрогнуло. Затем он, сотцовской, снисходительной грубостью сильного к заведомо слабой, хлопнул еёлапищей по упругому заду — не столько оценка качества «материала», сколькоутверждение своего права это делать. Жест не сексуальный, а собственнический.Как хлопок по крупу лошади.
— Иди работай, — буркнул он, указывая большим,грязным пальцем на дверь. В его тоне сквозило разочарование. Возможно, оннадеялся на конфликт, чтобы было за что зацепиться. Или на взятку. Или ещё начто-то, что скрасило бы его унылую смену. Не получилось.
Лисси выскочила в коридор, как пробка изшампанского, которое она никогда не пила и вряд ли когда-нибудь попробует.Сердце колотилось где-то в горле, выбивая яростную, гневную дробь, но на лице —лишь лёгкий, девичий румянец смущения, идеально вписывающийся в образ. Онабыстро зашагала прочь, сжимая в потной, но твёрдой ладони мешок с драгоценнымхламом. Гнев кипел внутри, острый и жгучий, но холодный рассудок уже гасил его,как водой. Хоть она и была раздосадована, унижена бесцеремонностью этого тупогобыка, но помнила слова отца: «Злость — плохой советчик. Месть — роскошь,которую часто не можешь себе позволить. А профессионал всегда видит цель, а непомеху».
«Чуть не попала на клыки местного цепного пса,— прошептала она про себя, и в углу её рта дрогнуло подобие улыбки, лишённойвсякой теплоты. — Но не попала. И добыча при мне».
Самый опасный, самый грязный этап пройден.Теперь — тишина, терпение и ожидание ночи. Когда коридоры Муниципалитетапогрузятся в сон, освещённые лишь тусклыми аварийными лампами, когда чернила нанайденной, украденной печати под лаской её специальных, пахнущих серой иаммиаком реактивов оживут, переедут на чистый, непорочный бланк, и на светпоявится сестра Елизавета из монастыря Святого Козьмы Покровителя ЗаблудшихОвец.
Дело за малым. Она скользнула в полутьмуслужебного помещения для уборочного инвентаря, растворяясь в тени. Она уносилас собой не просто мусор. Она уносила ключ к чужой личности, рождённый изхалатности системы. И в этом была высшая ирония, которую оценил бы отец: всамом сердце Порядка, в цитадели Бюрократии, она совершила кражу, используя ихже главное оружие — презрение к мелочам и уверенность в собственномвсемогуществе.
Охранник так и не понял, что его обокрали. Онушёл, упиваясь своей мелкой властью, так и не осознав, что униженная имуборщица унесла с собой нечто гораздо более ценное, чем всё золото Барона —ключ к его неприступной системе.
Глава 5: Ночная операция, или Тень в шкафу
Воздух в шкафу для уборочного инвентаря пахстарыми тряпками, едкой щёлочью и пылью, которая, казалось, осела здесь ещё приосновании Муниципалитета и с тех пор лишь накапливала слои муниципальной жебезысходности. Лисси полусидела, полустояла, втиснувшись между холоднымметаллом ведра и деревянной ручкой швабры, чей наконечник норовил ткнуть её вребро при каждом неосторожном вздохе, словно мстя за годы унизительной службы.Три часа. Три вечности, отмеряемые тиканьем капели из подтекающего крана имедленным, коварным онемением собственных конечностей, которое начиналось спальцев ног и ползло вверх, как ледяной прилив.
Но хуже онемения была игра воображения. Взамкнутой темноте каждый скрип за стеной превращался в шаги стражи, каждыйшорох — в обыск. Отец называл это «тюрьмой разума». «Самая крепкая клетка,Лисс, — говорил он, — та, которую ты строишь сам себе в голове. Научисьразбирать её изнутри, иначе она тебя сожрёт». Она закрыла глаза и началамедленно, методично разбирать свою клетку: это не стража, это оседает стараябалка; это не обыск, это мышь ворует крошки из мусорки клерка. Она дышала,превращая страх в слух, а панику — в терпение.
Её слух, отточенный годами жизни в тишинетеней и шепотах улиц, был её главным, верным инструментом. Он был острее любогоклинка и надёжнее любой отмычки. Она слышала, как за тонкой стенкой шкафамедленно угасает гул рассерженного улья. Приглушённые голоса клерков,обсуждающих скудость жалованья и чудовищную глупость начальства (часто это былиодни и те же люди), сменились редкими, усталыми окликами. Хлопали тяжёлыедубовые двери, запираемые на массивные замки с удовлетворённым щелчком, будтоотсекая на ночь все дневные проблемы. По коридорам, давя тишину, прокатывалсямерный, гулкий топот вечернего обхода охраны — неспешный, но основательный, какжернова, перемалывающие остатки дня в мелкую, безопасную пыль.
И вот наступила тишина. Не абсолютная — зданиеМуниципалитета никогда не засыпало по-настоящему. Оно впадало в тяжёлую,бюрократическую дрему, прерываемую скрипом половиц под тяжестью призраковнерешённых дел, шорохом бумажных крыс в стенах (реальных или метафорических —кто их разберёт) и далёким, призрачным эхом дневных решений, отголоскамиподписей и вздохов. Но для её целей этой гробовой, административной дремотыбыло достаточно.
Лисси выскользнула из шкафа, как угорь изтины, — плавно, бесшумно, оставляя за собой лишь лёгкое колебание воздуха. Еётело, затекшее и одеревеневшее, протестовало мышечной болью, но она заставилаего подчиниться — тихо, беззвучно потянулась, выгибая спину кошкой и разминаяшею. Каждый сустав отозвался тихим, недовольным щелчком, словно чихнув пыльювеков. Она прислушалась, затаив дыхание. Ничего, кроме собственного сердца,бьющегося ровно и спокойно, и вечного, глухого шёпота старых стен,пересказывающих друг другу сплетни столетней давности.
Соблюдая крайнюю осторожность — одно неловкоедвижение, и ведро грохнет, как колокол набата разрывая спокойствие ночи, — онаприоткрыла дверь на волосок и выглянула в коридор. Длинная перспектива тонула вполумраке, освещённая лишь редкими тусклыми светильниками, чьё магическое пламябыло убавлено до минимума, предписанного «Эдиктом о ночной экономии магическихресурсов, пункт 7, подпункт «В»». Тени лежали густо, неподвижно и предательски,но Лисси знала их язык. Она была их родственницей.
Путь её лежал на первый этаж, к самомусосредоточению бюрократического ада — к столу подачи прошений и выдачидокументов, алтарю, где рождались и умирали надежды. Она стала тенью,порождением этих самых теней, их олицетворением. Её ботинки на мягчайшей, каккошачья лапа, подошве не ступали, а касались холодного мрамора ступенейпарадной лестницы. Она не шла — она стекала вниз, как капля чёрной воды постеклу, не оставляя следа, не производя звука. «Вес — на внешнюю сторону стопы,Лисс, — звучал в памяти урок отца, произнесённый где-то на такой же тёмной лестнице.— Дыши в такт шагам. Стань частью ритма здания. Каждое здание дышит. Услышь егои встройся в выдох».
На площадке между этажами её слух, этотпредательски острый радар, уловил приближающиеся шаги. Ровные, тяжёлые,размеренные. Патруль. Не раздумывая, она вжалась в узкую, тёмную нишу междумассивной каменной колонной, поддерживавшей небо бюрократии, и стеной,украшенной безликим, пыльным гобеленом, изображавшим, вероятно, триумф Баронанад чем-то очень скучным, вроде дефицита бюджета или эпидемии здравого смысла.Она стала частью узора, тёмным пятном в и без того тёмном углу. Два стражапрошли мимо, бряцая амуницией с той особой, сонной громкостью, которая кажетсятишине оскорблением. Их разговор, ленивый и бессмысленный, долетал обрывками.
«…а я говорю, если у крестьянина нет прописки,то и налог на бороду с него брать не положено, по форме 6-Ж…»
«…ну и что, что у него борода до колен и онклянётся, что она у него наследственная? Правила есть правила. Нет бумажки —нет бороды. Или плати штраф за несанкционированную растительность…»
Они удалились, не заметив слившуюся с камнем ипылью фигурку. Лисси выдохнула беззвучно, позволив себе долю секунды наоблегчение, и продолжила спуск, уже чувствуя лёгкое, тёплое покалываниеруны-ключа. Она вела её, как нить Ариадны в этом каменном лабиринте.
Зал для посетителей первого этажа в темнотеказался огромным, пустынным и немного жутким, как храм забытого, но всё ещётребовательного бога. Высокие потолки терялись в темноте, длинные ряды скамейдля просителей выстроились призрачными рядами, как кающиеся грешники, застывшиев вечном ожидании. В дальнем конце, за массивной, полированной до блескастойкой из тёмного, почти чёрного дерева, должен был быть её клад — святойГрааль бюрократии.
Она двигалась привычно, почти на автомате,обходя знакомые препятствия — тут скрипучая половица, которую она запомнила ещёднём, там массивный столб, отбрасывающий неудобную, режущую тень приопределённом угле падения тусклого света. И тут — знакомое, усилившееся теплоепокалывание на тыльной стороне левой ладони. Руна-ключ отозвалась, мягко, нонастойчиво, как прикосновение знакомой руки к плечу. Близко. Здесь.
Стойка. Замок на ящике для бланков былнесложным, почти дружелюбным — сказывалась муниципальная экономия на всём,кроме взяток и портретов Барона. Лёгкое, почти музыкальное пощелкивание еёлюбимой отмычкой — тоненькой стальной полоски с изящной гравировкой «на удачу»от папы, — и механизм сдался с тихим, покорным щелчком, будто рад былнаконец-то послужить чему-то, кроме скуки.
Ящик открылся беззвучно, на хорошо смазанныхпетлях. И там, в идеальном, почти болезненном порядке, лежали они. Бланки. Непросто бумага, а документы. Плотная, фактурная, дорогая бумага, отливающая втусклом свете лёгким кремовым, почти слоновой кости оттенком. Водяные знаки —замысловатый, уродливо-помпезный герб Барона, вплетённый в орнамент так, чтоего можно было разглядеть, только поднеся к свету, как пошлый секрет. И самоеглавное — магическая метка, лёгкое, едва уловимое сияние, похожее на лунную дорожкуна чёрной воде. Она подтверждала подлинность, связывала бланк с магическимреестром Муниципалитета, делала его частью системы. Подделать её былопрактически невозможно. Украсть — единственный способ. И то, считалось,невозможный.
«То, что доктор прописал, — мысленнопрошептала Лисси, и где-то в глубине души ей почудился тихий, одобрительныйсмешок. — Возьму-ка я один. Скромность украшает вора, а жадность отправляет нависелицу. Или, в нашем случае, на перевоспитание в каменоломни».
Осторожно, словно беря яйцо сказочной, крайненервной птицы, она извлекла один верхний, девственно чистый бланк. Он былпрохладным и чуть шершавым на ощупь, пах крахмалом, властью и возможностями.Она свернула его в узкую, плотную трубку, стараясь не повредить хрупкие волокна,и спрятала в потайной карман, вшитый во внутренний шов рукава её тёмной куртки.Бумага исчезла, как и она сама — бесследно.
Теперь — отход. Окно на втором этаже,служебное, без решётки — классическая, позабытая всеми лазейка для тех, ктознает о ней и умеет ценить старые, недоделанные проекты. Она поднялась обратнотем же призрачным маршрутом, её путь был теперь отмечен лёгкостью и скоростью,лёгким предвкушением успеха. Окно, застрявшее в раме от сырости, поддалосьпосле пары аккуратных толчков. Лисси поймала его на весу, не дав старым петлямиздать ни звука, кроме едва уловимого, подавленного ею самим вздоха. Ночьвстретила её прохладным, влажным, живым воздухом, пропитанным знакомымизапахами Города — дымом из тысяч труб, солёным дыханием моря, сладковатой воньюс реки и вечными нотами надежды и отчаяния, смешанными в один коктейль. Внизу,в двух метрах, была узкая, грязная служебная улочка, отделённая от остальногомира высокой чугунной оградой с острыми, как зубы спящего дракона, навершиями.Идеальное место для приземления — глубокая, спасительная тень под навесом, кудане заглядывал даже самый любопытный лунный луч.
Лисси перемахнула через подоконник, нашланогами узкий, скользкий выступ, оттолкнулась и, описав в воздухе короткую,отточенную дугу, перелетела через острую пасть ограды. Приземлиться нужно быломягко, как кошка, в глубокую тень под навесом, и раствориться в переплетениипереулков, как чернила в воде.
План был безупречен. Точен, как часы.Элегантен, как теорема.
Но реальность... имела на этот счёт своё,особое, идиотское мнение. Она приземлилась не в спасительной тени. Онаприземлилась с мягким, но отчётливым шлёпком прямо в лужу... у пары массивных,запылённых, немытых с прошлой недели сапог. И тень, на которую она такрассчитывала, оказалась не тенью от навеса. Это была тень от человека. Онаподняла глаза, и ледяная волна чистого, неразбавленного абсурда окатила её сголовы до ног.
Стражник. Молодой, с лицом, на котором скука иоднообразие вывели более глубокие морщины, чем любая опасность или умственнаядеятельность. Он прислонился к стене, его алебарда мирно стояла рядом, упёршисьдревком в мостовую, а голова склонилась на грудь в неловком, птичьем угле. Ондремал. Вернее только что дремал. Потому что в следующий миг от звука еёприземления его глаза, мутные от сна и, возможно, лёгкого похмелья,распахнулись и встретились с её изумрудным, полным крайнего недоумениявзглядом.
Наступила секунда абсолютной, кристальной,оглушительной тишины. Он смотрел на неё. Она — на него. В его взгляде медленно,как тяжёлый, заржавевший механизм подъёмного крана, со скрежетом и трескомпрокручивалось осознание: ночь… девушка в темном… приземлившаяся откуда тосверху из окна Муниципалитета… у меня под ногами… в луже…
— Э-э… — выдавил он, и это был не вопрос, неокрик, а просто звук ломающейся, заевшей шестерёнки в голове, короткоезамыкание в цепи команд.
Лисси не стала ждать, пока муниципальныймеханизм мышления заработает на полную мощность и выдаст что-то вроде «держивора!». Она рванулась с места, как выпущенная из тугого лука стрела, забыв промягкость, про кошачью грацию, про всё, кроме чистой, животной скорости.
— СТОЙ! А, ЧЁРТ! СТОЙ, ТЬМА ТЕБЯ ЗАБЕРИ !!! —рёв, наконец прорвавшийся сквозь сонное оцепенение и удивление, потряс ночнуютишину, разбив её вдребезги. Загремели доспехи, затопали сапоги по булыжнику,алебарда с грохотом упала.
Хаос, верный, преданный спутник Лисси, еёличный бог-насмешник, вступил в свои права с радостным гиканьем. Она нырнула впервый же переулок, её сердце колотилось не от страха (страх был давно знакомымделовым партнёром), а от яростного, белого возмущения.
«Неужели нельзя было прислониться к ДРУГОЙ,чёрт побери, стене?!» За ней гремело, ломилось, кто-то ещё, разбуженный криком,присоединился к общему хору. Где-то чиркнули огнивом, факелы зажглись, бросивна стены домов пляшущие, уродливые, преувеличенные тени, превратив ночной Городв гигантский театр ужасов с одной-единственной актрисой в главной роли.
Она летела по знакомым, как свои пять пальцев(и все карманы), лабиринтам Теневого квартала, слыша за спиной тяжёлое,запыхавшееся дыхание и смачные, творческие проклятия. План «А» благополучноскончался, не прожив и минуты. Наступало время её истинного, врождённоготаланта — гения импровизации, рождённого и закалённого в горниле именно такого,внезапно наступившего, идиотского, сюрреалистического хаоса. Бланк был при ней,цел и невредим, спрятан в рукаве. Теперь главное — унести ноги. И, желательно,в той же конфигурации, в какой они были прикреплены к телу.
Она нырнула под низкую арку, заставивстражника с грохотом врезаться в неё шлемом. Проскользнула по узкому карнизунад зловонной канавой, зная, что тяжеловооружённые преследователи не рискнутповторить трюк. Сбила ногой шаткую бочку, которая с грохотом покатилась подноги погоне, вызвав новую волну ругательств. Это был уже не побег. Это был еётанец. Танец с Городом, где каждый закоулок был её партнёром, а каждая тень —её укрытием.
«Нучто, папа, — пронеслось в голове, пока она перепрыгивала через груду мусорныхящиков, — говорил же: «План — это то, что меняется первым». Но ты не говорил,что он может измениться ПРЯМО В МОМЕНТ ПРИЗЕМЛЕНИЯ!»
Где-то в ночи, ей почудилось, тень великоговора пожала плечами. Мол, бывает, дочка. Бывает. Главное — беги быстрее.
Глава 6: Искусство бумажной алхимии
Воздух на чердаке был прохладен и неподвижен,как в гробнице фараона, который при жизни слишком много подписывал указов.Лисси сидела за своим грубо сколоченным столом, и тихая, довольная усмешкаиграла на её губах. Воспоминания о ночной погоне были уже не страхом, априятной разминкой — как лёгкая пробежка с собаками после долгого сидения вшкафу. «Ну и ну, — думала она, перебирая в голове кадры недавнего хаоса. — Этотверзила так удивился, будто я не из окна выпрыгнула, а прямо из его кошмара оповышении зарплаты его товарищу материализовалась. Хорошо, что у него реакция,как у спящего тролля, которого разбудили для сверхурочных. Размялась от души».
Насладившись воспоминаниями, она посерьёзнела.Веселье весельем, но теперь наступал черед тонкой работы — алхимии иного рода.Не превращения свинца в золото (это было бы слишком просто и честно), апревращения воровки в послушницу. Магии бюрократии, где главными ингредиентамибыли не глаз тритона и порошок мандрагоры, а бумага, воск и чудовищноеколичество терпения. Она открыла потайной ящик стола, скрипнувший, как старыйгрешник на исповеди, и извлекла оттуда два важнейших, с её точки зрения,инструмента: небольшой, но увесистый чугунный утюг, нагреваемый углями(конфискованный у слишком болтливой прачки), и… варёное яйцо.
«Папа всегда говорил: «Дорогая, самые великиепреступления против государства совершаются не мечом, а утюгом и завтраком. Мечоставляет трупы, за которыми нужно убирать. А хорошая подделка живёт вечно вархивах, плодя хаос и порождая новых чиновников для борьбы с ним». Ну, иличто-то в этом роде, — промелькнуло у неё в голове, пока она растапливала вкрошечной, вечно недовольной печурке угли и аккуратно, словно сапер мину,закладывала их в нутро утюга. — Хотя яйцо, кажется, моё ноу-хау.»
Это была её лаборатория, а стол — еёалхимический алтарь. Вместо реторт и колб — утюг и яйцо. Вместо гримуаров —память об отцовских уроках. Она не смешивала эликсиры, она дистиллировала ложьдо состояния чистой, неоспоримой правды. Великое Волшебство бюрократа.
Лисси разложила на столе, как хирургинструменты, драгоценную добычу: испорченный лист с чётким, сочным оттискомпечати Миграционного Контроля (тот самый, что объявлял нежелательным господинас неподобающими усами) и белоснежный, девственный, пахнущий властью бланк сводяными и магическими знаками. Работа требовала терпения святого и точностичасовщика, который знает, что одно неверное движение — и тиканье прекратитсянавсегда.
Она медленно поднесла испорченный лист кутюгу. Воздух наполнился тонким, чуть сладковатым запахом плавящегося воска иедва уловимым ароматом горячей бумаги. Она слышала, как под жаром тихопотрескивают волокна пергамента. Это был тихий, интимный диалог между жаром ибумагой, и она была его переводчиком, его дирижёром. Малейшая ошибка — и вместогармонии получится какофония, фальшивая нота, которую услышит любой, лишь взявподделку в руки.
Потом, очистив яйцо от скорлупы с почтирелигиозным трепетом, она отделила белок — липкий, прозрачный, идеальныйприродный клей, который не пахнет и не оставляет следов, в отличие от совести.Нанесла тончайший, почти невидимый слой на обратную сторону печати кончикомтонкой кисточки.
«Главное — не давить. Не торопиться. Печатьдолжна лечь ровно, без малейшего сдвига, как поцелуй ангела на лбу праведника,— ворчала она про себя, сжимая губы в тонкую ниточку концентрации. — Одноневерное движение, и вместо «Елизаветы из монастыря» получится «Елизавета измоНатыря», и все поймут, что это писали под диктовку демона безграмотности или,что ещё хуже, муниципального клерка».
Она накрыла белоснежный бланк листом спечатью, как покрывалом, и начала прокатывать утюгом с идеальным, вывереннымдавлением — не слишком сильно, чтобы не продавить бумагу, не слишком слабо,чтобы отпечаталось всё. От тепла белок схватывался, впитываясь в волокна.Минута томительного ожидания, в течение которой можно было услышать, как пыльоседает на портрет Гаррета… Она медленно, затаив дыхание, словно снимая повязкус только что зажившей раны, отлепила верхний лист.
И замерла.
На плотной, благородной бумаге бланка теперькрасовался идеальный, чуть бархатистый на ощупь оттиск. Печать МиграционногоКонтроля. Настоящая. Точная. Безупречная в своей казённой красоте. Магическаяметка на самом бланке, казалось, даже слегка ожила, приняв новый оттиск какродного, давно потерянного ребёнка, и замерцала чуть ярче.
«Вот ведь магия-то, — с почти религиозным, ноциничным трепетом подумала Лисси, любуясь творением. — Не огненные шары и невоскрешение мертвецов, от которых одни проблемы. А вот это. Тихая, бумажнаямагия подлога. Сильнее любого заклятья. Она может сделать человека никем илидать ему жизнь. Может отправить в тюрьму или открыть все двери. И всё это — безединой вспышки. Просто чернила, воск и наглость».
Она отложила утюг, взяла тончайшее, как мысль,перо и баночку с чернилами строгого, церковного, непрощающего чёрного цвета.Теперь — почерк. Он должен был быть аккуратным, но не каллиграфическим, слегкадрожащим от возраста, усердия или лёгкого страха перед начальством. Она вывела,тщательно копируя стиль из украденных когда-то церковных циркуляров (которые,как выяснилось, были невероятно скучны даже для воровства):
«СВИДЕТЕЛЬСТВОО РЕГИСТРАЦИИ ИНОГОРОДНЕГО ДУХОВНОГО ЛИЦА
Имя:Елизавета.
Происхождение:Монастырь Святого Козьмы Покровителя Заблудших Овец и Прочих Сомневающихся(Ущелье Скорбящих Ветров, ориентир — три сосны и сломанный мельничный крест).
Статус:Послушница (степень смирения: предварительная, требует шлифовки).
Цельвизита: Духовное обогащение, послушание, труд во славу Церкви ЕдиногоСветильника и, по возможности, избегание лютых морозов Ущелья.
Срокпребывания: Не ограничен (до отзыва, просветления или первой серьёзнойпровинности).
Печать,подпись, десять сургучных одобрений и магическая санкция».
Она откинулась на спинку стула и полюбоваласьработой. Документ дышал такой скучной, такой неоспоримой, такой убийственноофициальной аурой, что ей самой захотелось зевнуть и заснуть прямо здесь, настоле. Это было прекрасно. Шедевр бюрократического искусства.
Отложив готовый шедевр для просушки (и чтобыне наскучил), она приступила ко второму акту этого бумажного спектакля. Взяладругой лист бумаги, более простой, потрёпанной на вид, с неровными краями —такую используют в дальних монастырях, где экономят даже на грехе. Здесь почеркдолжен быть другим — нетерпеливым, угловатым, почерком женщины, у которой науме двадцать дел, вечный недостаток пожертвований и одна лишняя, нерадиваяпослушница. Она покусала кончик пера, вживаясь в роль, представляя себенастоятельницу Микаэллу: лицо, как у сушёной трески, голос, способный сбитьсосульку с крыши, и сердце, размером и температурой с гальку в горном ручье.
«Так, так… Настоятельница Микаэлла. Суровая,благочестивая, помешана на дисциплине и экономии воска. Пишет коротко, по делу,с угрозами на будущее и намёками на небесную кару. И обязательно постскриптум —чтобы показать, что она помнит всё, всегда начеку и у неё ещё естьнеограниченный запас розг».
Перо заскрипело по бумаге с сухим, недовольнымзвуком:
«Дорогаясмотрительница Мариэтт,
Направляюк вам в послушание нашу послушницу Елизавет. Девушка усердна в молитве (если заней следить), но дух её ещё не до конца смирен перед величием Пути и имеетнеприятную склонность задавать вопросы. Да пройдёт она под вашим присмотромпуть истинного служения, и да вдохновят её труд (в основном физический) имолитвы (в основном покаянные) наших доблестных воинов в их нелёгкой борьбе смерзкими язычниками и упрямыми еретиками.
Пустьтяготы послушания отточат её душу, как точильный камень — лезвие, а вашабдительность направляет эту энергию в нужное, смиренное русло.
С молитвойо вашем здравии и увеличении пожертвований,
НастоятельницаМикаэлла.
P.S. Пятьударов дисциплинарным хлыстом за леность и всенощная молитва на холодномкаменном полу без подушки — лучшая для неё мотивация на пути к смирению. Нестесняйтесь применять, если усмотрите в её глазах блуждающий огонёк мирскихмыслей или, что ещё хуже, любопытства. P.P.S. Одеяние ей выдано одно. Еслипотеряет или испортит — пусть шьёт себе новое из мешковины».
Лисси перечитала письмо и фыркнула.«Блуждающий огонёк мирских мыслей» — это, наверное, когда она будетвысматривать, куда бы пристроить отмычку-чётки или как стащить ключ откладовой. «Любопытство» — когда будет изучать распорядок дня святой Агнесс.Идеально.
Письмо было настолько аутентично-ужасным, чтовызывало желание немедленно вознести глаза к небу и убежать в противоположнуюсторону, шепча молитвы для отведения зла. Что, собственно, и было нужно — чтобык ней не приставали.
Работа была сделана. Она аккуратно сложиладокументы, собрала «приданое» для новой жизни: красно-белое одеяние послушницыиз грубой, колючей ткани; небольшой, потёртый кошелёк с ровно десятьюсеребряными монетами; чётки из тёмного дерева, где три бусины были отмычками;простой деревянный гребень с парой «случайно сломанных» зубьев-шил; и псалтырьв потрёпанном переплёте, чьи страницы скрывали увесистые свинцовые пластины для«богословских дискуссий».
Лисси потянулась, её кости приятно хрустнули,как сухари под сапогом. Она повалилась на узкую, жёсткую походную кровать,укрытую потрёпанным одеялом, которое когда-то, возможно, было серым, а теперьстало цвета безнадёги, и улыбка снова озарила её лицо. Не та, что была послепогони — озорная и дерзкая. А другая — тихая, профессиональная, почтиотеческая. Та самая, что, наверное, бывала на лице Гаррета, когда он заканчивалподготовку к особенно изящному делу.
«Ну вот, пап, — мысленно обратилась она кпортрету, в темноте которого теперь угадывались лишь смутные очертания. —Личина готова. Документы в порядке, пахнут скукой и официальщиной, как иположено. Осталось только надеть рясу, притушить огоньки в глазах и сыгратьроль. Самую сложную роль в моём репертуаре — роль той, кем я никогда не была и,дай-то Свет, никогда не стану. Простой, набожной, немного запуганной исовершенно неинтересной девушки. Ну, с «запуганной», думаю, проблем не будетпосле встречи с Агнесс… если, конечно, она сразу не решит проверить моёсмирение молотом.»
Она закрыла глаза, уже чувствуя на себегрубую, колючую ткань рясы, запах воска, ладана и подавленных желаний. Завтраона станет сестрой Елизаветой. И на секунду её охватил странный, ледяной страх,не похожий на страх погони или провала. А что, если маска прирастёт? Что, если,играя в смирение и покорность, она забудет, кто она на самом деле? Отец всегдабоялся не стражи и не замков. Он боялся потерять себя в чужих ролях. «Самаяопасная кража, Лисс, — говорил он, — это когда ты крадёшь чужую жизнь изабываешь вернуть свою». Она отогнала эту мысль. Сейчас не время для философии.Сейчас время для сна. Последнего сна воровки Лисси перед пробуждениемпослушницы Елизаветы.
Глава 7: Врата и Личины
Город, как и всегда, омывался дождём. Не темяростным, очищающим ливнем, что смывает грехи (если бы такое существовало,Город бы давно утонул в чистоте), а мелким, назойливым, вечнымдождём-надсмотрщиком. Он не лил, а сеялся с небес, превращая воздух в ледянуюводяную пыль, которая пробиралась под самую толстую одежду, промывала мостовыедо блеска грязного, поношенного серебра и методично вытравливала из душпоследние остатки оптимизма.
К Вратам Цитадели Церкви Единого Светильника,высеченным из чёрного, как грех на исповеди, базальта и украшенным рельефами,изображавшими страдания еретиков в весьма изобретательных и педагогическиценных подробностях, приблизилась тонкая, закутанная в потрёпанный плащфигурка. Она не шла — её будто несло ветром, таким лёгким, незначительным ипромозглым казалось её присутствие перед громадой тёсаного камня и застывшей,окаменевшей веры.
Тихий, почти робкий стук в массивную,окованную полосами железа (чтобы даже стук звучал сурово) калитку прозвучал какпадение булавки в гулком зале ожидания перед Страшным Судом. Ответа не было.Только дождь шелестел по камням, словно перешёптываясь о тщете всех начинаний.Лисси — а это была она, в личине послушницы Елизаветы, с душой, наряженной всмирение, как в тесное платье, — постучала снова, чуть увереннее, но всё ещё врамках приличий для нищей послушницы. Внутри что-то заскрипело, заворчало,послышались тяжёлые, неспешные шаги, от которых, казалось, дрожали камнифундамента.
С минуту спустя с лязгом, похожим на скрежетзубовного нерва, отодвинулась небольшая заслонка на уровне груди — «окошечкодля душ», как его звали в народе, или «фильтр для назойливой праведности», какего называли внутри. Из темноты, пахнущей затхлостью и старой капустой,выглянула физиономия. Это была не просто рожа, а целый ландшафт мелких порокови одной большой, уставшей подозрительности: припухшие, словно от постоянногонедосыпа на тюфяке из пустых бутылок и несбывшихся надежд, веки; нос,напоминающий перезрелую, сизую сливу; и маленькие, свиные глазки, в которыхзастыла вечная, профессиональная усталость цербера, охраняющего святое не отдемонов (с теми, говорят, можно договориться), а от назойливой, вечно ноющеймирской бедности и благочестия. От него пахло дешёвым хлебным вином, чесноком,немытыми носками и той особой, въедливой затхлостью, что исходит от людей,слишком долго просидевших в каменных мешках с единственным окном в мир — вотэтим самым окошечком.
Он что-то прожевал, сглотнул с громким,неблагочестивым звуком, будто проглатывая собственную желчь, и уставился наЛисси взглядом, оценивающим не душу (это было выше его оплаты), а стоимостьплаща, толщину подмёток и предполагаемое содержимое котомки.
— Ты кто такая? — прохрипел он. Голос былгрубым, как наждак по ржавчине, и невыспавшимся. — Зачем пришла? Не видишь, часне рабочий? Души принимаем с рассвета до полудня, по чётным дням, кромепраздников, ливней, туманов, солнечных затмений и личных недомоганийпривратника. Сейчас время для внутренней молитвы и… э-э-э… созерцания.
Лисси собрала всё своё актёрское мастерство,всё умение быть незаметной, жалкой и настолько неинтересной, чтобы взглядсоскальзывал с неё, как вода с гуся. Она не просто опустила глаза — она уронилаих в лужу у своих ног, съёжив плечи так, что казалась ещё меньше своего и безтого небольшого роста.
— Елизавета я, — пропищала она голосом,который, казалось, вот-вот сорвётся в беззвучный шёпот от робости и общегонедомогания. — Из монастыря Святого Козьмы Покровителя. Прибыла… в послушание.Мне сказали, здесь моё место. Для смирения и… трудов.
Она протянула в окошко сложенные, чутьподмокшие документы — её безупречную подделку и письмо «настоятельницы». Рукиеё слегка дрожали. От холода, конечно. Только от холода. И, возможно, отсвятого трепета.
Привратник, нехотя, словно делая одолжениевсему человечеству, вытащил бумаги. Его толстые, грязные пальцы с отвращениемкоснулись пергамента, оставляя на девственно-чистом углу едва заметный жирныйотпечаток — свой единственный, невольный автограф, печать мелкого, уставшегопорока на официальном документе. Он поднёс их к скудному свету, скосив глазатак, что они почти исчезли в складках жира. Осмотр был небрежным, нопридирчивым — он искал не подлог (на это у него не было ни квалификации, нижелания), а повод для взятки, отвода или, на худой конец, для небольшогоморального унижения, чтобы скрасить свой скучный день.
— А печать-то почему такая… бледная? —процедил он, ткнув грязным, жирным ногтём в оттиск. — Будто чернила водойразбавили. Или чем похуже. На просвет — вроде ничего, а так… фуфло.
Внутренне Лисси похвалила себя запредусмотрительность. Она специально сделала оттиск чуть менее насыщенным, чутьболее «экономным». «Именно на это и поведутся, — подумала она. — Нищиймонастырь должен выглядеть нищим даже в печатях. Богатство здесь подозрительно.Бедность — раздражает, но привычно».
— Монастырь у нас, отец, бедный, —затараторила она, ещё больше опуская голову, будто признаваясь в страшном,постыдном грехе. — В ущелье Скорбящих Ветров. Земля скудная, овечки тощие,урожай репный — раз в три года, да и то червивый. Довольствие… скудное. Вот иприходится иногда чернила… овечьей мочой разбавлять. Для экономии. И воск дляпечатей с салом пополам мешаем. Простите великодушно за такую… непригляднуюбережливость.
Она сделала паузу, дав ему прочувствовать всюглубину, всю ароматность этой «бедности». Привратник сморщился, будтопочувствовал запах упомянутого ингредиента прямо сквозь бумагу. Его взглядскользнул с документов на её худое, бледное, невыспавшееся лицо, на потрёпанныйплащ, на стоптанные башмаки.
Лисси отчетливо читала мысли на его опухшемлице: «Такая не будет жаловаться. Не будет требовать. Будет молча драить полы иесть ошмётки. Она была не проблемой. Она была ресурсом. Бесплатным. Идеальным».Он вздохнул — не от жалости, а от осознания неизбежности чужого труда, которыйему предстояло санкционировать.
Расчёт был верен, как таблица умножения: ждатьвзятки с такой явно нечего. А бумаги в порядке — печать есть, подписи есть,магическая метка на бланке светилась ровным, сонным светом, как и положеноподлинному документу, не вызывая ни малейших подозрений. Лишняя пара рук длямытья полов, чистки нужников и переноски тяжёлого никогда не помешает. Особенноесли с неё можно будет ещё и содрать за «дополнительные услуги».
— Ладно, ладно, — буркнул он, уже отпираякалитку с громким, протестующим скрежетом, будто врата ада сами не хотеливпускать ещё одну грешницу. — Заходи, нечего под дождём киснуть, как грибнесъедобный. Сейчас Смотрительница Мариэтт придёт, она тебя и определит, кудаприписать. Стой тут, не шарься, ничего не трогай, дыши тише. И смотри мне…
Калитка захлопнулась за ней с окончательнымщелчком, отрезав от внешнего мира, от дождя, от свободы. Лисси оказалась вузком, каменном дворике-колодце, куда дождь падал ровной, серой, безысходнойпеленой, как слёзы небес над тщетой всего сущего. Воздух пах влажным, вековымкамнем, ладаном (дешёвым, для масс) и… щами. Кислыми, безнадёжными, вечнымищами, которые, казалось, варят здесь с момента основания Церкви.
Вскоре появилась она — Смотрительница Мариэтт.Высокая, худая, как жердь от старой виселицы, женщина в строгом, тёмно-красном,как запёкшаяся кровь, одеянии. Лёгкая седина у висков говорила не о мудрости, ао пережитых разочарованиях, невыплаченных десятинах и вечной борьбе с пылью вуглах. Крошечные очки в стальной, негнущейся оправе сидели на остром, хищномносе, за ними прятались глаза цвета потухшего угля — холодные, оценивающие,лишённые и капли милосердия или хотя бы простого человеческого любопытства.
Она молча, недовольно, обошла Лисси кругом,будто осматривала не человека, а купленную по сомнительной сделке лошадь, окоторой уже заранее жалела.
— Ну, сколько можно писать и говорить, —заговорила она голосом, похожим на скрип несмазанных ножниц по стеклу, — чтобыне присылали в Цитадель таких… худышек? Тебя что, в монастыре кормить былонечем? Или ты святым духом питаешься, да он у тебя какой-то жидкий оказался?Кости да кожа. Тяжёлое ведро-то поднимешь? Или сразу в обморок грохнешься, даещё и плитку расколешь?
Не дожидаясь ответа (ответы здесь явно неприветствовались), она грубо выхватила у Лисси котомку и принялась еёвытряхивать на мокрый, отполированный миллионами ног камень. Грубая ряса,чётки, гребень, псалтырь. И кошелёк. Мариэтт вскрыла его быстрым, привычнымдвижением, пересчитала десять серебряных монет. Её тонкие, бескровные губысложились в гримасу глубокого, почти эстетического презрения.
— Жалко, — констатировала она сухо, как будтообъявляла диагноз. — Очень жалко. Но ладно. — И, не моргнув глазом, неизобразив даже тени смущения, она пересыпала монеты в потайной карман на своёмбезупречно чистом платье. Её пальцы, сухие и бледные, с идеально подпиленныминогтями, двигались с ловкостью и точностью счетовода, перебирающего чужоезолото. Ни одного лишнего движения, ни капли эмоций — лишь холодная,отработанная эффективность.
— Здесь, милочка, всё платное. Свечи, святаявода (особо освящённая — дороже), доступ к теплу в спальне зимой,дополнительная порция каши по праздникам. Для обычных нужд будем изымать изтвоего довольствия. Если понадобится больше… — она снова окинула Лисси темледяным, сканирующим взглядом, будто оценивая потенциал, — …обратись к братьям.Кто-нибудь из них, возможно, сжалится над такой… тощей душонкой. Если онисочтут нужным… заняться твоим духовным и физическим наставлением. Будешьстараться — наградят за усердие. Монеткой. Или… добрым словом. Чаще — словом.
В её голосе, когда она произносила«наставлением» и «усердие», прозвучала такая мерзкая, такая откровенная, жирнаядвусмысленность, что Лисси едва сдержала гримасу отвращения и порыв выхватитьпсалтырь с свинцовыми закладками и вправить смотрительнице её кривые очки.Вместо этого она лишь потупилась ещё ниже, сделав вид, что ничего не поняла,что она просто глупая, запуганная деревенщина, для которой все эти намёки —тёмный лес.
— Марфа! — крикнула смотрительница резко, иэхо понеслось по каменным коридорам. Из тени сырой арки вынырнула, словноиспуганный таракан, другая послушница. Круглая, краснолицая, с вечно влажнымиот слёз или пота глазами и руками, красными от ледяной воды. — Это Елизавета.Новенькая. Определяю её в нижний чин, в отдел очищения и смирения. Будешьубирать, посуду мыть, полы драить и ночные горшки выносить. Покажи ей, как унас всё устроено. И чтобы я не видела её без дела! Безделье — мать всех ересей.А у нас с ересями, — она бросила на Лисси последний, острый взгляд, — нецеремонятся.
С этими словами Мариэтт развернулась, и еёсухая, угловатая фигура растворилась в серой пелене дождя и полумраке арки,унося с собой серебро, последние призрачные надежды на хоть какое-то подобиесправедливости и оставляя после себя лишь запах дешёвого ладана и холодной,расчётливой жестокости.
Марфа робко подошла, оглядывая новенькую темже взглядом, каким смотрят на новую партию мышей, подсаженных в клетку к удаву:с жалостью, страхом и смутным пониманием, что скоро придётся убирать и еёостанки.
— Ну, пойдём, — прошептала она, голосом,сорванным на криках и шёпотах. — Покажу, где спать (холодно), где есть (мало),и… где лучше не попадаться на глаза. Особенно братьям после вечерней трапезы. Исмотрительнице — всегда.
Лисси кивнула, подбирая свой скарб с мокрогокамня. Она ступила за Марфой в полумрак сырых, пропахших плесенью, страхом итщетой коридоров Цитадели. Первый шаг был сделан. Она внутри. В самом сердцелогова лицемерия, алчности и святой, неподкупной… коррупции. Воздух здесь былгустым от подавленных желаний и страха.
«Ну что, пап, — мысленно бросила она впространство. — Я внутри. И знаешь, что самое смешное? Мне даже не пришлосьничего взламывать. Я просто показала им своё лицо — лицо бедной, запуганнойовцы». Она усмехнулась без веселья. «Ты учил меня вскрывать замки. Аоказывается, лучший ключ к этой бойне — это умение казаться овцой. Они самираспахивают ворота, предвкушая стрижку и убой. Идеальная маскировка. Посмотрим,что эта «овца» сможет утащить из-под носа у мясников в рясах».
Игра началась по-настоящему. И первым деломнужно было выжить, не расколовшись, в этом аквариуме с духовными пираньями. Ауж потом — думать о трусиках святой Агнесс.
Глава 8: Экскурсия по аду с гидом
С уходом Мариэтт, словно с отбытием грозовойтучи, несущей град и молнии, воздух во дворике посветлел. Не физически —дождь-надсмотрщик продолжал своё вечное, унылое дело, — но атмосферно. Давлениепало на несколько гипотетических миллибар. Марфа, круглая послушница,выпрямилась, её плечи, втянутые в ожидании окрика, как у улитки в раковине,расправились, а в вечно испуганных, влажных глазах мелькнула искорка чего-тоотдалённо напоминающего жизнь, а не просто реакцию на раздражители.
— Я Марфа, — прошептала она, но уже безпрежней, удушающей зажатости. — А ты… Елизавета? Из того… ущелья?
Лисси, чутко уловив смену тона, позволиламаске «Елизаветы» слегка сдвинуться — не до своего истинного, острого какбритва лица, конечно, но до чуть более раскованной версии запуганной, но несломленной деревенской девушки. Она вздохнула, и в её голосе появились ноткиусталой покорности, смешанной с робкой, но честной констатацией факта.
— Да, я Елизавета, — её голос дрогнул, но неот страха, а от искусно изображенной уязвимости. — У нас в Ущелье тоже былострого. Настоятельница Микаэлла... она... — Лисси запнулась, как будтовспоминая что-то неприятное. — Но здесь... здесь всё по-другому. Как будто самкамень смотрит на тебя. И осуждает. Мне... немного страшно.
Они двинулись по узкой, выщербленной каменнойдорожке, ведущей вглубь каменных недр цитадели. Марфа, ободрённая отсутствиемнемедленной кары за разговор (а может, просто радуясь возможности поговорить скем-то, кто пока не смотрит на неё свысока), засеменила рядом, её словаполились тихим, но теперь более свободным, почти болтливым потоком.
— Ещё бы! Очень строго всё. Но, знаешь,главное правило — на глаза не попадаться. Соблюдаешь его — жить можно. Терпимо.Почти как в раю, только холоднее и с грязной посудой.
— На глаза не попадаться я умею, — отозваласьЛисси, и в её тоне прозвучала такая глубокая, выстраданная, почтипрофессиональная убеждённость, что Марфа даже кивнула с пониманием, приняв этоза плод многолетнего монастырского опыта. — А кому, говоришь, именно? Чтобызнать, от кого прятаться шустрее.
Марфа оглянулась с преувеличеннойосторожностью, хотя вокруг, кроме струящегося дождя, серых стен и пары ворон,обсуждавших на карнизе теологию падальщичества, никого не было. Она понизилаголос до конспиративного шёпота, в котором смешались страх, горький опыт истранное удовольствие от передачи сакрального знания.
— Ну, прежде всего — ей. СмотрительницеМариэтт. Она за всеми послушницами смотрит. Видит всё. Даже мысль неподобающую,кажется, чует. Увидит без дела — накажет. Непременно. Так что, завидишь еёиздали — что-нибудь делай. Даже если пол уже вымыт до блеска, а посуда вычищенадо скрипа. Дверную ручку подолом протирай, пыль с пыли смахивай, стену гладь —лишь бы не без дела стояла. Обратится — стой ровно, глаза в пол, и ни в чём неперечь. «Да, матушка», «нет, матушка», «как изволите, матушка». Больше трёхслов подряд — уже риск. Свыше пяти — самоубийство.
Она сделала паузу, переводя дух, и указалакоротким, красным от холода пальцем в сторону тёмной арки, откуда доносилисьгрубые мужские голоса, звон оружия о камень и запах немытого тела, смешанный сзапахом жареной репы.
— Братья-стражи… С ними тоже. Люди ониподневольные, служба тяжкая, злоба копится… но… лучше лишний раз дорогу непересекать. А если приглянешься… — Марфа снова оглянулась и нахмурилась, еёкруглое, простое лицо исказилось сложной гримасой, в которой смешалисьбрезгливость, зависть и смутное понимание рыночных законов. — Хотя, некоторые…некоторым сестрам это даже нравится. Платят иногда. Монеткой. Или куском салаукрадкой. Или защиту обещают. Но игра опасная. Сегодня он тебе монетку, азавтра, если начальство на него нажмёт, он же и донесёт, что ты его соблазняла.И тогда тебя не просто накажут, а… примером сделают.
Она вдруг схватила Лисси за рукав, её пальцыбыли холодными, влажными и цепкими, как щупальца.
— А пуще всего — их избегай. Боевых клириков истражей-паладинов. Те… те вообще страсть что творят, когда по еретикам скучают.У нас в прошлом месяце… — голос Марфы сорвался на шёпот, едва слышный подмонотонный шум дождя, — …одна девушка, Грета, почти неделю на животе спала. Всюспину ей… ремнём с шипами исполосовали. За «неподобающий взгляд, оскверняющийсвятость доспеха». А потом… потом такое с ней в подвале сделали, что она теперьпо ночам кричит. Хотя… говорят, тем кто им приглянется, платят хорошо.Серебром. Но если не под настроение попадёшь — никаких денег потом не захочешь.Благо, они на верхних этажах живут или в подвале… допросы проводят. Значит,держись от Главной лестницы и чёрного хода вниз подальше. Это — закон. Первый иглавный.
Лисси слушала, и внутри неё, под личинойпослушницы, холодной, тяжёлой волной поднималось тошнотворное, ясное понимание.Картина складывалась чёткая, как витраж, изображающий ад. «Прекрасное место.Монастырь-крепость, боевой орден, и в довесок — бордель с садомазохистскиминаклонностями для командного состава. И всё это приправлено святой водой,лицемерием и экономией на мыле. Папа, ты бы оценил гротеск. И, наверное, нашёлбы тут пару лазеек… и пару поводов для отравления общего котла», — подумала онабез тени веселья, с холодным, профессиональным интересом хирурга, вскрывающегогнойник.
— Поняла, — тихо сказала она вслух, и в еёголосе была неподдельная, леденящая серьёзность, которая заставила Марфувстрепенуться. — Держаться подальше. Делать вид. Не попадаться. И запомнить,кто где обитает.
— Вот-вот, — облегчённо выдохнула Марфа,словно сбросив с души тяжкий груз предостережений, который она, видимо, носилав себе, не имея возможности ни с кем поделиться. — А теперь пойдём, я тебепокажу, где что. Только тихо и быстро.
Экскурсия, которую провела Марфа, былабесценной. Не по красотам — красот здесь не водилось, если не считатьуродливо-помпезные фрески, изображавшие торжество праведников над чем-то оченьбледным и страдальческим, — а по практичности. Она вела Лисси не параднымизалами, где мог бы промелькнуть чей-то оценивающий или похотливый взгляд, аслужебными ходами: узкими, тёмными, пропахшими мышами, щами, страхом истолетиями немытой штукатурки.
Она показала дормиторий — длинное, низкое, каксклеп, помещение с двумя десятками жестких топчанов, где воздух был спёртым отдыхания, немытых тел и отчаяния, а единственным украшением была фрескасветильника на дальней стене, смотрящий на спящих с немым укором.
Показала трапезную — холодный, гулкий зал сдлинными столами, где пахло кислой похлёбкой, чёрствым хлебом и унижением, а настенах висели плакаты с цитатами из Писания о пользе воздержания и послушания.
Показала крошечную, ледяную комнату дляомовений с одной ржавой трубой, из которой сочилась бурая, подозрительнопахнущая вода, и с надписью на стене: «Чистота телесная — преддверие чистотыдуховной. Вода дана в меру. Излишество — грех».
И, наконец, привела её в самое сердцекухонного ада — помещение для чистки посуды. Там, в полумраке, под низкими,закопчёнными сводами, стояли ряды медных котлов, кастрюль и противней. Они непросто были грязными. Они были покрыты вековым, окаменевшим, почти мистическимслоем жира, гари, пригоревшей каши и отчаяния. Запах стоял такойконцентрированный, что глаза начинали слезиться, а в горле першило. Это былзапах бесконечного, беспросветного труда без надежды на чистоту.
— Вот, — сказала Марфа, смахнув со лба пот,хотя в помещении было холодно и сыро. — Твоё послушание на первую неделю.Чистка медных котлов. Щёлок и песок вот здесь, в этих бочках. Скребки — там, настене. Главное, чтобы к вечерней проверке блестели. Хоть немного. Не заблестят— останешься без ужина. Или… ну, ты поняла. Хуже.
Она потопталась на месте, словно хотела что-тодобавить, ободрить, но потом лишь кивнула, бросив на Лисси взгляд, полныйжалости и какого-то странного любопытства — выдержит ли новенькая? — ипоспешила уйти, растворившись в тёмном проходе, оставив Лисси наедине с еёновым «призванием» и запахом, от которого хотелось выть.
Лисси подошла к ближайшему котлу, величиной снебольшую купель для крещения особо грешных младенцев. Её отражение в тусклой,покрытой патиной меди было искажённым, размытым, уродливым, словно душа,запертая в этом месте. Она провела пальцем в перчатке по холодному, липкому,отвратительному налёту. Уголок её рта дрогнул в едва уловимой, ледяной,абсолютно не елизаветинской усмешке.
«Ну что ж, сестра Елизавета, — мысленнообратилась она к своему кривому отражению. — Добро пожаловать в послушание.Начнём с чистки котлов от вековой скверны. Идеальная метафора. А там, глядишь,методично, шаг за шагом, доберёмся и до источника святости поприличнее. Вернее,до его нижнего белья. Всё в своё время. Всё в своём, богоугодном, лицемерномпорядке».
Она вздохнула, сняла перчатки (работать в нихбыло невозможно), сунула их за пояс, взяла в руки самый грубый, ржавый скребок,похожий на орудие пытки, и с глухим, решительным, скрежещущим звуком провела импо меди. Первая стружка вековой грязи с тихим шелестом упала на пол.
Работа, прикрытие, наблюдение — всё начиналось именноздесь, в этом вонючем, тёмном углу ада. И где-то в глубине сознания, ейпочудилось, тень Гаррета одобрительно кивнула. «Правильно, дочка. Самыеинтересные тайны часто пахнут хуже всего. Копайся».
Глава 9: Химия, тени и святой ужас
Щёлок и песок. Лисси смотрела на эти«инструменты» с чувством глубокого, почти профессионального оскорбления, каксмотрел бы мастер-оружейник на палку и камень, предложенные вместо напильника иполировальной пасты. «Этим очищать медь? Да они не только в вопросах верыпоросли догмами, как мхом, но и в бытовых вопросах мозги у них заскорузли хуже,чем этот жир на этих проклятых котлах!» — мысленно бушевала она, стоя вполумраке склизкого подвала, где воздух был густым от запаха старой грязи иновой безнадёги.
И тут же она поняла. Это было не от глупости.Это было намеренно. Дать послушницам неэффективные инструменты — это тоже часть«смирения». Чтобы они тратили часы на бессмысленный, изнуряющий труд. Чтобы уних не оставалось сил и времени на мысли. «О, — подумала она с ледянымвосхищением, — это даже изящно в своей жестокости. Они пытаются отполировать немедь, а наши души. Песком и безнадёгой».
Оставшись одна, её ум, отточенный на оценкерисков, возможностей и скорости отступления, мгновенно переключился свозмущения на холодный, безжалостный анализ. Тереть песком эти чудовищные,покрытые вековыми наслоениями котлы до состояния хоть какого-то подобия блеска?На это ушли бы дни. Недели. А у неё не было ни дней, ни недель. Но и броситьвсё, сделав вид, что усердно трудишься, — значило привлечь внимание припроверке. Слишком рьяная или слишком ленивая — обе крайности были смертельноопасны в этом месте, где любое отклонение от серой нормы считалось ересью. Ейпредстояло провести здесь несколько суток, пока она не изучит распорядок, ненайдёт слабые места в обороне этого каменного чудовища и не оценит все вариантыдля своего истинного, абсурдного дела.
Её взгляд, острый и цепкий, как у крысы вамбаре, скользнул по закопчённым, влажным стенам, мимо груды ржавых, кривыхскребков, и остановился на низкой, тёмной арке, ведущей дальше, в бурлящее,парное сердце цитадели — на кухню. Там должен быть уксус. И мука. Элементарная,бытовая алхимия, которую любой приличный вор или домохозяйка знает с пелёнок,но которая, видимо, была тайным, эзотерическим знанием, недоступным для слугцеркви, погрязших в духовных исканиях и пренебрегающих мирской химией.
Словно тень, оторвавшаяся от стены пособственной воле, она проскользнула в арку. Кухня в этот послеобеденный часбыла пустынна и притихла, лишь где-то вдалеке, у гигантских печей, копошилсятощий поварёнок, что-то бормоча под нос и помешивая в котле нечто, издававшеезвуки, подозрительно похожие на мольбы о пощаде. Запахи здесь были гуще,сложнее и агрессивнее: перегорелый жир, кислая капуста, сладковатый,тошнотворный дух гниющих овощей и — да! — едкий, пронзительный, спасительныйаромат уксуса. Бутыль с мутной, золотистой жидкостью стояла на полке, рядом смешками. Один из них приоткрылся, обнажив сероватую, низкосортную муку сшевелящимися в ней мелкими тварями.
«Отлично. Уксус и мука. Классический способнавести блеск на медных боках, не содрав при этом собственные руки до костей ине потратив на это полжизни, — с холодным удовлетворением отметила она,быстрыми, беззвучными движениями наполнив небольшую глиняную мисочку уксусом изачерпнув муки, стараясь избегать шевелящихся комков. — Спасибо, папа, за уроки«домашней магии для непосвящённых». Пригодилось».
Вернувшись к своим котлам, она действовалабыстро и методично, как сапёр, минирующий поле. Намазала густой, пахнущейкислотой и отчаянием пастой один из самых больших, самых чудовищных котлов,тщательно распределив смесь по всем изгибам, впадинам и особенно по тем местам,где грязь образовала почти геологические пласты. Остатки припрятала в тёмный,сырой угол за бочкой со щёлоком. «Пусть уксусное тесто поработает, разъедаягрехи прошлых обедов. А я пока… изучу местность. Проведу разведку боем. Вернее,разведку тишиной».
Она снова растворилась в полумраке, но теперьеё путь вёл не назад, к относительной безопасности дормитория, а вперёд —вглубь лабиринта служебных переходов. Они оказались идеальными для скрытногопередвижения: узкие, тёмные, пропахшие сыростью, мышами и страхом, они былипочти покинуты в этот час. Редкие послушницы, которых она встречала,сгорбленные и серые даже в своем красно белом одеянии, были так поглощены своимвнутренним ужасом и механической работой, что смотрели сквозь неё, не замечаятени, скользнувшей мимо, как не замечают собственное дыхание.
«Отлично, — думала она, её ноги в стоптанныхбашмаках бесшумно ступали по холодному, неровному камню. — Для скрытногопроникновения и отступления эти ходы подходят идеально. Своего рода вены икапилляры этого каменного тела. Но в случае тревоги, если поднимут шум… их надобудет избегать. Слишком узко. Могут зажать, как крысу в дренажной трубе. Нужныальтернативные маршруты. Шахты? Чердаки? Возможно».
Поднявшись по крутой, почти вертикальной,скользкой лестнице, больше похожей на пожарный ход в аду, она вышла на третийэтаж — уровень внутренних галерей, опоясывающих главный двор подобно каменномукружеву. Отсюда открывался вид на саму Цитадель — громаду тёсаного камня,вздымающуюся к свинцовому небу, и на стены, окружающие её, словно вторую, болеетолстую и зубастую кожу. Она приметила узкие мостики-переходы, соединяющиеосновное здание со стенами. Каждый — под неусыпным взглядом дозорных на башнях.Охраны было много. Слишком много. Но её опытный, привыкший оценивать состояниепротивника взгляд, сразу уловил нюанс: гарнизон выглядел уставшим,расслабленным, почти разложившимся. Доспехи висели небрежно, разговоры быливялыми, больше о еде и выпивке, чем о бдительности. Марфа говорила правду — онинедавно вернулись из похода. В Западный лес. К язычникам. И, судя по всему,поход был «успешным» в самом церковном понимании этого слова: много шума, малотолку, но все очень устали и теперь заслужили отдых.
«Что, в общем-то, к лучшему, — с холодным,циничным расчётом отметила Лисси, прислонившись к колонне. — Не хотелось бы бегатьпо Древнему лесу, полному разгневанных дриад и озлобленных медведей, за святойАгнесс, окажись та в очередном крестовом походе за чьими-то душами. Пустьотдыхает. Накапливает силы. Для того, чтобы раздавить меня, если что».
И тут, словно в ответ на её невесёлые мысли,внизу, в главном зале, раздался тяжёлый, мерный, нечеловеческий стук. Не шагов— это было нечто большее. Это был гул. Гул приближающейся, неумолимой силы,низкочастотный грохот, от которого мелкая пыль сыпалась с балок, а по спине пробегалимурашки первобытного ужаса.
И ещё кое-что. Воздух стал плотнее, тяжелее.Как перед грозой. Он наэлектризовался, затрещал почти неслышно, наполнившисьстатическим зарядом чужой, сконцентрированной воли. Лисси знала этот эффект —так бывает рядом с очень сильными магами или... с чем-то столь же древним имогущественным.
Лисси инстинктивно прижалась к колонне,слившись с резной тенью готического узора, затаив дыхание. И увидела…
«А вот, кстати, и она. Во плоти. И в стали.Как и рассказывали. Только рассказы были жалкой пародией на реальность».
Святая Агнесс прошла через зал, и это былозрелище, от которого у Лисси, видавшей виды, на мгновение перехватило дыхание ипохолодели пальцы. Это не была грация пантеры или поступь воина — это былапоступь марширующего боевого слона, обутого в стальные сабатоны, каждый изкоторых весил, как добротный нагрудник обычного стража. Ростом она была под дваметра, а плечи… плечи были шириной в добротный дубовый шкаф, способный вместитьвсе грехи Города, все его налоговые отчеты и ещё остаться с запасом для парыличных демонов. На её могучей, как у быка, спине покоился молот. Не орудиетруда кузнеца — а орудие кары, персонифицированное. Его рукоять была толщиной веё запястье и обмотана потёртой кожей (Лисси не стала гадать, чьей), а боеваячасть напоминала увесистый, грубо обтёсанный кусок чёрного камня, прикованный кдревку цепями, которые, казалось, не удерживали наконечник, а лишь сдерживалиего врождённую жажду разрушения.
Но самое парадоксальное, самое сюрреалистичноебыло в контрасте. Лицо, лишённое и намёка на растительность, было гладким, справильными, почти классическими чертами и… почти красивым, если бы незастывшая на нём маска фанатичной, непоколебимой озабоченности, вероятно, онедобитых еретиках и общем упадке нравов. А волосы… волосы были шикарной,густой, будто живой, косой цвета спелой ржи, ниспадающей до самой поясницы иперехваченной простым кожаным шнуром. Это было так нелепо, так абсурдно и такустрашающе одновременно, что мозг отказывался совмещать образы:русалка-берсеркер, пастушка-титан, красавица и чудовище в одном, очень тяжёломи огромном, флаконе.
Одного взгляда на это лицо, на эти холодныеглаза цвета полированной стали, сканирующие пространство, было достаточно.Лисси поняла: звание «Святой» и должность «Правой Руки» эта женщина получила неза кротость, не за милосердие и уж точно не за искусство вышивания. Онаполучила его заслуженно, выковав в боях и на кострах.
Стоило ей лишь взглянуть на тебя, и ты тут жевспоминал все молитвы, даже те, которые отродясь не знал, и все свои мелкиегрехи, включая украденную в детстве конфету. Что бы тут же начать усердно иистово молился уже не о спасении души, а о том, чтобы этот взгляд, острый каклезвие гильотины, поскорее от тебя отвёлся, а молот так и остался мирно дрематьна её плече, не проявляя интереса к твоему хрупкому телосложению.
Агнесс что-то бросила одному из паладинов,замерших по стойке «смирно» — короткую, отрывистую фразу, звучавшую как удармолотка по наковальне. От её голоса, низкого и резонирующего, задрожали стёклав узких окнах. Паладин вытянулся в струнку, будто его дёрнули за невидимуюнить. Потом она развернулась с потрясающей для своих габаритов плавностью искрылась в другом проходе, её шаги ещё долго отдавались в камне пола и в костяхнаблюдателя, как отголоски небольшого, но очень целенаправленногоземлетрясения.
Лисси медленно, очень медленно выдохнулавоздух, который, как она только сейчас поняла, не вдыхала всё это время. Рунана тыльной стороне её левой ладони, до этого молчавшая, как рыба в ледянойводе, едва заметно дрогнула, послав лёгкий, предостерегающий холодок по венам,словно говоря: «Видела? Вот с ЭТИМ тебе придётся иметь дело. Удачи. Ты мнепонадобишься живой».
«Ну что ж, — подумала она, уже отходя отколонны, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется холодной, знакомой решимостью.— Цель идентифицирована. Жива, здорова, полна сил и, что самое главное, наместе. Теперь осталось выяснить малосущественные детали: где она спит, гдехранит своё бельё (если оно вообще есть, а не выковано из той же стали, что инагрудник), и как к этому белью подобраться, не превратившись при этом втонкую, хрустящую лепёшку на полу от её молота или, что ещё хуже, в объект её«духовного наставления».
Она бросила последний, оценивающий взгляд назал, где ещё витала аура недавнего присутствия Воительницы — смесь запаха масладля доспехов, пота, стали и безоговорочной власти, — и бесшумно скользнулаобратно в тень служебного хода, как угорь в ил.
У неё была работа. И котёл, покрытый уксуснымтестом, который нужно было проверить. Медленно, но верно, пазл этого безумногопредприятия начинал складываться в картину, от которой хотелось либо громкосмеяться, либо тихо плакать. Лисси, как обычно, выбрала промежуточный вариант —сардоническую усмешку в темноте.
«Папа, — мысленно бросила она в пространство.— Ты рассказывал, как крал слезу грифона и шёпот из уст спящего дракона. Этовсё были красивые, элегантные цели. А моя цель... моя цель — это ожившийосадный таран с красивыми волосами. Скажи, это эволюция нашего ремесла или егоокончательная деградация?». В тишине ей не ответили. Но она почти чувствовала,как тень отца пожимает плечами с усмешкой, мол, работа есть работа, дочка. Дажеесли она пахнет абсурдом и потенциальным переломом всего тела.
Но она и не ждала ответа. Она уже спускаласьвниз, к кислым запахам и медному блеску, который предстояло вырвать у вековойгрязи. Первый шаг к трусикам был сделан — она увидела врага. И враг былвеликолепен. В самом ужасающем смысле этого слова.
Глава 10: Повышение, или Колесо Сансары из полированной меди
Три дня. Семьдесят два часа, отмеренныхстекающим по камням жиром, шипением воды на раскалённом железе и вечным,въедливым, как грех, запахом старого бульона и ещё более старой, залежалой лжи.Лисси уже водила щёткой по шестому котлу, доводя его бока до тусклого, нобезупречного, почти священного блеска, когда тень, длинная и угловатая,перекрыла желтоватый, дымный свет смоляного факела.
Смотрительница Мариэтт стояла, заложивкостлявые руки за тонкий, туго затянутый кожаный пояс, напоминавший удавку. Еёфигура, подобно переломившейся пополам жерди от виселицы, нагнулась ивнимательно, как хищная птица, изучала своё искажённое отражение в блестящембоку котла.
Она не любовалась собой. Она проверяла. Искалаизъян, пылинку, повод для наказания. Не найдя, она испытала двойственноечувство: удовлетворение от идеального порядка и лёгкое разочарование отневозможности немедленно покарать за его отсутствие.
Её глаза, маленькие и блестящие, как чёрныебусины, методично, без эмоций обшарили работу Лисси. Они скользнули по сияющей,как совесть святого после хорошей исповеди, меди, по безупречно выскобленномудну, по тому, как идеально, с математической точностью, котелки были вписаныодин в другой. В Цитадели Святого Светильника ценился порядок. Особенно тот,что был виден глазу и не требовал вникать в суть.
Удовлетворённое, густое, похожее на отрыжкухмыканье вырвалось из её груди. Звук, похожий на свист порванного кузнечногомеха, пытающегося вдохнуть последний раз.
– Отлично, милочка, – голос у Мариэтт былчётким, натренированным на отдачу приказов в гулких коридорах и на подавлениелюбых возражений ещё в зародыше. – Очень рукастая. Очень. Видно, что рукипомнят, для чего созданы. Не для молитвословов, а для дела. Для… полировки.
Лисси не подняла головы, продолжая водитьтряпкой по уже сияющему, как солнце над праведником, борту. Молчание былочастью послушания. Молчание, чистота и опущенные глаза. Три кита, на которыхдержалась её нынешняя личина.
– С завтрашнего утра перевод, – объявилаМариэтт, и в её голосе, помимо привычной сухости, прозвучали нотки чего-товроде делового, расчётливого одобрения, с каким купец хвалит выносливую лошадь.– Твоя рукастость пригодится наверху. В сауне господ паладинов. Будешьполировать там э-э-э… – она на секунду запнулась, подбирая правильное,благочестивое, цензурное слово, чтобы не осквернить воздух, – аксессуары дляомовения и телесного укрепления духа. Краны, скажем. Да. И прочие…металлические поверхности. Медь и латунь. Требуют особого, почти священногоблеска. Чтобы, так сказать, чистота телесная помогала чистоте духовной сиятьещё ярче.
Тень от её угловатой фигуры отползла, и Лиссипозволила себе выдохнуть, но не расслабиться. Воздух на кухне был густым,влажным и вонючим, но дышался он почему-то легче, чем от этой короткой, какудар ножом, беседы.
«Повышение», — подумала она без всякойрадости. — «Вот оно как. От котлов с вековой грязью — к кранам с вековымлицемерием. Карьерный рост в лучших традициях Церкви».
Вечером, в пропахшей дешёвым мылом, сыростью иусталостью общей спальне, которую они делили с ещё тремя послушницами (две ужеспали мёртвым сном отчаяния, третья тихо плакала в подушку), Лисси поделиласьновостью с Марфой. Та, чинившая очередную дыру на вечно рвущейся рясе, замерлас иглой в воздухе. Её лицо, обычно напоминающее добродушную, помятую грушу,вдруг обвисло, стало серьёзным, печальным и очень, очень старым.
– А… – только и выдохнула Марфа, и в этомзвуке поместился целый трактат о монастырской судьбе. Игла ткнулась в ткань, ноне для дела, а просто, чтобы во что-то воткнуться, найти точку опоры вовнезапно пошатнувшемся мире.
Она отложила шитьё, этот бесконечный сизифовтруд по зашиванию дыр в том, что давно пора было выбросить, и посмотрела наЛисси не по-дружески, а тревожно и жалостливо, что в стенах Цитадели было кудаценнее и опаснее простой дружбы.
– Слушай меня, пташка, и вбей это в своюсветлую головушку гвоздями, – прошептала она, хотя вокруг, кроме спящих иплачущей, никого не было. Шепот здесь был второй натурой, первой была показная,громкая набожность молитв. – Там… будет оценка. Не на то, как ты полируешьмедь, понимаешь? На то… из какого ты теста слеплена. Постарайся выглядеть…максимально невкусно. Неаппетитно. Как черствая корка хлеба, которую и голоднаясобака обойдёт. Засаленная прядь на лоб, да побольше. Под глазами – тени, будтоне спала три ночи от святого экстаза или, лучше, от несварения. Говори мало,голос пусть будет плоским, как доска для разделки рыбы. Суши сухари, а непироги с изюмом. И тогда… тогда, может, пронесёт. Может, вернёшься к своимчестным котлам. Котлы – они хоть и вонючие, но честные. Нагорелое не скроешь,но и лишнего, сверх меры, не требуют.
И за несколько минут, вполголоса... Лиссиузнала о Колесе Сансары... Марфа говорила быстро, сбивчиво, как будтовыплёвывая яд, который долго носила в себе. Под аккомпанемент вечных капель заокном и далёкого, металлического перезвона к вечерней службе (колокол, видимо,тоже был отлит из сплава страха и дисциплины), Лисси узнала о Колесе СансарыЦитадели Святого Светильника. Оказалось, у вселенной этого камня, лицемерия иполированного металла был свой, строгий, неумолимый порядок восхождения инисхождения, куда более чёткий, чем в любом священном писании.
Мужской путь был двигаться вверх, по лестницедуховной, воинской и, что важнее, бытовой иерархии:
Первый этаж (Подножие): Душные, пропахшиепотом, бранью и кислой капустой общие казармы братьев-стражников. Спят вказарме на соломе, моются раз в неделю, мечтают о чём-то большем, обычно о едеи выпивке.
Четвёртый этаж (Средний путь): Скромные, ноотдельные кельи боевых клириков. Отдельная дверь — первый, главный признакизбранности. Здесь уже есть табурет, личный ночной горшок и право приказыватьтем, кто ниже. Воздух пахнет уже не только потом, но и железом, молитвой изарождающимся чванством.
Пятый этаж (Олимп): Поистине роскошныеапартаменты стражей-паладинов. Там были не просто окна, а витражи (пусть и спростенькими геометрическими узорами), не просто половики, а шкуры (непонятнокого, но точно не овечьи), и, ходили слухи, даже небольшие персональные алтарииз привезённого мрамора, а не из грубого местного известняка. Здесь царилиотносительная тишина, запах дорогого масла для доспехов и чувство полной,богоизбранной непогрешимости.
Женская же тропа, для тех послушниц, что«приглянулись» или были отмечены «за рукастость», была жестокой пародией на этовосхождение. Она вела их ненадолго вверх, в опасную близость к власти, лишь длятого, чтобы затем неминуемо сбросить вниз, в своеобразный ад с мокрыми тряпкамии оценивающими взглядами:
С верхних этажей можно было скатиться обратно— на кухню, в прачечную (считалось везением) или в скрипторий (высшая милостьдля «умных, но некрасивых»). А иные, менее везучие, исчезали в казармах первогоэтажа «для утешения духа…» или, что страшнее, в подвалах «для усиленноймолитвы…»»
Лисси сидела на своём жёстком топчане,обхватив колени, и слушала этот гимн циничной, отлаженной монастырскоймеханики. Внутри всё сжималось в холодный, твёрдый, ядовитый комок отвращения игнева. Но поверх этого комка, тонким, серебряным, как отмычка, лезвием,пробивалась другая мысль — мысль профессионала, увидевшего неожиданный ход.
Служебные ходы послушниц, эти узкие, тёмные,пахнущие мышами и страхом коридорчики, на пятый этаж, на Олимп, не вели. Путьтуда лежал через парадные двери, под взглядами стражи, паладинов и клириков, поглавным лестницам. А значит… значит, её впустят туда легально. С ведром итряпкой. Как часть интерьера. Как полезную, рукастую вещь.
И одно это осознание — чёрт побери, да! —вызывало у неё странную, извращённую радость. Она сможет быть ближе к цели.Паладины охраняли не только витражи и шкуры. Они охраняли То, Что Было На СамомВверху — личные покои высшего духовенства, возможно, даже самой Агнесс. Их сауна,их роскошь, их блеск — всё это было в самом эпицентре, в сердцевине запретнойзоны. Теперь ей не нужно было ломать голову, как проникнуть туда, минуя дозорыи замки. Её туда пригласили. С рекомендацией за «рукастость» и с поручениемнавести блеск на краны.
Она посмотрела на свои руки в полумраке —сильные, жилистые, уже покрытые мелкими царапинами и следами химических ожоговот уксуса. Руки, которые помнили не только щётку и тряпку, но и вес отмычки,щелчок штифта в замке. «Максимально невкусно», — сказала Марфа. Лисси позволиласебе крошечную, невидимую в темноте улыбку, в которой не было ни капли веселья,только холодная, острая решимость.
Отец учил её, как вскрывать замки и обходитьловушки, чтобы добраться до сокровищ. А её путь к сокровищу лежит черезполировку кранов. Не взлом, а уборка. Не хитрость вора, а усердие служанки. Этобыло самое унизительное и самое гениальное прикрытие, какое только можно быловообразить. Система сама давала ей в руки ключ, приняв его за тряпку для пыли.
Вот только в мире, где главным достоинствомсчиталась блестящая поверхность — будь то медь, доспех или показноеблагочестие, — быть незаметной, тусклой, «невкусной» было своей, особой формойсверхспособности. Маскировкой высшего пилотажа.
Завтра она начнёт полировать медные краны всауне паладинов. И, внимательно, очень внимательно, будет полировать и кое-чтоещё — свою репутацию самой скучной, неаппетитной и рукастой уборщицы в историиЦеркви. А заодно — осмотрит местность для будущей, совсем иной «работы». «Нучто, папа, — мысленно бросила она в потолок, где копошились тараканы. — Твоюдочь повысили. Теперь у неё есть доступ в святая святых. Осталось только недать себя там… понизить обратно. Причём самым неприятным способом». В тишине ейответил лишь тихий всхлип одной из соседок и вечный шёпот дождя. Этого былодостаточно.
Pulsuz fraqment bitdi.