Kitabı oxu: «Трембита звучит на рассвете»
Часть первая. Случайная встреча
Предгорье Карпат. 25 марта 1947 года…
Весна тысяча девятьсот сорок седьмого года выдалась на Западной Украине затяжной и очень дождливой. С середины марта, когда снег на склонах гор начал подтаивать и на нагретых солнцем прогалинах появились первые весенние цветы, из низко проплывающих над землей туч заморосил, перемешанный со снежными хлопьями, дождь, который не прекращался затем целый месяц. Узкие горные дороги, и так разбитые за войну, покрылись слоем липкой желто-коричневой грязи. Падающие с каменных откосов потоки воды, вымывали на них глубокие ямы и, скатываясь дальше вниз, исчезали в затянутых туманном провалах и лощинах. Груды гравия и обломки скал усыпали размытые колеи, создавая непроходимые преграды для автомашин и пеших путников.
Темной мартовской ночью на высокогорном шоссе между Ужгородом и Мукачево, которое извилистой лентой тянулось по западному склону Карпатского хребта, с трудом выбираясь из ям и объезжая завалы, ехала одинокая легковая машина. Темно-зеленый «Додж» с военными номерами был единственной легковушкой, рискнувшей в такое время, появиться на шоссе. В накрытом брезентовой крышей салоне «Доджа» сидели три человека. Рядом с водителем – молодцеватым сержантом с орденом Отечественной войны на забрызганной грязью шинели, сидел, одетый в полушубок и валенки, старший лейтенант, и, поправляя на носу очки, внимательно всматривался в лежащую на коленях топографическую карту. Изредка старший лейтенант бросал взгляд на дорогу и, словно досадуя на что-то, слегка покачивал головой. На заднем сиденье «Доджа» подняв воротник шинели и надвинув на глаза фуражку с темно-синим околышем, сидел майор. Мужчина уже не молодой, с лицом, испещренным глубокими преждевременными морщинами. Его глаза были закрыты, но, когда машину начинало подбрасывать на неровной, каменистой дороге, он просыпался и, бросив сонный взгляд в окно, плотнее прижимался спиной к узкой кожаной подушке сиденья.
– Товарищ майор, – торопливо, пока майор снова не закрыл глаза, спросил его старший лейтенант. – Разрешите обратиться?
– Обращайтесь! – устало ответил майор.
– Мы уже двадцать километров проехали, а развилки все нет и нет… – хриплым простуженным голосом то ли пожаловался, то ли извинился старший лейтенант. – Не могу понять, в чем дело?
По губам майора скользнула чуть заметная усмешка.
– Ну, во-первых, не двадцать, а восемнадцать… – ответил он на распев, с заметным украинским акцентом, – …а, во-вторых, вам старший лейтенант надо правильно карту научиться читать.
Взгляд старшего лейтенанта виновато потупился.
– Извините, товарищ майор. Я полковой фельдшер. Мое дело раненых и больных лечить, а с картой редко приходится дело иметь. – ответил он.
– Так-то это так, но на войне все может пригодиться. – заметил майор.
Старший лейтенант улыбнулся.
– Но ведь война уже давно закончилась… – возразил он.
Майор покачал головой.
– Для кого как… – задумчиво сказал он. – Для нас с вами она продолжается. Только теперь эта война стала тайной, которую другие люди порой не замечают.
Старший лейтенант и майор надолго замолчали, видимо думая каждый о своем.
– А как вы, на том хуторе оказались? – наконец, прервал молчание майор.
Старший лейтенант пожал плечами.
– Случайно… Ехали из Подлесья. Там рота нашего полка расквартирована. Радиатор закипел… Водитель решил ведро воды раздобыть, – старший лейтенант кивнул на сидящего рядом с ним сержанта. – А тут, как назло, на хутор бандеровцы нагрянули. Хорошо, что вы мимо проезжали с автоматчиками. Выручили…
Майор бросил на старшего лейтенанта долгий изучающий взгляд.
– Вы нам тоже очень сильно помогли, – сказал он, указывая рукой на, виднеющиеся в брезентовой крыше, пулевые отверстия. – Когда нас пулеметчики прижали к земле, думал, перебьют всех. Хорошо, что вы их гранатами забросали.
Старший лейтенант посмотрел на свои длинные мускулистые руки.
– Когда раненых с поля боя выносишь, руки сильными становятся. Гранату куда хочешь забросить можно. – сказал он.
– А вы давно служите? – поинтересовался майор.
– С тысячи девятьсот тридцать девятого года, – ответил старший лейтенант. – Сразу после окончания фельдшерской школы попал в войска НКВД. Вот с ними всю войну и прошел. Где только воевать не пришлось… Под Москвой, под Сталинградом… Затем, на реке Молочной почти год во втором эшелоне стояли. Ну а потом сюда, в Закарпатье война забросила. Вот с сорок четвертого года с бандеровцами и воюю…
Значит, вам сейчас двадцать шесть лет и фронтовой опыт у вас имеется, – подытожил монолог старшего лейтенанта майор.
Он перевел взгляд на темнеющие за окном силуэты горных вершин. С минуту в машине стояла тишина. Затем майор раскрыл планшетку с картой и, взглянув на нее, сказал:
– А развилка будет через пять минут. За следующим поворотом.
Когда «Додж», достигнув развилки, остановился, старший лейтенант спрыгнул на обочину дороги и, обратившись к майору, сказал:
– Дальше я уже своим ходом буду добираться, а вас, как мы и договаривались, шофер до Станислава подбросит.
Майор, молча, кивнул.
– Товарищ майор, – снова обратился старший лейтенант к майору. – Нельзя ли узнать вашу фамилию? Мне начальнику штаба полка надо доложить.
– Никитин… Заместитель коменданта города. – ответил майор и хлопнул шофера по плечу, чтобы тот ехал дальше.
Станислав. 26 марта 1947 года…
Когда машина подъехала к городу, стало совсем светло. Раннее мартовское утро началось неожиданно. Еще минуту назад стены и крыши домов утопали в ночном сумраке, как вдруг из-за светло-розовых туч блеснул солнечный луч, и, словно прорубив в темноте окно, заиграл разноцветными огоньками на окнах и церковных куполах. Солнечный свет стал быстро заливать улицы и площади города. Стаи птиц поднялись высоко в сияющее голубизной небо, и оттуда донесся их протяжный, отдающий многоголосым эхом, крик.
Разбрызгивая колесами глубокие лужи, «Додж» промчался по пустынной в этот ранний час улице Тараса Шевченко и, скрипнув тормозами, остановился у здания областного управления Министерства государственной безопасности Украины.
– Товарищ майор, – водитель повернул к Никитину утомленное, покрытое брызгами грязи лицо. – Разрешите съездить на заправку за горючим, а то, боюсь, на обратный путь может не хватить?
Вылезая на тротуар, Никитин согласно кивнул и быстрым шагом направился к входу в здание. Отдав честь вытянувшимся часовым, он поднялся на третий этаж и, сняв с головы фуражку, остановился у двери с табличкой – «Оперативный дежурный». На его стук из-за двери раздалось: «Войдите!» Затем дверь распахнулась и перед Никитиным выросла высокая худощавая фигура старшего лейтенанта, который в одной руке держал дымящийся стакан с чаем, а в другой, накрытый кусочком сыра, бутерброд. Увидев старшего по званию, старший лейтенант смутился, но, перехватив озабоченный взгляд Никитина, шагнул в сторону и произнес:
– Проходите, товарищ майор!
На ходу, снимая шинель, Никитин подошел к большому письменному столу, стоящему у окна.
– Товарищ старший лейтенант, начальник управления генерал-майор Маслов просил поставить его в известность, если в ходе операции возникнут непредвиденные обстоятельства… – сказал он и, взглянув на встревоженное лицо старшего лейтенанта, добавил. – На нашу засаду у хутора совершено нападение. Я только что оттуда. Нападение удалось отбить, но есть раненые. Поднимите по тревоге гарнизон в Подлесье. Пусть срочно организуют преследование бандеровцев. Далеко уйти они не смогли.
Не говоря ни слова, дежурный поставил на край стола стакан с чаем и, положив рядом бутерброд, расстелил на столе карту. Никитин склонился над ней.
Вот здесь… – он провел пальцем по северо-западной опушке леса, заполнявшего собой почти все пространство карты. – Бандеровцев было человек тридцать с двумя пулеметами. Видимо, они знали о засаде и хорошо подготовились к бою. Если бы не часовой, потери могли быть намного больше. Он заметил их дозор и выстрелом успел поднять тревогу.
Старший лейтенант карандашом делал на карте торопливые надписи.
– Я сейчас же позвоню генералу Маслову, – закончив писать, сказал он.
Дежурный снял трубку телефона и, спустя секунду, быстро сказал в нее:
– Товарищ генерал-майор, это дежурный по управлению. Майор Никитин из военной комендатуры здесь. Докладывает, что при проведении операции возникли сложности.
– Машину к подъезду! – послышалось из трубки.
– Есть!
Старший лейтенант положил трубку на рычаги телефонного аппарата и громко крикнул:
– Елизаров!
– Здесь!.. – словно эхо раздалось из-за двери.
– Быстро к генералу!
За дверью послышались торопливые шаги и, спустя минуту, под окнами затарахтел мотор легковой автомашины. Когда его шум затих, старший лейтенант поставил перед Никитиным чистый стакан и предложил.
– Может быть, чаю пока выпьете?
Помешивая в стакане янтарный, пахнущий лимоном, чай Никитин, позволил себе немного расслабиться и, скинув на спинку кресла шинель, сел в него и вытянул уставшие за бессонные сутки ноги. В ожидании начальника областного управления МГБ генерал-майора Маслова он решил обдумать произошедшие за последние часы события. Перед его глазами замелькали… лица подчиненных, покрытые черепицей крыши домов, разбитые, грязные дороги и заснеженные отроги Карпатских гор.
Ровно сутки назад, прямо с этого места он поехал выполнять операцию, от результата которой зависел исход многомесячной борьбы, которую вели органы государственной безопасности Украины с коварным и жестоким бандеровским подпольем. Многочисленные отряды УПА – украинской повстанческой армии – словно гнойные нарывы на теле, покрывали территорию Львовской, Станиславской и Ужгородской областей. Хорошо вооруженные и знавшие местные обычаи, они как бы растворялись среди местного населения. Обитая в схронах и зимовьях, последователи Степана Бандеры искали любую возможность для того, чтобы нарушить мирную жизнь жителей Закарпатья. На кровавом счету бандеровцев были сотни загубленных жизней, не только советских активистов и им сочувствующих, но и простых крестьян и жителей небольших украинских городков и местечек. С особой жестокостью бандеровцы расправлялись с солдатами и командирами Советской Армии и сотрудниками милиции.
Бороться с бандами УПА было очень непросто, так как они пользовались поддержкой определенной части населения Закарпатья. Везде у них были свои глаза и уши, которые бдительно следили за всем, что предпринимали органы государственной безопасности. Никитин, раздумывая над результатами прошедшей ночью операции, все отчетливее понимал, что она не была тайной для действующих в районе Станислава бандеровских банд. Цель операции состояла в том, чтобы захватить одного из руководителей местных боевиков по фамилии Панасюк.
По полученным областным управлением МГБ данным он недавно вернулся в Закарпатье из-за границы. Откуда именно?.. Скорее всего, из американской зоны, оккупированной союзниками Германии. Было известно, что Панасюк еще в тысяча девятьсот тридцать девятом году был завербован немецкой военной разведкой «Абвер». Летом сорок первого года он в составе диверсионного батальона «Нахтигаль» принимал участие в расправе над интеллигенцией города Львова. Советские следственные органы разыскивали его как военного преступника.
Информация о Панасюке была получена неделю назад от одного из жителей Станислава – Якова Шабата. Шабат ездил навещать родственников в село Подлесье, которое находилось километрах в сорока к западу от города, и к своему великому изумлению, на базарной площади увидел Григория Панасюка. Тот спокойно разгуливал между торговцами, и, казалось, не обращал внимания, на проходившие мимо военные патрули. Панасюк был хорошо известен Шабату. В тысяча девятьсот сорок третьем году Панасюк участвовал в расстреле его родственников – дяди и старшего брата, обвиненных в помощи советским партизанам. Панасюк тогда возглавлял один из карательных фашистских отрядов, состоящий из украинских националистов.
Шабат тут же сообщил о Панасюке в военную комендатуру, но попытки задержать его на рынке ни к чему не привели. Видимо почувствовав опасность, тот скрылся. Расспросы местных жителей позволили установить, что Панасюк часто бывает на хуторе, принадлежавшем некоему Василию Стефанику, зажиточному крестьянину, в годы войны сотрудничавшему с немецкими оккупантами. За хутором было установлено наблюдение. Три дня назад, ночью на хуторе появился неизвестный человек, одетый в поношенный немецкий мундир с автоматом за плечом. Он о чем-то долго беседовал с владельцем хутора. Было принято решение его не задерживать.
На следующий день после визита незнакомца Стефаник стал покупать на базаре в большом количестве продукты… хлеб, сало, консервы, крупу и складывать их в один из своих многочисленных амбаров. Очевидно, его попросил об этом визитер. Не вызывало сомнение то, что в ближайшие дни продукты должны были забрать. Руководство областного управления МГБ приняло решение уничтожить обоз, который приедет за продуктами и, если в нем окажется Панасюк, попытаться захватить его. У хутора Стефаника была организована засада. Возглавил ее заместитель военного коменданта Станислава майор Никитин.
За дверью кабинета оперативного дежурного послышались шаги, затем дверь распахнулась, и в комнату вошел начальник областного управления МГБ генерал-майор Маслов. Это был высокий широкоплечий мужчина средних лет, немного грузноватый, но по выражению лица сохранивший юношеский задор и решительность. Китель генерала украшали два ордена Ленина и три ордена Боевого красного знамени. Никитин знал, что Маслов во время оккупации фашистами Украины возглавлял крупный партизанский отряд, который действовал на Черниговщине.
Маслов скинул шинель вошедшему вслед за ним адъютанту, поздоровался с Никитиным и сел в кресло дежурного. Пройдясь взглядом по карте, он поднял трубку телефона.
– Соедините меня с командиром шестьдесят второго полка полковником Машковым! – приказал он.
Дождавшись ответа, он продолжил.
– Приветствую, Василий Петрович, извини, что так рано тебя разбудил, но у нас чрезвычайные обстоятельства. Да-да… это касается засады у Подлесья…
Маслов склонился над картой.
– После боя боевики двинулись на юго-запад. Силами гарнизона Подлесья организовано их преследование. Хорошо бы отрезать боевикам пути отступления в сторону Колочаевского леса.
Выслушав ответ, Маслов положил трубку телефона на рычаг и жестом руки предложил Никитину сесть в кресло.
– Садись, Михаил Степанович, и расскажи-ка подробно о бое на хуторе.
Никитин сел в кресло, вытащил из планшета карту и расстелил ее на столе.
– Товарищ генерал-майор, в засаде участвовало два взвода первого батальона шестьдесят второго полка. – начал он свой доклад. – Всего около семидесяти человек. В районе хутора были выставлены дозоры, а основные силы расположились чуть поодаль в овраге. Планировалось, что, когда обоз боевиков приедет на хутор, часовые сообщат об этом. Хутор будет окружен и обоз будет уничтожен.
– Но что-то пошло не так?.. – вопросительно взглянув на Никитина, спросил Маслов.
Никитин нахмурился.
– К сожалению, да… – с досадой в голосе ответил он. – Никакого обоза не было. Вместо него на хуторе появилась группа боевиков в количестве приблизительно тридцати человек с двумя пулеметами. Видимо они знали о засаде, и знали о том, что основные наши силы находятся в овраге. Пулеметчики блокировали его…
Маслов удивленно покачал головой.
– И как же вы выбрались оттуда? – спросил он.
Никитин пожал плечами.
– Не буду скрывать, товарищ генерал-майор, нам повезло. Мимо проезжал на машине старший фельдшер шестьдесят второго полка. Вот он нас и выручил. Когда на хуторе начался бой, они вдвоем с водителем гранатами забросали пулеметчиков. Ну а дальше мы уже сами справились. Потери у боевиков: пятеро убитых и человек десять раненых. Про раненых информация приблизительная, так как их всех боевики унесли с собой.
– Хм… – Маслов, повернув голову, задумчиво посмотрел в окно. – Странно, что бандеровцы раненых не добили? – с удивлением произнес он. – Когда они убегают с поля боя, то с ними обычно не церемонятся.
– В том-то и дело, товарищ генерал-майор… – Никитин бросил выразительный взгляд на Маслова. – Раненых они почему-то взяли с собой?
– Странно… – Маслов в раздумье потер кончиками пальцев подбородок. – Очень странно… – повторил он.
– Может быть, среди них были те, кого добивать нельзя? – предположил Никитин.
– Может быть и так… – согласился с ним Маслов.
– Но тогда… – продолжил свою мысль Никитин. – Это можно использовать…
– Как? – поинтересовался Маслов.
– Для раненых потребуется медицинская помощь, – сказал Никитин. – Врачи у боевиков, скорее всего, есть, но вот медикаменты в таком количестве им достать будет очень трудно, особенно антибиотики. Они сейчас на вес золота.
– И они попробуют их достать у нас… – продолжил мысль Никитина Маслов. – Это для них единственная возможность.
– Пока я вас ждал, товарищ генерал-майор, кое-что придумал. – сказал Никитин и перешел на шепот, хотя в кабинете оперативного дежурного кроме него и генерала больше никого не было. – Предлагаю подставить боевикам нашего человека, который имеет возможность достать медикаменты. Они попросят его оказать им помощь, он согласится, и мы постараемся через него выйти на Панасюка. Москва требует взять его обязательно живым.
Маслов откинулся на спинку кресла и с минуту размышлял.
– Идея неплохая, – наконец, сказал он. – Очень неплохая. И кого ты предлагаешь задействовать в этой операции? У меня на примете такого человека нет.
Никитин уголками губ улыбнулся.
– У меня до сегодняшней ночи тоже не было, – ответил он. – Но теперь такой человек появился.
– И кто это?
– Старший фельдшер шестьдесят второго полка Родионов. Он заведует полковой аптекой.
Маслов бросил на Никитина удивленный взгляд.
– Ты думаешь, такой человек подойдет? – спросил он.
– Я думаю, что да, товарищ генерал-майор! – уверенно ответил Никитин. – Этой ночью я его видел в бою.
Маслов пожал плечами.
– Ладно, пусть будет Родионов. – согласился он. – Но учти, на твою ответственность.
Никитин положил перед собой чистый лист бумаги и взял в руки авторучку.
– Товарищ генерал-майор, предлагаю набросать план операции, – сказал он и, заметив согласный жест Маслова, продолжил. – Чтобы ускорить ее проведение, считаю целесообразным познакомить Родионова с кем-нибудь из родственников боевиков, проживающих в городе. По нашим сведениям, на Киевской улице в доме номер шесть живет младшая сестра Григория Панасюка – Оксана. Если ее брат вернулся, то, скорее всего, захочет навестить ее. Пусть в ближайшие дни Родионов встретится с Оксаной. Такое знакомство обязательно должно заинтересовать бандеровцев.
Колочаевский лес. 26 марта 1947 года…
– Дьявол вас побрал, клятые москали! – выругался низкорослый, коренастый мужчина с красным обветренным лицом, почти половину, которого занимали длинный висячие усы.
Он поправил на голове фуражку, украшенную выцветшим желтоватым трезубцем, и чтобы перевести дух прислонился к стволу, растущего около дороги, дерева. Мимо него, с трудом переставляя ноги в подтаявшем почерневшем снегу, стали проходить увешенные оружием люди в одинаковой темно-серой форме. Взглянув на них, мужчина, еще раз громко выругался и хриплым зычным голосом крикнул:
– Привал!
Вздох облегчения пронесся по колоне, из последних сил бредущей по, заваленной обледеневшими сугробами, лесной дороге.
– Четников ко мне! – приказал мужчина остановившемуся рядом с ним молодому веснушчатому парню в зеленоватой тужурке и немецкой суконной шапке.
– Слушаю, пан сотник! – вскинув ладонь к виску, ответил парень и, придерживая на груди немецкий автомат «Шмайсер», побежал вдоль колонны.
Спустя минуту, к мужчине подбежали трое и по очереди доложили о прибытии.
– Добре! – мужчина расстегнул две верхних пуговицы своего кителя и вытащил из-за пазухи сложенную гармошкой карту. – Надо решить, что делать дальше… – сказал он.
Развернув карту, мужчина углубился в ее изучение. По его лицу трудно было понять, какие мысли одолевают его. И это было не случайно…
Сотник украинской повстанческой армии Богдан Бутэйко не любил, когда кто-то раньше времени узнавал о принятых им решениях. Жизнь научила его быть скрытным и осторожным. Вот и сейчас, разглядывая желто-зеленый лист карты, он думал не столько о дальнейшем маршруте колоны, сколько о том, что ждет его в лагере повстанцев, и как отнесутся к тому, что произошло на хуторе Стефаника его командиры – куренной атаман Верещук и краевой Панасюк. Опасаться их недовольства у сотника были веские причины.
Задуманная руководством УПА операция обернулась полным провалом, и вместо победителей бойцы сотни возвращались в лагерь порядком потрепанные, недосчитавшись пятерых бойцов и, неся на носилках, восемь раненых. И самое главное не была достигнута цель операции – разгром наиболее боеспособных подразделений гарнизона Станислава, состоящего из полка внутренних войск МГБ. Зачем и кому это было нужно, Бутэйко не сказали, но он и сам начал догадываться, что краевое руководство УПА готовит какую-то крупную диверсию в городе или в его окрестностях.
Деятельность отрядов УПА резко активизировалась после прибытия в район Станислава Григория Панасюка и еще нескольких отлично подготовленных боевиков. В конце прошлого года они перешли границу с Румынией в районе Рахова и уже через несколько дней обосновались в одном из сел недалеко от города. Панасюк был родом из этих мест и поэтому очень хорошо знал, где и как можно укрыться. Через несколько дней Панасюк пригласил к себе краевое руководство УПА и предъявил им удостоверение, подписанное Степаном Бандерой, в котором говорилось, что он является его личным представителем. Панасюк в категоричной форме потребовал усиления борьбы с «москалями», утверждая при этом, что только так можно добиться расположения Великобритании и США и гарантировать с их стороны денежные субсидии украинскому освободительному движению. Бутэйко не присутствовал на совещании, но по рассказам очевидцев знал, что когда один из сотников в ответ на требование Панасюка заявил, что там за границей легко на эту тему рассуждать и, что в то время, как они здесь кровь проливают, вожди движения в Мюнхене решают свои финансовые проблемы, Панасюк разразился отборной руганью, и дело чуть было не дошло до драки.
Требование Панасюка энтузиазма у краевого руководства УПА не вызвало, так как оно прекрасно понимало, что усиление борьбы с местными органами советской власти неизбежно приведет с их стороны к ответным мерам. Они были готовы занять скорее выжидательную позицию, понимая, что Советская власть пришла на Западную Украину всерьез и надолго. Понимал это и Бутэйко и в душе ругал Панасюка самыми последними словами. Мысли сотника занимала судьба его семьи: жены Марии и двух дочерей, которые жили на хуторе недалеко от городка Раковец. Что с ними будет?
Бутэйко записался в УПА летом тысяча девятьсот сорок четвертого года. Во время войны он занимал должность помощника бургомистра Станислава и опасался, что после прихода Советской Армии, он и его семья будут репрессированы. Чины немецкой администрации постоянно пугали его этим, ссылаясь на информацию, якобы полученную ими с территории, освобожденной советскими войсками. Правда это или нет, Бутэйко не знал. Поэтому согласился стать сотником в формирующемся в Раковце подразделении УПА.
Три года, проведенные в лесах, без семьи, которую он не видел с тех пор, как покинул Раковец, заставили его о многом задуматься. Он видел, как после окончания войны началось восстановление всего, что было разрушено военным лихолетьем. Мирная жизнь хоть и постепенно, но налаживалась. В городках и селах вновь строились школы, больницы, жилые дома. Население Западной Украины начало забывать об ужасах войны, которая два раза огнем и железом прокатилась по ее землям.
Думая про все это, Бутэйко начинал приходить к мысли, от которой его иногда прошибал пот: «А может быть всё, что он делает, за что борется в рядах УПА не нужно украинскому народу?..» Ведь поддержка отрядов УПА среди населения за последнее время существенно ослабла. Приток добровольцев прекратился. Многие активные участники движения, надеясь на амнистию, вернулись в родные села и города. В лесных схронах остались лишь те, кто понимал, что пощады им не будет: военные преступники, дезертиры, уголовники, на руках которых была кровь мирного населения, женщин и детей. И каждый день, проведенный в отрядах УПА, уменьшал шансы для основной массы его бойцов начать новую мирную жизнь. Бутэйко боялся признаться даже самому себе в том, что он хоть сейчас готов бросить оружие и явиться с повинной в ближайшую военную комендатуру или отделение милиции. Его пугала лишь неизвестность. Как отнесутся к нему там… не рядовому бойцу, а сотнику, то есть командиру роты?
Оторвавшись от карты, Бутэйко тяжело вздохнул и, посмотрев на хмурые, осунувшиеся лица окружавших его четников – командиров взводов, показал рукой на юго-запад.
– Будем двигаться в том направлении. – сказал он. – Согласно карте, через пять километров мы выйдем к пойме реки. По ней идти легче. Под ногами будет лед.
Через минуту колона свернула с дороги и затерялась в непроходимых густых сосновых зарослях предгорья Карпат.
Станислав. 27 марта 1947 года…
Амбулатория двадцать шестого полка внутренних войск находилась на территории военного городка, на окраине Станислава. Небольшой розовый одноэтажный домик приткнулся к железной ограде, окружавшей городок. Десяток коек, инфекционный блок, склад на котором хранились медикаменты, и кабинет для приема посетителей размещались в трех небольших по размеру комнатах.
При амбулатории жил старший фельдшер полка и два санитара, находившиеся в его подчинении. Свет в окнах амбулатории не гас до позднего вечера. Иногда среди ночи он зажигался вновь и от амбулатории отъезжал потрепанный старенький «Додж». Это означало, что где-то произошло «ЧП» и кому-то срочно нужна медицинская помощь.
В обязанности старшего фельдшера входили не только первичный прием больных, но и их транспортировка в окружной госпиталь и оказание экстренной медицинской помощи в каком-нибудь далеком гарнизоне, если ее не могли оказать на месте. Старший фельдшер отвечал так же за полковую аптеку, и он по мере необходимости заказывал для нее медикаменты со склада дивизии, который находился во Львове.
Мартовское утро в амбулатории началось как обычно. После утреннего обхода лежачих больных старший фельдшер направился в комнату приема, у двери которой его уже ждали несколько человек. Присев за стол, он положил перед собой стетоскоп, часы и книгу приема посетителей и громко крикнул:
– Входите!
Дверь в комнату отворилась, но вместо посетителя в нее вошли два офицера с красными повязками на рукаве.
– Вы, Родионов Николай Степанович? – спросил один из них.
Старший фельдшер утвердительно кивнул.
– Мы – комендантский патруль. Проедемте с нами в городскую комендатуру! – строгим голосом предложил офицер.
На лице старшего фельдшера появилось растерянность и удивление.
– Зачем? – вставая из-за стола, спросил он.
– В комендатуре вам все объяснят, – последовал ответ.
– А кто будет вести прием? – снова спросил старший фельдшер.
– Об этом можете не беспокоиться. – ответил офицер. – Вас подменят. Мы уже обо всем договорились с начальником штаба полка.
Спустя десять минут черная «Эмка» с надписью – «Служебная» въезжала в ворота городской военной комендатуры. Старший фельдшер в сопровождении офицеров патруля поднялся на второй этаж и вошел в приемную коменданта города.
– Подождите! – остановил их адъютант коменданта.
Он встал из-за стола и, поправив на себе гимнастерку, вошел в кабинет своего начальника. Спустя минуту дверь приоткрылась, и адъютант громко сказал:
– Старший лейтенант Родионов, можете войти!
Повесив на вешалку шинель, Родионов так же, как и адъютант, поправил на себе ремень и гимнастерку и строевым шагом вошел в кабинет. На мгновение лучи яркого солнца, бьющие из окна, ослепили его, и он не сразу разглядел людей, находящихся в кабинете. Присмотревшись, он увидел за столом грузного генерал-майора с седыми бровями и тонким пробором на таких же седых волосах. Китель генерала украшали два ордена Ленина и еще несколько орденов, которые Родионов, волнуясь, не успел рассмотреть. Справа от генерала в придвинутом к столу кресле сидел майор, с которым он познакомился позавчера во время боя у хутора. Майор дружески улыбался ему и перелистывал лежащее на столе покрытое печатями учетное дело. Посмотрев направо, Родионов увидел, сидящего на большом кожаном диване незнакомого ему мужчину, который был одет в помятый темно-серый костюм и вышитую украинскую сорочку.
– Старший лейтенант Родионов по вашему приказанию прибыл! – встав по стойке «смирно», громко доложил Родионов, обращаясь к генерал-майору.
Тот сидел, откинувшись на спинку кресла и, постукивая кончиками пальцев по столу, внимательно смотрел на него. Спустя секунду генерал обменялся взглядами с майором и коротко сказал:
– Вольно! Присаживайтесь, товарищ старший лейтенант, – он указал Родионову на, стоящий перед столом, стул.
Родионов сел. Вытащив из ящика стола пачку папирос «Казбек», генерал закурил и, пододвинув пачку к Родионову, предложил:
– Закуривайте, разговор у нас будет долгим…
Размяв папиросу пальцами, Родионов закурил и, выпустив в сторону от стола струйку дыма, бросил на генерала вопросительный взгляд. Тот усмехнулся.
– Недоумеваете, зачем вас сюда вызвали? – спросил он.
– В общем-то да, товарищ генерал-майор… – пожав плечами, ответил Родионов. – В комендатуре я не частый гость. Если только шофер «доджа» что-то натворил? – он бросил встревоженный взгляд на майора.
Генерал успокоительно махнул рукой.
– Нет, ваш шофер службу нес исправно. – ответил он. – Мы вас вызвали по другому вопросу. И то задание, которое мы вам хотим поручить, не связано с вашими служебными обязанностями фельдшера полка.
Родионов потушил недокуренную папиросу в пепельнице и, с напряженным выражением лица, выпрямился на стуле.
– Я вас внимательно слушаю, товарищ генерал-майор. – сказал он.
Генерал и майор снова переглянулись.
– Разрешите, товарищ генерал, я объясню товарищу Родионову цель нашей встречи? – вступил в разговор майор. – И для начала представлю ему вас и меня…
Генерал согласно кивнул.
Это, – показав на генерала, продолжил майор. – Начальник областного управления Министерства государственной безопасности Украины генерал-майор Маслов.
– Извините, товарищ генерал-майор! – Родионов вскочил со стула и встал по стойке «смирно». – Я не знал кто вы.
– Садитесь! – махнул рукой Маслов.
– Ну а меня, вы товарищ Родионов, уже знаете, – продолжил майор. – Я заместитель военного коменданта города майор Никитин и отвечаю за обеспечение правопорядка в Станиславе и его окрестностях.
Родионов утвердительно кивнул.
– А теперь о деле, из-за которого вас сюда вызвали… – Никитин замолчал и положил перед Родионовым небольшое, листов в десять-пятнадцать, учетное дело в светло-зеленой картонной обложке. В верхнем правом углу обложки стоял ярко-красный штамп – «Совершенно секретно». – Посмотрите-ка это дело! – предложил он.
Родионов открыл дело и на первом листе увидел фотографию молодого красивого мужчины с широким, правильных черт, лицом и густыми вьющимися темными волосами.
«Григорий Ульянович Панасюк…» – прочитал он в графах анкеты. По мере того, как Родионов читал материалы дела, его лицо начало мрачнеть. Наконец, он оторвался от пожелтевших от времени страниц и спросил:
– Здесь написано, что Панасюк является одним из руководителей движения оуновцев в Станиславской области и повинен в гибели многих мирных жителей и военнослужащих Советской Армии?
– Да это правда, – ответил Никитин. – Он разыскивается как военный преступник, участвовавший в карательных операциях немецко-фашистских войск на территории Украины.
Родионов положил дело на стол.
– Я все внимательно прочитал, – сказал он. – Но не понимаю, какое отношение, это дело имеет ко мне?
– Прямое и непосредственное… – ответил Никитин и, увидев в глазах Родионова немой вопрос, пояснил. – Мы хотим, чтобы вы помогли нам арестовать Григория Панасюка.
– Я? Арестовать?.. – произнес ошеломленный Родионов, переводя растерянный взгляд с Никитина на Маслова и обратно.
– Да именно вы, товарищ старший лейтенант! – подтвердил слова Никитина Маслов. – Так сложилась ситуация, что через вас мы можем установить, где скрывается Панасюк.
– Но смогу ли я выполнить такое ответственное задание? – с сомнением в голосе спросил Родионов. – Я же фельдшер и никогда не участвовал в работе военной контрразведки. Плохо представляю, чем там надо заниматься.
– А вам и не придется заниматься контрразведывательной работой. – пояснил Никитин. – Для этих целей в операции будет участвовать капитан Терещенко. – Никитин кивнул на мужчину, сидящего на диване. – Он сотрудник областного управления МГБ и всю оперативную работу возьмет на себя.
– А в чем же будет заключаться моя задача? – спросил Родионов.
Маслов наклонился к нему поближе.
– В вашу задачу, товарищ старший лейтенант, – приглушив голос сказал он. – будет входить следующее… По нашим предположениям после боя у хутора, в котором вам довелось участвовать, у бандеровцев есть раненые. Человек десять. Причем такие, которых они будут обязательно лечить. Не зря они их по горам на себе несли. Значит, им понадобятся медикаменты. Причем в больших количествах. Достать их в городе у боевиков вряд ли получится. И вот за этими медикаментами они могут прийти к вам. Ведь вы заведуете полковой аптекой. Других воинских частей в городе нет.
– Понятно, товарищ генерал-майор… – покачивая головой, задумчиво произнес Родионов. – Значит, вы хотите использовать меня в качестве приманки. Бандеровцы придут ко мне. Попросят медикаменты. Я сообщу об этом вам, и вы их арестуете…
Маслов улыбнулся.
– Ну, арестовывать мы их сразу не будем. Установим за ними наблюдение. Нам нужны их связи. Необходимо установить тех, кто в городе связан с УПА. И самое главное, необходимо установить, где находится лагерь боевиков и где прячется Григорий Панасюк.
– Ясно, товарищ генерал-майор. – Родионов встал. – Я готов выполнить ваше задание, и сделаю все, чтобы вы во мне не разочаровались.
Маслов посмотрел на Никитина и, увидев, как тот чуть заметно кивнул головой, тоже встал.
– Ну что ж, старший лейтенант, – сказал он. – Будем считать, что договорились… – Маслов сделал паузу и из-под кустистых бровей окинул Родионова долгим пристальным взглядом. – Но хочу предупредить, что задание, которое мы вам поручаем, очень опасное, сопряженное со смертельным риском. Если бандеровцы заподозрят что-то неладное, они не перед чем не остановятся.
Родионов упрямо сжал губы.
– Я готов его выполнить, товарищ генерал-майор, – чуть повысив голос, сказал он. – Служу Советскому Союзу!
Предгорье Карпат. 28 марта 1947 года…
На отрогах Карпатских гор начиналась вторая послевоенная весна. Ослепительно белый снег, лежащий на горных склонах, потемнел, и на верхушках холмов появились первые проталины. Буро-зеленая трава, еще не согретая мартовским солнцем, серебрилась узорами инея. Погода в этом году выдалась ненастной, и стоило весеннему солнцу растопить где-то снежное покрывало, как тут же падающие с неба снежинки снова окрашивали землю в белый цвет.
Вторые сутки сотня боевиков во главе с Богданом Бутэйко взбиралась по крутой горной дороге, ведущей к перевалу Гребли. За ним в урочище Марыш находился лагерь куренного командира Верещука, в котором постоянно жили около тысячи бойцов украинской повстанческой армии. Иногда из лагеря небольшие отряды совершали набеги на окрестные села и местечки в поисках продовольствия. Местные крестьяне безропотно отдавали все, что у них требовали, так как хорошо знали, что боевики атамана Верещука скоры на расправу. Контролируя территорию вокруг базы, Верещук старался распространить свое влияние и на, окружающие ее районы, Станиславской области. В лагере работала типография, в которой печатались оуновские листовки и газета «Шлях Перемоги». Группы боевиков совершали рейды по районам, где работали органы Советской власти и жестоко расправлялись с их представителями. Не менее жестоко боевики УПА преследовали, как они заявляли «этнически чуждые элементы» – поляков, цыган и евреев…
Наряду с репрессиями, представители ОУН – организации украинских националистов – вели в селах и местечках оголтелую пропаганду, призывая к построению «истинно» украинского государства. Определенную поддержку их идеи находили у зажиточных слоев населения: мелких торговцев, хуторян, отдельных представителей украинской интеллигенции. Но в целом уставшее от войны, обнищавшее население Западной Украины хотело одного – мира…
Богдан Бутэйко шел во главе колоны, то и дело останавливаясь и сверяясь с картой и компасом. Дорога была ему хорошо знакома. За последние два года ему не раз приходилось по ней пробираться в урочище Марыш. Но сейчас из-за того, что его бойцы несли на носилках восемь раненых, пришлось изменить маршрут и выбирать более пологие и не заметенные снегом участки горной тропы. Раненые вызывали у Бутэйко серьезные опасения не только потому, что могли не выдержать трудностей пути, но и потому, что среди них было трое сослуживцев Григория Панасюка, и в том числе его двоюродный брат. Как назло, они больше всего пострадали в бою у хутора Стефаника. Двое получили ранения в живот, а у брата Панасюка пулей было перебито колено. Реакцию Панасюка на это известие нетрудно было представить. При мысли об этом Бутэйко непроизвольно поежился. В курене Панасюк установил жесточайшую дисциплину, и попасть к нему в немилость означало для провинившегося верную смерть.
Тяжело переставляя ноги в рыхлом подтаявшем снегу, Бутэйко взмахом руки подозвал к себе своего адъютанта – юркого двадцатилетнего парубка с голубыми как у дивчины глазами и непокорными вихрами соломенно-желтых волос. Адъютанта звали Андрий Лящук. Бутэйко вместе с его покойным отцом, погибшим при налете немецкой авиации на Станислав в июне сорок первого года, служил в конторе железнодорожной станции.
Вот что, Андрий, – сказал ему Бутэйко, когда адъютант остановился рядом. – Позови-ка сюда «Лешего». Только без шума.
– Слушаюсь! – адъютант повернулся и рысцой побежал вдоль колонны.
«Лешим» в сотне звали референта службы безопасности Назара Дзюбу. Сейчас он шел вместе с арьергардом, прикрывая отступление отряда. Вскоре «Леший», запыхавшись, подбежал к Бутэйко. Дзюба и в правду смахивал на лешего. Заросшее косматой бородой лицо, крючковатый нос и маленькие, постоянно бегающие по лицу собеседника, глаза делали его похожим на разбойника с большой дороги. Зная скверный характер и жестокость Дзюбы, в сотне его не любили и побаивались.
– Что случилось, пан сотник? – с тревогой спросил «Леший» у Бутэйко.
Тот взял его под руку и отвел в сторону от тропы.
– Хочу с тобой поговорить кое о чём, пока мы в лагерь не пришли.
Глаза «Лешего» настороженно забегали по лицу сотника. Тот выдержал его взгляд и, вытащив из кармана вырезанную из дуба трубку, набил ее табаком.
– Ну и о чем же говорить будем? – хрипловатым голосом спросил «Леший».
Бутэйко не спеша раскурил трубку и, глядя на проходивших мимо бойцов сотни, спросил:
– Как будем объяснять Верещуку и Панасюку провал операции?
Глаза «Лешего» остановились в одной точке, и на его лице появилось выражение, которое должно было означать глубокие раздумья. Бутэйко продолжил.
– Панасюк со всех спросит. И с меня, и с тебя…
– С меня вряд ли… – ответил «Леший» после секундной паузы. – Это дело чисто военное. Служба безпеки к нему отношения не имеет.
– Ну, да! – усмехнулся Бутэйко и выпустил изо рта большой клуб дыма. – А, по моему мнению, имеет. Я считаю, что «москали» знали о наших задумках. Иначе, как объяснить, что они подкрепление на «Додже» в наш тыл выслали.
Лицо «Лешего» налилось кровью.
– Так ты сотник, считаешь, что я москальского стукача проглядел!
Бутэйко снова выпустил изо рта клуб дыма.
– А может и так пан референт…
– Ах ты! – руки «Лешего» затряслись, и он потянулся ими к Бутэйко.
Бутэйко скинул с плеча автомат «ППШ» и передернул затвор.
– Легче, пан референт, легче… а то не ровен час…
Лицо «Лешего» побледнело, и он опустил руки.
– Успокойся «Леший», – продолжил примирительно Бутэйко, возвращая автомат на место. – Мы с тобой в одной упряжке. Так что и отвечать вместе будем.
– Что ты предлагаешь? – помедлив, спросил «Леший».
– А что тут предлагать… – почесав пальцами густую щетину на подбородке, тихо сказал Бутэйко. – Почему москальский стукач обязательно в нашей сотне мог оказаться? А в других?
– Хм… – «Леший» пожал плечами. – Может ты и прав сотник. Если он у нас, то зачем же ему под пули подставляться вместе с сотней.
– И я про это говорю, – дружески хлопнув «Лешего» по спине, сказал Бутэйко. – В лагере народу много. Пусть служба безпеки среди них ворога ищет. Главное нам сами уцелеть.
Ближе к вечеру колонна достигла урочища Марыш. Навстречу Бутэйко из еловых зарослей вышел дозорный и, вскинув правую руку, негромко крикнул:
– Слава Украине!
– Героям слава! – переведя дух, ответил Бутэйко.
– А вас уже заждались, пан сотник, – сказал дозорный.
– Раненых много… На себе несли. – ответил Бутэйко.
– Во как? – удивился дозорный, проводив взглядом носилки с ранеными. – И куда их теперь?
– А я почем знаю, – недовольно буркнул Бутэйко. – Пусть начальство решает.
Станислав. 30 марта 1947 года…
Городская привокзальная площадь всегда славилась своими ярмарками. До войны и во время немецкой оккупации по воскресеньям здесь собиралась многотысячная толпа горожан и, приехавших из окрестных сел и хуторов, сельских жителей. С раннего утра и до позднего вечера на площади шла бойкая торговля. Стучали молотки сапожников. Блеял пригнанный на продажу скот. После освобождения Станислава советскими войсками традиция сохранилась, собирая на площади перед серо-зеленым зданием вокзала чуть ли не половину жителей города. Вот и сегодня в воскресенье площадь была заполнена празднично одетыми людьми.
Старший лейтенант Родионов поправил на голове фуражку и, придав лицу озабоченное выражение, направился к небольшому ларьку, на котором большими витиеватыми буквами было написано – «Аптека». Рядом с ларьком стояло несколько телег, с которых местные знахари продавали различные настойки и целебные травы. Вокруг них толпилось много покупателей. У одной из телег Родионов заметил высокую статную украинку, одетую в пеструю домотканую юбку и новенький кожушок. Длинные черные волосы девушки были кольцами уложены вокруг головы. Сердце Родионова тревожно забилось. По показанным ему в областном управлении МГБ фотографиям, он узнал в девушке Оксану Панасюк. Стараясь сохранять спокойствие и невозмутимость, Родионов не спеша обошел стоящие у ларька повозки и остановился рядом с ней.
– Извините! – обратился он к торговке, закутанной в шерстяной платок и поношенную бекешу. – Нет ли у вас дубовой коры или ромашки? Говорят, это хорошее средство при болях в горле.
Торговка растерянно замотала головой и ответила на каком-то странном польско-украинском диалекте. Не поняв из ее речи ни слова, Родионов попытался объяснить ей то, что хочет купить, на латыни. Но его попытка так же не увенчалась успехом.
Стоящая рядом с ним девушка с любопытством взглянула на него. Родионов заметил, как ее глаза скользнули по его шинели, погонам, задержались на какое-то время на эмблемах с чашами и змеей. Затем девушка на секунду задумалась и вдруг, улыбнувшись Родионову, произнесла.
– Она говорит только по-польски, пан офицер. Если хотите, я ей переведу вашу просьбу?
Родионов бросил благодарный взгляд на девушку.
– Переведите, пожалуйста…
Девушка сказала торговке несколько польских слов. Та с досадой хлопнула себя по лбу ладонью и протянула Родионову два небольших пакетика. Тот отрицательно покачал головой.
– Этого мне мало. Пусть дает все, что у нее есть. – попросил он.
Девушка снова перевела его слова.
Торговка соскочила с телеги и стала рыться в, наваленных на ней, ящиках. Вскоре она поставила на булыжную мостовую доверху набитый большой пятикилограммовый мешок.
Вот, это мне подойдет! – обрадовался Родионов, отсчитывая торговке деньги.
– А зачем вам столько? – поинтересовалась у него девушка.
– Так у меня вон сколько больных! – воскликнул Родионов. – Целый полк. Сейчас весна. Многие ангиной болеют.
Глаза девушки загорелись откровенным интересом.
– Так вы, пан офицер, в полку, что в городе квартирует, служите? – спросила она.
– Да служу, – ответил Родионов, перевязывая мешок веревкой.
– А кем, если это не военная тайна? – снова спросила девушка.
Родионов усмехнулся.
– Военной тайны здесь никакой нет. Я старший фельдшер полка.
– Так вот оно в чем дело… – улыбнулась девушка. – А то я не могла понять, что за эмблемы у вас. – она ткнула пальцем в петлицы на шинели Родионова.
Это, эмблемы медицинской службы. – пояснил Родионов и в свою очередь спросил. – А вы что здесь ищете?
Девушка замялась и бросила на Родионова настороженный взгляд.
– Да, так, – уклончиво ответила она. – У меня дальняя родственница приболела, и попросила лекарство ей прислать.
– А чем она больна? – спросил Родионов, поднимая мешок с мостовой.
– Ногу вилами пропорола…
– О!.. Это дело серьезное! Пусть ее лучше врач осмотрит, – посоветовал Родионов. – Он и лекарство нужное выпишет.
Девушка грустно вздохнула.
– Так она в горах живет. Откуда ж там врачу взяться.
Родионов на секунду задумался, потом взглянул на девушку и, увидев в ее глаза немую просьбу, предложил:
– Пусть ваша родственница подробно свои симптомы опишет. Я попробую сам ей помочь. Если не смогу, у нашего полкового врача спрошу. Он в ранениях и травмах хорошо разбирается.
Девушка радостно взмахнула руками.
– Ой… большое спасибо вам, пан офицер! – воскликнула она. – Я ей сегодня же письмо напишу. Как вас можно найти?
Родионов, задумавшись, поднял глаза вверх.
– Я на следующей неделе в среду опять сюда приду. Можем где-нибудь встретиться. Здесь, у ларька, например…
Девушка радостно заулыбалась.
– Очень хорошо, – сказала она. – А в каком часу?
– Давайте в полдень… – предложил Родионов.
Девушка согласно кивнула и, махнув Родионову на прощание рукой, сквозь толпу направилась к зданию железнодорожного вокзала. Родионов закинул мешок с дубовой корой на плечо. Какое-то время он стоял на месте, а когда мимо него вслед за девушкой прошел одетый в рваное пальто и кепку капитан Терещенко, не спеша направился к военному городку.
Урочище Марыш. 31 марта 1947 года…
Богдан Бутэйко закрыл глаза и, пытаясь заснуть, повернулся к, обитой прогнившими досками, стене землянки. Было глубоко за полночь. В тесном, набитом до отказа схроне стоял тяжелый, кисловатый запах давно немытых тел, оружейного масла и самогона. Схрон находился у подножия горы в низине около замерзшего ручья и поэтому с потолка и стен на спящих на полу людей падали крупные капли таявшего на крыше снега. Раньше до вылазки к хутору Стефаника, Бутэйко любил засыпать под перестук капель воды. Они напоминали ему о приближении весны. Когда после зимних морозов природа просыпается и кажется, что вместе с природой и человек может начать новую лишенную прежних ошибок и невзгод жизнь.
Но в эту ночь, как и в четыре предыдущие, сон не приходил к Бутэйко и он, ворочаясь на тесной койке, не переставал думать о том, что ждет его впереди. Как он и предполагал, узнав о результатах боя у хутора, командир куреня и Панасюк пришли в ярость, обвиняя в неудаче командира сотни. На длинном ночном совещании Бутэйко доказывал, что его вины в произошедшем нет, так как «москали» наверняка знали о плане операции и организовали в тылу его сотни засаду. И когда, согласно разработанному Панасюком плану, пулеметчики заблокировали выход «москалям» из оврага, а гранатометчики готовились забросать его гранатами, вдруг кто-то заставил пулеметы замолчать, и бойцы сотни сами оказались под перекрестным огнем. Именно этим Бутэйко и объяснял понесенные потери и то, что поставленная перед ним задача, не была выполнена.
Сказанное им пришлось явно не по вкусу представителю службы безпеки куреня, и он все совещание с ненавистью сверлил сотника налитыми кровью глазами. Особенно он разозлился, когда вызванный на совещание «Леший», подтвердил слова Бутэйко и сказал, что, по его мнению, москальский стукач затаился не в их сотне, а в какой-то другой. Слова «Лешего» на какое-то время остудили гнев Панасюка, и он потребовал у службы безопасности разобраться в том, что произошло на хуторе. Теперь представители безпеки вызывали в свою землянку членов сотни, участвовавших в том бою, и по долгу с ними о чем-то беседовали.
Бутэйко тяжело вздохнул и перевернулся на другой бок. Гнетущие мысли продолжали занимать его голову, но усталость и нервное напряжение начинали брать свое и глаза сотника стали понемногу закрываться.
– Пан сотник! Пан сотник! – вдруг раздалось над его ухом.
Бутэйко открыл глаза и, приподняв голову, попытался разглядеть в темноте зовущего его человека. В дрожащих отблесках, горящей в углу свечи, он увидел лицо своего адъютанта – Андрия Лящука…
– Тебе чего? – недовольно спросил его Бутэйко.
– Вас к себе пан Панасюк требует! – испуганным голосом сказал адъютант. – Причем срочно…
Бутэйко про себя выругался, с трудом встал с нар и стал торопливо натягивать сапоги. Взяв в углу автомат, он вместе с адъютантом по узкой деревянной лестнице выбрался из схрона.
Командирская землянка, в которой жил Панасюк, находилась в самом центре лагеря между двух сосен, укрывавших вход в нее своими большими густыми ветвями. Бутэйко и адъютант спустились почти на три метра под землю и оказались в небольшой комнате, устланной свежим еловым лапником. Посредине комнаты за столом в одиночестве сидел Панасюк. Увидев вошедшего Бутэйко, он угрюмо кивнул ему на, стоящую у стены, деревянную скамью.
– Сидай, пан сотник! – сказал Панасюк. – А адъютант твой пусть за дверью подождет.
Когда Панасюк и Бутэйко остались в комнате одни, тот, сцепив большие жилистые руки перед собой, сказал:
– Слухай мене внимательно, пан сотник…
Панасюк сделал паузу, и его глаза словно иглы впились в лицо Бутэйко.
– Сегодня ночью померли два моих товарища, а у брата может гангрена начаться… – продолжил он свою речь.
Бутэйко хотел что-то сказать, но Панасюк остановил его взмахом руки.
– Я знаю, что ты мне хочешь сказать, – процедил он сквозь зубы. – Может то и правда, что в их смерти виноват москальский соглядай. Вот только служба безпеки в этом сильно сомневается. Она с твоими хлопцами погутарила и многие из них считают, что, то не засада была у хутора, а случайные люди мимо проезжали. А ты этого не предусмотрел. Они и номер той машины запомнили.
На лбу у Бутэйко от волнения выступили капли пота.
– Так что твоя жизнь теперь на волоске висит, – с угрозой в голосе произнес Панасюк. – Если выяснится, что это твоя промашка, тебе не жить. И никакие прежние заслуги тебе не помогут.
Панасюк умолк, и они с Бутэйко долго смотрели друг другу в глаза. Наконец Панасюк отвернулся и, почти не раскрывая рта, сказал:
– Врач говорит, если брату не начать антисептики колоть, он умрет. В аптеке или на рынке их не достать. Но сейчас из города связной пришел и сказал, что моя сестра Ксана с каким-то «москалем» дружбу свела. Она считает, что у него это лекарство наверняка есть. Посему вместе со связным в город и ты пойдешь. Возьми с собой адъютанта и «Лешего». И без этих чертовых антисептиков обратно не возвращайтесь. Ты моего брата под пули подставил, тебе за него и жизнью рисковать. Если брата спасешь, прощу тебя. А теперь можешь идти.
– Будет сделано, пан Панасюк… – вставая со скамьи, подавленно ответил Бутэйко.
Станислав. 31 марта 1947 года…
Поздним вечером в кабинете генерала Маслова собрались трое: сам Маслов, майор Никитин и капитан Терещенко. Приказав адъютанту ни с кем, его не соединять, Маслов закурил папиросу и, пригласив к висящей на стене карте, капитана Терещенко, спросил его:
– Докладывайте, капитан. Как продвигается операция?
Майор Никитин встал рядом с Терещенко и вместе с Масловым приготовился его слушать.
– Товарищ генерал-майор, согласно разработанному нами плану, – начал Терещенко свой доклад. – Вчера старший лейтенант Родионов на привокзальном базаре познакомился с Оксаной Панасюк, после чего за ней было установлено наружное наблюдение…
Маслов жестом руки прервал Терещенко и обратился к Никитину.
– Как успехи у Машкова? – спросил он.
Никитин нахмурился.
– Командир шестьдесят второго полка полковник Машков докладывает, что попытка догнать бандеровцев после боя у хутора не увенчалась успехом. Их колону преследовали двое суток. Район преследования был оцеплен. Но они свернули в предгорье Карпат и там их следы затерялись.
– Почему? – с досадой спросил Маслов. – Не хватило людей?
– Нет, товарищ генерал-майор, людей было достаточно, но начался сильный снегопад, а собаки в такую погоду работать не могут. – пояснил Никитин.
– Где был потерян след?
– Здесь, – Никитин отметил на карте точку вблизи перевала Гребли.
– Как только улучшится погода, подключите к поискам авиацию. Пусть осмотрят этот район, – приказал Маслов и, повернувшись к Терещенко, добавил. – Продолжайте, капитан!
Терещенко откашлялся и, взяв в руки указку, подошел к карте.
– Как я уже говорил, – сказал он. – После знакомства Родионова с Оксаной Панасюк за ней было установлено наблюдение. С базарной площади Панасюк отправилась в Криховцы. Это западная окраина города. Здесь в доме номер пятьдесят семь она встретилась с каким-то мужчиной. Поговорила с ним минут пять. После чего вернулась домой на Киевскую улицу. По сообщениям наблюдателей девушка была сильно взволнована.
Маслов и Никитин с все возрастающим интересом слушали доклад Терещенко.
– За неизвестным мужчиной было так же установлено наблюдение, – продолжил Терещенко. – Согласно информации, полученной от соседей, это… Гнатюк Богдан Викторович. Тысяча девятьсот двенадцатого года рождения. Уроженец Станислава. Во время оккупации служил в городской полиции. После освобождения города отсидел год в колонии строгого режима в Воркуте. Был выпущен по болезни. У него туберкулез…
– Что показало наблюдение за Гнатюком? – спросил Маслов.
– После встречи с Панасюк он сказал соседям, что хочет в окрестных селах обменять мыло на самогон. Взял у них повозку с лошадью и выехал из города. Вот его дальнейший маршрут…
Капитан Терещенко стал указкой водить по карте.
– Делятин, Яремче, Яблоница, Микулин… Здесь, к сожалению, наблюдатели его потеряли.
– Тоже потеряли, – удрученно констатировал Маслов.
– И снова у перевала Гребли, – заметил Никитин. – Я думаю это неслучайно!
Маслов какое-то время размышлял, затем взял синий карандаш, и обвел им на карте круг вокруг перевала Гребли.
– То есть ты, майор, считаешь, что базу боевиков искать надо в этом районе? – спросил он Никитина.
Никитин утвердительно кивнул.
– Да, товарищ генерал… – ответил он.
– Товарищ генерал, разрешите? – попросил Маслов Терещенко.
– Говорите, капитан! – разрешил тот.
– Мы опросили торговок на рынке и выяснили, что Оксана Панасюк интересовалась у них обезболивающими и противовоспалительными препаратами, которые обычно применяют при ранениях. И Родионову она сказала, что ищет лекарство для своей родственницы, которая повредила вилами ногу. – сообщил Терещенко.
Вот, как! – усмехнулся Маслов. – Ну, тогда все становится на свои места. Наверняка, ее интерес к этим препаратам связан с ранеными у хутора бандеровцами.
Маслов стал неторопливо прохаживаться по кабинету.
– Давайте подведем итоги… – сказал он, спустя некоторое время. – Во-первых, есть предполагаемый район, в котором может находиться база боевиков. Во-вторых, есть веские доказательства того, что Оксана Панасюк и Богдан Гнатюк связаны с бандеровским подпольем в Станиславе. Причем Гнатюк является связным между подпольем и отрядами боевиков в горах. В-третьих, боевикам срочно нужны медикаменты для лечения раненых. В-четвертых, скорее всего, они постараются их достать через старшего лейтенанта Родионова…
Маслов остановился у стола и взял трубку телефона.
– Дайте мне Москву! – сказал он в нее.
Через некоторое время из трубки донеслось.
– Товарищ генерал, Москва на проводе…
Маслов прижал трубку плотнее к уху.
– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! Получена информация о возможном месте нахождения базы боевиков. Это район перевала Гребли. Силами только одного полка внутренних войск, расквартированного в Станиславе, это район прочесать трудно. Прошу вашего согласия на привлечение к операции всех подразделений третьей дивизии.
Выслушав ответ, Маслов удовлетворенно взглянул на Никитина.
– Слушаюсь, товарищ генерал-полковник! Буду информировать вас о ходе операции. До свидания! – закончил он разговор и положил трубку на рычаги телефонного аппарата.
– Министр дал добро! – сказал Маслов Никитину. – Вчера в Кремле было совещание по Западной Украине, на котором было принято решение в кратчайшие сроки наладить здесь мирную жизнь. С бандеровцами необходимо покончить. Кто сдастся добровольно, будет амнистирован. А того, кто оружие не сложит, ничто не спасет. И министр напомнил, что Григория Панасюка мы обязаны взять живым. Он входит в ближайшее окружение Степана Бандеры, и им очень интересуются люди из разведки.
– Взять живым… – озабоченно повторил Никитин. – Непростая задача!
– Да, задача очень непростая, – согласился с ним Маслов. – Если Панасюк находится в лагере боевиков, то, скорее всего, он ускользнет от нас, даже если лагерь будет окружен подразделениями внутренних войск. Он родился в Закарпатье, и прекрасно знает все горные тропы.
– Хорошо бы его из лагеря выманить… – предложил Никитин.
Маслов с сомнением покачал головой.
– Вряд ли это получиться. Без крайней нужды Панасюк рисковать не будет.
– А если попробовать это сделать через Родионова? – предложил вдруг капитан Терещенко. – Извините, товарищ генерал, что прерываю вас!
– Ну-ка, ну-ка… – Маслов знаком дал понять капитану, чтобы тот продолжал.
Терещенко подошел к Маслову и Никитину.
– Со слов Родионова я понял, что Оксана Панасюк очень обрадовалась тому, что тот согласился помочь ее родственнице. Значит, она ей не безразлична… – сказал он. – Если предположить, что Оксана Панасюк хлопочет не о родственнице, а о раненом боевике, то получается, он тоже ей не безразличен. А возможно и не только ей, но и ее брату Григорию. Не будет же она без крайней необходимости искать на базаре дефицитные медикаменты.
– Хм… – Маслов в задумчивости прошелся по кабинету. – А что, интересная мысль! Возможно, вы капитан и правы… Не станет же родная сестра одного из руководителей отрядов УПА хлопотать о рядовом боевике?
– Я как раз это и имел в виду, – подтвердил Терещенко.
– И что вы конкретно предлагаете? – спросил его Маслов.
– Надо сделать так, чтобы на встречу с Родионовым пришел сам Панасюк.
Маслов снова прошелся по кабинету.
– Сам он вряд ли придет… – засомневался Никитин. – Но для нас главное выманить его из лагеря.
После долгого раздумья Маслов сказал.
– У меня есть следующее предложение… Пусть Родионов попросит за медикаменты деньги. Причем большие. Из допросов пленных боевиков нам стало известно, что посланники Степана Бандеры обычно приезжают в Закарпатье не с пустыми руками. Но местных руководителей УПА к деньгам близко не подпускают. Знают, что они не чисты на руку. Я думаю, Григорий Панасюк не исключение. И если возникнет необходимость доставить в Станислав крупную сумму денег, то это он, скорее всего, сделает сам. Нам же необходимо взять под круглосуточное наблюдение Оксану Панасюк и Богдана Гнатюка. Приехав в город, Григорий Панасюк наверняка остановится у кого-то из них.
Часть вторая. Трембита звучит на рассвете
Предгорье Карпат. 1 апреля 1947 года…
Путь в Станислав оказался неблизким. Сотник Богдан Бутэйко, «Леший» и адъютант сотника Андрий Лящук всю ночь осторожно пробирались по заметенным снегом склонам северных отрогов Карпатских гор. К утру они спустились в долину, по которой протекала река Латорица. Здесь уже вовсю царствовала весна. Разогретая утренним солнцем земля курилась легким дымком. Сквозь ржавые листья и изумрудно-зеленый мох пробивались синие созвездия фиалок и жемчужные гроздья ландыша. Над пахучими цветами волчьего лыка деловито гудела армия лесных пчел, собирающая первый ранний мед.
Через глухой, нехоженый лес, заваленный отжившими свой век деревьями и устланный толстым слоем хвои и листьев, Бутэйко, Лящук и «Леший» спустились к реке в том месте, где узкое ущелье было наполовину завалено камнями, и там перешли реку, почти не замочив ног. По верхнему левому краю ущелья вилась зимняя тропа, проложенная лесорубами и охотниками. Тропа уходила от ущелья под прямым углом, взбиралась на крутой склон горы и потом напрямик спускалась к шоссе, ведущему в Станислав.
Добравшись до шоссе, все трое спрятались в густом кусте орешника и стали ждать попутной машины, идущей в город. Они выбрали место на крутом повороте дороги, где шофер, чтобы не свалиться в пропасть или не врезаться в скалу, должен был максимально снизить скорость. Воспользовавшись этим, можно было запрыгнуть в машину так, что водитель ничего не заметит.
Ждать пришлось долго… Вначале по шоссе проехали две легковые «Эмки». Затем осторожно проследовал грузовик, вместивший в кузове целую скирду сена. Протарахтели по щебенке железными шипами две гуцульские повозки. Промелькнул рейсовый автобус. Потом чуть ли не в течение целого часа шоссе было пустынным. Стало смеркаться. По каменистым берегам реки пополз густой молочно-белый туман.
Наконец, на бурлящие воды реки стал медленно наплывать свет автомобильных фар. Машина подошла к повороту и медленно, на самой малой скорости, обогнула прибрежную скалу. Кузов грузовика был наращен на три доски, и в нем стояли, понуро свесив крупные рогатые головы, рослые быки. Перед ними лежал ворох сена. Пропустив мимо себя кабину, в которой сидели шофер и женщина, закутанная шалью, Бутэйко выскочил на дорогу, схватился за борт грузовика и, оттолкнувшись, с трудом перенес свое тело в кузов. Вслед за ним в грузовик запрыгнули «Леший» и Лящук. Они ползком проползли в переднюю часть кузова и зарылись в сено.
– Повезло нам! – чуть слышно шепнул Бутэйко, устраиваясь поудобнее.
Грузовик проходил все новые и новые населенные пункты. В одном месте, перед шлагбаумом с, прикрепленным к нему красным фонариком, машина остановилась.
– Комендантский патруль. Предъявите документы! – послышался строгий голос.
– Пожалуйста, – отозвался шофер.
– Откуда и куда следуете?
– Из Раховского района. В Станислав.
– А в кузове, что у вас?
– Быки и сено, товарищ сержант…
Солдат в фуражке с синим околышем осветил фонарем кузов и, вернувшись к кабине, сказал:
– Проезжайте!
Заскрежетали шестеренки в коробке передач, переступили с ноги на ногу потерявшие равновесие быки, и машина прошла под красным фонариком шлагбаума. Бутэйко, «Леший» и Лящук облегченно вздохнули.
Уже в полночь грузовик въехал в город. Когда мимо проплыло величественное здание городского театра, Бутэйко шепнул:
– Пора!
Он осторожно пополз в заднюю часть кузова. Чуть приподнявшись, он осмотрел узкую улицу, освещенную фарами машины. На ней никого не было. Перемахнув через борт грузовика, он, «Леший» и Лящук спрыгнули на мостовую.
– Эй, браток, на спички не богат? – послышался вдруг из темноты чей-то голос.
Бутэйко непроизвольно вздрогнул. Человек в черной замасленной одежде, с железным сундучком в руках и папиросой в зубах приближался к нему. При лунном свете хорошо было видно его лицо – бледное, скуластое, с огромным лбом, черными усиками и блестящими глазами.
Бутэйко, «Леший» и Лящук растерянно переглянулись. Бутэйко вытащил из кармана подрагивающей рукой коробок спичек и протянул его прохожему. Тот не спеша закурил, буркнул что-то в знак благодарности и снова исчез в темноте, освещая свой путь малиновым огоньком папиросы. «Леший», не сдержавшись, тихо выругался, посылая клятых «москалей» в адское пекло.
– Наверное, из депо идет? – предположил Лящук, глядя вслед ночному прохожему.
– Ну и куда мы теперь? – спросил у Бутэйко «Леший». – Я в Станиславе первый раз.
– Пойдем к сестре Панасюка. – ответил Бутэйко. – Она тут недалече живет, на Киевской улице…
– Тогда веди нас. – проворчал «Леший». – Только смотри, не заведи куда-нибудь. А то я не посмотрю, что ты сотник. Вмиг порешу, – он вытащил из кармана бекеши рукоятку финского ножа.
Скользнув по ней хмурым взглядом, Бутэйко сплюнул себе под ноги и холодно ответил:
– Ладно тебе собачиться «Леший». Одно дело делаем. Главное, на военный патруль не нарваться. Тогда точно хана.
Станислав. 2 апреля 1947 года…
Среда второго апреля выдалась дождливой. Небо над городом затянули темно-свинцовые тучи, из которых на черепичные крыши домов и булыжные мостовые заморосил мелкий не по-весеннему холодный дождь. Ближе к полдню дождь немного затих. Подул ветер, разгоняя тучи и разбрызгивая капли дождя по стенам домов и заборам.
Богдан Бутэйко смахнул с большой стеклянной кружки пивную пену и с наслаждением вдохнул в себя удушливо-приторный запах, стоящий в маленьком зале привокзального ресторана. После трех лет проведенных в горах в землянке он почти забыл его, хотя раньше до службы в УПА любил проводить за ресторанным столиком свободное время. Прихлебывая пиво, он из-под нахмуренных бровей с любопытством рассматривал окружавших его людей. Они смеялись и шутили словно, не замечая, что где-то еще льется кровь.
«Да, жизнь берет свое… – тяжело вздохнув, подумал Бутэйко. – Всем надоела эта чертова война. Вот уже два года как Германия капитулировала, а здесь в Закарпатье все еще тлеют угли уже давно потухшего пожара». Сердце Бутэйко кольнули одновременно и зависть, и злоба. Он исподлобья взглянул на сидевшего рядом с ним «Лешего». «Черт бы побрал этих фанатиков… немецких, украинских… – подумал он, рассматривая его бородатое, угрюмое лицо. – Кругом у них враги. Послушать их, так со всем миром надо воевать…» Бутэйко перевел глаза на Андрия Лящука. Тот сидел у края стола и растерянно озирался вокруг. Сердце Бутэйко тронула жалость. «Пропадет парень ни за что. – подумал он. – Сколько ему? Двадцать… А, что он видел в жизни? Кровь, трупы, смерть…» Бутэйко замотал головой, словно стараясь отогнать, одолевающие его мысли.
Вот вы где! – послышалось за его спиной.
Бутэйко повернул голову. Раскрасневшаяся Оксана подходила к столику, теребя в руках свой цветастый платок.
– Ну что? – нетерпеливо спросил ее «Леший». – Что «москаль» сказал?
– Да погодь ты… – Оксана присела за стол, тяжело перевела дух. – Погодь ты… – раздраженно повторила она.
В зале ресторана стоял многоголосый, громкий говор и их слова словно тонули в нем. С минуту Оксана молчала и затем понуро произнесла.
– Гроши вин хочет за лекарство.
– А скольки? – спросил «Леший».
– Богато… – ответила Оксана. – Пятьдесят тысяч рублей.
– Скольки? – удивленно переспросил «Леший». – А где же мы столько возьмем?
Над столом повисло молчание.
– Совсем «москали» зарвались! – зло прервал его «Леший». – Видать той офицер с жизнью расстаться хочет!
– Да погодь ты! – перебила «Лешего» Оксана. – Вин говорит. Те антибиотики надо с полкового складу брать. А они на строгом учете. А списать их может только начальник санитарной части полка. Вроде как на раненых их израсходуют. Для него он гроши и просит…
– Ха! – лицо «Лешего» расплылось в злорадной ухмылке. – Все они «москали» злодии! Все до одного…
– Ты на этого лешего, внимания не обращай, – вступил в разговор Бутэйко. – Он у нас особенный… Давай о деле говорить, – он придвинулся ближе к Оксане. – Я вот что мыслю. Надо тебе опять гонца к брату слать. Только он может «москалю» гроши дать. Я тебе по секрету скажу… – Бутэйко перешел на шепот и склонился к уху Оксаны. – Мне куренной сказывал, что у твоего брата грошей куры не клюют. Он их из-за границы привез.
В глазах девушки блеснула надежда, и она вскочила с места.
– А ведь ты правильно Богдан гутаришь! – воскликнула она. – И как я сама сразу не сообразила?
– Тебя «Леший» и Андрий до дому проводят, – продолжил Бутэйко. – А я хочу за тем «москалем» последить. Мало ли что… А то еще пойдет в свою безпеку виниться. Мы ж не ведаем, что у него на уме.
– И то правда, Богдан. – согласилась Оксана. – А то неровен час еще донесет на нас…
Станислав. 2 апреля 1947 года…
С трудом, выбравшись из базарной толпы, старший лейтенант Родионов поправил на шинели ремень и портупею и, помахивая мешком с купленными у знахарок целебными травами, направился мимо здания вокзала в военный городок. Он прошел две улицы, свернул в переулок и здесь услышал за спиной чьи-то торопливые шаги. Родионов остановился, желая пропустить мимо себя идущего вслед за ним прохожего, как вдруг тот тоже остановился и хриплым, задыхающимся голосом произнес:
– Постой «москаль», не спеши…
Родионов быстро повернулся. Рядом с ним стоял одетый в поношенный кожух и старые немецкие шаровары мужчина средних лет. Его лицо было наполовину скрыто большой суконной шапкой, а из-под носа свисали длинные поседевшие усы. Глаза мужчины и Родионова встретились, и они долго смотрели друг на друга, пока мужчина не сказал:
– Ты «москаль» плохого не думай. Я не по твою душу пришел. Кабы я тебя убить хотел, то давно бы это сделал.
Мужчина расстегнул кожух, и Родионов увидел за его поясом немецкий пистолет «Вальтер».
– Тогда зачем вы меня остановили? – поправив на переносице очки, спросил он.
Какое-то время глаза мужчины блуждали по лицу Родионова, видимо он о чем-то думал. Затем он застегнул кожух и сказал:
– Те лекарства, что у тебя просят, не для родственницы предназначены.
– А для кого? – изобразив на лице удивление, спросил Родионов.
Он силился понять, что же ему теперь делать, но решения пока найти не мог. Мужчина криво усмехнулся.
– Какой ты дюже не догадливый…
Родионов кивнул.
– Кажется, я понял… – сказал он, затем смахнул с подбородка капельку пота и спросил. – А вы что, тоже из них?
Мужчина бросил на Родионова угрюмый взгляд. Какое-то время он молчал и затем нехотя произнес:
– То же…
– А зачем вы мне все это рассказываете? – спросил его Родионов.
– А чтобы ты, как и я ошибку в жизни не совершил, – опустив глаза, ответил мужчина. – Если пузырьки свои Оксане продашь, то мои командиры из тебя всю душу вытрясут. Будешь под их дуду плясать…
Родионов сделал вид, что раздумывает. Но он и правда пытался понять, что это… провокация или перед ним еще один разуверившийся в лозунгах свих вождей бандеровец.
– Хорошо, я подумаю над вашими словами. – придав голосу смятение, сказал он.
– О це добре! – усмехнулся в ответ мужчина. – Да, и вот еще что… – мужчина окинул Родионова многозначительным взглядом. – Скажи там кому надо… Информацию про вас заправщик с бензоколонки сообщает. Ему водители по дружбе говорят куда едут, а он про это уже нам передает. Так вашу засаду на хуторе обнаружили и чуть всю не постреляли.
Родионов с благодарностью взглянул на мужчину.
– А вы не хотите сами кому надо это рассказать? – спросил он.
Мужчина скривил уголки губ.
– Предлагаешь с повинной к вам явиться?
Родионов пожал плечами.
– Сейчас так многие делают и не жалеют потом об этом.
Мужчина в задумчивости опустил глаза. Затем поднял их на Родионова и спросил:
– Ну а если, к примеру, вам не рядовой боевик, а сотник сдастся? Командир роты, по-вашему. Как к нему отнесутся?
Родионов постарался вспомнить статьи указа об амнистии боевиков УПА.
– Я читал указ Верховного Совета Украины об амнистии. В нем говорится, что звание и должность не имеют значения. Перед законом все равны. Если пришедший с повинной не участвовал в зверствах, в массовых расправах над мирными жителями, то амнистия ему гарантирована. Может возвращаться домой к семье.
Мужчина с недоверием взглянул на Родионова.
– А ты часом не брешешь «москаль»? – спросил он.
– Нет! – твердо ответил Родионов.
Мужчина снова надолго задумался. Его глаза рассеянно блуждали по окнам домов и черным прогнившим доскам заборов. Наконец, видимо приняв решение, он решительно тряхнул головой.
– Ладно «москаль», поверю тебе! – сказал он. – Вот только… – мужчина на секунду замялся. – Таких как я много может набраться.
– Все сразу и приходите. – предложил Родионов.
– Все сразу, говоришь… – усмехнулся сквозь усы мужчина. – Ну что ж. Это можно, – он достал из кармана помятую коробку папирос и на ее обратной стороне огрызком карандаша начертил какую-то схему. Передавая коробку Родионову, он сказал. – Я нарисовал то место, куда мы придем сдаваться. Это недалеко от перевала Гребли. Передай ее своим начальникам. Придем мы туда через три дня. А сигнал подадим трембитой на рассвете.
Мужчина повернулся и, не оглядываясь, пошел по переулку в сторону вокзала. Он так и ушел, не оборачиваясь, и поэтому не видел, как к Родионову подошел капитан Терещенко, и они долго смотрели мужчине вслед.
Станислав. 2 апреля 1947 года…
На столе у генерала Маслова зазвонил телефон. Оторвавшись от чтения шифровки, полученной из Москвы, Маслов поднес трубку к уху и услышал в ней взволнованный голос Никитина.
– Здравия желаю, товарищ генерал! Извините, что побеспокоил, но у нас чрезвычайная ситуация.
Маслов отложил шифровку в сторону.
– Слушаю вас, товарищ майор! – чуть повысив голос, ответил он. – Успокойтесь и докладывайте, что там у вас стряслось.
– Товарищ генерал, один из пришедших в город боевиков после встречи Родионова и Панасюк на базаре догнал его и предупредил, для кого Панасюк покупает медикаменты. Кроме этого, он назвал имя информатора бандеровцев. Им оказался человек, работающий на нашей бензоколонке. Он местный. Попал туда по трудовому набору. Им Терещенко уже занимается.
Маслов от удивления присвистнул.
Вот тебе раз! А личность боевика, установили? – спросил он.
– Да, – было слышно, как Никитин листает какие-то бумаги. – По нашей картотеке он проходит как Богдан Васильевич Бутэйко. Кличка – «Машинист». Тысяча девятьсот пятого года рождения. Украинец. Родился в местечке Раковец недалеко от Станислава. Есть семья: жена и двое детей. Семья в настоящее время проживает в Раковце. По профессии – железнодорожник. Окончил львовское техническое училище. Во время оккупации был помощником бургомистра Станислава. Занимался железнодорожными перевозками. В УПА попал добровольно в тысяча девятьсот сорок четвертом году. В настоящий момент служит сотником в курене Верещука. Других сведений о нем мы не имеем. Родионов и Терещенко опознали его по фотографиям, сохранившимся в захваченных нами архивах немецкой администрации Станислава.
Маслов, слушая Никитина, делал карандашом заметки в блокноте.
– Да, и вот еще что… – добавил Никитин. – Бутэйко пообещал через три дня вывести к нам большую группу бандеровцев, которые хотели бы добровольно сдаться.
Маслов прижал телефонную трубку ближе к уху.
– Я вас хорошо понял, товарищ майор, – сказал он Никитину. – А теперь слушайте меня. Личное дело Бутэйко срочно пришлите мне. Никого из прибывших в город боевиков арестовывать не надо. Пусть уходят обратно в горы с медикаментами. Авиаторы сегодня обнаружили их базу в урочище Марыш. К ней срочно стягиваются подразделения третьей дивизии внутренних войск. Завтра база будет полностью окружена. Оксану Панасюк и Богдана Гнатюка трогать пока не надо. Они нам более полезны на свободе. Но Григорий Панасюк должен быть немедленно арестован, как только появится в городе и передаст деньги. Причем брать его надо только живым. Ну и подготовьтесь к приему сдающихся в плен бандеровцев. Посмотрим, сдержит ли Бутэйко свое слово.
Криховцы. 4 апреля 1947 года…
Звонок с окраины Станислава поднял майора Никитина с постели рано утром. Капитан Терещенко, возглавлявший засаду у дома Богдана Гнатюка, докладывал, что примерно полчаса назад у дома появился человек, по описаниям схожий с Григорием Панасюком. Постучав в окно, он передал Гнатюку небольшой сверток и тут же исчез, словно растворился в, окружавшей дом, ночной темноте. Попытки его задержать не увенчались успехом.
Поняв, что Панасюк вырвался из засады, Никитин поднял по тревоге дежурные подразделения внутренних войск, расположенные в окрестностях Станислава, приказав им перекрыть все дороги, ведущие в горы, а сам с тремя солдатами и собакой поехал в Криховцы.
Овчарка сразу же обнаружила след Панасюка. Вместе с солдатом-проводником она устремилась в лес, который начинался за крайними домами города, обогнула главную лесосеку и, петляя по зарослям, спустилась к автомобильной дороге, ведущей в предгорье Карпат. Здесь овчарка заметалась из стороны в сторону и заскулила: след был потерян. Осмотрев на всякий случай местность и не найдя следа, солдаты и Никитин побежали вниз по щебенистой дороге, которая лежала узкой полоской на берегу кипящей пеной реки Быстрицы.
– Машина! – крикнул один из солдат.
И действительно, свет автомобильных фар заскользил по вершинам деревьев, и послышался натужный рев мотора. Скоро из-за поворота выплыл тупоносый грузовик с белым зубром на боковине капота. Никитин поднял руку. Грузовик остановился.
– Товарищ водитель, вы кого-нибудь по пути встретили? – отдышавшись, спросил водителя майор.
Тот распахнул дверцу кабины и улыбнулся.
– А что-то случилось, товарищ майор? – в свою очередь поинтересовался он.
Никитин направил в лицо водителя луч фонарика.
– Я спрашиваю, – повторил он, чуть повысив голос. – Вы машину какую-нибудь встретили?
Водитель сразу стал серьезным, видимо, понял, что майору не до разговоров.
– Было такое дело, встречал. Лесовоз. Порожняком шел. – торопливо ответил он.
– Шофер был один?
– Нет, с пассажиром в кабине.
– Пассажир – мужчина? Знакомый вам или чужой?
– Мужчина. Никогда его здесь раньше не встречал.
– Разворачивайтесь быстрее! – приказал Никитин. – Будем догонять!
– Слушаюсь, товарищ майор! – ответил веснушчатый, с огненно-рыжими волосами шофер. – Садитесь!
Развернувшись, шофер на полной скорости погнал машину вниз по дороге. Скоро дорога достигла развилки: налево – на Лисец и дальше, на лесозавод, направо – на Радчу, в малолюдные места. Шофер хотел направить грузовик на Лисец.
– Стой! – скомандовал Никитин.
Шофер остановился. Майор вылез из кабины и осмотрел развилку дорог. Дорога на Радчу была плохо накатана, не твердая, еще покрытая лужами недавно прошедшего дождя. Никитин без труда по двойному следу шин определил, что здесь несколько минут назад проехал лесовоз.
– Поехали направо! – сказал он, залезая в кабину.
Грузовик тронулся с места и, набирая скорость, помчался по дороге. За окном замелькали голые стволы деревьев, нависшие над дорогой скалы, откосы то с одной, то, с другой стороны. Поворот следовал за поворотом. Солдат и овчарку, расположившихся в кузове, резко кидало на виражах. Никитин одной рукой держался за скобу, прикрепленную к приборному щитку и, высунув голову в окно, внимательно вглядывался в дорогу. Из-за очередного поворота показалась встречная машина. Не ожидая команды Никитина, шофер остановил свой грузовик. Остановился и встречный. Высунувшись из кабины, Никитин спросил:
– Откуда?
– Из Радчи, товарищ майор.
– По дороге машины встречали?
– Одну, если не считать вашу.
– Лесовоз?
– Да.
– В кабине есть пассажир?
– Нет. Один шофер.
– Это, верно? Не ошибся?
– Не слепой, товарищ майор. Все видел ясно, вот как вас.
– Знакомый шофер?
– Нет, незнакомый. Машина здешняя, а водитель чужой.
– Поехали! – перехватив удивленный взгляд рыжего водителя, резко скомандовал Никитин.
Дорога пошла по самому краю обрыва. Вскоре она на крутом подъеме врезалась в узкое темноватое ущелье. По его дну бежала бурная речушка. Чуть выше потока, на дамбе, облицованной камнями, блестели рельсы узкоколейки. Автомобильная дорога шла еще выше, по скалистому карнизу. Внезапно внизу у самого подножия горы Никитин увидел обломки разбитой машины.
– Она? – спросил он у шофера.
Тот кивнул головой. Грузовик остановился. Никитин и солдаты бросились вниз. Острые ребра скал, уступы, отшлифованный временем и ветрами гранит, замшелые стены замелькали у них перед глазами. Наконец, они добрались до дна ущелья. Здесь у подножия дамбы, по которой проходила узкоколейка, дымились искореженные остатки лесовоза. Невдалеке послышался пронзительный сигнал локомотива. Из-за поворота показался небольшой, в несколько платформ, поезд, груженный лесом.
– Надо обыскать местность! – приказал Никитин солдатам.
Вскоре у одного из камней собака взяла след и через кустарник по склону горы довела всех до узкоколейки. Здесь собака закружилась на месте.
– Наверное, на поезде уехал… – предположил проводник.
– Надо его догнать! – приказал Никитин.
Грузовик снова помчался по дороге и через полчаса остановился на окраине небольшого городка. Поезд, только что спустившийся с гор, стоял на эстакаде лесного склада. Проводник с собакой устремился на поиски следа…
Вскоре след был найден. Собака провела Никитина с солдатами через весь город к воротам рынка. Овчарка легко проложила себе дорогу через базарную толчею. Дальше след выводил на дорогу, ведущую к пограничной станции Черниев. Дорога была сплошь забита, возвращающимися с базара закарпатцами – вереницы велосипедистов, подводы, автомобили, пешие путники…
Грузовик Никитина продвигался очень медленно. Майор пристально всматривался в людей, идущих по левой обочине дороги. Солдаты из кузова контролировали правую сторону.
Проехав километров пять в сторону Черниева и не найдя человека похожего по описаниям на Панасюка, Никитин решил, что направился по ложному следу.
«Куда же делся Панасюк? – напряженно размышлял он, внимательно изучая разложенную на коленях карту. – Скорее всего, свернул на проселочную дорогу. Но на какую? Панасюк, наверняка будет пробираться обратно в горы. Там он будет в безопасности. И быстрее всего туда можно попасть по железной дороге… – решил Никитин».
Найдя на карте ближайшую станцию, он приказал шоферу ехать к ней. Через полчаса, подъехав к железнодорожному переезду, машина остановилась. Дежурный закрыл шлагбаум, пропуская в сторону границы длинный товарный состав. Сообщив по телефону в Станислав о своем местонахождении и направлении преследования, Никитин отпустил машину и вместе с солдатами и собакой по крутой, узкой дороге направился в горы.
Менее чем через километр дорога превратилась в тропку и круто полезла вверх. Проводник обыскал с помощью собаки прилегающую к тропе местность, и вскоре нашел в лесной чаще отчетливые отпечатки больших, хорошо знакомых башмаков. Собака потащила проводника сквозь бурелом, по каменным завалам. Затем они подбежали к густой еле, одиноко стоявшей на поляне. Собака бросилась к ветвистому дереву и встала на задние лапы. Никитин понял, что Панасюк на дереве. «Назад, не стрелять!» – крикнул он изо всех сил. Уже падая, он услышал автоматную очередь. Затем другую…
В наступившей вдруг тишине над его ухом как-то особенно громко застрекотал кузнечик. Никитин приподнял голову и осмотрелся. Около дерева лежали три тела в серых шинелях. Два из них лежали неподвижно. Третий солдат, удерживая за поводок собаку, негромко стонал. Сняв с плеча автомат, Никитин бросился к ему. Перевязав солдату раненое плечо, он взял в руки поводок и властно скомандовал собаке:
– След, Амур!
Овчарка устремилась вперед. Никитин бежал за ней, то укорачивая, то, удлиняя поводок. На пути ему попались два лесоруба в белых, расшитых цветной шерстью кожушках.
– Туда, туда, в долину подався! – дружно, в один голос закричали они, на вопрос Никитина: не пробегал ли здесь кто?
Никитин спросил, как был одет этот человек и давно ли он пробежал. Лесорубы сказали, что прошло не меньше получаса. Одет же он был приметно: в белый сердак и темные штаны, на голове зеленая шляпа, на ногах тяжелые ботинки на толстой подошве. Никитин сказал лесорубам, что в лесу на поляне, под старой елью, лежит раненый.
– Найдите его, окажите помощь, – попросил он.
– Все сделаем, не беспокойтесь, – заверили его лесорубы.
Спустившись в долину, Никитин заметил недалеко от шоссе пешеходный мост через реку. По его расчетам Панасюк обязательно должен был пройти через этот мост, так как он здесь был единственным. Там, у моста и надо было его ждать.
Никитин не ошибся в своих предположениях. Через некоторое время на деревянном, узком мосту появился плотный, кряжистый человек в гуцульском сердаке и шляпе. Пробежав по мосту, он кинулся в прибрежные заросли ивняка.
– Руки вверх! – громко скомандовал Никитин.
Панасюк поднял руки, но тотчас метнулся в сторону, прыгнул в реку и скрылся под водой. Быстрое течение подхватило шляпу и понесло ее вниз.
– Не уйдешь! – зло крикнул Никитин.
Он снял веревку, притороченную к ремню, привязал к ней камень и метнул вверх. Веревка с камнем на конце несколько раз обвилась вокруг толстого сука сосны. Оттолкнувшись от берега, Никитин перелетел чуть ли не через всю реку. Он прыгнул на мелководье недалеко от того места, где мгновением позже показалась голова Панасюка. Увидев Никитина, тот устремился к лесному берегу, к зарослям ивняка. Никитин вскинул автомат и дал короткую очередь. Панасюк упал в воду, но сейчас же поднялся и, спотыкаясь и прихрамывая, побежал дальше по мелководью. Никитин настиг его на берегу и, несмотря на бешеное сопротивление, связал по рукам и ногам. Отдышавшись, он достал ракетницу и выстрелил вверх. Скоро по проселочной дороге к нему подъехала машина с солдатами.
Перевал Гребли. 5 апреля 1947 года…
Над остроконечными вершинами карпатских гор близился рассвет. Усыпанное звездами ночное небо на востоке слегка порозовело. Затем из-за самой низкой сопки сверкнул первый солнечный луч и вслед за ним, словно река в половодье, хлынула волна солнечного света, затопившая все вокруг.
Вот, и новый день пришел! – сказал генерал Маслов, прикрываясь от бьющего в глаза света ладонью.
Вместе с майором Никитиным он стоял на засыпанном валунами горном карнизе. Внизу, насколько хватало глаз, тянулся густой хвойный лес вперемешку с каменными насыпями и высохшими руслами рек. А прямо перед ними между двух остроконечных вершин темнел провал перевала Гребли.
– Как ты считаешь, приведет кого-нибудь Бутэйко? – спросил Маслов Никитина.
Тот поправил перевязь забинтованной руки и затем ответил.
– Он и без этого, товарищ генерал, нам сильно помог.
– Верно! – согласился с ним Маслов. – Москва им очень сильно заинтересовалась, – добавил он. – Вместе с Панасюком просят к ним, как можно скорее, отправить.
– И на Родионова вызов из Москвы пришел, – сообщил Никитин, со значением взглянув на Маслова. – С чего бы это?
Маслов усмехнулся.
– Видимо, решили окружением Степана Бандеры вплотную заняться. – предположил он и посмотрел на ручные часы. – Сейчас половина пятого… Рассвет уже как пять минут наступил.
Вдруг в утренней тишине раздался пронзительный, тягучий звук трембиты и вслед за ним из леса показалась цепочка людей с белым флагом.
– А вот и они! – радостно воскликнул Никитин и вместе с Масловым поспешил им навстречу.