Kitabı oxu: «Мы были советскими спортсменами»

© Алексей Анатольевич Тихоньких, 2023

ISBN 978-5-0059-7500-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

За восемь лет в составе сборной команды СССР по спортивной гимнастике мне довелось быть участником двух чемпионатов мира и принимать участие в многочисленных международных турнирах и показательных выступлениях. Везде было по-разному, впечатлений было много.

Во время моей спортивной карьеры, приезжая домой, мне не всегда удавалось рассказать родственникам и друзьям о том, что со мной происходило, и детали того времени стали постепенно стираться из моей памяти.

Однажды моя дочь Настя в присутствии моего сына Дмитрия спросила меня:

«Папа, почему ты никогда и ничего не рассказываешь о себе? Нам интересно знать о твоем спортивном прошлом. Кроме того, у нас сложилось противоречивое представление о Советском Союзе. Что же все-таки происходило? Как и чем вы жили тогда?»

Я задумался. Действительно, моя дочь родилась в 1990 году. Она выросла в другую эпоху. Кому как не мне поделиться впечатлениями о том времени, рассказать моим детям о том, что я чувствовал, будучи советским спортсменом, и как воспринимал происходящие события.

Наши дети вправе знать нашу правду о нас и о нашем советском прошлом. Размышляя об этом, я вдруг начал воспроизводить в памяти давно забытые события и сопровождающие их детали. Они никуда не пропали, они просто осели на дно моей памяти и всплывали теперь, словно навигационные буйки.

В моих воспоминаниях я не претендую на стопроцентную точность воспроизведения событий, да это и не является моей целью. Их описание чисто субъективное, основанное на моем личном восприятии. Некоторые имена изменены мной по определенным причинам, некоторые я просто уже не помню, со временем все смешалось: страны, соревнования, лица…

Сейчас многое видится по-другому. В памяти вдруг проявляются давно забытые случаи, которым я не придал важности тогда, а сегодня они мне кажутся заслуживающими внимания. Мне бы хотелось передать обстановку, в которой мы находились, и рассказать о том, как и чем мы жили тогда.

Я посвящаю эту книгу моим детям, моим друзьям, моему тренеру и советским спортсменам.

Междуреченск

Глава первая

С вершины кедра виднелась извивающаяся лента реки Томь, тонкая двойная нитка железной дороги, автобусная остановка, посёлок Карай и дорога в город, по которой двигались похожие на букашек автомобили. У меня захватило дух, и я вдруг почувствовал себя, как юнга на мачте парусного корабля из недавно

прочитанной книги «Пираты Карибского моря». Всё, что я видел внизу, казалось нереальным, игрушечным и мне было непонятно, как этот вполне конкретный мир мог существовать помимо меня.

Внизу у подножия кедра стоял мой отец и с беспокойством глядел вверх, задрав голову:

– Алёша, не забудь, что я тебе сказал!

– Не бойся, пап, не забуду! – прокричал я сверху, – а теперь отойди подальше, я буду начинать.

Отец с трудом согласился на то, чтобы я полез на кедр за шишками. Он несколько раз повторил: «Алёша, у тебя обязательно должно быть две надежных опоры на ноги, а когда отпускаешь одну руку, другую руку не отпускай пока не схватишься за следующую ветку». Я кивнул, сунул за спину палку, привязанную через плечо словно лук, подпрыгнул и схватился за толстый, не до конца обломленный сук. Отец помог мне вначале и стал следить с удивлением за моими уверенными натренированными движениями.

Вот уже год как я занимался спортивной гимнастикой в Междуреченской секции и был хорошо знаком с подтягиванием на перекладине, отжиманием на брусьях и подниманием ног на шведской стенке. Жесты, которые я был вынужден осуществлять при моем кедровом восхождении, мне напоминали эти три упражнения и в этом для меня не было ничего удивительного.

Наш дачный участок находился на вершине холма, и единственный сохранившийся на нём пятнадцатиметровый сибирский кедр был предметом гордости нашей семьи. Кедровые шишки к середине августа поспевали и начинали постепенно сами падать на землю. Но процесс этот был долгий, поэтому каждый год сначала отец, потом и я залезали на дерево и сбивали их или палкой, или руками и ногами, аккуратно постукивая по ветке.

Конечно, это было опасно. Прошлым летом во время похода мой товарищ Андрюха Пахомов упал с кедра, метров с десяти, и сломал ногу. Мог бы вообще убиться насмерть. Ветки смягчили падение, но изранили всё тело, а на щеке у него остался глубокий шрам.

Но мы всё равно не колотили по стволу дерева дубинами, как добытчики – кедрачи, которые каждый год на две-три недели отправлялись в тайгу на промысел. Они за шишками на деревья не лазили. Они их сбивали с дерева огромным колотом. Потом на каждом кедре можно было найти отметину.

Шишки валились на землю, их собирали и стаскивали мешками к лагерю. Технология шелушения шишек и отсева орехов, отработанная веками, практически не менялась. Раньше шишку крошили и разламывали в основном деревянными рифлёными давилками, позже дробилка для шишек стала механической. Из дробилки высыпалась шелуха вперемежку с орехом, после чего зерна отделяли от мусора. Для этого использовали «грохот» – сито в виде корыта с дырками такого диаметра, что орешки сквозь него просыпались, а обломки, чешуя шишек, оставались в сите.

Мама Алексея Алевтина Александровна Тихоньких

на даче в Карае.

Когда я спустился с кедра на землю, мы с сестрой принялись собирать упавшие шишки, выискивая их в окружающей дерево траве. Сестра сказала:

– Лёшка, мама и тебя и отца ругать будет.

– Ну поругает и что? Ждать надоело. Смотри, шишки – красота! Чешуя тёмная и шелушится легко, орехи спелые, коричневого цвета.

Можно было, конечно, не торопиться и подождать, когда начнется активная падалица, сентябрьские ветры бы ей поспособствовали. Собирать упавшие на землю шишки было безопаснее, но с началом занятий в школе у нас не было времени ездить на наш дачный участок.

Кроме того, уже возобновились также и занятия гимнастикой в спортпавильоне, где я проводил теперь большую часть своего свободного времени.

Год назад в сентябре к нам в школу номер 20 города Междуреченска пришел тренер Геннадий Никифорович Столяров и попросил директора разрешить ему протестировать учеников на предрасположенность к занятиям спортивной гимнастикой.

Неожиданно для меня он предложил мне и еще нескольким ребятам заниматься гимнастикой. Он нам назначил время и место и объяснил, что традиционной формой при занятиях этим видом спорта для мальчиков являются белая майка и белые шорты.

Когда я довольный вернулся домой и объявил новость моим родителям, мама всплеснула руками:

– Ну и где же я тебе достану белые шорты?

– В магазине одежды. – простодушно ответил я.

– Алёша, я работаю в универсальном магазине и пока еще ни разу не видела в продаже белые шорты.

– Ну, мама! Тренер сказал, что это обязательная спортивная форма! – не сдавался я, – И у шортов должны быть небольшие разрезы по бокам.

Мама вздохнула и сказала отцу:

– Анатолий, достань внизу в шкафу швейную машинку и принеси мне, пожалуйста, кстати, захвати также белую простынь.

Спортивная школа располагалась в отдельном здании на берегу реки Уса. Гимнастический зал находился на втором этаже. Когда мы пришли на нашу первую тренировку, зал показался мне пустым. В углу сиротливо стояли параллельные брусья, а рядом лежала горка матов, покрытых черным кожзаменителем.

В зале только что закончилась тренировка баскетболистов, и нам предстояло установить немногочисленные гимнастические снаряды, которые мы убирали к стене после каждой тренировки.

В течение этого года зал достаточно быстро наполнился другими снарядами, которые нам сделали в ремонтных мастерских угольной шахты, руководствуясь чертежами нашего тренера. Недавно он попросил руководство города прикрепить несколько больших зеркал к стене для занятий хореографией, и, когда это было сделано, все вдруг сообразили, что для баскетбольной секции придется искать другой спортивный зал.

Первый год я тренировался два-три раза в неделю, но очень быстро перешел на ежедневные тренировки. В это время в России дети учились в две смены: первая смена утром с восьми до двух, вторая после обеда с двух до восьми часов. Мы учились первую половину учебного года в утреннюю смену, вторую половину заканчивали в вечернюю. Такая система позволяла нам заниматься гимнастикой от четырех до пяти часов в день.

Алексей Тихоньких на перекладине в Междуреченском зале.

Сегодня я пришел на тренировку и поднялся на второй этаж, прошел по окружающему зал балкону и спустился в нашу раздевалку, которая находилась на первом этаже, где проходили занятия секции бокса и вольной борьбы.

Я переоделся, вышел из раздевалки, и в этот момент тренер по борьбе позвал меня по имени и попросил подойти к нему. Он спросил:

– Алексей, хочешь побороться с одним из моих учеников?

– Зачем это? – удивился я.

– Понимаешь, я им объясняю, что кроме техники, важны сила и гибкость. А ты что, боишься?

– Ну вот еще. Чего мне бояться. – хмыкнул я.

До начала тренировки оставалось четверть часа.

Тренер подозвал моего соперника, и ребята загудели, становясь вокруг борцовской площадки. Я знал, что в борьбе используют различные приемы, но не имел о них никакого представления. Мальчишка-борец усмехнулся, поклонился и уверенно двинулся на меня. Он был моего роста, но килограммов на пять тяжелее, и показался мне немного рыхлым, без мышечного рельефа.

Он схватил меня за руки, потянул на себя. Я уперся ногами, но он вдруг перестал тянуть, отпустил руку, резко повернулся боком, подставил правую ногу под мою голень, свободной рукой обхватил меня подмышкой и резко толкнул плечом. Я потерял равновесие, потянул его за собой и почувствовал, что падаю на спину. В последний момент, словно при неудачном гимнастическом элементе, я успел повернуться и упасть на живот.

Мой соперник упал на меня сверху. Завязалась борьба на полу. Он старался перевернуть меня на спину, но, благодаря моей гибкости, мне несколько раз удалось выскользнуть из его борцовских захватов.

Я почувствовал себя немного уверенней, но хватка моего противника не ослабевала. Он раскраснелся и тяжело дышал. Я тоже был на исходе. Нас подняли. Он опять попытался провести какой-то прием, бросаясь мне в ноги, но я удачно перепрыгнул через него и ушел в кувырок. Я не давал ему схватить меня за руки, однако он, выждав удобный момент, разорвал дистанцию, схватил меня за левую кисть и резко притянул к себе. Я поддался, но схватил его за шею правой рукой, и мы повалились на ковер. Он оказался на боку. Я попытался прижать его к ковру и перевернуть на спину, но он не давал себя додавить. Мои силы начинали иссякать. Я уперся сильнее ногами, поднял голову и вдруг увидел, что невдалеке стоит мой тренер Геннадий Никифорович рядом с тренером по боксу Кулебякиным Виктором Яковлевичем и с интересом наблюдает за поединком.

Я вспомнил, что на прошлой неделе тренер по борьбе приходил в наш зал и беседовал с моим тренером, который ему показывал на меня и что-то объяснял.

«Значит он был в курсе!» – мелькнуло в голове. Эта мысль и его присутствие почему-то разозлили меня, я вдохнул поглубже и сильно надавил на шею борца. Он сделал еще одно усилие, вдруг ослаб, и его спина прижалась к ковру.

Когда мы поднялись, мне показалось, что тренер по борьбе похвалил меня как-то неискренне, ребята стояли вокруг и молчали. Я пожал руку моему сопернику и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Геннадий Никифорович пошел за мной:

– Лёша, а ты чуть не проиграл! Запомни, нужно всегда и во всем бороться до конца и никогда не терять надежду.

– Геннадий Никифорович, это вы вместе с тренером по борьбе устроили всё это? – спросил я обиженным тоном, вытирая пот с лица.

– В какой-то степени. Он меня попросил подобрать ему кандидата. – спокойно ответил он.

– Почему меня? Вон Руслан Кузнецов сильнее меня в сто раз! – кивнул я в сторона Руслана.

– Во-первых, ему не хватает гибкости, а во-вторых, я хотел посмотреть, как твой противный характер проявляется в настоящем поединке. – улыбнулся он и направился в тренерскую.

Руслан, услышав своё имя, подошел ко мне и спросил:

– В чём дело, Лёха? Что случилось?

– Да так, пришлось внизу побороться. Геннадий Никифорович, как всегда, уму разуму учит.

– Ладно, не горюй. Кто победил-то?

– Победила дружба! – крикнул я, смеясь, и толкнул его на кучу матов.

Один из моих друзей Руслан Кузнецов был мне наиболее близок тогда. Мы проводили наше свободное время вместе. Всегда уверенный в себе, красивый и хорошо сложенный, он заходил за мной, чтобы вместе идти на тренировку.

Его родители жили недалеко от нашего дома и нам было по пути. Мы подружились и часто проводили время вместе.

1971 год. Междуреченск. Матчевая встреча городов Кузбасса. Тихоньких Алексей, Снегирев Сергей, Кузнецов Руслан, Виноградов Виктор, Петухов Петр, Попков Борис.

В прошлую новогоднюю ночь его родители даже разрешили мне остаться ночевать у них в гостях, потому что собирались провести новогодний вечер у друзей, живших в соседнем подъезде. Мои родители были не против, и вечером я пришел к ним до того, как на улице стало темно. Перед тем как оставить нас ужинать одних, мама Руслана, изящно одетая строгая дама, ещё раз объяснила сыну в моем присутствии, как нужно сварить приготовленные и оставленные в морозильной камере пельмени.

Все было просто – сначала нужно было разогреть до кипения уже поставленную на плиту кастрюлю с водой, достать поднос с замороженными пельменями и высыпать их в кипящую воду. Когда пельмени всплывут, нужно выключить плитку, немного подождать и при помощи дуршлага наполнить наши тарелки.

Его отец, в белой рубашке, стоял у зеркала, слушал маму Руслана и уже третий раз завязывал галстук. Наконец он удовлетворенно хмыкнул, негромко напел: «Умчи меня, пельмень, в свою страну пельменью…», еще раз взглянул в зеркало и надел пиджак. Затем он прошел в коридор, подал шубу жене, и они вышли, оставив нас одних.

В этот праздничный день в программе передач было несколько интересных художественных фильмов. Руслан сбегал на кухню, принес хлеб, масло и сахарный песок. Мы намазали маслом хлеб, посыпали сахаром и устроились перед телевизором. Сначала мы хохотали над тщетными попытками вычислить неуловимых мстителей, потом скучали от документального фильма об острове Куба, затем снова оживились во время передачи «Огни цирка» и, в конце концов, почувствовали, что проголодались.

Руслан, на правах хозяина, предложил подкрепиться пельменями, приготовленными специально для нас его родителями. Я радостно согласился. Руслан с видом человека, знающего толк во всех кухонных премудростях, открыл холодильник, вынул поднос с пельменями, высыпал их в кастрюлю с водой и включил плитку. Я заметил, что он перепутал порядок приготовления, но не придал этому значения.

Когда вода закипела, мы с удивлением обнаружили, что мясные шарики опустились на дно кастрюли, а кусочки теста плавают на поверхности.

Руслан с невозмутимым видом достал дуршлагом кусочки мясного фарша и разложил по тарелкам. Затем добавил несколько лохмотьев теста, плавающего в кастрюле, и мы приступили к дегустации.

Когда мы устроились с нашими тарелками у телевизора, началась информационная программа Время. До полуночи мы не дотянули и уснули перед телевизором. Пришедшие во втором часу ночи родители Руслана переложили нас в койки, и мы проспали до одиннадцати утра.

Глава вторая

Когда я вернулся домой, моя сестра заговорщицки поманила меня в комнату:

– Алёша, в подвале нашего дома недавно кошка родила.

– Ну и что?

– Что, что! Котята такие хорошенькие! Им месяца два уже.

– Ты же знаешь маму, она не захочет.

– Ничего, давай попробуем. Она тебе всегда уступает.

– Значит мне нужно в подвал спуститься. А где они?

– Они справа от входа где-то, я их в окошечко вижу.

Через несколько дней, когда родители были на работе, мы вышли из квартиры, и через специальную дверцу сбоку от ступенек на входе в подъезд я спустился в подвал нашего пятиэтажного дома.

Я сразу увидел несколько серых котят. Я подобрал, как мне показалось, самого шустрого и подал сестре через освещённое небольшое вентиляционное окошко. Мы принесли его домой, тщательно помыли в ванной и начали с тревогой ожидать возвращения нашей мамы.

Когда она возвратилась, мы терпеливо выслушали ее традиционный монолог:

– Опять вы притащили котенка в дом! Мне надоело заниматься вашими животными! Кто будет его кормить? Кто будет менять песок? Мне и без того работы по дому хватает!

В этот момент сестра тихонько подтолкнула меня:

– Алёша, давай!

Я сделал шаг вперед и с покорным и жалобным выражением лица начал:

– Мама, мы всё будем сами делать: и кормить, и на балкон выпускать, и менять песок в лотке. Мы уже и имя ему дали, Барсик, и ты знаешь, он такой умный, сразу откликается. Ну, пожалуйста!

После недолгого и безнадежного противостояния мама с обреченным видом уступила, и мы с сестрой радостные побежали устраивать уголок для котенка.

1969 год. Междуреченск. Алексей Тихоньких с сестрой Татьяной.

Мои разногласия с мамой были постоянными. Все говорили, что я был на неё похож характером, и, действительно, мы с трудом уступали друг другу.

Например, мама считала, что мальчик должен был обязательно носить головной убор. Однажды она принесла мне темно-синюю беретку с небольшим хвостиком похожим на поросячий. Я повертел беретку в руках и спросил:

– Зачем посередине берета нужен «хвостик»? – я уже представлял комментарии моих приятелей.

– Всё очень просто! – отвечала мама с улыбкой, – За него надо дергать, когда снимаешь шапочку, чтобы не запачкать края головного убора. А еще за него можно подвесить берет на прищепку после стирки.

Мне этот головной убор сразу не понравился. Я не стал перечить маме, но тут же начал вынашивать планы по избавлению от него. Куда я его только не прятал, но каждый раз мама находила его и заставляла меня надевать по дороге в школу. В конце концов я не выдержал и опустил беретку в мусорный ящик, а дома сказал, что потерял по дороге в школу. Мама пристально посмотрела на меня, хотела что-то сказать, потом качнула головой, повернулась и вышла из комнаты. Больше она никогда мне не навязывала никаких головных уборов.

1970 год. Междуреченск. Алексей с сестрой Татьяной.

Мама считала, что ребёнок должен обязательно заниматься музыкой, но мой музыкальный опыт был краток. После нескольких неудачных попыток привить мне любовь к скрипке, она в конце концов смирилась с моим увлечением спортивной гимнастикой. Она даже попыталась использовать мою одержимость этим видом спорта для того, чтобы влиять на мои школьные оценки.

Я учился в школе очень даже неплохо, но не любил учить наизусть заданные на дом тексты. Когда у меня в школьном дневнике появилась тройка за домашнее задание по географии, мама сказала категорически: «Завтра ты на гимнастику не пойдёшь!»

Мы учились во вторую смену и утром нас с сестрой оставили дома одних, закрыв входную дверь на ключ снаружи. Немного погодя я тихо пробрался в спальную комнату родителей и взобрался на подоконник. Затем открыл окно, которое выходило на задний двор, вылез через него наружу и спустился со второго этажа по водосточной трубе на землю. Когда сестра, почувствовав неладное, выбежала на балкон, я уже был на полпути по направлению к спортивной школе.

Вернувшись на обеденный перерыв, мама обнаружила меня сидящим на ступеньках возле нашей квартиры. Она молча открыла дверь, ввела меня за руку и вопросительно посмотрела на стоящую в коридоре сестру. Сестра только виновато развела руками и со слезами на глазах пробормотала:

– Мама, ты представляешь, он через окно вашей комнаты и по водосточной трубе!

Мама обессиленно опустилась на стул, посмотрела на меня и упавшим голосом сказала:

– Алёша, ты же мог упасть и убиться насмерть. Больше меня никогда гимнастикой не наказывали.

Моя сестра Татьяна была старше меня на четыре года и уже несколько лет училась в музыкальной школе. Она с самого начала выбрала струнные инструменты, но вскоре ей понадобилось и пианино для упражнений по сольфеджио, учебной дисциплины, которую изучают в музыкальных школах, училищах и консерваториях.

Наши родители, ездившие на дачный участок на мотоцикле с коляской, мечтали о покупке автомобиля. Татьяна им сказала:

– Не беспокойтесь обо мне, я буду ходить к подруге, у которой уже есть пианино.

– А мы и не беспокоимся. Если понадобится, будешь ходить. – ответила мама. Вечером за ужином отец объявил:

– Ничего страшного, вместо Москвича купим Запорожец. Они новую модель выпустили.

Сестра виновато молчала.

Я посмотрел на неё, затем на отца и сказал:

– Папа, не надо Запорожец! Подкопите ещё и купите Жигули.

– А чем тебе Запорожец не нравится? – обиженным тоном сказал отец и с серьёзным видом спросил, – Кстати, ты знаешь, почему Запорожцы не красят в чёрный цвет?

– Почему? – не ожидая подвоха, спросил я.

– Потому что на Мерседес будет сильно похож! – сказал отец и, довольный своей шуткой, рассмеялся. Сестра прыснула, а мама улыбнулась.

Когда я наконец понял, что отец пошутил, выпалил неожиданно для себя:

– А ты знаешь, почему у Запорожца двигатель сзади?

Отец перестал смеяться и вопросительно взглянул на меня.

– Потому что, чем думали, туда и поставили! Повисла тишина.

Мама удивленно посмотрела на меня, потом на папу, на сестру и вдруг расхохоталась. За ней начали смеяться сестра и я, отец хмыкнул, махнул рукой и пробормотал:

– Да ну вас, советчики! – и стал накладывать квашеную капусту в тарелку. В итоге купили новую модель Запорожца и пианино.

1967 год. Междуреченск. Алевтина Александровна Иванова (Тихоньких).

Заниматься гимнастикой было интересно, хоть и трудно. Тренировки становились всё более интенсивными, а Геннадий Никифорович более требовательным. Вначале элементы получались как-то сами собой, теперь же некоторые нужно было отрабатывать месяцами.

В школе появился новый тренер, Геннадий Александрович Фаляхов. Он приехал с двумя младшими братьями Валерием и Усманом. Зал, заполненный несколькими группами, уже не казался большим.

Вся гимнастическая секция была заражена установкой внутришкольных рекордов. Недавно Снегирёв Сергей поставил рекорд школы по отжиманию на гимнастических стоялках в положении горизонтального упора. Он отжался более семисот раз! У меня лучше получались подтягивания на перекладине, и я дошёл уже до сорока двух. Володя Симаков сделал на гимнастическом грибке 358 кругов! На это ему потребовалось более семи минут, чтобы крутить их не останавливаясь.

Это стремление к рекордам привело меня к моей первой травме. На сто пятом круге на грибке кисть соскользнула, и я всем весом упал на прямую левую руку. В больнице мне вправили вывихнутый локтевой сустав и наложили гипс. Мои рекорды теперь откладывались на неопределённое время.

Дома сестра отрабатывала гаммы, а мама с усердием училась играть на фортепиано по самоучителю. Длилось это недолго. Свободного времени у мамы было в обрез, хорошо ещё, что у неё хватило сил и терпения закончить Кемеровский УКП заочного института советской торговли. Это позволило ей получить пост на руководящей работе.

Я тоже попробовал играть на пианино, но после того, как научился играть двумя пальцами начало полонеза Агинского и Собачий вальс, желание сильно ослабло. Наша мама не теряла надежды и подарила мне фирменную семиструнную гитару. Отец, который во время праздничных гулянок играл на баяне, оказалось, умел немного играть и на гитаре. Он научил меня перебором играть «Цыганочку», показал несколько аккордов, и я с воодушевлением взялся за обучение.

1967 год. Междуреченск. Алексей Тихоньких с отцом.

Во дворе мне сразу сообщили, что теперь играют на шестиструнных гитарах. Я снял седьмую струну с гитары, и дворовые ребята научили меня её настраивать на современный лад.

Как-то вечером, когда я сидел и потихоньку бренчал на гитаре, пришли гости. Папа сел играть в шахматы со своим приглашённым сослуживцем, ожидая начало ужина. Моя мама и жена гостя стали возиться на кухне, сестра читала. Я вышел из моей комнаты, поздоровался, примостился возле играющих и стал с интересом наблюдать разворачивающуюся партию.

Я уже не первый раз наблюдал за игрой в шахматы. Невольно я научился тому, как передвигались фигуры, но никак не мог понять, какой логикой руководствовались игроки перед тем, как сделать определённый ход. Я заметил несколько не очень сложных закономерностей, но на этом моё понимание застопорилось. Вдруг мой отец сделал ход, который открывал его противнику возможность осуществления нападения и на короля, и на ладью одновременно. Я встрепенулся и воскликнул:

– Папа, он же сделает шах!

Перехаживать было не принято. Отец задумчиво покачал головой:

– Вот видишь, Алёша, какой опасный вид спорта шахматы. Можно напороться на вилку!

Его приятель удивлённо посмотрел на меня и со смехом сказал:

– Если ты умеешь играть в шахматы, то должен знать, что подсказывать запрещено! – и сделал именно этот ход.

Отец проиграл партию, но после этого случая он стал охотнее учить меня играть. Конечно, ему было неинтересно играть со мной, но он соглашался время от времени на пару партий. Условия были обычные: я расставлял фигуры и после игры собирал их и убирал на место шахматную доску.

Мама ворчала на папу: «Бессовестный! Мог бы и поддаться ребёнку!» На что я живо восклицал: «Не надо мне поддаваться! Я всё равно его обыграю, рано или поздно!» Отец улыбался. Иногда он предлагал сыграть против меня без ферзя, я радостно соглашался, но он всё равно выигрывал. Когда у него не было времени или желания играть со мной, я брал шахматный еженедельник, который он выписывал, и пытался решать опубликованные на его последней странице шахматные задачи.

В спортшколе достаточно быстро сформировалось активное ядро старших ребят, которые оказывали влияние на нас, тогдашних начинающих.

Это были Боря Горшков, Слава Ломов, Паша Иваненко. Нас приучали к дисциплине и уважению старших. Бросить занятия гимнастикой считалось в какой-то степени предательством. Одним из лидеров у старших ребят был Паша. Это был умный, начитанный и хорошо воспитанный парень. Он увлекался фантастической литературой и мог нам часами пересказывать романы Беляева, Ефремова, братьев Стругацких…

Я легко интегрировался в группу старших и с интересом выслушивал их оживлённые дискуссии. Иногда мне казалось, что их несколько раздражала эта легкость, с какой я осваивал новые элементы, но я чувствовал их искреннее уважение ко мне. Для меня было удивительно это внимание, но, с другой стороны, это вызывало во мне чувство определённой ответственности перед моими товарищами. Я понимал, что на меня возлагались надежды, и что у меня был какой-то видимый ими шанс, которого не было у них.

Геннадий Никифорович тоже относился ко мне по-особенному. С одной стороны это было приятно, с другой – усложняло наши взаимоотношения. То, что прощалось другим, не прощалось мне. От его повышенной требовательности у меня часто выступали слёзы на глазах. Меня переполняла обида, ведь других он не ругал за то же самое. Я тогда не понимал, что он меня учил ответственности и требовательности к себе. Он учил меня быть лидером. Настоящим лидером. Таким, который не будет ныть в трудной ситуации и сможет не только сам бороться до конца, но и повести за собой других.

Этой зимой на тренировке на перекладине я рассёк себе бровь. Я стоял перед ним, виновато смотрел одним глазом, и кровь густыми темно-красными кляксами капала на маты. Геннадий Никифорович принёс бинты, наложил компресс к ране и сказал, глядя на меня внимательно: «Алексей, рассечение брови – это просто лопнувшая кожа. Но так как она натянута, рана сильно открывается и обычно относительно много кровоточит. Не беспокойся, в больнице тебе наложат несколько швов, и ты через пару дней сможешь снова приступить к тренировкам». Я слушал его и растерянно прижимал быстро намокший от крови компресс.

Мне вдруг вспомнилось, как год назад он попросил у Паши Иваненко его накладки. Он намазал руки магнезией, запрыгнул на перекладину и легко выполнил именно этот элемент, при исполнении которого я рассёк себе бровь. Затем он сделал два больших оборота вперёд и перелет прямым телом через перекладину в соскок. Мы стояли, смотрели и не верили своим глазам, а он снял накладки, взглянул на нас и, протягивая их Пашке, сказал: «Что рты раскрыли? Вперёд и с песней!» – и почему-то добавил: «Японский городовой!»

В больнице женщина-врач накладывала швы и качала головой:

– У тебя же уже есть шрам на этой брови! Это что тоже на занятиях гимнастикой заработал?

– Нет, это меня собака укусила. – ответил я и попытался вспомнить этот случай, произошедший со мной на каникулах у бабушки в Забайкалье, когда мне было шесть лет. Воспоминаний о том времени почти не осталось, только какие-то отдельные невзаимосвязанные фрагменты: жареное сало на сковородке, мотоцикл с коляской во дворе, гора отработанной породы возле угольной шахты, похожая на египетскую пирамиду…

1967 год. Букачача. Алексей с сестрой в гостях у бабушки.

Мой тренер оказался прав, через два дня я уже снова приступил к тренировкам.

Глава третья

Этой осенью мне исполнилось одиннадцать лет и меня стали вызывать на областные сборы по подготовке к всероссийским соревнованиям. Эти сборы проходили чаще всего в Ленинске-Кузнецком, в недавно открытом гимнастическом центре, который построили в 1972 году и почему-то назвали «Манеж спортивной гимнастики».

1984 год. Ленинск-Кузнецкий. Манеж спортивной гимнастики.

Сто метров длиной и тридцать шириной, с гимнастическим помостом в центре зала и с дюжиной поролоновых ям для приземлений со снарядов, это сооружение для нас было чем-то фантастическим.

О таких условиях для тренировок можно было только мечтать. Практически все школьные каникулы я стал проводить теперь на сборах в Ленинске-Кузнецком. Из Междуреченска до Ленинска ехать было шесть часов на автобусе.

Автовокзал, куда привозил автобус, находился в двух минутах ходьбы от манежа. Меня сажали на автобус, и я добирался до Ленинск-Кузнецкого гимнастического центра сам.

Когда я находился в Междуреченске, мы тренировались утром или вечером, поскольку учились в разных школах и в разных сменах.

Сегодня утром, когда я вышел из подъезда нашего дома, было ещё темно. Я прошёл по улице Космонавтов, пересёк Комсомольский проспект и оказался на натоптанной тропинке городского парка.

Снег хрустел под ногами, а я шёл и думал о том, как после обеда в школе на уроке физкультуры придётся сдавать на оценку беговые лыжи. Бежать пять километров на лыжах, когда температура воздуха минус восемнадцать градусов не очень приятно. Но меня больше беспокоила способность «прилипания» лыж к снегу, дающая возможность оттолкнуться и начать скольжение. Для этого нужно было уметь смазывать лыжи перед пробегом. Отец учил меня это делать, но мне казалось, что вся эта церемония никак не влияла на ситуацию.

Он закреплял лыжи в коридоре на табуретках скользящей поверхностью вверх, наносил парафин и аккуратно распределял его с помощью нагретого утюга.

После застывания парафина он снимал излишки скребком и натирал скользящие поверхности жесткой нейлоновой щеткой.

Никакой стопроцентной гарантии вся эта процедура не давала, поскольку держание, как и состояние снега, зависело не только от температуры, но и от влажности воздуха, ветра, новизны снега и даже территориального месторасположения. Приходилось всегда иметь при себе пластиковую растирку, а также более теплую и более холодную мази, чем предварительно нанесенная.

Когда я вошёл в зал, разминка уже началась, и я быстро включился в «тренировочный процесс», как называл тренировку наш тренер.

В последнее время Геннадий Никифорович постоянно нас заводил: «Что вы всё ждёте? Вон ребята, которые после обеда тренируются, вас не ждут! Петька Чугунков уже Келеровский поворот на турнике делает, Сашка Оленичев на кольцах двойным сальто в группировке соскакивает, Вовка Симаков круги на коне с ручками поливает, а вы всё сопли жуёте». Мы верили, заводились и старались чем-то отличиться, а он после обеда и Петьке, и Сашке, и Вовке так же хвосты накручивал.

В зале появилась большая надувная камера от тракторного колеса. После разминки мы бросились прыгать и крутить пируэты и двойные сальто с помощью Геннадия Никифоровича. Он был доволен своим новшеством, поскольку на покупку и установку настоящего батута надеяться было бесполезно.

В нашем дворе, окружённом четырьмя пятиэтажными домами, кипела дворовая жизнь. Летом пацаны часто собирались и играли в лапту, в футбол и в настольный теннис. Зимой по периметру игровой площадки ставили деревянные щиты и заливали ледовый каток. Играли дом на дом в хоккей, катались по кругу на скорость.

В это время игра в хоккей с шайбой была на пике своей популярности. В городе даже появилась своя хоккейная команда «Вымпел», показывавшая неплохие результаты. Мы с отцом ходили болеть за междуреченских хоккеистов на городскую хоккейную арену, деревянную коробку с трибунами, построенную возле кинотеатра Кузбасс.

После холодной и продолжительной зимы наступила солнечная, весёлая сибирская весна. Старшие ребята подрабатывали, скидывая снег с крыш городских пятиэтажных домов, и все старались не ходить близко к зданиям, чтобы избежать падения огромных сосулек на голову.

В нашей с сестрой комнате, выходящей окном на юг, на подоконнике мама, как обычно, поставила коробки с землей и посаженными в них семенами помидоров. Она их сажала уже в конце апреля и высаживала в огороде на нашей даче только тогда, когда заканчивались холода. Помидоры все равно не успевали покраснеть за короткое сибирское лето, и мы их собирали зелёными до первых осенних заморозков. Затем родители их аккуратно раскладывали в нише под диваном, и они постепенно в ней доспевали, становясь сначала жёлтыми, а потом красными.

Парни из нашего двора с нетерпением ожидали ежегодный праздник встречи весны. На этой ярмарке городские власти организовывали различные конкурсы и игры. Одним из самых популярных был конкурс, на котором нужно было влезть на вершину пятиметрового деревянного столба, облитого с вечера водой, превращавшейся за ночь в лёд. Организаторы не скупились на подарки, которые они подвешивали за крючок и поднимали с помощью небольшой лебёдки, закреплённой на вершине.

Наиболее ожидаемым и желанным призом был ключ от двухкомнатной квартиры в новом доме. Об этом обычно объявляли в самый разгар весеннего праздника. Посмотреть на это зрелище спешили все участники ярмарки.

Подняться по обледенелому столбу было очень непросто даже с помощью подставляющих плечи друзей, но ещё сложнее было пробиться к нему через окружающую толпу подвыпившей молодёжи, пытавшейся использовать свой шанс.

Уже в начале мая снега во дворе почти не осталось. Лишь в местах, куда не доставали солнечные лучи, виднелись его остатки. Они были посыпаны черными крапинками золы, выброшенной возвышающейся над нашей общей котельной двадцатиметровой кирпичной трубой.

Майские праздники прошли, и в школе на уроках я больше поглядывал в окно, чем на классную доску. Нестерпимо тянуло на улицу и в душе установилось радостное предчувствие надвигающегося чуда. Цвета вокруг стали ярче, предметы контрастнее. Одноклассницы в школьной форме с укороченными по последней моде платьицами казались какими-то необыкновенными.

Хотелось выбежать на школьный двор и закричать во всю глотку что-нибудь весёлое или, как в стихотворении Андрея Белого, запустить в небеса ананасом! Кстати, в то время ананас я видел только на картинке, и он мне представлялся тогда совершенно несъедобным атрибутом буржуазного общества. У меня он ассоциировался с кратким революционным, плакатным призывом Маяковского:

«Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!»

В нашем дворе опять послышалось звучание шестиструнных гитар, сопровождающих дворовые песни. После школы я вышел во двор и подошел к столу, где резались в настольный теннис пацаны из дома напротив.

Играли на вылет. Проигравший уступал своё место следующему и занимал снова очередь. Дольше всех держался однорукий Колька Спицын, который держал ракетку тремя оставшимися пальцами левой кисти. Три года назад он стал жертвой несчастного случая. У него каким-то образом оказался шахтерский капсюль-детонатор, который он попытался разобрать. Детонатор разорвался у него в руке, оторвав одну руку по локоть и два пальца на другой.

Когда подошла моя очередь, я взял ракетку и спросил:

– Коля, давай пару подач для разминки?

– Валяй, спортсмен. – ответил он и поправил пустой рукав, засунутый в правый карман.

Мы играли на счёт до одиннадцати очков. Партия длилась недолго. Мне просто нечего было ловить против него, после двух, трёх обменных ударов он резал с такой обескураживающей точностью, что я даже не успевал среагировать. Я отдал ракетку следующему и сел на скамейку, где играл на гитаре невысокий смуглый парень по кличке Бес.

Я слушал, стараясь запомнить слова и аккорды. Тогда я в первый раз услышал песню, посвящённую ребятам, погибшим во время русско-китайского конфликта на острове Даманском. Слова в ней показались мне верхом поэтического совершенства:

 
Я ухожу – сказал мальчишка ей сквозь грусть,
Но ненадолго, ты жди меня, и я вернусь.
Сказал, ушёл, не встретив первую весну,
Вернулся он в солдатском цинковом гробу.
 

Эти простые песни, в основном хоть и примитивные, но достаточно привлекательные для нас самоучек, сочинялись повсюду в стране под аккомпанемент мелодии из трёх, четырёх аккордов. В итоге это и способствовало развитию такого музыкального жанра, как авторская песня.

На днях отец купил только что вышедшую новую пластинку. Когда я вернулся со школы и услышал необычный хриплый баритон, что-то заставило меня остановиться. Я вопросительно взглянул на отца. Он поймал мой взгляд и сказал: «Владимир Высоцкий». На этой пластинке было всего четыре песни, но в мелодии, в интонации и в содержании всё показалось мне особенным.

Я слушал его голос и проникался незнакомым мне до этого смыслом. Я снова и снова ставил пластинку, а мама ругала отца за то, что он позволяет мне слушать «ЭТО» и плотно закрывала дверь своей комнаты.

Я сидел, слушал, и у меня пробегали мурашки по коже от слов:

 
А в Вечном огне видишь вспыхнувший танк,
Горящие русские хаты,
Горящий Смоленск и горящий Рейхстаг,
Горящее сердце солдата.
 
 
У братских могил нет заплаканных вдов,
Сюда ходят люди покрепче,
На братских могилах не ставят крестов,
Но разве от этого легче.
 

Через много лет, тронутый неожиданной смертью Высоцкого, я написал такие строчки, подражая ему и пытаясь, как и он войти в персонаж:

 
Метнулся сон от сдавленного хрипа,
Опять стихами кровоточит мозг,
Моей души тугая вена вскрыта,
Растоплен моей искренности воск.
 
 
Я не могу молчать, мой инструмент настроен,
И только Богом предначертан путь,
И пусть изорванное болью сердце ноет,
И пусть ночами не могу уснуть.
 
 
Я не пытаюсь выслужиться рифмой,
За похвалу не продаю себя,
Петлёй струны беру за горло стих свой
И отдаю тому, кто слушает меня.
 

Глава четвертая

В школе я сошёлся с Игорем Величко, с которым был знаком ещё по занятиям гимнастикой. Он недолго прозанимался в гимнастической секции, не хватало элементарной гибкости. Все попытки Геннадия Никифоровича растянуть Игоря были безуспешными. После того, как тренер объяснил родителям, что Игорь никогда не сядет на поперечный шпагат и не сделает мостик, они записали его в музыкальную школу учиться играть на скрипке.

Наша одноклассница Люда Симкина через много лет написала в социальных сетях: «У нас в классе было два артиста: Игорь Величко – музыкант и Лёша Тихоньких – гимнаст. Их на все школьные конкурсы посылали. Игоря с этюдом на скрипке, Лёшу с этюдом акробатическим». В её словах была доля истины – мы с Игорем какое-то время действительно вдвоём отдувались за наших одноклассников на конкурсах художественной самодеятельности.

Позже параллельно игре на скрипке Игорь увлёкся гитарой, и мы стали собираться и пытаться играть вместе. Мы играли втроем, Игорь играл на гитаре соло, Саша Братищев на басе, я на ритме. Чуть позже Игорь раскопал где-то пионерский барабан, и мы стали всерьёз испытывать нервы соседей по подъезду.

1974 год. Междуреченск. Школа N° 20. Седьмой класс. Игорь Величко внизу первый слева, Алексей Тихоньких четвертый, Люда Симкина сзади него.

Как-то вечером ко мне зашёл Сергей Кирилов, длинноволосый парень из соседней квартиры, который был на несколько лет старше меня и учился в горном техникуме.

– Лёха, дай гитару ненадолго, мы тут с ребятами на речку собрались, шашлыки пожарить. – сказал он и пообещал – я тебе её завтра верну. Я принёс гитару, и он ушёл. На следующий день он вернул мне её, сломанную, с пробитым корпусом.

– Что случилось, Серёга? – удивлённо спросил я, разглядывая мой разбитый инструмент.

– Извини. Подрались с деревенскими. Пришлось надеть одному на голову. – Он виновато посмотрел на меня, усмехнулся и добавил, – «Испанский воротник» называется.

Родители недоверчиво выслушали придуманную мной историю про незнакомого парня, случайно наступившего на корпус лежащей на траве гитары, и купили мне другую подешевле. Она звучала хуже, труднее настраивалась, но всё-таки на ней можно было продолжать учиться играть.

В нашем дворе можно было научиться многому, хорошему и плохому. Здесь были свои неписаные законы. Балкон нашей квартиры выходил на задний двор. Это место называлось нами «За домом». С балкона было видно здание детского сада, окружённого деревянным забором, на левой стороне – общежитие, на правой – котельную и несколько металлических гаражей.

Здесь за домом и происходили в основном скрытые от глаз наших родителей события. Недавно Сашка Сивцов показал мне самодельный деревянный пистолет с прикреплённой сверху металлической трубкой сантиметров двадцати длиной и с полсантиметра диаметром. Трубка была прикручена стальной проволокой и со стороны рукоятки была расплюснута и загнута. Сбоку с этой стороны было пропилено лобзиком крошечное отверстие.

Он набил в трубку накрошенные головки от спичек, затем самодельным шомполом втолкнул войлочный пыж и шарик от подшипника. Чтобы шарик не вывалился, он заткнул отверстие клочком газеты. К трубке привязал изолентой пару спичек головками к отверстию и протянул мне коробок и «Поджигу». Так называлось это оружие, которое стреляло по принципу старинного мушкета.

– Давай, спортсмен, не дрейфь. – сказал он и кивнул на забор.

Я взял её, направил прямо перед собой, чиркнул коробком по спичкам и вздрогнул от раздавшегося выстрела. Импровизированная пуля не пробила забор, а просто застряла в деревянной доске.

Я повертел в руках эту зловещую игрушку и спросил:

– Саня, а зачем тебе эта штука?

Он забрал поджигу, сунул её за пазуху и сказал:

– Да так, попугать кое-кого. Пусть эти черти со сто первого квартала только дёрнутся. У нас будет чем их встретить.

Сашка учился в ПТУ и всё свободное время пропадал на улице. Мать работала, отца у него не было. Старшего брата этой осенью забрали в армию. Время от времени среди таких же, как он, возникали конфликты. В прошлый раз, когда они ватагой отправились в кинотеатр Кузбасс, находившийся в другом квартале ближе к центру города, вспыхнувшая возле кассы ссора закончилась дракой.

Сашка вернулся из милиции весёлый и злой, подошёл к нам, кривя свою рассечённую губу и напевая:

«А нейлоновое сердце не клокочет,

А нейлоновое сердце не болит.

Даже если будет сердце из нейлона,

Мы заставим беспокоиться его».

Он сел на скамейку, вынул пачку сигарет Прима, достал из неё сигарету без фильтра и закурил. Затем сделал затяжку, выпустил дым и, уставившись в одну точку, процедил сквозь зубы: «Сволочи!»

Я в этих столкновениях между районами не участвовал. Спорт у меня занимал много времени, кроме того, я любил книги, музыку, короче, глупостями заниматься было некогда. Однако избежать последствий этой вражды было трудно, как невозможно было пройти между капельками дождя. Оказавшись случайно в чужом квартале, можно было и нарваться на неприятности.

Единственное, что прощалось по придуманным кем-то законам, это если парень дружил с девушкой из чужого квартала и провожал её домой. «Наехать на него», как тогда говорили, считалось «западло». При любых других обстоятельствах пощады чужакам не было.

В школе порядок соблюдался, но после уроков на школьном дворе иногда появлялись ребята из соседних дворов и развлекались тем, что явно искали ссоры со старшеклассниками. Было трудно противостоять наглым провокациям этой шпаны. Как правило, их было несколько, причём готовых к драке и к любым последствиям.

Старшеклассникам не хватало решительности, а главное – сплочённости, и пришельцы использовали это обстоятельство.

От безнаказанности некоторые из них всё больше и больше наглели, а жаловаться у нас считалось не по-мужски. Особенно выделялись своей «отвязанностью» шестнадцатилетние братья-близнецы Мезенцевы. Они занимались рэкетом, отбирая у ребят из младших классов карманные деньги. Их уже судили за их проделки, но они были несовершеннолетние, получили срок условно и продолжали нас терроризировать.

Недавно, когда мы с моим одноклассником Серёжкой Лапиным вышли из школы, к нам подошёл один из братьев, которого из-за косящего левого глаза звали Косой. Его брат наблюдал за ним, оставшись сидеть на скамейке.

– Пацаны, займите полтинник, завтра отдам. – попросил он. Серёга посмотрел на него и ответил:

– У нас нет денег.

Косой ухмыльнулся и сказал:

– А что ты за двоих отвечаешь? – и неожиданно ударил Серёгу в солнечное сплетение.

Серёга охнул и присел. Косой повернулся ко мне и, глядя мимо меня своим косящим глазом, спросил:

– Ну? А у тебя?

Я почувствовал, как у меня всё сжалось внутри от предчувствия неожиданного удара, и ответил дрогнувшим голосом:

– У меня тоже нет. Правда.

Косой презрительно сплюнул, сбил с моей головы кепку и пошёл по направлению к школьному крыльцу. Кепка упала в лужу. Я поднял её и помог Серёге встать. Мне было стыдно. Мне хотелось схватить что-нибудь тяжёлое и ударить им в ухмыляющуюся морду Косого, но на это не хватало смелости. Я понимал, что Косой был на пять лет старше нас, тяжелее килограммов на двадцать и наверняка умел драться лучше, чем одиннадцатилетние пацаны.

Такие ситуации случались всё чаще и чаще, а мы не рассказывали об этом взрослым и старались после школы незаметно проскочить мимо.

В один из дней на выходе из школы нас встретил светловолосый парень спортивной внешности. Я вопросительно посмотрел на Серёгу. Он, не глядя на меня, прошептал:

– Это Пынча. Он за моей сестрой Людкой ухаживает.

Пынча оказался двадцатилетним Игорем Пынцовым, который недавно вернулся из армии и устроился работать на шахте горнорабочим. Он улыбнулся и, обращаясь к Серёге, спросил:

– Привет, Серый. Как жизнь молодая?

– Нормально. – ответил мой товарищ.

– Говорят, у вас тут недобрые дела творятся. Где близнецы? Серёга нахмурился, опустил голову и сказал:

– Я не знаю, – и направился в сторону улицы, по которой мы обычно возвращались домой. Я последовал за ним. Пынча сделал нам знак рукой, и мы остановились. Он огляделся и, увидев невдалеке группу парней возле городской деревянной скамейки, направился в их сторону. Он подошёл и весёлым тоном спросил:

– Мужики, где найти Мезенцевых? Край как надо.

Неожиданно от группы отделилась фигура. Это был Косой. Тут же появился его брат и встал сбоку от Игоря.

– Тебе что надо? Заблудился что ли? – Косой недружелюбно рассматривал незнакомца. Мы с Серёгой стояли и с тревогой наблюдали за происходящим.

– Мне сказали, что вы обижаете младших. Это нехорошо. – Он внимательно смотрел на Косого и ждал его реакции.

– А ты что, из милиции? – спросил Косой и незаметно взглянул на брата. Тот сделал шаг в сторону Игоря. Пынча вдруг резко повернулся, шагнул навстречу брату и коротко ударил его снизу в подбородок. Брат остался стоять, на секунду застыв на месте, затем опустился на колени и рухнул лицом вниз.

Всё произошло так быстро, что Косой даже не успел среагировать на случившееся. Пынча одним прыжком очутился прямо перед ним и двумя боковыми ударами свалил его на землю. Все застыли вокруг от неожиданности сцены, а Пынча взял вырубившегося Косого за шкирку и подтащил к брату. Потом сел на скамейку и закурил.

Я заметил, что у него дрожали руки. Мне стало страшно. Хоть мы и ненавидели Мезенцевых, но такой расправы не ожидали. Прошло несколько минут. Один из братьев очнулся, за ним застонал второй. Пынча бросил сигарету на землю, подошёл к Косому, поднял его голову за волосы и сказал:

– Ты и твой брат не приближайтесь больше, пожалуйста, к двадцатой школе.

Затем повернулся и направился в нашу сторону. Косой попытался подняться, встал на четвереньки и мотнул головой. Пынча остановился, развернулся и вдруг с разбега ударил ногой Косого в лицо. Кровь брызнула из его сломанного носа, и он снова завалился на бок. Пынча посмотрел на оторопевших парней возле скамейки и добавил:

– Пацаны, я вас тоже очень прошу.

Меня стало тошнить. У Серёги в глазах появились слёзы. Пынча подошёл, положил руку ему на плечо, и мы пошли домой. Когда мы повернули за угол, Пынча сказал:

– Сестре ни слова.

Я вернулся домой, прошёл в свою комнату, сел у окна и стал наблюдать за группой моих сверстников, играющих в лапту. В мыслях происходила какая-то путаница. Удовлетворение, страх, жалость, удивление – всё смешалось и хотелось плакать. В комнату зашла сестра.

– Алёша, что случилось? – спросила она и пытливым взглядом посмотрела на меня.

– Ты знаешь Игоря Пынцова? – выдавил я из себя глухим голосом.

– Да. – ответила она. – Он дружит с Людой Лапиной из дома напротив хлебного магазина, где пивной бар. А что?

– Ничего. – ответил я и поднялся со стула.

В этот вечер я рано лёг спать и долго не мог уснуть, прокручивая в голове произошедшее.

Утром вчерашние события уже не виделись такими, как накануне, да и вспоминать о них не хотелось. Я позавтракал и отправился в школу. До конца учебного года Мезенцевы не появлялись, потом наступили летние каникулы, и воспоминания о школе растворились в тёплом дыхании короткого сибирского лета.