Kitabı oxu: «Дао подорожника»

Под крылом

Наверное, это всё из-за «Макдональдса». Не то чтобы я такой уж ярый антиглобалист, но тут грёбаные бигмаки явно сделали своё грязное дело.

Когда в Москве открыли первый «Макдональдс», мы с приятелем Андрюхой поехали его смотреть. До этого мы пару раз ездили в Москву поесть пирожков, так что турпоход в первый американский фастфуд был вполне логичен: а чего ещё в Москве делать? Отстояв огромную очередь, мы слопали по паре обедов с бигмаками и залили всё это парой литров молочных коктейлей с привкусом жвачки.

В общем-то нам понравились в этом заведении только две вещи. Во-первых, большая буква «М» в логотипе, яркий ориентир единственного туалета на всей Тверской. Во-вторых, красивая тёлка в форменной одежде, которая стояла на выходе и говорила всем «до свиданья, до свиданья!» Вдохновлённые её улыбкой, мы решили ещё немного приобщиться к цивилизации. И полететь обратно в Питер на самолёте. С детства мы слышали много хорошего о стюардессах.

Сразу после взлёта бигмаки дали знать, что им не нравится «Аэрофлот». Бигмаки пошли назад. Шли они медленно, c трудом продираясь через вязкий молочный коктейль. Меня тошнило все сорок пять минут полёта. Во время коротких перерывов я смотрел в окно, на болтающийся под крылом бигмак луны – и к горлу снова подкатывались мои собственные бигмаки.

Сначала я блевал в салоне. Андрюха тем временем познакомился с двумя моделями, сидящими перед нами. Он показывал мне жестами, что дело клеится, и если я перестану блевать, мы неплохо проведём время. Девушки, возбуждённые полётом, тоже всячески радовались знакомству и совали мне какие-то лечебные конфеты, от одного вида которых мои бигмаки просто переходили от футбола к волейболу. Единственное, что я смог сделать для своих собеседников, это уйти в туалет – где меня и дальше рвало с той же силой.

В туалете я и приземлился. Всю дорогу домой через заснеженный Питер я думал о Гагарине. Я представлял себе американского посла, который с грустью произносит: «А у нас это делают только с обезьянами...»

# # #

Когда я учился в школе, на уроках этики и психологии семейной жизни нам рассказывали, что такое импринтинг. Это когда у тебя не получилось с первой женщиной, и из-за этого ты комплексуешь со всеми остальными. Подозреваю, что с самолётами та же хрень.

Сначала я решил, что просто никогда больше не буду летать. Однако человек, не живший за рубежом, не может быть настоящим патриотом. А я люблю всё настоящее, мне надо всё посмотреть и сравнить, как тому Левше из сказки Лескова. Эта сказка вообще – лучший тест на патриотизм. Что у нас помнят про Левшу псевдо-патриоты? Блоху подковал! А что блоха потом сломалась, они обычно забывают. Как и о том, что настоящий патриотизм Левши – в самом конце, когда он за границу съездил и сравнил. «Скажите государю, что англичане ружья кирпичом не чистят!»

Поэтому я стал летать, одновременно пытаясь вывести методы защиты от самолётного ужаса. В частности, обнаружилось, что «туда» я практически всегда лечу без страха и упрёка. То ли предвкушение новых патриотических открытий за рубежом перешибает все фобии, то ли у нас вдоль границ какие-то страхогенераторы расставлены, не знаю. Но туда без проблем, как правило. Даже забавно: всё такое маленькое внизу.

А вот обратно... Как там было про Штирлица? «Его рвало на Родину»?

Моя первая попутчица в первом рейсе оттуда честно пыталась мне помочь. То, что она – настоящая англичанка, я понял сразу после того, как она не поняла мой американский английский. Но через полчаса полёта мы всё-таки нашли общие слова. Ей было лет тридцать, и у неё было настоящее английское чувством юмора («я летаю к мужу в Нью-Йорк, это гораздо лучше, чем если бы он летал ко мне»).

Увидев, как меня трясёт от страха, она дала мне одеяло («это не для тепла, а для психологического комфорта»). Потом ещё дала мне джину («я вообще не пью, но в самолётах это помогает»). Я показал ей свои пастели, мы поговорили о художниках («почему мужчины так любят рисовать лилии?»). Всё шло нормально.

Но уже у самого Шеннона англичанку понесло. Видимо, из-за джина. На самом деле, все пилоты – алкоголики, как бы между прочим сообщила она. И добавила, что у неё есть знакомый пилот, который вообще никогда не садится за штурвал трезвым. Страшно же, goddamn it! Проверки? Бросьте, Алекс, какие проверки! У них, у пилотов, давно налажена система обхода. Принял чувак пол-литра на грудь, и идёт в свой самолёт через потайную дверку, чтоб никто не увидел. У них таких дверок целая куча. Вот недавно котик, потерявшийся в самолёте, налетал 94 тысячи километров за 10 дней, пока его не поймали случайно. Да что вы опять трясётесь, Алекс, давайте-ка я вам ещё налью...

Второй раз возвращаясь из Штатов, я решил напиться по её совету. Однако мысли о ещё более пьющих пилотах сильно портили настроение. Вдобавок самолёт так долго кружил над Франкфуртом, что после приземления у меня начались вестибулярные сбои. Оказавшись на земле, я непроизвольно начал выписывать такие же спирали, как только что делал самолёт. И врезался в стеклянную стойку с коньяками в «дьюти-фри».

Время остановилось – я видел, как с верхней полки медленно падает огромная бутыль. И даже разглядел ценник: у меня ни разу в жизни не было на руках такой суммы. К счастью, в школе нас учили не только этике и психологии семейной жизни – мы там ещё в футбол играли. Я инстинктивно выбросил вперёд ногу, поймал бутыль на носок сапога и аккуратно скатил коньяк с ноги на пол.

Через два года похожий трюк с замедлением времени использовали в фильме «Матрица». Но тогда, в 1996-м, чопорные немцы этого не оценили: из магазина я вышел под гробовое молчание полусотни зрителей и упал в чью-то тележку с багажом. Родина встретила меня выборами, там почти победили коммунисты. В автобусе, катившем из аэропорта в город, я заметил, что у всех людей на часах совершенно разное время.

# # #

Возвращение из Праги было ещё шизовей. В последний день я познакомился с замечательной компанией пражских русских, и в честь Дня Победы провёл с ними всю ночь за изучением местных лекарственных средств. «Шпок» – это версия ерша: водка с пивом, но пива больше, надо накрыть ладошкой и сильно встряхнуть, чтобы всё содержимое стакана превратилось в пену, и немедленно выпить. «Божков» – это такой местный ром с коньячным привкусом. «Фернет» напоминает то ли ликёр «Ванна из Таллинна», то ли лекарство пертуссин. «Рапид» – это такое... короче, тёмное в бутылке.

Прага – это бутылка Клейна: если оказался в последнюю ночь один около Карлова моста, то куда не иди, всё равно попадёшь в этот бар на Уезде. Карина – это девушка с камешком в левой ноздре. «На поле танки грохотали» – это песня, популярная у пражских девушек весной...

В начале шестого я вспомнил, что надо лететь домой, и неспеша отправился в отель за вещами. Было тихо, улицу перед отелем переходил ёжик. Он услышал мои шаги и побежал прятаться на обочину. Свернулся там в шарик среди одуванчиков. Замаскировался! Пока я с ним беседовал, чуть не опоздал на самолёт.

И главное, не успел ничего выпить! Вот уже выруливаем на взлётную, а я только-только выхватываю бутылку, мысленно повторяя себе, что по статистике самолёт – самый безопасный вид транспорта, самый безопасный, сука, самый...

Посреди взлётной полосы самолёт останавливается. Командир корабля сообщает по громкой связи, что полёт задерживается на полчаса, потому что надо заменить «адну электроницку часть». Я выглядываю в окно и вижу двух суровых мужиков в оранжевых куртках. На их лицах написано, что прошлой ночью они тоже изучали лекарственные препараты. Один из этих митьков начинает херачить кувалдой по крылу. Другой в промежутках между ударами суёт в крыло какие-то жёлтые проводки. Я моментально трезвею – на этом киберпанке мы сейчас полетим?!

Через полчаса командир говорит, что им надо заменить весь авиалайнер. Ага, то-то же! Всех просят выйти из самолёта. Самым безопасным видом транспорта оказывается бар пражского аэропорта. Я провожу там три часа в полной безопасности. Водка-кофе, водка-кофе. У чехов есть странное блюдо «салат из окурков», им можно закусывать что угодно.

В какой-то момент я обнаруживаю себя уже в другом месте, хотя тоже в кресле. Две тётки в красных жилетках стоят в проходе и делают зарядку. Потом голос со странным акцентом говорит: «Сичас ми вам пакажим, как надивать кисла-радную маску». Кажется, я попал в дурдом, где лечат веселящим газом!

Тётка в красной жилетке надевает на пару секунд жёлтую маску. Сразу становится заметно, как ей полегчало. Она перестаёт делать зарядку, зато наклоняется ко мне и интимным голосом – я сразу оказываюсь возбуждён не хуже, чем уголовное дело прокурора Скуратова – говорит на ломаном английском: «Сэр, вы сидите у аварийного выхода, в случае аварийной ситуации вам надо будет открыть...»

«Ага!!!» – радостно соглашаюсь я. Вот молодец, что напомнила! Я как раз начал замечать, что ситуация в этом дурдоме близка к критической. А другого выхода, похоже, действительно нет. Вдоль стен идут два ряда круглых окошечек, в которые не пролезешь. Подводная лодка! Дурдом на подводной лодке, надо же придумать такой садизм!

Выглядываю в круглое окошечко. Мать честная, да это ещё и летающая подводная лодка! В круглом окошечке кружится что-то вроде рекламы стиральных машин: летают хлопья пены и огромные белые лифчики. Меня начинает мутить. И мне приходит в голову, что если я вовремя сблюю, то буду в безопасности.

Эта странная новая религия охватывает меня целиком. Я оттягиваю карманчик на впередисидящем кресле. Где-то тут должен быть блевательный пакетик... Ага, вот и он! Только уж больно маленький, такого и китайцу не хватит. Но уже некогда размышлять, известная сила уже тянет за нитки марионетку, сидящую в моем желудке...

...и лишь в самый последний момент я замечаю на конвертике надпись «ПОМОГИТЕ ДЕТЯМ! ВЛОЖИТЕ СЮДА ВАШИ ПОЖЕРТВОВАНИЯ В ЛЮБОЙ ВАЛЮТЕ». Поздно, товарищи дети. Другой валюты у меня нет, зато вот этой – через край.

# # #

После этой истории я целый год никуда не летал. Но патриотизм настоящего Левши продолжал свербить где-то внутри. Я мечтал побывать в Англии, и даже 11 сентября не убило мою мечту. Она только усилилась. Стало ясно, что хитрые англичане действительно чистят ружья чем-то особенным, раз у них такого не происходит.

Странности начались ещё на нашей стороне, когда рейс на Лондон задержали на три часа. Аккурат перед этим объявлением я выпил 150 грамм коньяка «Реми Мартен», что должно было обеспечить мне хорошее настроение на взлёте. В общем, получилось не как в Праге, а ровно наоборот – коньяк уже внутри меня, а самолёта ещё нет.

Тем не менее, во время блужданий по аэропорту я сделал удивительное открытие: за те же деньги, что я потратил на рюмку в баре, можно купить пол-литра в дьюти-фри! Я купил бутылку коньяка и сел прямо напротив бара, чтоб всем было завидно.

В следующий миг я был уже в Лондоне. Прямо как в песне Цоя: «Я проснулся в метро, когда там тушили свет». Весь полёт – полный провал в памяти. За исключением одного просветления: я уже сижу в самолёте, рядом стоит какой-то крепкий мужик в форме и называет меня «террористом номер один». При этом он очень широко улыбается, давая понять, что это шутка. Однако суть его намёков – я должен пересесть в другой салон. Улыбчивый человек говорит, что в другом салоне мне будет уютнее.

Я отвечаю, что я бы с удовольствием, но никто из моих соседей не хочет, чтоб я уходил. И тут же в ответ раздаётся истерический крик нескольких десятков глоток: «Хотим, хотим!!!»

После этого опять провал. Потом я просыпаюсь в пустом самолёте. Рядом только коробка с нетронутым ужином. На выходе прохожу сквозь строй стюардесс. Самые красивые спрашивают, как я себя чувствую. Я смотрю на них и осознаю, что все стюардессы на самом деле маленькие. Просто они всегда над тобой, когда ты лежишь в кресле. В этом их главная сексуальная тайна.

В Лондоне я нашёл красную телефонную будку, позвонил Ксюше и сказал, что мой рейс немного задержался. Она ответила, что я ей уже звонил. И уже рассказывал про задержку, и что всё классно и вокруг много красивых девушек. Причём звонил с мобильного телефона. Последнее удивило меня больше всего: у меня в те годы ещё не было мобильника.

Но главное – не было и никакого самолётного страха! Просто провалился весь страх вместе с памятью. Сначала мне это ужасно понравилось. Но отложенная расплата наступила в тот же день. Поскольку меня сразу повезли на экскурсию, я умудрился поблевать у всех главных достопримечательностей британской столицы. Ночью перед отелем, где меня рвало последний раз, я понял, отчего так нервничали мои соседи по самолёту.

И вот тогда я принял совершенно неправильное решение. Я решил не пить во время отпуска и на обратном пути тоже. И зря, потому что на трезвую голову нервы мои обострились в Лондоне до предела. Всю неделю меня нервировало небо Лондона, полное самолётов. Как не поднимешь глаза, всегда два самолёта в небе. И сразу тошнит.

Зато опуская глаза, я всюду видел арабов. Лондон происходит от «Лада», сказал экскурсовод в первый же день. Это почти как Ладен, да. И вся обслуга в этом городе – либо обычные арабы, либо индусы (бородатые арабы), либо негры (загорелые арабы), и совсем немного – панковатые белые, говорящие по-итальянски (просто больные арабы).

Шофёр нашего экскурсионного автобуса был негром, но это ничуть не облегчало жизнь. Один раз я вышел с ним покурить, и он проникся ко мне доверием: «После взрывов стало мало работы – американцы боятся лететь... Но я всё равно за Талибан! Ха-ха, шутка!» От таких шуток я нервничал ещё больше, потому что 11 сентября случилось всего месяц назад.

Отвлечься на технические достижения британской империи тоже не вышло. Оказалось, например, что британский умывальник удобен только для стирки носков. А для мытья рук он непригоден совсем: одна рука сразу обжигается из горячего крана, а другая рука мёрзнет в ледяной воде из второго крана. Что сказал бы лесковский Левша, если бы узнал, что англичане даже в XXI веке ещё не изобрели смеситель?

Или вот: решил я там пройтись по широко разрекламированному Мосту Тысячелетия. А он закрыт! Подъехавший на велосипеде полисмен объяснил: «Ну да, это же мост следующего тысячелетия.»

В музее науки видел первый компьютер, дифференциальную машину Бэббиджа. Это нечто среднее между гидравлическим прессом и фрезерным станком. Как говорится, в карман не положишь.

И всё это несовершенство техники опять же как-то подспудно напоминало о возможных проблемах с самолётами. Беззаботные белки махали мне на прощанье лапками со скамеек Кенсингтонского парка, а я шёл и спрашивал у них – кто же из нас первый упадёт вдребезги на Тауэрский мост? «Don't cry for me, Palestina», отвечали белки с арабским акцентом.

Взвесив все «за» и «против», я всё-таки залез в обратный самолёт абсолютно трезвым. Радостный голос командира корабля сообщил, что в Питере пурга.

Первый час я выдержал. Рядом сидела старушка лет восьмидесяти. Очень весёленькая, благо ей уже всё равно, и даже наверное забавно умереть в воздухе. От неё я как-то подзарядился оптимизмом. Сидел и спокойно размышлял о том, может ли при авиакатастрофе сохраниться флэш-карточка в моем любимом карманном компьютере «Псион», который сделали хитрые англичане, не чистящие ружья кирпичом. Если в воду упадём, не сгорит. Но с другой стороны, намокнет... А если в снег? Пожалуй, да, лучше в снег. Там как раз пурга.

Вдруг проходит мимо какая-то девица и идёт вперёд, аккурат к кокпиту. А я как раз в начале салона сижу. Девица проходит в этот тамбур, который перед кабиной пилотской, и начинает биться в стены, прямо как взбесившийся перфоратор. Неожиданно перед ней распахивается дверь, и она вваливается прямо к пилотам – вижу синее небо у них за лобовым стеклом.

«Ой, – говорит девица, – а где у вас туалет?»

«Вы ошиблись этажом, хе-хе!», – говорят весёлые пилоты «Аэрофлота». По-моему, они уже поддали.

Весь мой оптимизм как рукой сняло. Вспомнилась англичанка. И даже стало ясно, почему террористами становятся именно арабы. У них же пить нельзя! А трезвый человек в таком самолёте – это кранты. Я просто чувствую, как ко мне подкрадывается это желание: вскочить в пилотскую дверь, которая прямо передо мной хлопает на ветру, схватить пилота за шею и закричать: «Хватит махать крыльями, мудило! Садись уже!»

Но разум все-таки не оставил меня, подсказав одно упражнение. В общем-то ничего особенного. Берёшь картинку, которая крутится у тебя в голове. Например, картинку падающего самолёта. И мысленно заливаешь её чёрной тушью. Стараешься добиться полной темноты в сознании. Оно, естественно, не сдаётся и подсовывает тебе какую-то другую картинку. Или просто мысль. Как правило, по ассоциации с предыдущей. А ты и её заливаешь полной темнотой. И так далее.

Примерно через четверть часа я надрочился гнать цепочку образов с огромной скоростью. При этом обалденно активизировалась память: вспоминал имена случайных знакомых многолетней давности, какие-то сценки из глубокого детства – в общем, всё то, что человек вспоминает обычно перед смертью. Иногда цепочки застопоривались, когда отдельные образы пытались зависнуть в сознании надолго (тот же падающий самолёт возвращался ещё дважды). Но я просто начинал в таких случаях новую цепочку.

В конце концов увеличение скорости кадров привело к состоянию управляемого сна. Сюрреалистический фильм собственной памяти. Чётко осознаю при этом, что сижу в кресле. Удивительно, до каких широт расширяется сознание в экстремальных ситуациях.

Но перед самой посадкой страх всё-таки догнал меня. В очередной раз призывая темноту, я с ужасом обнаружил, что гаснет весь свет в салоне. За окном что-то вспыхивает, самолёт ныряет вниз, и в салоне тут же начинают звонить три мобильных телефона. Какой-то ребёнок позади меня весело орёт:

«Мама, это наш город там внизу? Ух ты, как он быстро приближается!»

Я изо всех сил вцепляюсь в подлокотники. И сразу как-то так отвлечённо, стайкою наискосок, пролетает мысль: даже если мы падаем, я ещё успею задушить тех уродов, которые не отключили мобильники. И этого маленького мудака позади. Да и маму его, пожалуй, тоже – чтоб не возила таких невоспитанных детей в таком тонком транспорте, как самолёт, где любая неправильная мысль может повлиять на работу приборов. Не говоря уже о звонках мобил. Не говоря уже о террористах, которые могут так же легко зайти в кокпит, как и в туалет. На следующий день в Нью-Йорке упал ещё один самолёт, кстати.

# # #

У многих наверняка возникнет вопрос – а почему бы тебе не обратиться со своей фобией к специалисту? Беда в том, что все встречавшиеся мне психотерапевты были больше похожи на людей с проблемами, чем на врачей. Может, мне просто не везло. Хотя подозреваю, что всё гораздо хуже. Есть у меня такая дурная способность: быстро докапываться до дыр в человеческой психике, до этих маленьких незатянутых узелков, за которые дёрнешь – и сразу начинает распускаться весь тёплый свитер. А у психотерапевтов за такими узелками обычно скрывается нечто даже более дырявое, чем у обычных людей.

Та же фигня и с религиозными деятелями. Хоть ты тресни, но вот не встретил я пока человека, который верил бы так хорошо, что мне тоже захотелось бы поверить. То есть я даже согласен, что наш мир живёт по законам некой динамической гармонии, и что падения отдельных самолётов приводят к созданию новых, ещё более надёжных самолётов, и в целом добро торжествует. Однако эти идеи ничуть не успокаивают, когда я представляю, как этот железный гандон перестаёт стоять по ветру и расплющивается об землю вместе со мной внутри.

Но одну попытку воспользоваться советом психотерапевта я всё-таки сделал. Исключение это случилось потому, что девушка-психотерапевт была малознакомой, а пара наших встреч – мимолётны, по работе, без всяких личных вопросов и взаимокопания. В перерыве между деловыми разговорами, за чашкой кофе, я в шутку обмолвился о самолётных страхах. А она столь же отстранённо сказала нечто про контроль дыхания.

К тому моменту я около года занимался айкидо в одном неплохом питерском клубе, где в большом почёте были дыхательные упражнения. К слову сказать, в московских айкидо-клубах, где мне довелось заниматься потом, об этих упражнениях как будто вообще не слыхали; в одном из них, когда я проделал такую штуку на разминке перед тренировкой, очень известный руководитель клуба очень авторитетно сказал мне, что «у нас тут не цигун» и что «только у вас там в Питере могут такой херней страдать».

Но питерские уроки я запомнил хорошо, а деревенский снобизм москвичей научился игнорировать ещё со времён первого посещения ихнего «Макдональдса». И когда девушка-психотерапевт обмолвилась о контроле дыхания в самолёте, я сразу просек – ага, дышать животом мы умеем.

И полетел показывать молодой беременной жене Египет. Прямо как тот Иосиф.

В ту сторону получилось просто отлично. Даже несмотря на то, что самолёт попал в зону турбулентности как раз в тот момент, когда молодая беременная жена послала меня на хер – в ответ на моё требование перестать ходить по салону. Я плюнул на жену и начал работать над собой. Сначала просто дышал животом, я потом вообще представил, что я на семинаре Фудзиты-сенсея, и четыре часа с закрытыми глазами мысленно крутил все приёмы, какие только мог вспомнить. В результате даже момент посадки не заметил.

Обратно, как всегда, было труднее. Нет, ислам я не принял, но некоторые его плюсы ощутил в этот раз особенно сильно, когда снова оказался в кругу соотечественников, да ещё накануне христианского праздника. На контрасте, так сказать. Всё-таки десять дней жил в Египте среди непьющих. С утра покурили кальян с Миной, потом Кобаль напоил нас свежевыжатым тростниковым соком, мы бодренько доехали до аэропорта – и вот она, Родина, уже здесь: бутылки, бутылки, бутылки...

Соотечественники нажираются ещё до взлёта, придумывая самые удивительные поводы. Один тип встаёт последи салона и начинает орать, что в Новосибирске уже Рождество и надо это отметить. Потом приходит стюардесса и громко сообщает, что одному из пассажиров стало плохо – поэтому, мол, нет ли у кого-нибудь из пассажиров... водки! И так ещё четыре часа.

Сначала я думал, что меня минует чаша сия. Соседнее кресло пустовало до самого взлёта, и я уже собрался было спокойно заняться своими дыхательными техниками, невзирая на окружающее Рождество... Увы! Как только самолёт поехал, пришёл сосед. Причём ладно бы просто с коньяком, можно было бы отказаться. Нет, сосед был с коньяком и лицом Кевина Спейси. Вылитый Спейси, прямо с планеты «Ка-Пэкс». И даже не спрашивает, буду ли я, потому что и так понятно – кто же не будет с Кевином Спейси...

После пятой рюмки моё мысленное айкидо напоминало «Матрицу», а мой мысленный Фудзита-сенсей превратился в хомяка из мульфильма «Чип и Дейл спешат на помощь». Но вот парадокс: ещё через полчаса таких упражнений я совершенно протрезвел, в то время как Кевин Спейси вырубился и уснул у меня на плече.

Однако трезвость моя была неспокойной. Хотя это было по-своему интересное состояние. В нём я понял, что у меня родится сын, а не дочка (так и вышло), что надо бросать пить (почти вышло), и ещё много чего. Но во время посадки я все равно оторвал подлокотник кресла.

# # #

На этом можно было бы и закончить историю моих отношений с авиацией. Добавить только, что будущее – за хорошими дыхательными упражнениями и полезными пищевыми добавками, или в крайнем случае – за доливками. И ещё напомнить, что существуют другие, очень даже приятные виды транспорта: шведские паромы с шикарным шведским столом, двухэтажные английские автобусы, гондолы Венеции и лодки Нила, римское метро и венская конка... И даже возвращение из-за границы на родину может быть приятным – если речь идёт, например, о поезде Минск-Петербург.

Да, всё это верно. Но есть ещё кое-что. Сейчас расскажу.

Как-то ранней весной, гуляя в пустом петергофском парке, я увидел в небе маленький жужжащий треугольник. Вольно или невольно, но минут через десять я вышел к пирсу – туда, куда шёл на посадку этот мотодельтаплан. Он снизился над замёрзшим заливом, сел на лыжи и поехал по заснеженному льду в мою сторону.

На пирсе стояли два мужика и женщина. «Хотите покататься?», спросил один мужик. Сумма, которую он назвал, была в точности такой, какая лежала у меня в кармане. «Не знаю», сказал я. И понял, что на самом деле очень хочу, но...

Когда я уже собрался отойти, треугольник с моторчиком подъехал к пирсу и остановился. В люльке сидел пилот в очках и пацан лет шести. «Мама, это круто!» сказал пацан, вылезая из люльки и подходя к женщине. Я вернулся и забрался на его место. Машинка покатилась и взлетела. Она поднялась над парком, стало видно даже вокзал Старого Петергофа.

Странно, но никакого слепого ужаса в этот раз не было. И даже не тошнило. Хотя «Боинги» наверняка безопасней, чем эта летающая раскладушка, которая на виражах трещала и хлопала матерчатыми крыльями. Но зато, в отличие от полёта в железном гандоне «Боинга», тут я видел, куда лечу. И чувствовал себя вроде как одним целым с этой раскладушкой. И наверное, если научиться управлять такой штукой, летать будет вообще не страшно. Надо просто самому быть пилотом, а не бигмаком.

Вот потому я и завёл себе этого воздушного змея. У него не одна управляющая леска, как у обычных, а целых две. Да и сам по себе он такой формы, что позволяет крутить совершенно шизовые вещи в небе. Нет, у нас такие не продаются. Пришлось в Испанию слетать. Ну да, страшно. А что делать.

Идеальное кафе

В одно из воскресений лета 2001 года Ксюша вытащила из шкафа футболку с надписью Blue Moose, разбудив во мне давнюю ностальгию по тому смутному и вечно ускользающему объекту желаний, который можно назвать «идеальным кафе». Хотя там, где я взял эту футболку, я ещё не формулировал это так явно. Не формулировал и потом, в других городах и странах. И лишь спустя много лет, в то самое воскресенье, понял, что всегда выискивал это смутное нечто. Подсознательно, но жёстко отметал множество вариантов в той же Праге, выбирая именно тот столик, где через час познакомлюсь с Мартой и Стивом – конечно, случайно, но всё же...

Если бы не футболка, я, наверное, и не признался бы себе в этих играх. Я вообще забыл, что она у меня осталась, забитая в дальний угол шкафа. И не надевал её с тех самых пор, как вернулся из Штатов. Может быть, даже избегал такого напоминания. А может, просто потому что она с длинными рукавами, в отличие от моих привычных T-shirts.

На футболке даже есть адрес: 248 Walnut Street, Morgantown WV. Стеклянный угол дома, чёрно-белый шахматный пол и штук восемь столиков, среди которых нет двух одинаковых. Запах корицы и какао, приглушённый контрабас Мингуса из колонок. Моё главное убежище от культурного шока, от слишком чужого мира и тоски по дому.

И одновременно – нечто вроде теплицы, где прорастали деревья новых знакомств. Смешливая Эдриан, рассказавшая мне, что открытый зонтик в помещении – плохая примера: «Лучше пусть останется мокрым, ты же всё равно не надеваешь его на себя!» Мрачный Шон, решивший вдруг оправдаться перед незнакомцем за строгий чёрный костюм: «Настоящий американец надевает костюм лишь в трёх случаях, у меня сегодня не самое страшное...». Сэм и Дженнифер, затащившие меня в свой театр. Мэт и Чесс, с которыми я поселился на следующий год.

Было бы наивно думать, что эта стекляшка-кофейня в университетском городке совершенно переключила мне голову, подсадив на беспроигрышное удовольствие от столкновения с неизвестностью. Нет, конечно. Избавиться от шелухи стереотипов – это значит ещё и принять в себе то, что уже никак не изменится. Но именно там, за угловым столиком в Blue Moose Cafe, теория хаоса перестала быть темой моей диссертации и стала темой жизни.

Вечер штатовской псевдо-счастливой рутины.

За окном кафе шелестят машины.

Сам себе напевая арию Магдалины,

ты «имеешь свой кофе».

Думаешь о муравейниках, о лавинах в песочных кучах,

о правильном понимании слова «случай»,

и о том, как сложно разгонять тучи,

когда их мало.

И не думаешь: о самоубийствах и их причинах,

о трёхстах милях между женщиной и мужчиной,

и о необходимости жить под какой-то личиной

не думаешь абсолютно.

За соседним столом ржёт счастливая китаянка,

из колонок льётся джазовая перебранка...

Что, не в кайф? - вынь свой плеер, где плачет Янка.

Это жизнь в свободной стране.

И лишь выйдя на улицу, где холодно и неприятно,

ловишь образ: прошлое, куда не вернёшься обратно,

как бельё перед стиркой – везде какие-то пятна.

И черничные среди них.

Наверное, после возвращения я автоматически начал искать то же самое у нас. Но вскоре стало ясно, что Blue Moose Cafe – лишь модель. Оно не было идеальным. Тем более что Питер – город кафе, и здешней кулинарно-архитектурной музе есть чем завлечь прохожего. Попадались заведения, которые в чём-то были даже лучше того, американского. Но в чём-то другом по-прежнему не догоняли. И вот наконец футболка, извлечённая из шкафа, вытащила из памяти всю цепочку моих поисков и вынудила собрать все эти смутные «что-то» в более-менее цельную картинку.

Итак, каким должно быть идеальное кафе? Во-первых, светлым. Даже прозрачным. Большие окна: разглядывание прохожих является одной из важнейших компонент кафешного времяпрепровождения.

Лучше всего, если кафе находится на площади или в угловом доме на перекрёстке, а окон как таковых и нет – их заменяют полностью прозрачные стеклянные стены. В любом случае, кафе не должно быть в подвале: хватит этой мрачной достоевщины, скиньте этого шизофреника с парохода и топор его бросьте вслед ему!

Кафе должно быть чистым, включая атмосферу вообще. Сюда же относится дизайн: у меня нет к нему особых требований, и модное ныне развешивание на стенах всяких странных предметов меня не особенно интересует. Другое дело, что в хорошо оформленных кафе и за чистотой обычно следят. Не знаю, входит ли название в понятие дизайна. Однако кафе, названные в честь экзотических животных, почему-то оказываются аккуратнее.

Но ещё больше это зависит от меню. В идеальном кафе должны подавать хороший чай и кофе, а также разнообразные пирожные и торты. Чем разнообразнее, тем лучше – тогда можно будет, наблюдая за посетителями, проверить гипотезу о том, что люди похожи на десерты, которые они заказывают.

Неплохо, если в кафе подают коньяк и вино. А вот пива там не надо. Я не против пивных, но это отдельная песня. То же самое насчёт еды. В наших широтах словом «кафе» часто называют маленькие рестораны, где в основном едят и выпивают. И в принципе, хорошо, когда в кафе можно поесть. Но в подобных местах зачастую селится дух столовки, чего не хотелось бы.

Идеальное кафе, которое я имею в виду, – совсем другого происхождения. Это больше похоже на открытые кафе южных стран, где принято медитировать за чашечкой кофе, пережидая сиесту или наблюдая, как ленивый официант сметает осень с твоей половины стола. Но «наше северное лето – карикатура южных зим», и прямой перенос к нам открытых кафе обычно тоже выглядит карикатурно. В них то мёрзнешь, то попадаешь под дождь, не говоря уже о ветре, который норовит унести весь стол.

Другое дело, когда создаётся особый северный вариант такого места. Всё то же самое, только отделено от улицы стеклом. Здесь и медитация совсем другая: взглядом ты ещё остаёшься на промозглой улице, но сам уже находишься там, где тепло и неспешно. И на этом контрасте, в этой паузе выхода из игры, всё видится иначе.

не замечаешь

или стараешься не замечать

что дождь

падает всё медленнее

что люди

становятся больше похожи

на птиц

а деревья наоборот

но ты

не замечаешь

сопротивляешься или просто

слишком занят гербариями

пока наконец

всё накопившееся не сваливается

разом –

однажды утром касаешься

стакана с горячим чаем

и вздрагиваешь

увидав за окном

белый автомобиль

засыпанный снегом

а сверху

ещё зелёными

листьями

Идеальное кафе должно быть маленьким, не больше десятка столиков. Большие скопления людей вообще отвратительны; худший вид одиночества – одиночество в толпе.

Правда, из сказанного о медитации можно сделать вывод, что я ищу в кафе именно одиночества. Отчасти это верно. Но речь идёт об одиночестве особого рода. Если угодно, об управляемом одиночестве. Вот столик, у которого стоит только один стул. Он выглядит слишком пустым, голым. Даже если я один, пусть будет ещё парочка стульев по бокам. На плечи одного из них вешаешь куртку, и словно бы делишься надвое: тут тебе и собеседник рядом, и сам ты без куртки расправил плечи, другой человек совсем.

А всего столиков штук семь, и желательно, чтобы все разные. С учётом двух прозрачных стен должно получаться, что каждый столик оказывается у окна. Питерские кафе на старых центральных улицах обычно имеют лишь пару окон, или вообще одно. Поневоле возникает соревнование за этот иллюминатор. Хотя, если умение занять столик, а точнее, интуитивный выбор времени прихода считать врождённой способностью настоящего охотника за идеальным кафе, то довольно и этого.

Столики не должны стоять впритык, как в фастфудах. Но в то же время – ещё одна хитрость управляемого одиночества – они не должны быть слишком разрежены. Посетители в идеальном кафе не мешают друг другу; однако, если они решили перекинуться парой слов, это выходит естественно, без крика через весь зал, но и без нарушения границ личного пространства (подходов и подсаживаний).

Я знаю хороший эквивалент этой дистанции – после знакомства, которое началось с удара по голове в кафе на Староместской площади Праги. Сидевшая позади меня испанка рассказывала своему спутнику, что её багаж улетел в другую страну. И как истинная испанка, сопровождала ругань жестами. Один из самых широких достался мне.

Так мы и подружились с Мартой и Стивом, и потом снова встречались по вечерам на той площади и делали ставки – выйдут фигурки из часов или нет. В то лето знаменитый Орлойский будильник колбасило не по-детски. Соберутся туристы и ждут, когда фигурки выйдут. А мы сидим в кафе напротив часов и кричим этой толпе, что надо купить у нас билеты, а если мы не продадим как минимум десяти билетов, то кина не будет. Никто нам не верит, конечно. Но вот часы начинают бить, а фигурки не выходят и скелетик не дёргается! Мы кричим: «Ага, вот видите, мы же говорили, покупайте билеты!» А часы между тем не останавливаются, и, хотя на них час ночи, они почему-то бьют 23 раза – наверное, нам подыгрывают.

Мораль: столики в кафе должны отстоять друг от друга на расстояние вытянутой руки темпераментной испанки, тогда будут происходить чудеса.

Вообще, в современном городе мало мест, предназначенных для ненавязчивого знакомства и общения. Может быть, во всем виновата пресловутая демократия, уничтожившая одновременно и светские рауты, и народные гулянья. Или же проблема в том, что сама скученность населения заставляет больше заботиться об изоляции, оставляя для новых лиц только узкие двери с фиксированными бирками. Тогда кафе может стать хорошей отдушиной: ты уже не в домике, но ещё не на улице.

В этом смысле интересны пабы Лондона. Множество людей самых разных возрастов, собравшись в маленьком помещении вокруг бара, стоят с кружками в руках, группами по два-пять человек – и вся эта толпа говорит, говорит часами... Сразу вспоминаются наши рюмочные советских времён. Нет, я вовсе не ратую за возвращение тех обшарпанных круглых столов на одной ножке. И всё же что-то такое в них было, чего в нынешних чистых пивных уже не бывает.

стакан

является важнейшим из искусств

стакан наполовину поллок

наполовину пруст

дух водкин

и чайковский вкус

хранит стакан для нас

снаружи гранин

изнутри лакан

в паденьи бах и гласс

и это всё один стакан

Особый случай – поздний вечер и ночь, когда разглядывать за окном нечего, да и народу почти нет. В это время в кафе должно быть хорошее освещение, чтобы можно было читать, писать и рисовать.

Ну, и если уж на то пошло, идеальное кафе должно быть открыто круглосуточно. До недавнего времени большинство приличных кафешек в Питере закрывались до одиннадцати. Это особенно неудобно летом, когда ночи такие светлые, что можно запросто опоздать на разводку мостов или на поезд. Тогда приходится коротать время в заведениях типа привокзальных бистро, не отличающихся чистотой. Впрочем, именно по ночам в них включается своя странная романтика, какой не бывает в других кафе.

Пустая платформа.

Брешь в расписании электричек.

Цок. Цок. Цок.

Стрелки остановившихся ног.

– У вас нет спичек?

– Нет. У меня зажигалка.

– Какая разница.

– В общем-то да.

Щёлк.

Как икона: лицо, огонёк,

и сзади тёмная глыба неба.

– Спасибо.

– Не за что.

Цок. Цок. Цок.

Кошачий глаз сигареты,

вальсирующий прочь.

Знаете, какой самый белый танец?

Это Белая Ночь.

Ладно, к танцам ещё вернёмся. Пока что мы только вошли и... Да, столики. На таком расстоянии, что официантка свободно проходит между, но при этом болтает одновременно и со мной, и с теми, кто сидит за соседними. Ведь она – тоже медиум, аккуратный посредник между любопытными, но ненавязчивыми одиночествами.

Именно она, а не он. Официанты-мужчины... ну, я бы мог привести здесь некую классификацию. Но не буду. Я сам работал официантом. Так что просто поверьте: в идеальном кафе – она, а не он.

Но и она не абы какая. И дело тут не в привлекательности, хотя экзотика иногда берёт своё. Заходишь в маленькое минское кафе «Безе» и натыкаешься на удивительный букет из трёх Лен сразу: Лена-уличная в голубом, Лена-ресторанная в красном, и самая обонятельная, Лена-администратор в розовом. Сразу хочется переименовать Минск в Ленинград.

Однако в идеальном кафе официантка чаще всего одна: невысокая, худощавая брюнетка с короткой стрижкой. Сказать «разговорчивая» или «весёлая» будет неточно. Скорее, умеющая включаться. Даже эдакая язвочка при случае. Вроде одноклассницы, которую ты встретил через много лет. В Москве похожие официантки попадались в «Китайском лётчике». Но самая идеальная обитает в стране настоящих Алис, в лондонском кафе Lido на углу улиц Dean и Old Compton:

–Вам понравился наш торт?

–Не очень. Я не люблю миндаль.

–Так нельзя! Скажите сейчас же, что вам понравилось!

–Зачем же врать-то?

–Ну скажите, чего вам стоит! Мне будет приятно.

–А если не скажу?

–Тогда я вам сдачу дам мелочью!

–Ладно. Мне понравился ваш торт.

–Вот видите, как просто! Заходите ещё!

Но есть более важная вещь, связанная с персоналом. В конце концов, пол официантов не так важен: общение с ними носит характер двух-трёх коротких диалогов. А вот что длится гораздо дольше, так это музыка. Никакой дебильной телерадиомузыки! Людей, которые ставят в кафе телевизоры или включают нон-стопом «Европу Плюс», нужно стерилизовать на месте. Многие хорошие заведения начисто испорчены этой, казалось бы, мелочью, которой обычно управляет кто попало. Например, официант с самым плохим вкусом. Особенно грустно наблюдать, как западная медиа-оккупация разрушает медитативные традиции Востока: даже в египетской или турецкой чайхане теперь не скроешься от проклятого MTV.

В идеальном кафе должно быть тихо. Не то чтобы полная тишина, как в парижском Signes, где работают только глухонемые (хотя в огромном городе и это в радость). Хорошо, если в кафе играет какая-то негромкая и ненавязчивая музыка, вроде старого прохладного джаза. Вообще, диджеи должны работать не на радиостанциях, а в кафе. Когда он что-то крутит на радио, это всё равно как в пропасть плевать, никакой обратной связи. А в кафе, только поставил попсу – получи тортом в табло, и в качестве вишенки – расчёт от хозяина, потому что люди перестали заходить и заведение разорилось. И наоборот, если музыка нравится, то в кафе можно сразу узнать, что это было. Я сам таким образом завёл себе несколько хороших дисков.

Живая музыка тоже бывает к месту, хотя иногда она слишком явно нарушает границы управляемого одиночества, делая тебя невольным сочувствующим. Но немного можно. Только не раскрученные группы, на которые набивается полный зал. Достаточно просто хорошей импровизации на классические темы. А ещё лучше – то, что было до классики: этника.

И без слов. Вместо них лучше то, что было до слов: танец, универсальный язык одиночеств. Танцовщица появляется неожиданно, словно прямо из музыки, как пламя над углями, рассказывает свою историю, как бы споря с музыкантами... и так же неожиданно исчезает. Так в питерском кафе «Че» одно время танцевали фламенко.

но что мне сказать ей

которая так танцует

в этих красных стенах

где человек человеку че

нечего

даже если ночь

разведёт мосты

и польётся август

даже если в этот четверг

она снова черкнёт по мне

самым краем юбки

и отстучит моё имя

своими чертовскими каблучками

все четырнадцать раз

да лучше я сдохну

чем рот открою

До сих пор я описывал идеальное кафе как нечто неизменное, эдакий последний приют. Но раз уже произнёс «одно время», надо признать: все на свете меняется. А иные вещи, даже не меняясь, наскучивают. Или просто перестают работать, как тот столик на Староместской площади – через год он был там же, но уже не тот.

Однако искать идеальное кафе не значит гнаться за новизной. Ведь кафе само по себе – транспорт. Нечто вроде прогулочного речного трамвайчика, только наоборот: там плывёшь ты, а здесь мимо проплывают все остальные. Этим и хороши угловые кафе, выходящие прозрачным «носом» на перекрёстки. С ними город превращается в огромную гавань, где ты выбираешь себе корабль.

Тут всё-таки придётся сказать о фастфудах. И без метафоры тоже не обойтись. Обычно, если мужчина хочет сделать комплимент девушке, которую не назовёшь красавицей, он хвалит лишь отдельную часть её тела – скажем, «у вас красивые глаза». В этом особенно преуспел Харуки Мураками. То ли ему по жизни не везло, то ли он подсел на это как на успешный литературный приём – не знаю. Но факт: у него такие девушки буквально в каждой книжке. Одна с чудесными ушами, другая с ямочками на щеках, у третьей пальцы какие-то особенные... Словно по разным книгам разбросаны обрывки одной фотографии. Точь-в-точь фрагменты идеального кафе по разным городам.

И всё же среди некрасавиц модного японца есть исключение. Близняшки из «Пинбола». У других его героинь эти странные уши-ямочки подчёркивают индивидуальность. Но когда о девушках сказано лишь, что они одинаковые – это самое анти-индивидуальное, что только можно представить. Именно поэтому в западной культуре, помешанной на исключительности, к близнецам относятся с опаской. Так же, как к зеркалам – ведь в зеркале живёт двойник, покушение на твою индивидуальность. Зеркало искажает, но немного: левое меняется на правое, зато остальное копируется точно. Очень похожее, но не тождественное – это действует на нервы. Неспроста зеркальными двойняшками так часто населяют фильмы ужасов.

Подобными закосами под Линча в конце концов увлёкся и Мураками – но только после, после «Пинбола», когда уже продал свой джаз-бар и начал строчить толстенные романы об исчезнувших женщинах. А мы-то с тобой, Митька, давно догадались, что женщина у него везде одна и та же, а уникальные уши-ямочки – лишь маскировка в угоду Западу.

Но «Пинбол» он писал ещё там, дома, в своей собственной кафешке. Ещё будучи японцем, для которых близнецы – вполне естественная штука. Как двойная иголка сосны, их национальный символ. Как не бывает дзенского сада камней из одного камня: к чему подменять очевидное единство на фальшивую исключительность? И даже в языке у них нет единственного числа. Все и так понимают, о чем речь, и вовсе не нужно добавлять к предметам искусственную «одинокость», как это делают наши в переводах японских стихов. «Одинокая луна» – не смешно ли? Где они видели двуокую, в страшном сне?

Наверняка и Мураками так смеялся, когда писал про близняшек. Так может, зря он забросил свой джазовый бар? Может, именно там, между свежими салатами и старыми дисками, он гораздо быстрее нашёл бы то, что ищет теперь по всему свету?

в полночь

на безлюдной Дворцовой

саксофонист

такой маленький

у подножья колонны

спиной

к мокрым улицам

лицом к своему двойнику

в полированном камне

в асфальте

отражения фонарей

перевёрнутый город

в лапах бродячей собаки

и уже непонятно

который

из двух инструментов

эхо

Так вот, о фастфудах. Стереотипное отношение к ним связано в основном с едой. Но идеальное кафе, как было сказано – место не особенно едовое. И тот же «Макдональдс» при прочих равных частенько обыгрывает другие заведения по умению красиво пришвартоваться к площади, да и по внутренней геометрии. В Питере неплохой обзор открывается со второго этажа такой стекляшки у Василеостровской. А минский «Макдональдс» – чуть ли не единственное живое место на хмуром центральном проспекте.

Но главное в этих кафешках – странный эффект близнецов. Когда сталкиваешься с этим в чужой стране, даже приятно: хоть что-то знакомое. Но потом понимаешь: похожее не значит тождественное. Разница в мелочах, трещинка в зеркале...

Честно говоря, я не знаю, нужен ли такой эффект в моей истории. Ведь раньше я описал идеальное кафе как пароход, уносящий от знакомого к незнакомому. А тут получается нечто, идущее встречным курсом. Совместить вряд ли получится. Разве что для разнообразия прыгнуть с борта на борт, когда они поравняются. Хотя бы для того, чтобы почувствовать разницу и подтвердить своё верное направление. Ту же испанку, с которой мы гуляли по Праге, я встретил потом в её родной Барселоне. Или это был уже другой человек?

«Ола! Ну наконец-то! Ой какой ты смешной с короткими! Ну-ка... Нет-нет, теперь вторую щеку! Эй, да ты все позабыл, да? Ладно, пошли, я тебе всё покажу, что успею. Вот это Площадь Каталонии. Лучше было нам у скульптуры и встретиться. А то ты четыре раза переспрашивал по телефону, что за «хорёк в кофе». У меня такой акцент, да? Я просто думала, тебе будет легче найти Hard Rock Cafe. Они же во всех странах одинаковые. Мы со Стивом в Праге видели такое же. И у вас наверно есть...

Нет, внутрь никогда. Я около него обычно мотороллер бросаю. Почему как ведьма? А-а, извини, мне показалось, ты другое имел в виду. Ужасный у меня английский, ты со мной намучаешься. А вот у него наверно уже и акцента нет, он уже больше полугода – там...

Серьёзно?! Так и написал? А про меня? Погоди, он что, всего одну строчку тебе написал: «Сходи на Рамблу, погляди на клоунов»? Вот ненормальный! А меня завалил письмами. Знаешь, он ведь до сих пор не понял, что у нас всё кончилось. Все пишет, пишет, и звонит так, словно мы завтра опять встретимся и пойдём в «Арену». Ты ему не пиши ничего про меня, ладно?

А вот это и есть Рамбла, кстати. А вон артисты. Да, они так могут часами стоять в одной позе, как манекены. В этом вся фишка. Смотри, ей можно дать монетку, а она тебе даст... как это, в китайском печенье? судьбу, да? Ну-ка покажи, что у тебя. Хм-м, странное пожелание. Брось, она всем одинаковые даёт.

Пойдём здесь, покажу одно место. Нет, моя работа в другую сторону, тут недалеко. Да ничего нового, все та же – как ты тогда сказал? – адвокат пингвинов? Ха-ха! Нет, правда, я думаю, экология это очень важно! Он тоже надо мной издевался. А я не понимаю, зачем куда-то срываться, бросать хорошую работу, ломать карьеру... Мне здесь нравится. И ему вроде нравилось. Так зачем эта новая жизнь? Кому он доказывает? Это просто сумасшествие какое-то...

Ну, ты другое дело. У вас там все такие, я читала. Достоевский, да? И потом, ты всё равно вернулся. Хотя я так и не поняла, почему ты и твоя девушка – в разных городах. Ты мне обязательно расскажешь, да? Может я пойму наконец, почему он...

Нет, не люблю и тебе не советую. Какая к черту национальная гордость?! Коррида – это позор моей страны, нечего даже и сравнивать! Вот это Пласа Реал, хотела тебе показать. Пустынно? Ха, видел бы ты её ночью! Людей в десять раз больше, чем голубей сейчас! Вон там бар открывается, и вон там, и тут ещё два. Хочешь, ночью сходим? Мы с ним вот в этом постоянно напивались, тут ликёры классные…

Если дальше по этой, будет Готический квартал, сходи обязательно. А сейчас мы обратно на Рамблу выходим, вон уже Колумб виднеется. Знаешь, я даже иногда думаю – если бы он не уехал... А с Серхио у меня всё уже кончилось. Зато теперь пытка: у Серхио офис через дорогу от моего, и дом его там же по дороге. И я каждый день, когда иду...

А вот тут мне и сворачивать. Да, перерыв мой уже тю-тю, надо обратно на работу. Ну ты позвони, ладно? Я тебе ещё парк Гуэль покажу в четверг. А ночью пойдём напьёмся у «Штопора». Напишешь ему потом, расскажешь. Только про меня не пиши ничего. Не хочу, чтобы он снова... Он ведь так и не понял, что у нас с ним была просто, ну, короткая история, да? И он, знаешь, как призрак теперь. Вроде уехал, вроде такой нереальный, а всё равно везде тут. А если ещё и ты напомнишь ему...

Вообще не собираешься? Погоди, но вы же связь поддерживаете Он же тебе написал, чтобы ты сходил на Рамблу, циркачей посмотрел. Ну вот, ты можешь теперь ответить, что сходил, он порадуется... Ты ведь ему напишешь? Напишешь, да?!»

Конечно, я пообещал. Но написал только ей. Настоящее бумажное, как она просила. Physical letter, если говорить на её забавном английском. А ему – не стал. Собирался, но потом представил, как он сидит в одной из кафешек Нью-Йорка. Какой транспорт он выбрал – тот, что возвращает, или тот, что уносит? Конечно, там есть Hard Rock Cafe. Но я пожелал ему, лично ему, второго варианта.

в том уличном кафе

сквозняк швырнул мои салфетки

тебе под ноги

так небрежно

ты отряхнула туфли

а я так и не вытер губы

так долго

будет пёс бездомный

бежать за тем

кто обернётся

первым

На побережье Коста-Брава есть один ресторанчик. Ночью, когда с пляжа сваливают даже самые последние фанаты воздушных змеев, из ресторанчика выходит на пляж чёрно-белый котёнок. Он смотрит налево (километры песка), смотрит направо (то же самое), выбирает местечко, выкапывает ямку, делает своё дело, зарывает и уходит обратно в ресторанчик. Ни у кого на свете нет такого огромного, такого идеального туалета.

Первый раз взявшись за «правила идеального кафе», я прямо так и написал: там должен быть туалет! За несколько лет ситуация изменилась в лучшую сторону. Даже питерские кафе наконец обзавелись туалетами, и некоторые довольно оригинальны: взять хоть музыкальный туалет в «Моцарте». Или туалет в «Бродячей собаке», куда я попал после церемонии вручения поэтической премии «Северная Пальмира». Церемония была на редкость скучной – зато сколько поэзии оказалась в туалете! Там не было электрического освещения, вместо него темноту аккуратно разбавляли три свечки, плавающие в больших коньячных бокалах. Не знаю, читали ли владельцы этого кафе «Похвалу тени», но я нигде больше не видел столь точного воспроизведения эстетики туалетов, изложенной в этой замечательной японской книжке. И сам я, читая её, был очень рад узнать, что не меня одного раздражают клинически-белые, сверкающие туалеты современности.

С другой стороны, раньше, когда туалеты в кафе были роскошью, приходилось отыскивать их где-то снаружи, поблизости, мысленно включая их в состав заведения. В Петергофе, около верхнего парка, есть такой замечательный домик с круглым окном прямо над умывальником, так что в зеркале получаешься с удивительно просветлённым лицом. Даже настроение меняется! Именно туда мы обычно заходили после любимой мороженицы или соседнего чайного зала.

Но я вовсе не собираюсь переходить к описанию идеального туалета. Лишь хочу заметить, что из кафе обязательно тянутся невидимые нити к другим городским феноменам, собирая в перспективе целый идеальный город-призрак.

если смотреть с Градчан

кажется

вся она на ладони

а на деле

только и успеваешь

наскоро облизать глазами

карамель флюгеров

и клубничные крыши под сливочным небом

только и успеваешь

нырнуть в прохладу подвала за кружкой

пльзеньского пива

как муравей за изюминой

в глубину бисквита

но стоит выйти обратно

на шоколад мостовой

глядишь –

а время-то вышло

следом

из карусели часов

скелет

позвонил в колокольчик

двенадцатый раз

и ты опять оказался

на том заколдованном перекрёстке

где нет уже смысла

перестилать свою карту

под фонарями кафе

она всё равно порвётся

на всех сгибах

рассыплется

пачкой салфеток

и вместо названия улицы

дырка в бумаге

белые крошки

на чёрной доске

а в голове

джаз вперемежку с Вивальди

Прага

мне никогда не съесть

весь этот торт

без тебя сладкоежка

Но это ещё не идеальный город. Не весь. Хотя там высокая концентрация этого города, особенно по части кафе. Но в той же Праге очень скучное метро. Зато в Питере, когда выходишь из парка на Елагином острове где-нибудь за полночь, и видишь станцию «Крестовский остров»... Как сказал один знакомый, «она словно из космоса свалилась». Да, именно так и выглядят разбросанные где попало куски идеального города.

И не только «где», но и «когда». Потому что в реальности на Крестовском уже понастроили огромных домов прямо перед тем мостиком из парка, и космическая станция метро совсем потерялась за ними. Так же, как потерялся симпатичный переулок-призрак в Москве между Трубной и Сретенкой, с кукольными домиками всех пастельных цветов радуги, в которых никто не живёт – точнее, не жил, в этом и был самый кайф прогулок по Последнему переулку, но теперь там всё иначе.

В Барселоне есть площадь, которая включается только в определённый вечерний час, когда бегающие по ней суетливые голуби загадочным образом превращаются в хорошо одетых людей, и все они идут к старинному клубу La Paloma, где танцуют сальсу и танго. Рассчитать этот час невозможно. Бывает, только отойдёшь на минутку – и всё, уже превратились.

А в Таллине... Впрочем, всего не перечислишь. Да и не надо, каждый наверняка сам видел множество кусочков идеального города. Остаётся только собрать их вместе.

Нет-нет, речь не о том, чтобы сопрячь коня и трепетную лань. Хотя, если говорить о литературе, то между «конь» и «лань» связок очень много, от «колы» до «канелони» – видите, и тут всё идёт через кафе, как дороги из одной части города в другую идут через развязки под названием «спагетти». Но литература – но это чаще всего жульничество, а я говорю о совмещении, заложенном в самой природе нашего мира.

На юге Франции есть целые городки, которые просто хочется положить в карман. Это не метафора, а честное ощущение: зайдёшь внутрь – и можно заблудиться, но со стороны городок как игрушка. Словно брелок-головоломка: в разобранном виде все детальки занимают кучу места, у каждой множество граней, и вместе они никак не стыкуются. Но если знать, как их собрать, или хотя бы знать, что собрать в принципе можно...

Мы должны обязательно повстречаться

на углу Лобачевского и Вернадского

у прудов неопределённой формы:

я пройдусь мимо рынка с горки,

помышляя о квадратуре круга,

ну а ты после фитнес-клуба

дашь себе небольшую фору,

в остальном оставаясь честной,

постоять у пруда странной формы,

где Вернадский сходится с Лобачевским,

а твой фитнес — с моей квадратурой круга.

Непонятно только, как мы узнаем друг друга.

Однажды мы болтали в чате с незнакомкой, по поводу её статьи о необычных местах Рима. Я сетовал на то, что этот замечательный мини-путеводитель совсем не к месту в том московском журнале, где он опубликован. Другое дело, если бы он попал мне в руки именно там, на Испанской лестнице с призраком Одри Хепберн, и именно тогда, когда...

Но сказав так, я вдруг понял, что сама наша беседа с этой девушкой – и есть та магическая связь. Мы находились в разных городах, ни разу не встречались и не знали друг о друге ничего, кроме общего интереса к Другому Городу, который моментально соединил наши летучие дома, наши домашние страницы. И кстати, очень подходящий термин: «я сетовал».

Ей-богу, для этого необязательно сходить с ума, дружить с занудой Борхесом, пить вёдрами матэ или работать переводчиком в ЮНЕСКО. Так, лёгкое движение, доступное любому, кто читает эти строчки. Ведь это только у них там, в квадратно-гнездовом реале, раскиданные по миру вещи кажутся далёкими друг от друга – модели для сборки, которые якобы никак не собрать.