Kitabı oxu: «Скажите, почему… Практика телеинтервью и телерепортажа»

На обложке использованы снимки фотохудожника Игоря Гневашева.

Часть первая
Искусство беседы. интервью

Введение

Чем отличается журналист от всех остальных людей.

Так просто: удовлетворение информационных потребностей.

«Почему вырешили, что он – это он?»

Может статься, данная книга для вас абсолютно бесполезна.

Какое же это серьёзное исследование, если автор вначале не даёт научного определения предмета, который он хочет исследовать.

Итак: что такое интервью?

Если помните, этим вопросом озаботился Марк Твен, когда к нему явился молодой корреспондент газеты «Ежедневная гроза» («Daily Thunderstorm») с просьбой дать интервью. Писатель долго рылся в книжном шкафу и, наконец, решил уточнить: «Как пишется это слово?» – «Какое слово?» – «Интервью». – «О, боже мой, зачем вам это знать?» – «Я хотел посмотреть в словаре, что оно значит». – «Гм! Это просто удивительно… И-н, ин, т-е-р, тер, интер…» – «Так, по-вашему, оно пишется через «и»? Вот почему мне так долго пришлось искать! Я взял полный словарь и полистал в конце, не найдётся ли оно среди картинок. Только издание у меня очень старое».

Вслед за Марком Твеном я тоже порылся в книжном шкафу. И-н-т-е-р, интер… Есть! «Интервью – это межличностное вербальное общение для получения информации и производства знания в целях удовлетворения информационных потребностей общества». Ну, конечно, как же я сам не догадался. В целях удовлетворения. Так просто.

Ладно, оставим теорию теоретикам, а сами займёмся привычной практикой. Да, кстати, про Марка Твена. Прочтите ещё раз весь рассказ (он называется «Разговор с интервьюером»). Считайте это первым вашим домашним заданием (будут и другие). Присмотритесь, как изящно писатель издевается над бойким представителем «Ежедневной грозы», начисто лишённым чувства юмора. Об этом волшебном чувстве мы ещё поговорим, но сейчас начнём с самого начала. С обложки.

На ней изображён автор, который берёт интервью у невесты во Дворце бракосочетаний. Автору в то время ещё тридцати не исполнилось, и он только что пережил личную трагедию: девушка, которая уже считалась его женой, взяла да ушла. Потом он, конечно, понял, что всё случилось к лучшему. Но это потом. А сейчас, по наивности, он пытался вытеснить «подобное подобным», не зная, что так не бывает. «Ёлки-палки, – думал автор, – где же это люди находят друг друга, как они угадывают, что он – это он, а она – это она?»

Так вот, а работал тогда автор в радиопрограмме «Маяк»; выписал он себе «тонваген» (так назывался микроавтобус с магнитофонами) и отправился прямёхонько в этот самый Дворец. Правда, коллеги его чуть было не отговорили: да ты что, разве такие вещи спрашивают, там всем не до тебя будет. Как ни странно, коллеги ошиблись. И через пару дней родился на свет один из лучших репортажей, который довелось сделать автору за всю свою долгую творческую жизнь. Материал этот имел оглушительный успех, в «Маяк» посыпались письма со всей страны (в основном от влюблённых и желающих влюбиться), а журнал «Кругозор» выпустил звуковую пластинку под названием: «Понимаете, я без него не могу жить». Она и сейчас «плавает» по интернету, и, при желании, её нетрудно выудить.

Кстати, термин «репортаж» тут не совсем подходит, скорее это множество довольно умело скомпонованных интервью, но секрет тут был, конечно, не в этой «умелости», а в необычайно эмоциональных, откровенных ответах девушек и юношей, которые вот сейчас, через пятнадцать-двадцать минут станут называться женою и мужем.

Каким же чудом удалось получить эти ответы? Почему люди впустили незнакомого журналиста в мир своих самых сокровенных чувств?

Конечно, автор уже тогда обладал достаточным опытом, чтобы тактично подойти к каждому, по ходу дела варьируя один и тот же вопрос: «Скажите, почему вы решили, что он – это он, а она – она?» Но главное, собеседники видели: репортёру на самом деле интересно, он спрашивает «от себя».

«Э, куда вы клоните! – воскликнет читатель. – Что же нам, перед каждым интервью «личные трагедии» переживать?»

Да нет, зачем же такие крайности. И всё-таки непреложным остаётся основной закон жанра интервью: беседа может быть успешной только при условии, что самому ведущему интересна её тема.

«Ну, вот ещё, – снова возмутится тот же читатель. – Сегодня я разговариваю с животноводом о проблеме пальмового масла, завтра на выставке Серова буду беседовать с посетителями о судьбах русского реализма, а послезавтра, глядишь, редакция направит меня к адвокату по делу о коррупции. И всё-всё-всё мне должно быть интересно?»

Представьте себе – да. Журналист – это человек, который гораздо чаще, чем остальные, восклицает (про себя): ну надо же! И произносит (вслух): нет, вы только посмотрите! То есть он обладает повышенным, обострённым вниманием к явлениям окружающего мира. Его интересует природа и погода, медицина и полиграфия, ковроткачество и виноделие. Он знает понемногу обо всём, а главное – знает, где найти то, чего он пока не знает. И к тому же ему просто-таки необходимо поделиться всеми своими открытиями с другими людьми.

Таково первоначальное условие нашей профессии. И если у вас это есть – то есть, а если нет – то нет. И тут, к сожалению, не помогут никакие учителя, никакие книги.

Включая ту, которая перед вами.

Глава первая
Тематика интервью

Насколько ведущие моложе зрителей.

Господа или граждане.

Что отражает «Отражение».

Быть или не быть… телевизионщиком?

Как найти тему для беседы? А чего её искать, сказали в редакции – и всё тут, иди работай.

Ну, во-первых, зачастую именно сам журналист находит, с кем и о чём разговаривать. А во-вторых, «данное пособие» адресовано не только будущим репортёрам, ведущим, но и редакторам, продюсерам, организаторам телевизионного процесса.

Конечно, тему интервью чаще всего диктует сама жизнь, события. Это может быть пуск мясомолочного комбината. Или рекордный урожай где-нибудь на Кубани. Или премьера спектакля. Или открытие астрономами пригодной для жизни планеты. Или находка интересной берестяной грамоты. Или выход в свет собрания сочинений известного писателя. Ну, или уникальная операция хирургов.

Я перечислил всё то, чего – удивительное дело! – на нынешнем экране почти не увидишь. Ибо, к сожалению, поводом для интервью сейчас чаще всего являются пожары, наводнения, крушения, разного рода судебные процессы.

Но надо сказать, многие областные и республиканские каналы всё же дают реальную действительность, пусть и с изрядной долей происшествий. Да и на федеральных каналах нет-нет, да и проскальзывают сюжеты вроде тех, которые я перечислил в начале главы. К тому же приверженность ко всякого рода катастрофам – это своего рода болезнь, от которой отечественный экран рано или поздно излечится, в противном случае его просто-напросто перестанут включать. Да, придёт новая команда телевизионщиков, которая, наконец, захочет, сумеет показать жизнь нашей России во всём её многообразии, во всём её цветении. Вот этой-то новой команде и адресована моя книга. Хотя, конечно, она рассчитана ещё и на тех, кто уже трудится на том или ином канале. И поэтому исследование, посвящённое самым важным и самым «первоначальным» жанрам, наряду с прямыми советами и рекомендациями содержит и раздумья над различными явлениями в современной телевизионной журналистике.

Вот я сейчас набираю эти строки, а на телеэкране два молодых журналиста (он и она) берут интервью на очень необычную и вместе с тем очень нужную тему. Да ведь, пожалуй, об этом вообще впервые говорится на экране. Речь идёт о том, как и где… хоронить домашних животных. Кто с этой проблемой сталкивался, тот понимает, как тут всё непросто. Надо отдать должное ведущим: они точно нашли уважительную и строгую тональность беседы. Уважительную – по отношению к владельцам кошек и собак, да и к самим четвероногим, чей век, увы, короче человеческого.

Журналисты спрашивают: «Скажите, а как этот вопрос решался в советское время?» Собеседница даёт какой-то неопределённый ответ и замечает: «Да ведь тогда и собак-то было куда меньше». Я прикидываю – сколько же лет этой женщине? Тридцать? Ну, может чуть больше. А журналистам? Тоже в районе тридцатника. Ну, может, чуть меньше. Не видели они «советского времени». Не видели – и никакой вины, конечно, в этом нет и быть не может. А вот сколько лет зрителю? Какой его средний возраст? Смотрю статистику. По разным источникам – 47 лет! И с каждым годом эта цифра увеличивается. То есть, применительно к данной беседе, зритель-то хорошо помнит, что собак и кошек бегало тоже довольно много. Особенно в провинциальных городах.

А сколько других, куда более значимых вопросов, было бы легче решить ведущему – ровеснику зрителя?

В таком жанре, как интервью, ведущий – это представитель людей по ту сторону экрана. Он спрашивает то, что хотел бы узнать телезритель. Наверняка любой канал, пригласивший к себе, наряду с молодёжью, журналистов среднего, а то и старшего поколения, только выиграл бы. И жанр телеинтервью засверкал бы новыми гранями.

Кстати, не по этой ли «возрастной» причине на телевидении нашем забыли про… отчество? Все – Маши да Саши. «Ты меня слышишь, Маш?» И в ответ: «Да, Саш, хорошо слышу, продолжай». Вот сейчас телезрительница звонит в студию, рассказывает, что зарыть собаку она решила на дачном участке. Возникает титр: «Зинаида. Пермь». А ведь, судя по голосу и по оборотам речи, Зинаиде этой лет под семьдесят. Но вот звонит в студию врач. Титр: «Галина из Перми». «Вот скажите Галина, как вы смотрите на эти вещи?» – бойко спрашивает ведущий. Какое неуважение к профессии! Ну, не принято у нас в России обращаться к врачам только по имени. Так же, как и к учителям.

Имя-отчество – это великая особенность русского языка. Она заполняет пробел между фамильярностью имени и официальностью фамилии.

Поэтому автор настоящего учебника рекомендует в различного рода интервью, вне зависимости от возраста собеседника, уважительно, как и следует на Руси, величать его «по батюшке».

Кстати, в коридорах «Останкино» я слышал и такую версию. Где-то произошло совещание основных каналов, на котором было решено, что «в целях единообразия» везде и всюду отчество отменить. Как там «у них»? Майкл, Билл, Джон…

И вот тут возникает один вопрос, на который, честно говоря, я даже и не знаю, что ответить. А ведь он имеет прямое отношение к жанру интервью.

Вы сели в маршрутку, достали деньги и хотите передать их водителю. Но… как окликнуть ту женщину, что сидит в кресле перед вами? «Девушка, передайте, пожалуйста» – не получится, возраст совсем не тот. «Женщина, передайте, будьте добры» – как-то неуважительно. «Гражданочка» – это напоминает знакомые по фильмам времена НЭПа. «Госпожа» – так и не привилось у нас, хотя в ранние ельцинские времена пытались возродить именно это обращение. Ну?

И вы, робко постукивая пальцем по плечу «гражданочку-госпожу», бормочите: «Это… в общем… отдайте ему».

Во всём мире есть господин, мистер, пан, сан. Только у нас… Ну да ладно, а нам-то, журналистам, как быть, как вести интервью? Сегодня в нашей студии… кто? Просто – Иван Петров, просто – директор рыбокомбината. Вот перед вами несколько собеседников. Поговорив с одним, вы хотите обратиться ко всем. «А вот ответьте мне, господа, сложно в вашем городе открыть малое предприятие?» «Господ» нет, и вы задаёте вопрос более витиевато: «Хорошо бы теперь узнать у всех у вас, у вас у всех, сложно ли»… ну, и так далее. Не знаю, как вы, а я сторонник того, чтобы во всех официальных бумагах, письмах, обращениях стояло бы «господину такому-то». Глядишь, через год-другой слово стало бы обиходным. И прибавилось бы в людях уважение к себе и к другим. А этого, согласитесь, очень не хватает нашему обществу. Кстати, «самоуважение» – неплохая тема для беседы, да?

Мы начали разговор с событийного интервью, то есть такого, которое журналист берёт или прямо во время события или непосредственно после него. Казалось бы, тут всё ясно, вот она, тема, бери её. Однако…

Вот ведущий сообщает о крушении самолёта. И буквально через несколько минут (скорее, скорее, пока зритель не отошел от телевизора) продюсеры выводят на экран по скайпу известного лётчика-испытателя. Ведущий, едва поздоровавшись, вопрошает: «Скажите, как могло такое случиться?» Лётчик-испытатель видывал всякое, его не смутишь. Но тут теряется даже он. «Понимаете… Я ещё не в курсе… Надо подождать, пока появятся хоть какие-то сведения…» Тут уже теряется ведущий: в самом деле, не бросать же только что начавшийся разговор. «Но всё-таки, – продолжает он загонять в угол и собеседника, и самого себя, – это мог быть теракт?» Слегка оправившейся лётчик понимает, что беседу надо выводить из штопора и привычно берёт ручку управления на себя. Он просто-напросто рассказывает, какие бывают причины падения самолётов – не привязываясь к сегодняшнему случаю, о котором он, действительно, пока ничего не знает. Понимаете? Крушение лайнера – это не тема интервью, это только информационный повод. А тему должен был продумать редактор, продюсер или сам ведущий. Ну, например, расспросить лётчика, не доводилось ли ему пилотировать подобные самолёты, а если да, то каковы их характеристики. Но уж никак не выпытывать у собеседника, что случилось – всего через полчаса после того, как это случилось.

Да, перед «событийным» интервью вы, может статься, не успеете наметить конкретные вопросы, драматургию беседы. Но!

Основную тему обсуждения вы обязаны определить заранее, как бы некогда вам ни было.

Хотя бы за три минуты до эфира.

Не надейтесь, что всё получится «по ходу дела». Не всем же везёт на находчивых испытателей.

Конечно, тема гораздо проще обозначается тогда, когда о событии известно заранее. К примеру, это может быть какое-то постановление, которое приняла сегодня Государственная дума или Законодательное собрание вашей области. Тут, естественно, есть время определить, кто же будет у вас собеседником, и представить, что именно хотел бы у него выяснить телезритель.

А заранее корреспондент может узнать о событии в том случае, если он сам постоянно следит за той или иной областью общественной жизни.

Многолетняя практика показывает, что в правильно устроенной новостной редакции должна быть специализация корреспондентов. Кому-то поручается освещать вопросы экономики, кому-то – науки, кому-то дана на откуп культура. Уже само появление на экране того или иного корреспондента ассоциируется у зрителя с определённой тематикой. А то как получается? Вот целое лето журналистка ведёт репортажи из Киева. За это время достаточно изучила непростую украинскую реальность, мы ей, безусловно, верим, она не ошибётся ни в произношении фамилий-должностей, ни в нюансах парламентских стычек. Но вот она возвращается в Москву и тут – ба-бах! – в эфир выскакивает её репортаж из магазина, где люди ещё с вечера занимают очередь за какими-то необыкновенно дорогими и чудаковатыми кроссовками. Я не шучу. Да вы, может, и сами видели этот материал. Я сначала думал, будто здесь какая-то связь с Украиной. Что корреспондентка сейчас покажет очередную пару и объяснит: вот такую продукцию выпускают теперь в Харькове. Или там в Хортице.

А потом её окунули в какую-то ещё странноватую тему, потом ещё… И вчера, когда она вновь появилась на балконе где-то в районе Крещатика, я сразу подумал: а ведь пора в магазин бежать, кроссовки начисто истоптались.

Ещё один пример, не такой забавный, но зато более выразительный. На Олимпиаду в Рио-де-Жанейро наряду с профессиональными спортивными комментаторами отправили журналистку, которая запомнилась зрителю сугубо политическими репортажами и интервью. Причём интервью эти по своей форме были всегда агрессивно-наступательными. Естественно, журналистка в незнакомой атмосфере почувствовала себя неловко, и недостаток спортивных знаний пыталась компенсировать свойственной ей напористостью. В результате её голос, и без того плохо поставленный, сбивался на визг, а в торопливом потоке слов проскакивали такие фразы, как: «С минуту на минуту наши девушки появятся за нашей спиной». Так и представляю российских синхронисток, одна из которых говорит другой: «Слушай, где там спина этой журналистки? Надо бы за ней показаться. Синхронно». Но главное даже не это. Просто-напросто в тот момент, когда она берёт интервью, в её вопросах, по привычке, ищешь какой-нибудь подвох, издёвку, стремление узнать то, что собеседник тщательно скрывает. Вот она подходит к нашей спортсменке, которая только что оказалась обладательницей бронзовой медали – это при том, что она твёрдо рассчитывала на золотую. Спортсменка – вся в слезах, а корреспондент с задорной улыбкой спрашивает: «Катя, вы счастливы, тяжело было?»

Точно такое же недоумение возникает, когда журналиста, уже получившего известность в одном жанре, перекидывают на другой. Он несколько месяцев подряд берёт интервью у гостей студии, и вдруг поручают ему чтение информации. Ошибка, граничащая с невежеством – со стороны того, кто «перекидывает». Журналист чувствует себя не в своей тарелке, да и зрители по привычке ждут, что вот-вот он закончит оглашение первой новости и скажет: «А вот что по этому поводу думает эксперт Иван Иванович?» Камера отъедет, обнаружится сидящий за тем же столом Иван Иванович, и начнётся привычное интервью. Ан нет, неожиданно для зрителя ведущий читает следующую новость, потом ещё одну. И почему-то кажется, что всё это ему неинтересно. А, значит, неинтересно и тем, кто по другую сторону экрана.

В редакции «Маяка» за мной «закрепили» авиацию и космонавтику. В архиве сохранился снимок, где я в московском аэропорту беру интервью у вернувшихся из заграничной поездки космонавтов Валерия Быковского, Валентины Терешковой, Андрияна Николаева. (Публикуется впервые)

В телепрограмме «Время» и в радиопрограмме «Маяк» в восьмидесятых – девяностых годах прошлого века работа была построена так: почти каждый корреспондент имел свою информационную сферу, он знал все события, которые здесь произошли, происходят или ещё произойдут. Взять интервью у соответствующих специалистов или руководителей он мог в любое время, никому в голову не приходило, что для этого нужны какие-то продюсеры.

Так что в данном случае новым может оказаться хорошо забытое старое.

Всё это, безусловно, относится к чисто информационным службам. Но ведь есть редакции, которые строят программу на темах актуальных, прямо не связанных с сегодняшними, сиюминутными событиями. Здесь, конечно, специализация просто ни к чему. Наоборот, журналист должен быть «универсальным».

На Общественном телевидении России с некоторых пор появилась программа «Отражение», которая как раз специализируется на таких интервью. Название чрезвычайно удачное, потому как не только выражает задачу программы – показывать, отражать жизнь страны – но и содержит в себе аббревиатуру ОТР.

Идёт она в эфир каждый будний день в самое смотри-бельное время, с 17 до 21 часа. За четыре часа ведущие успевают обсудить с гостями студии пять – шесть различных тем. Причём диву даёшься, как точно создателям программы удаётся эти темы подобрать. Смотрится всё это просто «взахлёб».

Ну, вот сейчас, например, в эфир прошла беседа об… огнетушителях. По-настоящему они должны быть в каждом автомобиле, в каждом дачном домике. Но по ходу интервью становится ясным, что, даже если огнетушители и «наличествуют», ими почти никто не умеет пользоваться. «Отражение» – программа интерактивная, и вот ведущие выясняют, что, по крайней мере, никто из опрошенных телезрителей не представляет, «как это включается». Есть и ещё одна проблема, на которую сетует приглашённый в студию специалист. Он ставит прямо на стол несколько огнетушителей и объясняет, что половина из них – бракованные, показывает, на что обратить внимание при покупке.

Согласитесь, что тема – важная и свежая (в смысле – до этого никто на неё не обращал внимания). Но вот к какому виду интервью это отнести – честное слово, не знаю; оно, конечно, не событийное, да ведь и актуальным его не назовёшь – нынешним летом, слава богу, никакой эпидемии пожаров не было. Или, например, только что прошло в эфир интервью на тему «должны ли дети, достигшие восемнадцати лет, жить отдельно от родителей». Интересно? Безусловно. Однако, опять же, никакого повального ухода детей а-ля братья Стругацкие в «Гадких лебедях», за последнее время не наблюдалось.

Ладно, оставим теоретикам возможность всё разложить по запылённым теоретическим полочкам.

Когда эта книга ещё только задумывалась, я решил свой собственный опыт интервьюера дополнить опытом других практиков жанра. Поэтому, естественно, приехал в редакцию «Отражения», спросил, как они сами сформулировали бы свой принцип тематического отбора.

«Знаете, тут важна даже не сенсационность темы, ведь по-своему могут быть интересными и всякие крушения-затопления, – ответили мне. – Мы, по определению, являемся телевидением общественным, для нас главное – именно общественная значимость материала. К тому же любую проблему можно повернуть так, что люди только всплеснут руками: «Какой ужас!» А мы стараемся выяснить, что можно самим сделать в той или другой ситуации, подсказать чиновникам, как улучшить положение в той или другой отрасли».

«А кто же у вас так снайперски находит эти «общественно-значимые темы?» – спросил я и получил ответ неожиданный: «Все». – «Это как?» – «У нас каждый день в 12 часов – летучка. На ней, как правило, присутствуют редакторы, продюсеры и, конечно, ведущие. И вот каждый вносит своё предложение. А мы все вместе или это предложение принимаем или отклоняем. Кстати, вместе с темой, как правило, намечается человек, который будет давать интервью в студии, да и те люди, которые появятся в процессе беседы по скайпу. Таким образом, формируется список тем «на завтра» и заодно ещё раз уточняется список тем «на сегодня».

Естественно, я поинтересовался, как выглядит в результате такой график. И порадовался тому, насколько профессионально (и коротко) в нём дан перечень будущих бесед. Ну, например: «Минтранс России призвал регионы сделать всё возможное для сохранения трамваев и троллейбусов – самого экологического вида транспорта. Только в 2016 году пути разобрали в восьми крупных городах страны. Однако автобусы там так и не стали действенной альтернативой, отмечают наблюдатели». Далее в соответствующей графе назван специалист, который будет давать интервью – научный сотрудник Института экономики транспорта и транспортной политики Егор Мулеев, а в другой рубрике стоит пометка – «стрит-ток», и перечислены города, в которых этот стрит-ток (проще говоря, уличный опрос) проводился: «Нижний Новгород, Воронеж, Владивосток». Стало быть, в студии пойдёт беседа с Егором Юрьевичем, а по ходу дела, подряд или в разбивку, зрителю покажут уже заготовленные видеозаписи. Никаких дополнительных интервью по скайпу в этом случае не предусмотрено, хотя во многих других случаях «Отражение» к такому приёму прибегает – ну, например, если нужна другая точка зрения, нежели у специалиста в студии. Здесь нет никаких указаний и по поводу интерактивного включения телезрителей – по той простой причине, что ведущим это и так понятно, они обязательно дают им слово по мере поступления звонков или по мере того, как в беседе возникает необходимость свежего вопроса.

«Интерес к бумажной литературе не падает, зайдите к нам в любой день, народу – полно!» Директор «Дома книги» на Арбате Надежда Ивановна Михайлова увлечённо рассказывает о своём любимом деле, в то время как ведущие выискивают наиболее интересные вопросы зрителей…

…которые, иногда озадачивают…

…иногда забавляют…

…но неизменно являются поводом для содержательных ответов

…так что в конце беседы Оксана Галькевич удивляется: «Тут ещё масса вопросов, но… время-то истекло! Приходите к нам снова»,

Мне, к сожалению, не довелось увидеть этот материал. ЕЕоэтому я не знаю, свели ведущие всё дело к чисто экономическим и экологическим соображениям или всё-таки вспомнили о том, что, например, троллейбус значит для москвичей, какое количество встреч и разлук связано с ним, поездки в школу, институт, на работу, на свидания, вспомнили военную хронику, где троллейбусы пробираются в прогалы между «ежами» и баррикадами, перевозят раненых, упомянули о том, что самый близкий к центру столицы, отчаянный бой разгорелся 16 октября 1941 года на Ленинградском шоссе, в том месте, которое называли «троллейбусным кругом», вспомнили знаменитое окуджавинское: «Когда я невмочь пересилить беду, когда подступает отчаяние, я в синий троллейбус сажусь на ходу, последний, случайный»… Да что Москва? А Крым с его самой длинной в мире троллейбусной дорогой – 96 километров! Я видел, как радовались в Симферополе и Ялте, когда удалось прорвать энергетическую блокаду и «рогатые» вновь пошли через Ангорский перевал, где установлен – опять же, единственный в мире! – памятник: троллейбус на пьедестале.

Около 70 % этого экологичного транспорта сосредоточено в российских городах, и недаром троллейбус на Западе как-то связывается с образом России…

Лично для меня Москва без троллейбусов – не Москва. А ведь, не дай бог, уберут. Чиновники, которые не чувствуют города нашего, его душу, для которых Москва златоглавая – это просто набор улиц и переулков.

Нет, журналист не только тот, кто видит зорче других. Журналист – тот, кто способен сам переживать за состояние дел и умов в стране, кто способен передать другим эти переживания.

В недельном графике «Отражения», который мне довелось изучить, я насчитал три темы, напрямую связанные с селом. Самое удивительное, что этому приходится удивляться. Деревня начисто исчезла с отечественных экранов. И это в России-матушке, где сельских жителей – 25 процентов! Стало быть, каждый четвёртый зритель обитает в деревне. И даже больше, потому что здесь смотрят телевидение куда чаще, чем в городе, самому доводилось жить в бревенчатом доме возле околицы, знаю… Какое бы интервью вы ни вели, какую бы тему ни выбрали – всегда помните о сельчанах. Вот идёт на экране интервью с синоптиками. Молоденькая ведущая заявляет: «Уже с завтрашнего дня погода испортится, снег пойдёт». Цыпочке на каблучках невдомёк, что снега этого, как манны небесной, ждут на селе, что ещё немного – и озимые, ничем не укрытые, окончательно вымерзнут. «Испортится».. Да и вообще, все каналы, как сговорившись, стращают нас оранжевыми, красными или какими там ещё уровнями опасности. Только что февраль наступил, а с экрана уже несётся: «Ежегодно весенние поводки наносят России огромный экономический ущерб». И в тоне – столько тревоги, что хоть из дома не выходи: а вдруг на пути до гаража паводок смоет. В этой книге я несколько раз перехожу от прозаической речи к стихотворной, мне кажется – так точнее, рельефнее и даже короче можно донести до читателя ту или иную мысль. Поэтому здесь привожу стихотворение из недавно выпущенного издательством «Алгоритм» моего сборника «Первоначальное желанье»:

 
С утра прокаркают с экрана,
Пророча кризис, кары, крах.
В конце добавят о буранах,
Потом про оползни в горах.
 
 
Вот завели себе привычку!
Как будто тишь да благодать,
А тут влетает синоптичка,
И ну погодою пугать.
 
 
Она расхаживает цаплей
Вдоль наших речек и лесов,
Везде разбрызгивая капли
Липучих вредоносных слов.
 
 
«В Сибири – жуткие морозы,
Поволжье снегом занесло,
Бушуют на Кавказе грозы,
Спалили целое село.
 
 
И в Подмосковье – просто ужас:
Зима за осенью идёт!
Погода с каждым днём всё хуже,
Повсюду лёд и гололёд».
 
 
И переполнится копилка
Тревог, волнений и обид.
Один потянется к бутылке,
Другой в аптеку побежит,
 
 
А третий… Он найдёт отмычку, —
Мухлёж нехитрый просечёт
И злую птичку-невеличку
Надёжно в ящике запрёт.
 
 
И будет жить себе на радость
Забыв про язву и мигрень,
В морозы снегом обтираясь,
Дождём и ветром восторгаясь,
Считая чудом каждый день!
 

Показательно, что в тот момент, когда и впрямь надо было ударить во все колокола, предупредить людей о нависшем катаклизме, телевидение ограничилось невнятицей об «оранжевом уровне опасности». Я имею в виду ураган, который пронёсся над Москвой 29 мая 2017 года. Ведь никто же не прервал передачу, кинофильм, концерт, не возник на экране со словами: «Внимание! Не выходите на улицу! Позовите детей со двора! Предупредите родственников и знакомых!» Да и кому «возникать»? Если телеканалы типа «Россия 24» всё-таки имеют ведущих, которые почти не покидают студию, то на остальных каналах их просто нет как нет. Передача идёт за передачей, всё межэфирное пространство напрочь забито рекламой.

И тут я обращаюсь к тем моим читателям, которые намереваются стать (или уже стали) продюсерами, организаторами телевизионного дела. Постарайтесь возродить замечательную традицию отечественного телеискусства: пусть снова появится на экране хозяин (хозяйка) эфира. То есть человек, который весь вечер, весь день или утро общается со зрителем «глаза в глаза», объясняет, что было сейчас в программе, что ещё предстоит, читает срочные новости, отвечает на вопросы зрителей, а если надо – предупреждает о всяких опасностях. Старшее поколение хорошо помнит, как люди спрашивали друг у друга: «Кто сегодня – Ниночка или Анечка?» – имея в виду любимцев зрителей Нину Владимировну Кондратову и Анну Николаевну Шилову.

Но вернёмся к «Отражению». В графике той же недели помечена и такая тема:

«Всего за несколько месяцев в стране уволились около 50 тысяч санитарок и 16 тысяч фельдшеров и медсестер. Параллельно идёт процесс оптимизации стационарного звена в медучреждениях. Сокращения приводят к тому, что большая нагрузка ложится на плечи врачей, это касается, например, бумажной работы. В итоге у медиков меньше времени на лечение пациентов».

Опять же – не привелось мне увидеть передачу, был как раз… в нашей поликлинике на Новоясеневском проспекте.

«Заходите, Алексей Евгеньевич, – говорит мне знакомый терапевт, – заранее извиняюсь, у нас всего 15 минут». – «Да мне-то только курортную путёвку подписать, а вот как же вы с остальными?» – «Представьте, вышло такое постановление: на каждого больного четверть часа. Вот и крутись, как хочешь». – «Но ведь у вас теперь и медсестры нет?» – «А она – видали? – в коридоре сидит. Одна на несколько врачебных кабинетов».

Моя мама была врачом-терапевтом в поликлинике маленького подмосковного города. Вот на полке её фотография: Ольга Петровна ведёт приём, рядом с ней что-то записывает неизменная медсестра, одна и та же в течение многих лет; с полуслова понимает, кому какое лекарство выписать, кому и на сколько дней бюллетень дать, кого до подъезда проводить, успокоить. Тогда, в не очень-то сытые пятидесятые годы, никому в голову не приходило отнимать у врача его первого помощника, да ещё отводить на приём больного 15 минут. Знают ли обо всём этом наши молодые журналисты? (В данном случае я имею в виду журналистов вообще, а не только тех, что в ОТР). Где они сами лечатся? В «Кремлёвке»? За границей?

«Вот те на! – воскликнет читатель. – Вы хотите сказать, что человеку из состоятельной семьи в журналисты и соваться не надо? Ведь он наверняка пользуется медициной платной, на троллейбусах не ездит, отдыхает не в Крыму, а где-нибудь там, детство провёл не на окраине села, а в коттедже на Рублёвке. То есть он живёт совсем не той жизнью, которой живёт среднестатистический телезритель. И вместе с тем, давайте представим, – умён, талантлив, голос звучный, внешность телегеничная».

Ну, что тут ответить?

В самом деле, не виноваты же парень или девушка в том, что родились в той семье, а не в этой. Конечно, при желании он (она) со временем сможет узнать страну, её проблемы, особенности. Но знать и чувствовать – вещи разные.

И всё же. Если вы очень хотите стать телевизионщиком, если без этой профессии для вас жизнь – не жизнь, тогда…

…тогда считайте, что я вам ничего не советовал.

Глава вторая
Как построить интервью

Мусорная карта.

Эвелина Закамская начинает с космоса.

Александр Мягченков: с интригой за пазухой.

Русскую песню защищает Марина Девятова.

«Впервые в России создаётся карта мусорных свалок. Эту тему мы будем обсуждать в нашем эфире через час», – объявляет ведущий. Чуть позже он опять анонсирует беседу, и, когда в кадре возникает гость, повторяет: «Итак, в нашей стране появляется такая необычная и такая нужная карта». Затем он представляет гостя и сходу задаёт первый вопрос: «Скажите, чем поможет этот документ специалистам?» Собеседник, человек обстоятельный и даже чуточку медлительный, делает паузу и заявляет: «Да вы знаете, такая карта и не очень-то нужна».

Казалось бы, интервью летит под откос. Вся интрига беседы строилась на этой пресловутой карте, а тут – на тебе. Может, вначале надо было о чём-то другом спросить, например, что можно считать свалкой, вот груда мусора перед дачным посёлком – она подходит под это понятие? А уж потом задавать основной вопрос. Но журналист пошел по другому пути – и, представьте, не проиграл. Вышло, что карта – это только повод для беседы, что настоящая проблема гораздо серьёзнее и интереснее. Таким образом, начало интервью стало просто её завязкой, после которой, минут через десять, наступила кульминация: речь пошла о замусоренности наших просторов, о неспособности властей на местах решить эту проблему, о том, во что обходится утилизация отходов.

Да, настоящее интервью строится по классическому принципу драматургии: завязка – развитие сюжета – кульминация – развязка.

Завязкой, а точнее – предзавязкой – может служить представление вашего собеседника и представление темы.

Сплошь и рядом интервьюеры забывают сделать и то, и другое, в начале беседы говорят, что, дескать, у нас в гостях «хирург Иванов», «депутат Иванов» или «стюардесса Иванова», а дальше – пошло-поехало. И этим самым сразу снижают интерес к интервью. В самом деле, что толку смотреть беседу с человеком, о котором зрителю известны только имя и должность. Конечно, проще обстоят дела с писателями, артистами, спортсменами: они всё-таки примелькались на экранах. Но и тех стоит всё же представить, упомянуть о книгах писателя, ролях артиста или достижениях спортсмена. Тем более необходимо сказать несколько слов о том, чем замечателен именно этот хирург, этот депутат и эта красавица-стюардесса.

Ну, хорошо, а тему-то зачем называть? Уже ведь по первому вопросу станет ясно, о чём пойдёт речь. Нет, не ясно. Зритель ждёт, допустим, от стюардессы сведений о скидках на билеты, а вы почему-то во время всего интервью её о сервисе спрашиваете. Вот если бы вы с самого начала назвали зрителю тему беседы, он на неё и настроился бы.

И ещё я просто обязан написать о забавной ошибке, которую почему-то делают многие журналисты. После фразы ведущего «мы сегодня беседуем с хирургом Ивановым» следует: «Здравствуйте, Иван Иванович!» Это было бы оправдано, если бы хирург влетел в студию со словами «фу ты, еле успел, пробки-то сегодня, пробки!» Но Иванов спокойно сидит себе рядом с интервьюером, и, судя по всему, сидит уже минимум как минут пять. Так чего здороваться? Если интервью идёт по радио, здесь «здоровканье» хоть как-то оправдано: этим самым обозначается, подтверждается наличие в студии Ивана Ивановича. Но тут зритель и так имеет возможность наблюдать хирурга. И что, вовсе не здороваться? Не здороваться. Потому что это нарушает правду, логику происходящего, нервирует не очень знакомого с телевизионными условностями хирурга Иванова: «Здоровается, значит, мы уже в эфире… Бр-р-р…» Ведущему куда лучше сразу перейти к обозначению темы: «Сегодня мы поговорим о будущем хирургии».

Поучительный эпизод я «подглядел» на канале «Первый Донецкий». В начале передачи «Парламентский час» ведущий Андрей Машков, «как и положено», поздоровался с гостем студии. А гостем в этот раз была депутат Народного Совета ДНР Алла Бархатова. Так вот, она, конечно, ответила: «Здравствуйте, Андрей». И тут же, повернувшись к камере, произнесла: «Здравствуйте, дорогие телезрители». Причём произнесла это «с напором», как главное. То есть Алла Викторовна, которой по роду занятий ежедневно доводится общаться с множеством людей, мгновенно повернула ситуацию таким образом: с ведущим надо поздороваться, раз уж так заведено, но всё же главное – поприветствовать зрителей. И дальше, на протяжении всего интервью, Бархатова, естественно, отвечала на вопросы ведущего, но чувствовалось, что говорила-то она прежде всего с людьми «по ту сторону экрана». Тем более тема беседы была чрезвычайно актуальной для Донецкой республики: распределение поступающей из России гуманитарной помощи. Эта помощь по-прежнему нужна, но сейчас есть необходимость не столько в продовольствии, сколько в строительных материалах – идёт возрождение жилищ, детских садов, больниц. Алла Викторовна рассказала и об одной школе, которую сейчас рабочие собираются тщательно… законсервировать. Здание находится неподалёку от линии разграничения, там опять идут бои. «Надеемся, что к следующему учебному году тут всё-таки можно будет начать занятия, дети любят эту школу».

Дай бог, чтобы к тому моменту, когда к вам в руки попадёт эта книга, в классы пришли уже не строители, а учителя, и в ответ на «Здравствуйте, ребята!» прозвучит дружное «Здравствуйте, Марья Ивановна!»

Выстраивая сюжет интервью, не делайте ошибки начинающих писателей: они находят эффектное начало, а дальше – дальше как вывезет. У них зачастую после бойкого первого акта идёт тягомотина, так и видишь драматурга, ночами напролёт шагающего по кабинету в поисках продолжения. Нет, вам нужно сразу решить, что будет основной интригой беседы, и тогда интересный сюжет, включая зачин и концовку, появится сам собой.

На канале «Россия-24» самым «главным интервьюером» по праву считается Эвелина Закамская. Перед годовщиной ГКЧП она повстречалась с несколькими основными участниками событий, приведших к распаду СССР. У нас ещё будет случай поговорить об этом интереснейшем цикле передач, а сейчас давайте приглядимся только к одной беседе.

Эвелина Владимировна приехала в гости к Олегу Дмитриевичу Бакланову, в советское время – министру общего машиностроения, крупному специалисту в области ракетно-космической техники, в 1991 году ставшего членом Государственного комитета по чрезвычайному положению. Вопреки ожиданиям телезрителей, да и самого Бакланова, она начала отнюдь не с ГКЧП. «Олег Дмитриевич, вот у вас на столе лежат книги о космосе. Сразу виден род ваших занятий, род ваших интересов. Как вы думаете, что произошло в этой отрасли за последние 25 лет, удалось ли нам удержать те лидирующие позиции, которые были завоёваны в советское время?» Конечно, Закамская хорошо знала, что для Бакланова эта тема вечно актуальная и вечно болезненная. И вот Олег Дмитриевич с досадой начинает рассказывать о том, как Горбачёв, по сути, закрыл блистательно начатую программу космических кораблей «Буран», перестав её финансировать. А потом разговор как-то незаметно выруливает на тему о военном лихолетье, которое застало девятилетнего Бакланова в оккупированном Харькове. «Были такие моменты, когда я и в живых-το не думал остаться», – вздыхает Олег Дмитриевич, и тут-то Закамская в разгоревшийся костёр беседы подбрасывает такое поленце: «Скажите, а были в вашей жизни ещё такие переломные моменты?» После этого, естественно, и всплывает история с ГКЧП. Журналистка спрашивает – вы сейчас так же поступили бы? И получает в ответ: «Да, так же, только лучше». Бакланов считает, что участниками ГКЧП «была проявлена мягкотелость, надо было изолировать человек 50, а народу объяснить, что же мы хотели».

Не знаю, рассчитывала ли Закамская на такой ответ, но дальше её слова несколько необычны для неё самой, ведь она старается в беседах не «встревать» со своими личными наблюдениями и переживаниями, не заслонять ими наблюдения и переживания собеседника. «Вот вы говорите – нужно было объяснить народу. А народ вас поддержал бы? Мне было 15 лет в 1991 году, я помню реакцию родителей, реакцию друзей, знакомых, и – она, скорее, была против ГКЧП. Потому что не понимали, потому что всем хотелось свободы, всем так хотелось воздуха, а воздуха не хватало. А вы не чувствовали, что воздуха не хватало?»

Сказано искренне, но ведь и ответ получен совершенно искренний!

«Вы знаете, я никогда не чувствовал, что воздуха не хватает. Я работал. Работал сидя, а не мог сидеть – лёжа работал».

Вот так. Олег Дмитриевич дышал работой, творчеством, никакого другого воздуха ему и не нужно было. Так понимал он свою миссию, своё служение Родине. И когда лишился этой работы (а вместе с ним и тысячи других, подобных ему людей), вот тут он почувствовал себя несчастным. Кинулся убеждать Горбачёва, объяснять ему, что «космос – это будущее», но наткнулся на холодное рассуждение: «А ты понимаешь, сколько денег уносит один запуск?»

И надо отдать должное Эвелине Владимировне, она удержалась от любого упрёка, любой укоризны, которые могли бы, так или иначе, просквозить в её вопросах. Просто позволила себе уточнить: «А почему же люди думали тогда по-другому?» – «Не знаю… И не понимаю, как можно было оболванить столько народу… Видимо, были допущены какие-то ошибки».

Я ещё раз обращу внимание читателя на этот приём, когда интервьюер начинает не с того вопроса, которого ждёт собеседник, иначе он выпалит заранее подготовленный, заученный ответ. Это будет чуть подогретое в микроволновке блюдо, а вот в ходе самой беседы такое блюдо придётся срочно варить заново, оно будет свежим, эмоциональным.

Ну, вот, а теперь посмотрите, как выстраивает интервью другой мастер этого жанра, Александр Васильевич Мягченков. Его цикловая передача так и называется – «Разговор с Александром Мягченковым»; один из таких разговоров мы и возьмём для примера.

Начинается он вроде бы обычно и буднично – журналист представляет зрителям своего собеседника: «Герой нашей сегодняшней передачи – Леонид Иосифович Эрман, легендарный директор Московского театра «Современник». Вначале – небольшая справка, если что-то не точно, вы меня, пожалуйста, поправьте. Леонид Иосифович – ветеран войны, ушел на фронт в 18 лет. Потом поступил в школу-студию МХАТ на постановочный факультет. В 1958 году приглашен в театр «Современник», работал директором-распорядителем этого театра. В 1976 году по просьбе Олега Николаевича Ефремова перешел во МХАТ. Но в 1989-м вернулся в «Современник». За годы его директорства были созданы самые знаменитые спектакли этого театра, более 50 раз проходили гастроли по всему миру».

Всё это – как бы разбег для интервью, а вот на следующей фразе наступает момент взлёта: «В 2012 году Эрман уходит из театра, ушел из театра, или – ушли, как пишут в интернете?»

Пауза. Хотя, заметьте, Мягченков осторожно предупредил собеседника: сейчас будет какая-то неожиданность, фраза «если что не точно, вы меня поправьте» была сказана неспроста, Александр Васильевич – человек опытный, и уж наверно проверил все данные досконально.

Пауза чуть затягивается. У Эрмана вообще такая манера – говорить не торопясь, обдумывая каждое слово, но, на всякий случай, Мягченков произносит: «Всё это было совсем недавно, однако, вы знаете, жизнь такая штука: то, что происходило там лет тридцать назад, кажется очень близким по времени, а то, что было вчера…» Журналист не договаривает, он по глазам собеседника понимает, что тот готов к ответу.

Хороший приём, которым, в общем-то, владеют все опытные интервьюеры. Если вы видите, что собеседнику надо дать несколько секунд на обдумывание ответа, вставьте промежуточную, нейтральную фразу.

Но дальше происходит ещё один неожиданный поворот в беседе. Оказывается, журналист вовсе и не ждёт ответа на заданный вопрос. Ему достаточно того, что Леонид Иосифович готов ответить. Мягченков продолжает: «2012 год. Театральная Москва гудела: Эрмана уволили! Вот почему так случилось, мы поговорим чуть позже, пусть сохраняется такая интрига для наших зрителей. А сейчас вы скажите, за это прошедшее время какое было самое яркое событие в вашей жизни?»

Редкий случай – как специально для учебника! – что журналист прямо указывает на приём интриги в беседе. Но в данном случае приём этот важен не только и не столько для того, чтобы поддерживать интерес зрителя. Перед тем, как рассказать «почему так случилось», Мягченкову необходимо объяснить, что значил Эрман для театра и театр для Эрмана, вот тогда по-настоящему высветится весь драматизм всего произошедшего. Иначе зритель, не знающий в деталях закулисную жизнь, может сказать: «Ах, подумаешь, уволили, с кем в наше время не бывает».

А вопрос, который Мягченков задаёт Эрману, не так уж и банален, как это могло показаться на первый взгляд. Журналист прекрасно знает, что никаких таких «ярких событий» в жизни бывшего директора не было, да и не могло быть. И сам Леонид Иосифович тут же это и подтверждает: «Знаете, я привык, что события в моей жизни – это театральные события. Особенно грустно то, что я за эти два с половиной года ни разу не побежал в «Современник» на его новый спектакль». – «Как же так? – удивляется Мягченков. – Когда вы уходили из театра «Современник», говорят, Галина Волчек подарила вам бессрочный сертификат на все спектакли театра?» – «Нет, это какая-то красивая легенда». – «Да что вы?!» – «К сожалению. Может быть, в этом виноват я, может быть, так сложились обстоятельства того дня, когда я ушел… Я уважаю, люблю друга своей жизни Галю Волчек. Но никаких проявлений – «приходи», «не забывай» – не было».

На этом месте уже сам зритель готов воскликнуть: «Да что вы!» В самом деле, знаменитая актриса и режиссёр Галина Борисовна Волчек – и вдруг такое. Но Мягченков «сохраняет интригу» и продолжает прежнюю тему: «Но вы-то, если захотите, можете и обойтись без всяких сертификатов?» – «Конечно, – отвечает Эрман. – Но, к сожалению, я не вижу спектакль, на который надо было бы пойти».

Кажется, что ещё немного, и основная интрига интервью выплеснется-таки на экран. Но Мягченков умело отворачивает в сторону.

«Хорошо, к «Собеседнику» мы ещё вернёмся, пойдём по порядку. Вот актриса Людмила Иванова, ваша бывшая супруга, в своей книге воспоминаний пишет: «Леонид Иосифович Эрман – настоящий фанат театра. Театр – его дом, его семья, его профессия». – «Ну, да, – кивает Эрман, – мне всегда казалось, что вся моя жизнь – это служение нашему делу, театру».

И дальше Александр Васильевич с ходу произносит фразу, на которую я хочу особо обратить ваше внимание. «Удивительно! – восклицает он. – То, что вы говорите, это просто глоток чистой родниковой воды. Вот я недавно разговаривал с одним режиссёром, знаменитым, так он говорил: «Ну, вот вы всё время «театр» да «театр». Что с помощью театра можно сегодня сделать? Ваш театр не изменит ничего»». Вот в этом пассаже – весь Мягченков. Он не просто «задавальщик вопросов», а самый активный участник беседы. И зритель, даже не зная биографии Александра Васильевича, не зная, что он – выпускник ГИТИСа, играл лет 14 в театре, снимался в кино, – зритель всё равно верит ему, верит, что слова о высоком предназначении театра действительно кажутся журналисту «глотком родниковой воды».

А дальше идёт сердцевина беседы, её занимает разговор о зарождении «Современника», о его знаменитых постановках, об артистах и гастролях. Когда я первый раз слушал это интервью, мне всё думалось, – какой же вопрос задаст Мягченков, чтобы вернуть Эрмана к теме неожиданного увольнения. А он никакого вопроса и не задал. Речь заходит о сути директорской должности, и Леонид Иосифович сам невольно выруливает на эту дорогу. «Конечно, директор должен быть человеком образованным, представлять, что такое система Станиславского, на которой современный театр строится», – замечает Эрман и тут же рассказывает о том, как однажды он пришел в «Современник» и узнал, что в кабинете главного режиссёра сидит какой-то «молодой мужик». Оказалось – новый директор! Человек, которого прислали «сверху», не имеющий ни малейшего представления о театре.

Каким образом Волчек вынуждена была согласиться на такой «вариант», остаётся за рамками интервью – ни Эрман, ни тем более Мягченков об этом ничего не говорят. «Я удивляюсь другому, – замечает Александр Васильевич, – если вышло такое постановление, что возраст руководящих работников театра должен быть не старше 65 лет, то почему это не сделать по-человечески, проводить вас на пенсию со всеми почестями-наградами, премиями и так далее. Ведь вы – один из основателей этого театра».

Казалось бы – Леониду Иосифовичу и так больно, чего тут раны теребить. Но ответ Мягченков получает неожиданный – неожиданный и для него, и для зрителя. Ответ, поистине достойный российского интеллигента чеховского плана. Переживает Эрман, оказывается, совершенно по другому поводу. Копаясь в событиях недавнего прошлого, он находит… свою собственную вину! «Мне по сегодняшний день кажется, что я перед Б. в чём-то виноват» (Б. – это тот самый присланный директор). «Вот так?!» – восклицает Мягченков. «Ну, да. Я, как старший товарищ, должен был ему сказать: куда ты лезешь, парень, ты же в этом ничего не сечёшь. А я не сказал. Я обязан был пробиться к К. и сказать: что вы делаете? Это же преступление перед Москвой, городом, которому вы служите. Как же это может быть?.. А я и этого не сделал». (Хотя несколько минут назад Эрман вспоминал, что он пытался-таки записаться на приём к этому самому К., но секретарша сказала, что сегодня К. занят, «обратитесь к заму такому-то»).

Думаю, не только у меня, но и у многих-многих зрителей в этом месте беседы сердце ёкнуло: ведь до чего знакомая ситуация! Холодный, пластмассовый «менеджер», которому всё равно, чем руководить – театрами, детскими садами, рыбными промыслами или мусорными свалками. И – живой человек с талантом и совестью. Добавлю, что Б. и года не продержался в директорском кресле, а сам К. вскоре тоже куда-то сгинул…

Теперь ещё об одной работе Александра Мягченкова, о его разговоре с Екатериной Девятовой, молодой и талантливой исполнительницей народных песен.

Удивительное дело, но тут у мастера что-то не заладилось. Казалось бы, всё очень даже интересно; Марина – умница, любит и умеет увлекательно говорить на любые философские темы – ну, типа «как приманить удачу» или «когда надо в жизни и творчестве подводить промежуточные итоги». Но… не нащупал Мягченков основную ось беседы, всё как-то распадается, фрагменты интервью запросто можно поменять местами. Если разговор с Эрманом был пронизан болью за несправедливо обиженный талант, то здесь не чувствовалось основной темы, основного мотива. Я всё слушал и ждал, когда же Мягченков, наконец, заговорит о судьбе русской песни, презрительно отброшенной нашим радио и телевидением, о её великом предназначении. Но прозвучало это всё совершенно в другом интервью и совершенно в другом месте. Почти в то же время судьба вынесла Марину Владимировну на берега Амура, куда она приехала даже не на гастроли, а просто, представьте себе, в отпуск. Конечно, тележурналисты Хабаровска узнали об этом и не преминули взять у артистки интервью.

«Я очень много катаюсь по России и вижу – какие повсюду самородки есть! Но о них никто не знает, кроме как в их районе, в их подъезде, – певица говорила чуть сбивчиво, стараясь быстрее выложить то, что накипело у неё на душе. – Я бы хотела, чтобы конкурс Чайковского показывали в прайм-тайм, а не в три часа ночи, чтобы у нас в России по федеральным каналам в прайм-тайм показывали не Евровидение, а Всероссийский конкурс исполнителей народной песни, чтобы наши добрые мультики давали в 6 часов вечера, когда школьники пришли домой, а не в 4 утра. Мы же просто агрессивной нацией становимся, потому что везде на экране стреляют, пуляют. Мы русскую культуру просто уничтожаем, мы не любим свои корни! Это – бич нашей страны».

Браво, Марина! Может быть, Мягченков как раз и опасался такого оборота беседы? Хотя шла она и не по федеральному каналу, а по московскому городскому… Канал назывался «Столица» и, кстати, собирал он множество зрителей, а передача «Разговор с Александром Мягченковым» была на пике популярности.

В 2011 году «Столицу» с корнем выдрали из эфира. Уволили разом сотни людей. По ветру пустили наработанные годами программы.

Нет в эфире Мягченкова. Говорят – что-то делает он на канале «Театр». Выудить этот канал в электронном море трудновато, выпал он из основных вещательных пакетов.

Но – слава богу, на сайтах можно найти лучшие из работ Александра Васильевича. И на них навсегда запечатлены замечательные артисты, музыканты, художники, писатели.

И запечатлено удивительное умение разговаривать с человеком, любоваться гранями его таланта, удивляться его интеллигентности и мужеству.

Глава третья
Третий участник интервью

Как расставляет стулья Владимир Глазунов.

Наталья из Москвы прорывается в эфир.

В ЦДРИ запашкой кофе.

Фильтрованный эфир – хорошо или плохо?

Такого никогда ещё не было в отечественной, а может, и в мировой тележурналистике. Да вероятно, никогда и не будет. Представьте: собеседники в открытом эфире, на глазах у зрителей… целуются! Причём делают это как раз по просьбе самих этих зрителей.

Случилось такое 9 марта 2009 года в студии канала «Ностальгия». Многолетний ведущий передачи «Рождённые в СССР» Владимир Глазунов встречался со знаменитой Людмилой Гурченко. Вообще, передача эта строится на интерактиве, то есть нет-нет, да и включаются в эфир голоса зрителей. На этот раз звонков было множество, а под конец пришла такая эсэмэска: «Владимир, я живу в Харькове, работаю рядом со школой на Рымарской, в которой училась Гурченко, как прохожу мимо – вспоминаю о ней. Володя, если удастся, поцелуйте её от имени харьковчан, да и не только харьковчан».

Гурченко встала, широко раскрыла объятья и потянулась через стол к ведущему…

Я несколько раз просматривал эту передачу (она есть в интернете) и всё не мог понять, почему на протяжении часа атмосфера в студии становилась всё теплее и непринуждённее. Ведь ни Владимир Анатольевич, ни Людмила Марковна как будто к этому никаких усилий и не прилагали. А потом, наконец, понял, что всё сделали… зрители. И те, которые звонили-писали, и те, которые никак себя не проявляли, но их присутствие, их дыхание просто физически ощущалось на экране. Общаясь друг с другом, Гурченко и Глазунов, по сути, общались с людьми по ту сторону экрана.

В самом конце передачи актриса спела песню «Я спешу, извините меня». Помните?

 
Может быть, вы раскаетесь где-то
Посреди отдаленного дня.
Может быть, вы припомните это:
«Я спешу, извините меня».
 
 
Жизнь прожить захотите сначала,
Расстоянья и ветры ценя…
Вот и все. Я звоню вам с вокзала.
Я спешу, извините меня.
 

И вот, когда ещё слышался отзвук последнего проигрыша, Глазунов тихо и совсем не «по-телевизионному» выдохнул: «Посреди отдалённого дня… Но вот через час наступит завтрашний день, что-то он нам принесёт?» – «Всё будет в порядке! – немедленно припечатала Гурченко. – Кризис – это высшая точка успеха. Новая жизнь начнётся». (Надо объяснить, что беседа шла в то время, когда до нашей страны донеслись первые раскаты мирового экономического кризиса).

Владимир Анатольевич подарил актрисе букет и попросил: «Не уходите сразу после эфира. Мы ещё поговорим, попьем чайку». И произнёс он это так, будто и зрителя приглашал к чайному столу…

Кстати, о столе. Я тут специально выложил стоп-кадр этой самой беседы в студии канала «Ностальгия». Приглядитесь к тому, как сидят Гурченко и Глазунов. Не напротив друг друга, как это почти всегда делается в других интервью на других каналах. Нет, они разместились «под углом», оставляя две стороны стола, обращённые к камере, не занятыми. Казалось бы – не занятыми, а на самом деле здесь сидят… зрители. Понимаете? Как часто мы видим собеседников, обращённых к нам «в профиль». То есть и по форме, и, уж так получается, по содержанию они разговаривают друг только с другом, и мы, зрители, чувствуем себя при этом просто лишними, нам даже становится неловко, будто мы чужой разговор подслушиваем.

В студии канала «Ностальгия» Владимир Глазунов и Людмила Гурченко

Впоследствии Глазунов поменял четырёхугольный стол на круглый, но и здесь по-прежнему зрителю оставлено его законное место.

Любое телевизионное интервью – это разговор втроём. И, как правило, журналисты, работающие в формате «интерактива», волей-неволей помнят об этом. В отличие от своих коллег, напрямую не подключённых к зрителям, тем более, когда у них интервью идёт не в эфир, а на запись. Тут на уровне подсознания срабатывает, что, дескать, передо мной – просто камера, а зритель – его сейчас и нет, он когда ещё увидит беседу.

В свою очередь, этот зритель, тоже «на уровне подсознания», отлично чувствует, когда разговаривают с ним и для него. Чувствует, что выключить посреди беседы телевизор – это равносильно тому, что неожиданно выйти из-за стола, не извинившись.

Мне почему-то кажется, что даже Эвелина Закамская иногда не чувствует «третьего собеседника». Вот она разговаривает с кем-то, всё интересно, всё познавательно-увлекательно. Но вдруг создаётся такое впечатление, что «третий собеседник», зритель, исчезает. Я не могу понять, в чём тут дело, не произносить же ей каждый раз слова, типа «наши зрители хорошо понимают», «любой из зрителей это может подтвердить». (Хотя порою просто как бы случайно брошенный взгляд в камеру может прийтись очень кстати; взгляд ироничный, озабоченный, удивлённый – да какой угодно, лишь бы был он искренним). Может быть, тут происходит вот что. Корреспондент «Литературной газеты» как-то прозвал Закамскую «мисс Обходительность». Допустим, оно и так, но я бы сюда прибавил «мисс Энциклопедия». Диву даёшься, как она умещает в своей памяти столько разнообразных сведений на все случаи жизни. И вот, когда Эвелина Владимировна сама увлечена беседой, она как-то забывает, что зритель может чего-то и не знать. Пару раз натолкнувшись на неведомый термин или на незнакомое событие, он просто пожмёт плечами: «О чём это они?»

В фирменной программе Закамской «Мнение» приглашенные в студию специалисты в основном высказывают свои мнения по экономическим вопросам. Вот, к примеру, в гостях у Эвелины Владимировны – глава Фонда прямых инвестиций Кирилл Дмитриев. Идёт подробнейший получасовой разговор, который начинается с экономической «сенсации дня» – покупки компанией «Роснефть» контрольного пакета акций «Башнефти». «На эти акции претендовал и Фонд прямых инвестиций, но он готов был заплатить на 10 процентов меньше», – сообщает Кирилл Александрович. Не буду утомлять читателя тонкостями российской экономики, скажу только, что интервью Закамская ведёт тактично и изобретательно, она умело обходит острые углы, но всё же даёт понять, что же происходит на самом деле. Но… думается, что «массовый зритель», на которого вроде бы рассчитан канал «Россия 24», с первых же слов запутался во всяких «инвестициях», которые к тому же «структурированы с участием консорциума РФПИ». Он, массовый зритель, небось и вообще не понимает, что такое инвестиции, да ещё прямые. Для него, безусловно, беседа с умным, оптимистичным Кириллом Дмитриевым была бы интересна, если бы сам интервьюер сделал разговор чуть понятнее. Ну, хотя бы для того, чтобы интервью стало живее и интереснее.

Хотя, может статься, я привожу не очень корректный пример. Дело с этой покупкой-перекупкой достаточно сложное, и в переводе с экономического языка на обычный могли бы возникнуть неточности.

Вот Александру Мягченкову легче, у него аудитория специфическая и достаточно подготовленная, ей не надо объяснять, что такое «рампа», «мизансцена» или «софиты».

К сожалению, иногда видишь на экране и таких корреспондентов, которые нарочито бравируют своей осведомлённостью, знанием чего-то такого, чего простому зрителю и знать не положено. Во-первых, «простых зрителей» не существует в природе, каждый из них интересен по-своему, каждый видел чего-то такое, что вам и не снилось, любой человек – это целая Вселенная, как сказала прекрасная русская писательница Нина Берберова. А во-вторых, чаще всего такая бравада – это оборотная сторона невежества, своего рода защитная реакция.

Кстати, тут есть одна заковырка. Вот вы ведёте интервью, и ваш собеседник, допустим, упомянул о какой-то конференции по чему-то там такому. Глупо спрашивать у него: «Иван Иванович, а что это за конференция?» Ведь Иван Иванович прекрасно знает, что вы на этой самой конференции присутствовали, да ещё как раз договорились впрок об этом сегодняшнем интервью. Короче говоря, как журналисту спросить о том, о чём он сам прекрасно знает, а если знает, то зачем спрашивает?

Самый простой приём – задать этот вопрос таким образом: «Иван Иванович, пожалуйста, напомните нашим телезрителям, что это была за конференция?» Или – «а давайте, Иван Иванович, расскажем нашим зрителям, что это была за конференция, ведь на ней такие важные вопросы решались».

Но ведь и те, кто работает в «интерактиве», они тоже порой забывают о «третьем собеседнике». Вот плавно, сама собой, журчит в студии беседа, вот она в каком-то месте выдыхается, и только тут ведущий поворачивается к зрителю: «А вот что по этому поводу думает…» «Мария из Омска», – подсказывают ему в наушнике. «Что по этому поводу думает

Мария, жительница Омска», – повторяет ведущий, вместе с гостем они выслушивают «жительницу», отрабатывают ответ и закругляют беседу.

У ведущих программы «Отражение» такое почти не случается, они постоянно чувствуют присутствие зрителя, их можно упрекнуть только в том, что всё-таки мало они этого зрителя дают в эфир.

К примеру, идёт важнейшая для миллионов россиян тема – питание в детских садах и школах. С самого начала ведущие заявляют, что, дескать, мы ждём ваших звонков, номера у нас такие-то, и они совершенно бесплатны. Потом представляют гостя студии – миловидную Дарью Русакову, кандидата медицинских наук, врача-диетолога. Минуты на четыре по скайпу из Новосибирска включается и «представитель рабочей группы мэрии по улучшению детского питания». Тут же выясняется, что рабочая группа есть, а улучшения питания нет и не предвидится, в результате группа эта написала жалобу в прокуратуру. «Да уж, – вздыхает Русакова, – вероятно, на местах не такой жёсткий контроль, как в Москве». Через несколько минут идёт, наконец, включение зрителя. Это – многодетная мать, врач по профессии, которую, как это принято в «Отражении», запросто называют «Натальей из Москвы». Судя по её словам, и в столице не такой уж «жёсткий контроль», тендер на поставку питания в школу «выигрывают не самые лучшие компании». И, представьте, этот звонок почему-то оказывается единственным! То есть единственным, прошедшим в эфир. Уверен – тех, кто хотел поделиться своим мнением, что-то предложить, на что-то пожаловаться, а что-то и похвалить, наверняка было множество.

То есть: интерактивная форма интервью обязательно предполагает реальное общение со зрителем, иначе те, кто хотел прорваться в эфир, просто-напросто разочаруются в передаче, перестанут вам звонить, а потом и вовсе перестанут вас смотреть.

Правда, с некоторых пор в программе «Отражение» появилась «бегущая строка», теперь зритель может прочесть по ходу передачи множество присланных сообщений. Отличная идея! В россыпи мнений и замечаний замелькали названия российских городов и посёлков, иногда даже имена людей.

Конечно, могут быть зрители, которые не хотят, чтобы их фамилии упоминались в эфире. Но, во-первых, таких не так уж и много, а во-вторых, стоит ли отвечать сплошняком только на анонимные звонки?

Надо заметить, что на многих каналах прямо в эфир никто и не попадёт. Я не выдаю никакого секрета, позвоните сами, убедитесь. Вам ответит вежливый голос, спросит, кто вы и какой вопрос желаете задать ведущему. Редакторов понять можно – таким образом отсекаются люди не ахти какие трезвые и не ахти какие адекватные, к тому же у ведущих есть возможность плыть по основному тематическому руслу, не заходя в случайные протоки.

Всё так. Но…

Опытные телевизионщики знают, что разного рода случайности и нелепости, изредка проникающие в эфир, только украшают его, делают достоверным, ведь такое – нарочно не придумаешь.

Опытные телевизионщики отлично знают, как вежливо и остроумно выйти из любой ситуации.

Опытные телевизионщики понимают, что фильтрованный эфир – это как дистиллированная вода: чисто, но не вкусно.

Но это я говорю, конечно, о подлинных мастерах своего дела. А то вот как-то в машине слушаю очень даже популярный информационный радиоканал, ведущая включила слушателя, мнение которого резко отличается от её собственного, уж не помню, о чём шла речь. Казалось бы – есть отличный повод поспорить, доказать свою правоту. «А знаете, – прерывает она его на полуслове, – прямой эфир – великая вещь, поворот тумблера, и вас не станет».

«Поворот тумблера – и вас не станет», – повторил я, нажимая кнопку на руле.

И она исчезла. Навсегда.

Глава четвёртая
Тот, у которого берут интервью

Как не подставить собеседника.

Девять взглядов на одно ГКЧП.

Кобзон: «Извините, я сейчас в эфире».

Истерика историка.

– Это надо же, какое совпадение! – смеётся Эвелина Закамская. – Представьте, что мой знакомый, корреспондент ВВС, так и говорил: «У тебя вопросы зачастую важнее ответов, по ним мно-о-огое можно понять».

Эвелине Владимировне я позвонил на другой день после того интервью, о котором говорится в предыдущей главе, я имею в виду беседу с руководителем Фонда прямых инвестиций. Ну, и, конечно, не мог не сказать об этом её виртуозном умении спрашивать.

– Тут очень важно не подставить собеседника, – уже серьёзно продолжает Закамская. – Понимаете, о чём я говорю?

Ещё бы не понять. Как элегантно прошла она по этой тоненькой дощечке. Ступишь чуть левее – так и не донесёшь до зрителя суть происходящих событий. Ступишь чуть правее – загонишь собеседника в угол; он, может, и выкрутится, но уж больше никогда с вами встречаться не будет. Да и другие «действующие лица» станут избегать встреч с таким вредным корреспондентом.

В этом месте, кажется, мне самому впору спросить читателя: «Вы понимаете, о чём я?» Но даже если в этом конкретном случае вам что-то и непонятно, учтите главное. В любом интервью с любым собеседником относитесь к собеседнику этому с предельным уважением. Помните: это он оказал вам честь беседовать с вами, а не вы ему. Постройте беседу так, чтобы зритель сам понял, в чём прав, а в чём неправ тот, у кого вы берёте интервью. Он, ваш зритель, человек умный и проницательный.

– Скажите, Эвелина, в сети выложено немало ваших работ, на что обратить внимание?

– Ну, не знаю… Может быть, серия бесед в годовщину ГКЧП?

Конечно, эту серию я уже видел, во второй главе – помните? – обращал ваше внимание на интервью с Олегом Баклановым. Всего Закамская провела 9 встреч с самыми что ни на есть разными людьми. Их взгляды на события августа 1991 года порою почти совпадают, но чаще всего просто-та-ки противоположны друг другу. Безусловно, у самой Эвелины Владимировны есть и своя точка зрения, с некоторыми из собеседников она могла бы и поспорить, причём, безусловно, выйти победителем из этого спора. Ан нет, вместо этого она аккуратно, вежливо – «мисс Обходительность»! – давала возможность своим визави выложить на стол все аргументы, все известные им факты. И перед зрителем возникала объёмная, многомерная картина событий, приведших к трагическому распаду Советского Союза.

Вот я сейчас впервые посмотрел интервью с Бурбулисом. Впервые – потому что, честно говоря, с эфира смотреть беседу не хотелось, ведь с его именем как раз и связаны «Беловежские соглашения». И, вы знаете, Закамская сумела выспросить у Геннадия Эдуардовича много такого, с чем вроде бы нельзя и не согласиться. Во всяком случае, зритель получил вполне доказательную версию, по которой «иначе быть не могло».

На этот раз Закамская начинает интервью прямо с самого главного вопроса: «Страна, которую мы потеряли… Как вам кажется, насколько неизбежна была эта потеря, и как вы можете охарактеризовать тот урок истории?» Бурбулис, очевидно, ждал этого вопроса, да и наверняка не раз уже отвечал на него. «Мы потеряли нашу Родину, Советский Союз, но мы обрели новую Россию, – говорит он. – Я переживаю эту трагедию как личную и как поколенческую. Но когда понимаешь, что это была одна из зловещих тоталитарных систем в истории человечества, что это была очень-очень специфическая империя, то распад Советского Союза можно определить как «оптимистическую трагедию», как возможность в этих тяжелейших испытаниях приобрести качественно новую Россию».

Следующий вопрос Эвелины Владимировны вполне логичен, она спрашивает то, о чём хотел бы спросить и любой зритель: «Скажите, вы видели возможность устранения признаков «зловещей тоталитарной системы», но – сохраняя большую страну и то лучшее, что в ней было?» – «Да, – отвечает Бурбулис, – видели, и мы к этому стремились достаточно последовательно и искренне. И эти наши устремления были закреплены в тексте нового договора союзных государств, который вырабатывался в очень сложных условиях, с колоссальными, с точки зрения сущности такого договора, разногласиями. Но тем не менее эта работа была завершена, и 20 августа 1991 года мы должны были начать подписание этого договора. Это был реальный исторический шанс эволюционно трансформировать советскую тоталитарную систему в новое, правовое гуманитарное качество». – «Но почему же не было понимания путчистами необходимости этого союзного договора, почему вы их не смогли убедить? И почему спустя 25 лет участники путча выглядят как защитники большой страны?» – недоумевает Закамская. «В чьих глазах?» – тихо спрашивает Бурбулис. – «В глазах многих. Совершенно справедливо говорят те историки и просто современники, что участники путча не пользовались поддержкой, что они в тот момент выглядели защитниками старой советской загнивающей системы, поэтому их не поддержал народ. Но вот сегодня другие настроения, другое понимание…»

Пожалуй, в этой фразе интервьюера – ключ ко всей серии, посвящённой 25-летию ГКЧП. Да, другие времена – другие песни. И Эвелина Владимировна чутко поняла некоторую растерянность современного зрителя: 25 лет назад действительно была попытка сохранить страну, или… или что? И она от имени этого растерянного зрителя, можно сказать – по его поручению, отправилась искать истину в беседе с участниками тех событий.

А интересно было расспросить Закамскую, как она са-ма-то считает, удались ей такие поиски?

Вот дописал эту фразу, снова позвонил Эвелине Владимировне – давайте выберем время, встретимся. «Давайте, только через неделю, а то я сейчас улетаю в Верону, на Евразийский экономический форум».

Ладно, форум так форум, я занялся разработкой следующих глав книги, но тут оказалось, что в Москву вернулся Александр Мягченков, с которым мы когда ещё договаривались о встрече, он был в Сочи на театральном фестивале, и перед следующей поездкой у него как раз образовался временной промежуток. И вот мы сидим в буфете Центрального дома работников искусств, я пью кофе, а он – воду («у меня только что была ещё одна встреча, нельзя же столько кофейничать»).

В буфете холодновато, директриса ЦДРИ Елена Смирнова открыла его недавно, отремонтировав кусочек знаменитого здания на Пушечной, 9, здесь стоят временные отопительные приборы. Сейчас снова разгорелась тяжба за этот дом, он уже много лет пустует, никто денег не даёт на ремонт, но и оттяпать здание просто так, с налёту, не удаётся, за него заступается вся театральная и музыкальная Москва, журналисты, в том числе и Мягченков.

– Ну, да, это было ещё в 2014 году, – вспоминает Александр Васильевич. – На канале «Столица» мне выделили постоянную часовую программу, и вот почти весь час мы с Энгелисой Погореловой говорили о судьбе легендарного «дома девяти муз».

Энгелису Георгиевну я хорошо знаю, сотни раз вёл теле и радиорепортажи из коридоров и залов ЦДРИ, помню и тот разговор, который упомянул сейчас Мягченков, даже помню чувство некоторого… недоумения. Мне тогда показалось, что беседа в нескольких местах стала пробуксовывать. Энгелиса Погорелова – человек необычайно эмоциональный, прекрасный полемист и рассказчик, она могла бы вспомнить десятки интересных случаев из жизни дома, чудесным образом объединяющего художников, композиторов, поэтов, режиссёров, актёров. Но в какую бы сторону ни повернулась беседа, она опять выруливала на ту же дорогу – как быть со старым зданием, что можно сделать для его спасения.

И сейчас, кутаясь в шарф и согревая пальцы о горячую чашку, я начинаю понимать, что Мягченков был прав, ещё и ещё раз возвращая зрителя к страшноватой перспективе: «Москва – без ЦДРИ», а точнее говоря, «Россия без ЦДРИ». Ведь в тесных залах пристройки, где сейчас проходят все «мероприятия», без перспективы возвращения главного дома, ЦДРИ просто угаснет, задохнётся. Тут, конечно, была у Мягченкова и ещё одна «сверхзадача»: а вдруг да увидит интервью кто-то из тех, «от кого всё зависит».

Художественный руководитель ЦДРИ Энгелиса Погорелова в передаче «Разговор с Александром Мягченковым»

Да, как и в беседе с Леонидом Эрманом, о которой я рассказал вам в первой главе, так и здесь Александр Васильевич верен себе: эфир – это не развлекаловка. Да, интервью должно, обязано быть интересным и занимательным, но прежде всего оно призвано помогать доброму делу, доброму человеку.

– Александр Васильевич, а что сейчас, где ваш «Разговор»? – спрашиваю я, ожидая в ответ получить рассказ о том, как всё плохо и безнадёжно. Но нет, актёр-журналист носится по разным студиям, сейчас завязался роман с неведомым мне новым каналом «Точка ТВ»:

– Вы знаете, там моя передача будет называться «Разговор с многоточием». Здорово, да? Вообще слово «точка» можно очень интересно обыгрывать. «Точка встречи», «Точка, точка, запятая» – это если на канале сделать передачу для детишек.

– Скажите, а вы пробовали подсчитать, сколько всего на тех или других каналах вышло «Разговоров с Мягченковым»?

– Кажется, тысячи полторы.

– Стало быть, к вам приходило полторы тысячи…

– …героев.

– Это как?

– Ну, понимаете, ведь я всегда произношу такую фразу: «Сегодняшний герой нашей передачи». Именно – герой.

– Вопросы вы, конечно, заранее показывали вашим «героям»?

– Да ни в коем случае! Больше того. Я даже никогда не выхожу их встречать. Это делает администратор. Иначе пропадёт «свежесть», естественность этой встречи. Больше того, я не предупреждаю гостей о начале записи. Если вы заметили, у нас каждая беседа начинается с этакого своеобразного пролога, я задаю «для затравки» какой-то любопытный или забавный вопрос, а уж потом, обращаясь к зрителю, произношу «сегодня герой нашей передачи такой-то». И бывали случаи, когда гость спрашивал: «А что, мы уже в эфире?»

– Как это – «в эфире»? Ваши «Разговоры» всегда идут в записи.

– Это не совсем так. Всех гостей мы всегда предупреждаем: «Знаете, нам монтировать передачу негде и некогда, поэтому всё будет происходить так, будто мы идём «вживую». Тут, конечно, мы хитрим, монтажка у нас есть, но ведь, согласитесь, каждая вырезка, даже если она сделана очень ювелирно, нарушает естественность разговора, его темп, логичность. Хотя, конечно, некоторые нелепости мы убираем. И то не каждый раз.

– Например?

– Ну, вот пришел к нам на передачу Иосиф Кобзон. Как всегда, беседу я начал «плавно», без особых предупреждений. И он, конечно же, не выключил свой мобильник. И этот мобильник вот возьми и зазвони. Иосиф Давыдович вынул телефон из кармана и сказал в трубку: «Извините, я сейчас в эфире, потом перезвоню». Мы с нашим администратором Ириной Меркуловой вырезали было этот «огрех», но потом она убедила меня всё оставить, как есть. И это придало передаче достоверность, безыскусственность.

– Всё это так, но ведь бывают и такие собеседники, которых никак не «раскачаешь». Тем более, если вы не встречаете его, не «готовите» к эфиру.

– Ну, во-первых, гостей у нас всегда встречает администратор – с чаем, бутербродами. Потом он, гость, сидит минут десять в кресле гримёра, которого, как правило, мы предупреждаем, «кто есть кто» и о чём стоит с этим «кто» поговорить. А во-вторых… Вот, знаете, был такой случай. Я пригласил в студию Марину Голубкину. Дочь знаменитой Ларисы Голубкиной, да и сама известная артистка, явилась к нам в каком-то… заторможенном, что ли, состоянии. Начался «Разговор», а она на каждый вопрос – «да – нет – да – нет». И всё. Тишина. Сидит, в кресле развалившись. Я не выдержал и спрашиваю: «Зачем вы сюда пришли?» – «Как это?» – «Нет, действительно, зачем вы сюда пришли? От вас зритель ждёт интересного рассказа о театре, творчестве, о судьбе, наконец, а что вы?»

Надо сказать, что Александр Васильевич рассказывает этот эпизод так увлечённо, что я, которому не раз доводилось брать интервью у не очень-то разговорчивых собеседников, искренне сочувствую ему:

– Неужто помогло?

– Ещё как! Она будто очнулась от чего-то. Знаете, иногда человека надо, что называется, встряхнуть. И передача состоялась в лучшем виде. И только в самом конце она вдруг да говорит: «Вот вы спросили меня, зачем я сюда пришла». – «Ну, да». – «Наверное, для того, чтобы сказать…» Тут она оборачивается на камеру и произносит: «Коля, я тебя люблю!»

– Ничего себе!

– Понимаете, у неё в жизни такая трагедия случилась…

Тут у Мягченкова в кармане трезвонит телефон, он извиняется, коротко бросает в трубку: «Да, да. Как договорились». Спрашиваю:

– Вам, наверно, ехать пора?

– Да, меня ждут в театре, тут неподалёку. Если ещё что-то уточнить надо будет – не стесняйтесь, звоните.

Он уходит, а я снова беру кофе, записываю те моменты его рассказа, которые могут пригодиться для книги, и радуюсь востребованности этого человека, целыми днями он вертится в калейдоскопе встреч, премьер, фестивалей, на которых непременно числится во всяких жюри и комиссиях. Но… главное-то, главное! Почему опытнейший, талантливый мастер интервью не нужен со своим «Разговором» на федеральных или хотя бы московских каналах. И почему телеканал «Театр» не входит в общедоступный государственный пакет как социально важное вещание – ведь при нынешних ценах на билеты огромное количество людей вообще отлучено от зрительных залов, но… подобное «скажите, почему» надо обращать к социологам, а не к авторам учебных пособий по телевизионным жанрам.

А мне остаётся только заметить, что отнюдь не все приёмы, изложенные здесь со слов моих коллег, годятся для безоговорочного подражания. Например, я знаю интервьюеров, которые действуют совсем не так, как Мягченков, они-то как раз обязательно встречают собеседника, обязательно оговаривают ход разговора: «А как же иначе, ведь человек должен привыкнуть к вам, освоиться, продумать ответы, даже что-то записать».

Но, во всяком случае, вот уж что остаётся правилом непреложным. В ходе любой беседы будьте готовы к самому неожиданному повороту событий. Особенно если вы идёте в прямой эфир. Тот же Мягченков рассказал мне, как на первой минуте эфирной передачи его собеседнику, известному учёному, стало плохо, горло перехватили спазмы, и пока он приходил в себя, Александру Васильевичу пришлось целых три минуты говорить одному, стараясь делать так, чтобы зритель ни о чём не догадался.

А вот что приключилось недавно на передаче «Отражение». Вели её Оксана Галькевич и Константин Чуриков, а среди приглашённых был некий молодой историк. Человек он, безусловно, интересный, со своим оригинальным взглядом на давние или недавние события. Так вот, «отправной точкой» для разговора послужила установка памятников Ивану Грозному и Сталину. Историк, чувствуется, готовился к беседе, даже принёс копии каких-то документов. Но… меня с самого начала насторожила в нём какая-та нервозность, может быть, даже закомплексованность, будто он приготовился к какому-то подвоху, что ли, будто ожидал встретить в студии отчаянных сталинистов с усами и иваногрозненцев с посохами. По ходу разговора ведущие вывели на экран петербургскую писательницу, психолога, которая начала говорить о том, что, дескать, в нелёгкие периоды жизни народ пытается сплотиться вокруг авторитетного отца нации. При слове «отец» историк взорвался, стал кричать, что он «не подписывался» на передачу с неведомыми психологинями, которые ничего не понимают, ну и вообще ему жалко тратить на всё это своё драгоценное время. Константин резонно и, надо отдать ему должное, спокойно заметил, что «у нас на передаче не принято прерывать собеседников». Тут историк вскочил и, перекрыв на секунду камеру, выбежал из студии.

Думается, что для такого очень серьёзного разговора редакторам стоило бы пригласить и более серьёзного специалиста, но… что случилось – то случилось, и, повторяюсь, ведущие повели себя достойно.

Конечно, жизнь сложна, всего не предвидишь, однако какие-то типовые заготовки на тот или иной случай стоит придумать и держать их «под рукой».

Понятно, что очень многое зависит от личности того человека, которого вы приглашаете. Или приглашает продюсер, но – согласовав это дело с вами, всё-таки «отдуваться» в эфире, в случае чего, придётся вам. В «событийном» интервью особенно выбирать не приходится, перед вами оказывается человек, связанный с этим событием. Но и здесь чаще всего есть хоть какой-то выбор между Ивановым, Петровым, Сидоровым. Кто из них может лучше, интересней рассказать о происшедшем явлении? И вы созваниваетесь с Сидоровым, хотя Иванов, казалось бы, знает больше про тему беседы. Ну, не с Петровым же, который успел побывать на другом канале, да и вообще слишком часто мелькает на экране. Раскрученный собеседник – это далеко не всегда хорошо. Он достаточно принадоел зрителю, тот уже заранее знает, чего от него ждать. Недаром нынешние ток-шоу (по сути – тоже разновидность интервью, о которой мы ещё поговорим), недаром их стало невозможно смотреть: по студиям бродят одни и те же личности с одними и теми же фразами.

Уже давно замечено, что экран проявляет свойства человека, обнаруживает в нём даже те черты, о которых сам этот человек и не подозревал. Или подозревал, но не придавал значения.

В передаче «Отражение» с некоторых пор стала появляться удивительная женщина, зовут её Анна Сергеевна Мильто. Она профессор, кардиолог, заместитель главного врача одной из крупнейших столичных больниц. Мне доводилось видеться с ней, когда я однажды лежал в дневном отделении этой больницы. Странное дело: вошла она в палату, пять минут поговорила – ия будто волшебную таблетку принял «от всего дурного». Сначала подумалось – ну да, красивая, улыбчивая женщина, оно всегда приятно. Потом в длиннющем больничном коридоре разговорился с пожилой пациенткой. «Вы Мильто видели? – спрашивает. – Вот это врач!» Тут она принялась рассуждать про какие-то назначения и процедуры, которые вроде бы мог бы выписать любой грамотный доктор, и я понял, что дело совсем не в назначениях и процедурах, а в самой личности Анны Сергеевны. И, думаю, это поняли редакторы «Отражения», когда она впервые пришла в студию. Такое впечатление, что ведущие (уже знакомые нашему читателю Оксана Галькевич и Константин Чуриков) поначалу даже чуточку растерялись – само появление Мильто было так интересно, что не хотелось разменивать его на какие-то там вопросы.

Не думайте, что дело тут в каком-то гипнозе на манер пресловутого Кашпировского. Тут нечто другое, возможно – сплав доброжелательности, внимания, «рентгеноскопии чувств». Словом, могу только сказать, что для передачи она оказалась просто находкой. Даже когда Анна Сергеевна говорит вроде бы банальные вещи о том, что первопричиной сердечных болезней являются сигареты, мне лично хочется немедленно бросить курить, забыв о том, что я это сделал уже лет тридцать назад. Конечно, она прекрасно осведомлена о положении дел не только в своей больнице и не только в Москве, да и не только в России, но ведь такими знаниями обладают сотни специалистов, которые скучно и строго могли бы поведать об этом зрителю.

Выбор собеседника – с этого, по существу, начинается искусство интервью. Дай бог, чтобы вам всегда везло с этим выбором.

Да, но не всегда же везёт. Бывает, к вам приходит в гости собеседник совершенно необходимый для данной темы. И совершенно антипатичный. По крайней мере, вам. И что?

А вот что. Воспримите это интервью как экзамен на профпригодность. Постарайтесь настроиться на волну вашего гостя. Есть такой приём: чтобы понять характер человека, надо «собезьянничать» выражение его лица. И вот, когда вы попали с ним в унисон, потихоньку вертите тумблер в нужном вам направлении. Мудрёно? Вот совет попроще: попробуйте подкинуть собеседнику нехитрый комплимент, но, конечно, не в лоб, а так, по касательной. «Пётр Степанович, объясните новый метод оценки недвижимости, мне многие рассказывали, что вы, как никто другой, в этом разбираетесь». «Марья Фёдоровна, вот вы говорите, что спорт помогает держать осанку, ну, вам-то этого умения не занимать». Журналисткам в этом отношении легче, чем журналистам, выручает знаменитая женская интуиция.

Только что в Крыму произошло вручение премий «Журналист года». В этот раз к другим номинациям прибавилась и такая: «Вежливый журналист». По-моему, это находка самих крымчан, я что-то нигде такого не припомню. Может быть, здесь сыграло роль прозвище людей, которые приняли такое участие в событиях весны 2014 года. Я хорошо помню, как в мае вся дорога от Симферополя до Ялты была уставлена билбордами с изображением военных в красивых камуфляжах, а расторопные местные производители заполнили прибрежные киоски майками с этими самыми «вежливыми людьми». Но, как бы то ни было, премия появилась, и надеюсь, её подхватят и другие регионы. Так вот, в репортаже канала «Крым 24» я увидел и первую обладательницу премии – Эмилию Люлькун. И просто порадовался её словам: «Для меня главное – чтобы тот, у кого я беру интервью, смог донести до зрителя свою точку зрения, свою».

…Но вот вернулась из командировки Эвелина Закамская, мы угнездились в какой-то пиццерии неподалеку от её дома («сегодня, редкий случай, нет утренней съёмки»), беседуем вот уже чуть ни час, пока я не спохватываюсь – у меня же заготовлен ворох совершенно конкретных вопросов, а мы тут вроде и не «на тему интервью»… Но Эвелина Владимировна так умеет говорить и так умеет слушать, что поневоле вспоминаешь изрядно заношенные слова Экзюпери о «роскоши человеческого общения». Кажется, и ей интересно со мной, но ведь наверняка так думают и все её многочисленные собеседники. Да, она интервьюер «от природы», технике жанра научиться можно, но свойство характера, свойства души – это даётся человеку от природы.

– Нет, такого, чтобы мой собеседник во время эфира выбегал из студии, у меня не случалось, – говорит Эвелина, поглядывая на экран «мобильника», на котором время от времени проступают очередные эсэмэски. – Другое дело, что собеседник может… вообще не прийти. Буквально на той неделе с одним министром мы договорились о встрече, а минут за пять до эфира мне продюсеры доложили, что того срочно вызвал президент. Передача «Мнение» состоит из двух частей, в первой получасовке идут новости и короткие реплики, а вторая целиком отдана под «интервью дня». И вот уже началась первая часть передачи, продюсер сообщает: «Кажется, может успеть заместитель министра». А я его хорошо знаю, и в ту минуту, когда на экране возникает реклама, набираю ему: «Лёша, выручай!» И, вы знаете, он-таки появился в студии – за минуту до эфира. Но, понимаете, заместитель министра – это не сам министр, у него свой круг обязанностей, на нём завязана только определённая часть работы. План беседы приходится менять на ходу, я вспоминаю всё, что знаю про его «сектор», и, главное, то, что может быть полезно, интересно зрителю – чтобы никому и в голову не пришло, что чиновник такого ранга явился к нам «затыкать эфирную дырку». Мой собеседник, конечно, мгновенно понял ситуацию и здорово мне помог, сам, без наводящих вопросов, сообщая новые для зрителя сведения. Недаром различные информационные агентства в этот же день принялись цитировать данные из нашего интервью. Кстати, для меня это показатель того, насколько успешной была передача.

– А ведь здесь мог бы интерактив выручить, вы бы спросили, что зрителю хотелось бы узнать, и он… – начинаю я, но Закамская качает головой:

– Нет, от интерактива мы отказались ещё тогда, когда задумывали передачу «Мнение». Я считаю, что интервью интересно «в чистом виде», когда беседа идёт естественно, логично. Вот вы спрашивали, как я строю драматургию интервью. Да никак. То есть заранее – никак. И только в ходе разговора выясняется, на какую вершину он заберётся и чем закончится.

Тут опять я вынужден предупредить читателей: не воспринимайте все приёмы «классиков жанра» как руководство к действию. Закамская провела сотни интервью и может себе позволить «вышивать без канвы», но вначале-το она, конечно же, ещё как продумывала ход беседы, с чего начать, на что вырулить, чем закруглить.

– А если уж говорить о всякого рода неожиданностях, – продолжает Эвелина Владимировна, – то вот вам сравнительно недавний пример – встреча с Баклановым.

– Я как раз про неё и хотел спросить, из всей серии про ГКЧП это интервью оказалось самым коротким.

– Так его и вообще могло не быть! Мы приехали к Олегу Дмитриевичу, поставили камеру, свет, а он вдруг заявляет: «Я про ГКЧП говорить ничего не буду. Давайте про космические исследования».

– Но ведь вы же заранее договаривались о конкретной теме?!

– Ну, конечно! А тут на тебе. Что было делать? Я и начала спрашивать про космос, а потом… потом беседа как-то сама собой свернула на события августа 1991 года.

– Но я-то считал, что это приём такой удачный, даже читателя принялся уверять в этом.

– Ну, что ж, может быть, это и есть «приём». После первых вопросов собеседник привыкает к интервьюеру, начинает доверять ему, считать в какой-то степени единомышленником.

Я вспоминаю, как Эвелина, может быть невольно, проговорилась – рассказывая эпизод с заместителем министра, обронила, что «в жизни» называет его по имени.

– А вот скажите, если вы очень хорошо знакомы с собеседником, вы с ним в эфире общаетесь на «ты» или на «вы»?

– Только на «вы». На экране я – журналист, представитель определённого телеканала, а мой собеседник – он чиновник, экономист, учитель, режиссер, ну, словом, тоже представитель того или другого сообщества.

Я начинаю говорить о том, что некоторые корреспонденты в начале интервью прямо заявляют: мы с моим собеседником – давнишние друзья, зритель знает об этом, и нелепо было бы здесь переходить на «вы»…

…но в это время очередная эсэмэска, вспыхнувшая на экране мобильника Закамской, срывает её с места:

– Простите, мне пора, если что – звоните.

Я вижу через витринные стёкла, как бежит она по мозаике опавших листьев вдоль улицы Королёва. Сегодня – туман, Останкинская башня закуталась в облако, видно только её широкое основание. И в памяти всплывает интервью с Николаем Никитиным, гениальным конструктором этой башни (конечно же, её надо называть Никитинская, по аналогии с Эйфелевой). Тогда тоже видно было только вот это основание с круглыми окнами – по той простой причине, что всё остальное ещё предстояло соорудить. И вот в том двухэтажном домике, что когда-то временно приютился на самом берегу останкинского пруда, да так там и остался, была контора строительства, здесь я впервые увидел Николая Васильевича, и – просто постеснялся сказать ему: давайте запишем беседу прямо на верхней кромке постройки. Дело в том, что Никитин заметно хромал, ходил с палочкой, и просить его лишний раз подняться на эту «кромку» было просто бессовестно. Так мы и разговаривали – у окна с видом на башню. Почему я не сохранил эту запись? Почему не сохранил десятки других, не менее интересных интервью и репортажей? Работа почти без выходных, работа взахлёб, всласть – какой тут, к черту, архив…

Дорогой мой юный читатель! Ты вступаешь под своды интереснейшей профессии. Цени эту удачу, цени каждый день, когда ты берёшь в руки микрофон. Кто знает, когда и почему может оборваться такое счастье.

Писателю нужен ноутбук, поэту – блокнот, художнику – мольберт и краски, а нам…

Нам с вами нужен эфир.

…Вот этими словами и заканчивалась четвёртая глава, пока… пока я снова не увидел в эфире Александра Мягченкова! Да, действительно, телеканал «Точка» предоставил ему постоянный эфир. Программа, как и задумывал Александр Васильевич, называется «Многоточие», в конце каждой передачи он изящно обыгрывает это название. А я-то думал, что всё это так… пустые хлопоты.

Ай да «Точка»!

Глава пятая
Интервью «в поле»

Первый репортаж после освобождения цен.

\В эфире – Лебедев-Кумачёв.

Лучший режиссёр.

До сих пор мы говорили о тех интервью, которые происходят в более или менее спокойной студийной обстановке. Здесь перед корреспондентом – специально приглашённый собеседник, он прекрасно понимает, о чём его сейчас спросят, он продумал ответы.

Но есть и другой вид интервью, – это беседа вне студии, в большинстве случаев она является частью репортажа.

Сейчас, к сожалению, журналисты прочно подсели на такую форму. Ведущая объявляет: «Саш, ты в эфире», – после этого «Саш» бойко произносит вытверженные две-три фразы «стенд-апа» и добавляет: «Ну, и вот что нам сказали обманутые дольщики, давайте послушаем». В эфир идут заранее записанные люди. А так как Сашу в момент включения как раз и окружают эти самые дольщики, которые только и ждут, что корреспондент обратит на них внимание, зритель начинает кумекать: «Ага, к ним она не подходит, записала специально подобранных людей, которых потом ещё и отредактировала».

А всё дело в том, что брать интервью «в чистом поле», с ходу, умеет далеко не каждый. Вдруг кто-то начнёт экать-мекать, вдруг уведёт беседу в сторону, вдруг… да мало ли этих «вдруг». А тут – всё чистенько-гладенько, никаких тебе неожиданностей. И не замечает Саша, что «прямое включение» перестаёт быть таковым, а она, Саша, становится просто лишней, вступительные фразы с таким же успехом могла произнести ведущая в студии.

Париж. Корреспондентка затесалась в гущу демонстрантов и так бойко там вышагивает, что просто жалко становиться оператора: ему-то, бедняге, приходится двигаться задом наперёд. «Сто тысяч людей вышли на Елисейские поля, чтобы протестовать против трудового законодательства, – почему-то с восторгом сообщает корреспондентка. – Вот их мнение по поводу этого новшества». Рядом с ней, чуть не задевая её фанерным плакатом, движется молодая студенточка, вот к ней бы и обратится, но, как и в случае с дольщиками, возникает на экране подбор заранее записанных демонстрантов, которые ещё даже и не демонстрируют, а просто стоят у тротуара.

Москва. Корреспондент стоит посреди мостовой, по которой мчится поток участников велопробега; диву даёшься, как они его не сбивают. Минуты две длится жуть какой восторженный, взвинченный рассказ об этом самом велопробеге. При этом корреспондент отчаянно размахивает правой рукой с растопыренными пальцами, – будто взбивает невидимую перину. И опять – следуют заранее записанные и переданные в редакцию интервью, их более-менее спокойный тон резко противоречит основной, «эфирной» канве репортажа. Скажите, почему, кто запретил журналисту работать вживую, весь материал сделать с ходу?

Вспоминается репортаж, который мне довелось вести для программы «Утро» в тот самый день, когда впервые цены в наших магазинах были «отпущены на свободу». То есть ещё вчера на ценниках стояли утверждённые правительством цифры, а уже сегодня с утра стоимость продуктов определял сам магазин или торговая фирма. По сути, это и был переход на рыночную экономику. Я выбрал небольшой универсам на той же улице Королёва, где и телецентр, заранее договорился с директором. Утром приезжаю к 8-ми часам, к открытию, с операторами намечаю основные точки. Смотрю – мама с ребёнком покупает молоко, колоритный старичок разглядывает заметно подросшие цены. Какое искушение попросить их задержаться на десять минут, принять участие в эфире! Но… нельзя. Ни в коем случае нельзя. Зритель сразу поймёт, что они – «заготовленные впрок», подумает, будто им подсказали, что говорить. Всё полетит прахом. Да, но вдруг… вдруг в момент эфира вообще в магазине никого не окажется! Одну камеру (а в этом ПТС их было три) оставляем на улице. Во-первых – она будет выдавать общий план, а во-вторых, ведь можно и просто поговорить с прохожими, ведь каждый из них – покупатель.

И вот – восемь тридцать, мне дают эфир, и тут оказывается, что в магазине покупателей полным-полно, их даже слишком много, они, чертыхаясь, перешагивают через наши кабели, выстраиваются в очереди у прилавков. «Понимаете, здесь рядом НИИ, у них начало работы в 9, люди частенько забегают к нам колбаски на бутерброды подкупить, чайку», – объясняет мне (и зрителям) директор. «И насколько эта колбаса подорожала у вас?» – спрашиваю я, но отвечает бойкая, средних лет, покупательница: «Да вы сами посмотрите, безобразие, теперь их не остановишь, они столько напишут, что денег никаких не хватит». – «Да, но если мы задерём цены, никто и покупать не будет», – резонно замечает директор и неожиданно находит сторонника в лице пожилого человека профессорского вида. «Тут ведь и так может обернуться, – неторопливо рассуждает он, – что торговля потянет за собой промышленность, сельское хозяйство. Вот лежит только эта «варёная за 2.20». А через годик, глядишь, столько сортов колбасы появится, бери – не хочу». «Это только за границей бывает. У нас – и не ждите!» – хмуро замечает высокий парень в очках и, не обращая внимания на моё «почему вы так считаете», протискивается к выходу. Зато отвечают другие – сразу несколько человек, и, чтобы в эфире не устраивать неразборчивый галдёж, я подношу микрофон поближе то к одному, то к другому. И чувствую, что набирается полная гамма мнений людских, что получается как бы срез того, о чём думает сейчас страна. Конечно, дело не только в чистом везении. Многие годы я старался делать записанные на плёнку репортажи по принципу эфирных, то есть с минимальным монтажом в редакции. После таких тренировок было не так уж и сложно, беседуя с одним человеком, мгновенно угадывать, кто из окружающих людей поддерживает его, а кто и готов поспорить. И заодно точно высчитать во-о-он того парня, который пришел опохмелиться и которому микрофон уж никак не надо давать.

В редакции, дождавшись конца эфира, говорю режиссёру: «А здорово получилось? Как с покупателями-то повезло!» Столько времени прошло, а не могу забыть её ответ: «Так-то так, а три минуты ты у нас оторвал».

В ту пору в останкинских буфетах алкоголь был строго-настрого запрещён. А то стакан водки я точно хватил бы.

Конечно, запиши я эти интервью заранее, а в магазине просто произнеси пару слов, мы «уложились бы». А тут – настоящий, «без дураков», репортаж, для которого, по технологии, у режиссёра обязательно должен быть временной «люфт». Но… не готовы к этому режиссёры-редакторы, да и корреспонденты. Что раньше, то и сейчас. Действуют «как проще».

Ох, какую бяку готовит им жизнь, когда приходится, хочешь – не хочешь, работать «вживую».

Страшно было смотреть на журналистов, которые участвовали в прямой трансляции шествия «Бессмертного полка» 9 мая 2016 года. Страшно по той причине, что я знал: многие из них в настоящем эфире редко когда работали. Ну, и началось. Вот включают такого корреспондента. Вокруг, естественно, шумно, журналист не сразу улавливает в наушнике слова о том, что он уже в эфире, и неподвижно стоит с выстроенными в линейку участниками шествия. Он явно их отобрал, проговорил «что я спрошу, что вы ответите», и когда, наконец, слышит сигнал, громко командует: «Ну, пошли!» Зритель мгновенно чувствует заорганизованность, он заранее видит, кому сейчас протянут микрофон…

Или вот подходит корреспонденточка к маленькому ребёнку. «Это чей портрет у тебя?» Ребёнок называет имя-фамилию. «А где он воевал?» Ребёнок растерянно крутит головой, сестрёнка постарше приходит на помощь и уверенно чеканит: «Он воевал на Великой Отечественной войне». – «А в каком году?» – настырно спрашивает корреспондент. Тут уж приходит на помощь мама: «Их дедушка воевал на Волховском фронте в 1943 году». А корреспондент не унимается: «Ты гордишься своим дедом?» Классическая ошибка, описанная в учебнике для начинающих. Мальчик кивает: «Ну, да…»

А на другом канале журналистка спрашивает: «Как вы кричите «Ура»? Вот так, поднимая подбородок на 45 градусов? Ну, давайте вместе сейчас крикнем».

Или вот совсем уж юная корреспондентка, услышав знаменитую мелодию «Москва майская», объясняет: «Это песня поэта Лебедева-Кумачёва». И, вы знаете, она не очень-то виновата. Последние двадцать лет в теле-радиоэфире начисто перестали называть имена композиторов и поэтов. «Лебедев-Кумач» у неё просто «не на слуху», в отличие от людей, которым, положим, за сорок или пятьдесят. Да, вот кого очень даже не хватало в эфире 9 мая: репортёров среднего или даже старшего возраста. Как раз-то без них и «распалась связь времён».

Но, главное, на некоторых каналах просто зашкаливал уровень искусственного, пластмассового восторга. «Удивительная, потрясающая всенародная акция»… Это бюрократическое, колючее словечко «акция» шипами торчало буквально из каждой фразы. Корреспонденты, то и дело выкрикивая надоевший штамп про «неиссякаемый людской поток», просто заслоняли то подлинное, искреннее, что проявилось в этом шествии, – поистине российскую эмоциональность, добрую, открытую, метко прозванную «душа нараспашку».

Переключаясь с канала на канал, я вдруг сделал неожиданное для себя открытие. Зрители хорошо знают Бориса Корчевникова, который много лет делает передачу «Прямой эфир», знают присущую этому журналисту манеру беззастенчиво копаться во всякого рода склоках и соседских дрязгах. И вдруг я увидел совершенно другого Корчевникова, даже подумалось – а не двойник ли это? Умно, тонко, на редкость доброжелательно провёл он беседу с участниками шествия. Я ещё раз внимательно просмотрел этот небольшой фрагмент трансляции. Может, Борис Владимирович просто-напросто «сыграл себя не такого», ведь он – актёр по профессии, чего ему стоит. Нет, всё-таки, похоже, что вот здесь-το он был абсолютно искренен.

И ещё раз подумалось: когда на экран ежедневно выплёскивается мутный, дурно пахнущий поток мелкотравчатых поделок, это унижает не только их участников и зрителей. Это унижает и ведущих, заставляет их из своего нутра доставать не самые лучшие качества, атрофировать в себе элементарное чувство брезгливости. Почему на наших каналах как началось такое ещё в девяностых годах, так до сих пор и катится, хотя уже времена пошли другие, страна другая, народ другой. Скажите, почему…

Но – такой вопрос следует задавать премудрым политологам, а не авторам практических пособий по телевизионным жанрам.

И ещё о трансляции 9 мая. На канале «Россия-1» всё дело спасали Владимир Соловьёв и Карэн Шахназаров. Какой верный тон нашли они для своих комментариев из студии! Их спокойные, уравновешенные голоса точно соответствовали неторопливому шествию людей с портретами своих предков – участников Великой Отечественной войны, и к тому же компенсировали излишне взвинченные и порою просто неумелые «доклады» корреспондентов с места события. Чего стоит фраза какого-то репортёра: «Бессмертный полк всё идёт и идёт, я не вижу его хвоста».

Где-то в середине трансляции, когда камера показала во всю ширь Красную площадь с переливающейся мозаикой человеческих фигур, портретов, транспарантов, цветов, Карен Шахназаров как бы про себя проговорил: «Какой великолепный общий план», на что Владимир Соловьёв с ходу выдал блестящую реплику: «Да, при всём уважении к Вам, Карен Георгиевич, лучший режиссёр – это сам народ».

Точнее не скажешь. Казалось бы, задача телевидения – не разрушать эту «режиссуру», а, наоборот, тактично и умело вписаться в неё.

Но вот апрель 2017-го, грянули события в Петербурге. Телевидение (оба главных федеральных канала) ведёт репортаж о митингах памяти погибших при взрыве в метро. И – снова здорОво (может быть, здОрово?)! Тот же искусственный напор, та же имитация чувств. Почти каждый ведущий считал своим долгом сообщить, что «пришедшие слились в едином порыве». «Акция» в этот раз почти не употреблялась, зато откуда ни возьмись выскочило, как прыщ, словечко «флешмоб». Вопреки канонам дерматологии, прыщ оказался на диво заразным, он вспухал с периодичностью пять-семь минут на монологах совершенно разных корреспондентов. И опять не журналисты «шли в народ», а закадровые продюсеры подводили к ним поодиночке выступающих, возникали нелепости типа «скажите, что заставило (!) вас сюда прийти?» И опять шла казёнщина «сегодняшнее мероприятие объединяет». Потом митинг на Манежной вроде бы кончился, но ведущий всё говорит и говорит, говорит ни о чём, явно тянет время… Смотрю – до конца часа ещё минут пять, потом пойдут новости, ну, и заткнули бы эту прореху каким-нибудь дежурным сюжетиком. Ах, вот в чём дело, как же я не догадался? Ведущий просто-напросто подтаскивает репортаж… к рекламе! Дай режиссёр прокладочкой что-то другое, зритель, глядишь, отключился бы. А так – идёт материал памяти жертв теракта. И следом реклама. Встык.

Работая вне студии, важно учитывать и такую опасность. Вот сейчас на экране – ведущая берёт интервью о только что принятом законе. Один депутат, второй, третий. И все – на фоне рельефных букв «Государственная дума», есть такая надпись в нижнем фойе здания на Охотном ряду. И все депутаты – одной крупности и с одного ракурса. То есть оператор выставил камеру, свет, а корреспондентка подводила их к нему, одного за другим. После монтажа, с эфира, это смотрелось забавно: взрослые, увесистые дяди прыгали по экрану, как зайчики. Только что один отговорит – скок! – в кадр на том же месте появился другой. Братцы мои, так нельзя! Если у вас такие интервью идут подряд, ищите для каждого собеседника другую площадку.

Ещё забавнее выглядел эпизод на одном канале, не буду уж называть на каком именно, – те, кто это делал, и те, кто это смотрел, сами вспомнят. Съемка велась в библиотеке. Её директор рассказывала о каком-то редком фолианте. И, представьте, следом после её нескольких фраз пошли фразы другой сотрудницы, которую сняли ровно на том же месте, да ещё с этим же самым фолиантом в руках. Как назло, одеты они были почти одинаково – тёмная юбка и белая блузка. Получилось, что пожилая, сухощавая женщина одномоментно превратилась в розовощёкую блондинку.

На глазах у миллионов телезрителей.