Kitabı oxu: «Выходи гулять! Путешествие по дворам нашего детства»

Поколению менеджеров посвящается

Непридуманные истории о нашем прошлом от Алексея Федорова

© Федоров А.Ю., текст, 2025

© Юганова М.И., иллюстрации, 2025

© Михайлов С.В., иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Там, где должно быть вступление

Когда я был маленьким, тополя были большими. Эти интервенты окончательно захватили Москву к началу 80-х. Говорят, тополями столица обязана Никите Хрущёву. Правда, не они, а платаны и кипарисы вызывали у генерального секретаря прилив ностальгической нежности. «Такие красивые деревья должны расти во всех советских городах», – однажды сказал генсек. Но даже высочайшее распоряжение не смогло сделать платаны более морозоустойчивыми, они никак не хотели приживаться севернее Геленджика. Кипарисы застыли на окраинах Краснодара. Самым похожим на оба дерева оказался тополь.

Главным достоинством тополей была способность вырабатывать пух. Пух хорошо горел, и мы с пацанами жгли его весь июнь. Главным же недостатком была хрупкость, из-за чего друзья попеременно гремели гипсом. Меня подвела ива, но оказалось, что они с тополем родственники. Хрупкости следует отдать должное: Москву основательно проредил от тополей легендарный ураган 98-го года.

Когда я был маленьким, было ощущение большой страны. Плохая она была или хорошая – об этом до сих пор спорят историки, политики и большинство моих знакомых. Но одно могу сказать точно: жить в ней было безопаснее. В наш двор (а именно из двора, словно из гоголевской «Шинели», выходили тогда в жизнь новые поколения москвичей) родители спокойно отпускали гулять своих детей. Когда начинало темнеть, дворы наполнялись протяжными родительскими голосами: «Серё-ё-ёжа, домой! Ви-и-и-и-и-и-ика, домой!» Вслушиваешься – нет, не меня, какое счастье. А если не повезло, набираешь полные лёгкие воздуха и что есть силы шлёшь в сторону дома стандартное звуковое сообщение тех времён: «Пять минут!!!»

В большой стране были большие очереди. Очередь выстраивалась буквально за чем угодно, от хлеба до бижутерии. Когда я рассказываю своим детям, что на моей руке шариковой ручкой был написан номер 724, который нельзя было смывать три дня, они недоверчиво улыбаются. Когда однажды показал им, где заканчивалась очередь в булочную, тоже не поверили: не может очередь за хлебом тянуться через весь квартал. С годами я, кажется, понял ещё одну причину ажиотажа – такого вкусного хлеба мы не ели больше никогда в жизни.

Наше дворовое детство пахло сиренью и забродившими арбузами, дизельным чадом рейсового «Икаруса» и пластиком аудиокассет, индийским чаем и жвачкой «Турбо». Удовольствия были простыми, подарки запоминающимися – на день рождения тебе могли подарить жевательную резинку. Наличие вкладыша вместо фольги возводило счастье в абсолют. Потому что сразу появлялся пропуск в мир большой игры – настоящий джентльменский клуб нешуточных баталий во вкладыши. Девочек сюда не допускали. Пока они прыгали через резиночку в школьном дворе, пацаны со сбитыми набок пионерскими галстуками, рассевшись под школьной лестницей, истово стучали по полу ладонями, переворачивая бумажные квадратики с изображением автомобиля или динозавра. Игра азартная, на выигрыш нередко ставили мелочь, поэтому учителя и дежурные старшеклассники отлавливали игроков и нещадно наказывали.

Один раз меня поймали. Строгий комсомолец с едва пробивающимися усиками вытянул меня за ногу из-под лестницы, крепко взял под локоть и потащил к кабинету директора. Правда, по дороге мы завернули в мужской туалет.

– Мелочь есть? – спросил он не церемонясь.

– Я всю проиграл, – попытался я соврать убедительно.

– Выворачивай карманы, – не поверил мне старший.

Я вывернул так, чтобы пятнадцать копеек остались зажатыми в кулаке:

– Вот.

Тут же последовал подзатыльник:

– Кулак раскрывай.

Пятнадцать копеек переместились в карман комсомольца. Опытным движением старшеклассник залез за пазуху моего школьного пиджака и извлёк солидную пачку вкладышей, в большинстве от «Турбо». Всё моё состояние! Послюнявив палец, медленно пересчитал. Двадцать восемь. Ещё раз, уже быстрее, отсчитал четырнадцать и убрал себе. Оставшиеся небрежно запихнул мне обратно в пиджак:

– Дуй отсюда и больше не попадайся.

Сердце заколотилось, ком моментально подступил к горлу, в носу защипало, слёзы тут же брызнули из глаз. В бессильной злобе, почти не контролируя себя, я проскулил:

– Обул, падла!

Комсомолец резко развернулся в дверях, я уже был готов к удару под дых и последующим поджопникам, но он лишь снисходительно улыбнулся:

– Да не ной ты, я тебе по-братски оставил. Отыграешься.

Компашка

Сначала я познакомился с Максом. В первом классе я уже дулся на маму за то, что всё ещё не отпускает меня гулять одного. В качестве компромисса была выбрана методика невидимого слежения: мама сидела на лавочке в центре детской площадки, а я курсировал по периметру двора, ощущая себя почти свободным. Копошась в куче мокрых осенних листьев, я увидел парня, слонявшегося вдоль забора старого детского сада. Парень подходил всё ближе и ближе. В какой-то момент он остановился совсем недалеко.

– В эту кучу можно прыгать с забора, – обратился он ко мне после долгой паузы.

– Я хотел, но на него трудно залезть, – ответил я.

– Трудно, если ты один. Я могу тебя подсадить, и ты прыгнешь. А потом ты поможешь мне, – предложил он.

– Я, кстати, Лёха, мне почти семь, – прохрипел я, изо всех сил подтягиваясь на железную планку забора. Ноги отчаянно проскальзывали по мелкой рабице, новоиспечённый товарищ в это время тужился, заталкивая меня наверх. – Но одноклассники зовут меня Поэт, потому что я пишу стихи и уже прочитал несколько стихотворений перед классом.

– Максим, мне восемь, – ответил он, когда я наконец очутился наверху и балансировал на тонкой рейке, словно канатоходец.

У Максима была старшая сестра, которой было поручено наблюдать за братом издалека, кроме того, на балкон третьего этажа периодически выходила мама. В каком-то смысле мы оказались собратьями по опеке. Целый год мы гуляли вдвоём. Потом он познакомил меня с одноклассником Тимуром – Тимой, жившим в соседней пятиэтажке. Кажется, его папа был кооператором и ездил на новой «девятке». У Тимы были дорогие спортивные костюмы и хорошее воспитание.

На два этажа выше Тимы жил Хоха, его прозвище было производным от фамилии. Он был из цирковой семьи и к своим шести годам успел посетить Японию. Большую часть времени Хоха проводил с родителями на манеже, в детский сад не ходил, поэтому родители отпускали его гулять во двор, чтобы он хоть иногда общался со сверстниками. У Хохи был японский вертолёт на радиоуправлении – по советским меркам это всё равно что иметь, скажем… нет, такого сравнения ещё не придумали.

Позже к нашей компании присоединились ребята на два года младше – долговязый тощий Шкура и низкорослый Гудок. Шкура рос без отца, но его мать работала акушеркой, поэтому Шкура ездил на отдых в Болгарию, щеголял вещами из «Берёзки» и всегда имел карманные деньги. Родители Гудка были рабочими, в его семье подрастали ещё трое детей, видимо, поэтому он носил одну пару обуви зимой и летом.

По крутости с Хохой и Шкурой мог конкурировать только Женька-музыкант, живший прямо над Максом. Родители Женьки преподавали в консерватории, и во дворе говорили, что младенцем его вместо люльки убаюкивали в чехле от виолончели. Так он и рос с ней в обнимку. Зато весь наш двор каждый день, особенно летом, бесплатно слушал отрывки из лучших произведений классической музыки. Единственным недовольным был Макс. «Опять они с самого утра пиликают, хоть уши затыкай», – нередко жаловался он. Но потом Женьку-музыканта показали по первой программе: он музицировал на официальной встрече Горбачёва и Буша-старшего, последний даже потрепал юное дарование по курчавой голове, и Макс начал гордиться таким соседством.

Последними к нашей бригаде присоединились «мелкие» – жившие в четырнадцатиэтажке Славик и Руслик. Они учились в одном классе, были младше меня на три года и получили одно прозвище на двоих – Славоруслики. Отец Славика был водителем скорой помощи и подрабатывал, перевозя на ней стройматериалы, вещи, животных, в общем всё то, за что люди были готовы заплатить. Руслик жил с мамой и бабушкой, которые с началом 90-х стали челночить в Лужниках – с утра тащили огромные тюки в сторону остановки, а вечером шли назад с тюками поменьше.

Когда компания сложилась, у нас начали появляться свои ритуалы. Например, чтобы собраться вместе, предстояло позвонить, покричать или зайти. Позвонить было проще всего, как правило, трубку поднимал кто-то из родителей, а ещё чаще бабушка или дедушка:

– Здравствуйте, а Диму можно?

– А это кто? – спрашивал голос со строгими нотками.

– Это Алёша, его одноклассник, хотел спросить про задание по биологии, – вежливо и тактично подыгрываешь взрослому, чтобы товарища всё-таки позвали к телефону.

– Минуточку, – отвечали на том конце провода после многозначительной паузы.

А ведь могли и не позвать. Тем более если друг живёт в коммуналке, а телефон стоит на тумбочке в общем холле. Тогда в действие вступал следующий пункт плана – покричать. К сожалению, он помогал выманить на улицу лишь того, кто жил не выше третьего этажа. Обычно кричали хором, выстроившись в ряд под окном товарища.

– Ди-и-и-има-а-а-а, – взлетал наверх перезвон детских голосов.

Ещё раз – и штора отодвигалась, из темноты комнаты высовывалась голова друга. Улыбка на лице – значит, родители скоро разрешат пойти на улицу, а нет улыбки, скорее всего, провинился или схлопотал двойку и теперь гулять точно не отпустят. А иногда над подоконником всплывал взъерошенный образ с градусником во рту.

– Ну понятно, – обречённо вздыхали мы.

Третьим вариантом было зайти. Заходили, как правило, всей гурьбой, но в дверь звонил самый смелый, остальные прятались под лестницей. Обычно парламентёром выбирали того, кто не боялся взрослых и мог общаться с ними свободно, почти на равных, не терялся и не мямлил.

– Кто там? – звучало из-за двери.

– А Дима выйдет? – спрашивал через дверь парламентёр.

После этого обычно подзывали товарища, и через щель в приоткрытой двери можно было поговорить.

– Сейчас я, математику доделаю и сразу выйду, подождите меня на площадке, – шептал друг.

– Это долго, мы собрались на речку, – внезапно звучало снизу – ожидающие держали ухо востро и живо участвовали в разговоре.

– Пацаны, я пластмассовый щит вынесу, вчера родители с дачи забрали, – пытался подкупить нас товарищ.

– Ладно, ждём полчаса, – одобряло «вече», и компания шумно выбегала на улицу.

Однажды мы с Максом покоряли иву, раскинувшую свои ветви недалеко от детской площадки. Ещё стоя на земле, я посмотрел наверх и почему-то подумал: «Не повезёт тому, под кем обломится этот ствол, он полетит вниз и что-нибудь себе сломает». Не зря говорят, что мысль материальна: через несколько минут я услышал под собой треск, земля и небо, вращаясь, дважды поменялись местами, и я внезапно ощутил резкую боль в левой руке.

Мне повезло, что падение с высоты третьего этажа пришлось точно в яму, в которую дворники каждый год сбрасывали собранную листву. Это смягчило удар, однако рука оказалась снизу и кость не выдержала.

– Ты в порядке? – спросил меня быстро спустившийся с дерева друг.

– Смотри, какая жесть. – Я аккуратно придерживал пострадавшую руку здоровой.

Прямо над кистью образовалась внушительная опухоль, такое впечатление, что под кожей выпирала наверх сломанная кость.

Макс побледнел:

– Тебе надо домой, и в больницу, наверное.

– Один я не дойду, ты ведь меня проводишь? – спросил я.

Ужас промелькнул в глазах друга. Я понял, что Макс представил, как ему тоже достанется от моих родителей.

– Давай так, – сказал он в лифте, когда мы поднимались. – Я позвоню в звонок и убегу, не хочется слушать, как твои предки будут меня отчитывать. Я ведь старше.

Вскоре мы уже ехали на троллейбусе в Морозовскую больницу. Родители потом долго упрекали себя, почему не поймали машину – тогда стоило лишь вскинуть руку у обочины, как рядом с визгом оттормаживалась «шестёрка» или «Москвич», но, увидев мою травму, они пришли в ещё большее замешательство, чем я сам.

Через час высокий доктор с засученными рукавами халата вправил мне перелом под экраном рентгена, наложил гипс и отправил в палату, перед этим намазав на кончик моего носа большую каплю вязкого, как замазка, гипса.

– До выписки не думай смывать, а то кость не срастётся, – подмигнул мне травматолог на прощание.

Удерживая в здоровой руке пакет с вещами, я открыл дверь в шестиместную мужскую палату. На меня разом обернулись пять пацанов, у каждого из них на кончике носа застыла крупная капля гипса. Я прошёл к единственной застеленной кровати и положил вещи на тумбочку.

– Миша, – протянул мне не загипсованную левую руку коренастый парень, на вид моего возраста. – Старший по палате.

– Лёша, – пожал я здоровой правой рукой его левую. – Новенький.

– Давай обживайся, у нас тут весело, – подмигнул мне новый знакомый. – Во вкладыши рубишься?

– Конечно! – ответил я.

– Я уже левой наблатыкался переворачивать, – сказал он и посмотрел на перекинутую через шею верёвочку, на которой висела облачённая в гипс правая рука. Окинув меня хитрым взглядом, добавил: – С собой-то есть?

– Н-н-н-нет, я же в больницу не собирался, – промычал я озадаченно.

– А как играть будешь? – Миша вдруг посмотрел на меня холодно.

– Даже не знаю, может, попрошу родителей привезти, хотя вряд ли они найдут. – Я начал было придумывать выход из ситуации, но Миша меня перебил:

– Есть один вариант. – Он опустил глаза на тапок, которым шаркал по старому линолеуму больничной палаты. – Тебе вот что родители на гостинцы привезут?

– Ну не знаю, обещали вроде яблоки, суп куриный. – Я говорил первое, что приходило в голову.

– Пока холодно. – Миша сплюнул через зубы прямо на пол.

– Хотя… – начал вспоминать я наш разговор с родителями в приёмном, – обещали достать бананы.

– А пепси-колу что, не привезут? – с надеждой поднял глаза Миша.

– Колу точно не привезут, – расстроил я нового знакомого.

– Ладно, бананы тоже канают, – подумав, согласился он. – Меняю пять вкладышей на один банан. Тебе для игры нужно минимум десять. Согласен?

– Согласен, – кивнул я.

Миша подошёл к своей кровати, поднял матрас, извлёк из потёртого конверта десять вкладышей от жвачки «Турбо» и протянул мне.

– Так у меня же ещё нет бананов, – удивился я.

– Сегодня нет, завтра будут. Накинешь один банан типа как проценты, делов-то, – подмигнул мне Миша.

Началась больничная жизнь. С утра мы ходили гурьбой на завтрак, потом делили родительские гостинцы, получали свои уколы, рубились во вкладыши.

Как-то ближе к вечеру дверь в палату широко распахнулась. Вместо медсестры к нам зашёл взъерошенный парень в красной байковой рубашке, с загипсованной рукой и желтеющим фонарём под глазом, за ним семенили четыре пацана поменьше.

– Здорово, пацаны, – нагло сказал пришелец.

– Вован с шестёрками заявился, – шепнул мне мой тёзка Лёха, обитавший на соседней койке. – Сейчас мзду будет брать.

– Чё, как дела, никто не обижает? – поинтересовался он у Миши, который завтра собирался на выписку.

– Всё спокойно, Вован, можешь не переживать. – Голос у Миши слегка ослаб.

– Чё по конфетам? – Вован окинул взглядом обитателей палаты и, разглядев во мне новенького, подошёл к моей кровати.

– Вован, – протянул он руку, на которой я увидел сбитые костяшки – признак дворового хулигана.

– Лёха, – пожал руку я.

– Конфеты есть, Лёха? – спросил, заглядывая в глаза, Вован.

– Есть немного, родители привезли, а что? – озадаченно ответил я.

– Надо бы поделиться, а то к нам родители не приезжают. – Он кивнул в сторону пацанов: – Моя братва конфеты видит очень редко.

– Это не просто так, а за безопасность, – пискнул из-за спины своего пахана один из его помощников.

– А что, в больнице опасно? – удивился я.

– А ты как думал, – нагонял убедительности Вован. – Видишь? – завёрнутой в гипс рукой показал он на свой правый глаз. – Защищал честь нашего отделения от беспредельщиков из четвёртой травмы. Если не я, они у вас все передачи отожмут.

Я посмотрел на Мишу, тот утвердительно качнул головой – надо. Ну и порядки в больнице, прям как в чужом районе, подумал я и достал из тумбочки крепко завязанный мамой пакет с моими любимыми конфетами «Кара-Кум».

– Возьму не больше половины, – радостно улыбнулся Вован и, действительно, отсчитал лишь восемь штук.

– По две на брата, – подмигнул мне уже от двери, и процессия направилась дальше.

Перед сном Миша рассказал мне историю Вована. Парень оказался из неблагополучной семьи, отчим пил, бил мать, мешавшего им жить Вована несколько раз хотели отдать в интернат, но каждый раз заступалась бабушка. А месяц назад отчим среди ночи зарезал Вованову маму. Вован, бросившийся на её защиту, получил сложный перелом предплечья.

Возвращаться Вовану было некуда, да и не хотелось. Тут как нельзя кстати врачи сказали ему рукой в гипсе не ударяться, иначе произойдёт смещение отломков, придётся заново вправлять кости и гипсовать руку.

– Поэтому каждый раз перед контрольным рентгеном Вован ночью бьётся гипсом о стену. Врачи смотрят на снимок, пожимают плечами и перекладывают повязку, оставляя Вована в больнице ещё на неделю. А потом всё повторяется, – открывал мне шокирующие подробности Миша.

– Получается, он долго здесь лежит? – спросил я.

– Вован здесь уже почти месяц, сколотил банду из таких же отморозков и контролирует все палаты нашего отделения, – шептал мне в ночи Миша. – А ещё, – он на секунду задумался, – только, чур, я тебе этого не говорил, ночью он иногда вспоминает о маме, накрывается одеялом с головой и кричит в подушку.

Ближе к утру сквозь сон я расслышал несколько гулких ударов, будто чем-то твёрдым били о стену, а через несколько минут по отделению пронёсся глухой, сдавленный крик.

Словечки

Считается, что свой язык есть у каждого поколения. Жаргон, словечки, сокращения, понятные только нам, родившимся в одно время на определённом участке суши. Нас иногда не понимали родители, а бабушки и дедушки и вовсе раздражались – говори, в конце концов, по-русски. Теперь и я оказался в их положении, порой с трудом понимаю, о чём говорят мои дети. Вслушиваясь в их речь, я признаю, что многие из наших слов умерли, не найдя своего места в быстро меняющемся мире. Их заменили новые, модные, в большинстве своём англицизмы. В наше же время почти все жаргонные слова были выходцами из лагерного прошлого, адаптацией фени к «цивильной» жизни. Как говорил безногий сосед дядя Серёжа: «Треть России сидела, треть сидит, треть готовится сесть». Наверное, это даже к лучшему, что современные московские дети так не говорят.

Вот, например, зыко. Спроси современного тинейджера, что означает зыко, он удивлённо пожмёт плечами. Если надо, погуглит и узнает, что это слово происходит от уголовного «зыкать» – смотреть. Удивится, что никогда не слышал подобного выражения. А мы этим словом обозначали всё, представляющее интерес. «Пошли гулять, на улице зыко» – значит, распогодилось, из-за туч выглянуло солнце. «Зыкинский у него велик» – это про мечту большинства из нас, велосипед «Аист», подаренный родителями кому-то из друзей. «Зыковский вид с этой крыши» – значит, ты стоишь на вершине двадцатипятиэтажной бетонной коробки, и у тебя от высоты внезапно перехватило дыхание. «Зыко, зыко, зыко», – постоянно звучало вокруг, и так удивительно, что сейчас услышать это слово практически невозможно.

Смотреть у нас обозначало слово зырить. Зырили на всё – начиная от первых иномарок и новой джинсовки одноклассницы и заканчивая пожаром в соседней школе. Пошли позырим? Пошли.

Шухер – ещё одно тюремное словечко, пришедшее в наш дворовый лексикон. На шухер вставали каждую перемену, ибо внезапно вернувшийся учитель вполне мог не пережить того, что происходило в классе. Кричащий шёпот часового «Ш-шу-у-ухер!» за долю секунды приводил всех в сознание, и перевёрнутые парты мгновенно возвращались на своё место, с доски стирались похабные надписи и рисунки, половая тряпка летела из рюкзака отличницы обратно в ведро.

Атас – иногда вместо «шухер!» можно было крикнуть так. Особую популярность слово приобрело после одноимённого хита группы «Любэ». Гуляйте мальчики, любите девочек.

Капец – это всё. Двойка за переводную контрольную, порванные в первый же день индийские джинсы, найденные родителями сигареты. Есть ли жизнь по ту сторону капца, дворовой науке было неизвестно, но иногда вместо капца могли наступить кранты. В чём разница – уже не упомнишь.

Облом – тот самый момент, когда внезапно наступил капец. А ещё можно было обломаться, придя в видеосалон, где все места заняты, или, понадеявшись на хорошую оценку, увидеть в дневнике парашу или кол.

Кайф – полный антипод облома. Это когда в дневнике горит красным вожделенная пятёрка. Или идёт игра, и ты переворачиваешь редкие вкладыши один за другим. Или удалось выиграть в пха – ещё одну азартную игру нашего детства. Играли в неё на деньги, например, ты клал на пол три копейки, и друг клал свои три копейки сверху. Скидывались на камень-ножницы, кто ходит первый, и, если везло, нужно было с первого раза резким выдохом, с характерным звуком «пха», перевернуть деньги орлом наверх. В качестве орла в те годы выступал герб Советского Союза. Перевернул – забираешь обе монеты, если одна осталась лежать решкой наверх – попытка переходила к товарищу, и каждый мог остаться при своих, а не перевернул ни одной – с ужасом смотрел, получится ли это сделать у твоего противника.

Слинять – это слово означало быстрый способ сделать так, чтобы тебя здесь не было. Через секунду. Нет, раньше. Обычно линяли по серьёзным поводам. Например, где-то разбили, нахулиганили, и ситуация грозила самыми серьёзными последствиями вплоть до «высшей меры наказания». Этой мерой была окутанная мифами детская комната милиции.

Однажды мы с Максом слиняли на чердак собственного дома. Но сначала купили презерватив. Эта советская редкость «Резиновое изделие № 2» иногда появлялась в дежурной аптеке на соседней улице. Вещь была нужная. Во-первых, презик можно было надуть и, потерев о волосы, подкинуть к потолку. Наэлектризованный кабачок намертво приклеивался к бетонному потолку класса, достать его без потери репутации не получалось. Учительница моментально оказывалась в невыгодном положении – вычислить виновника шансов нет, заставить кого-то из учеников трогать руками шарик – тоже. Приходилось либо вести урок под презервативом, либо, зарабатывая насмешки, лезть за ним самой. А однажды новенькая учительница математики пришла на урок в новом импортном платье, на котором сплошь закаты, шезлонги и крупными буквами Beach. Прямо над её головой к потолку намертво приклеилось резиновое изделие. Урок в тот день так и не состоялся: успокоиться долго не могли даже отличницы с первой парты.

Во-вторых, из презерватива получался отличный «капитошка» – наполненный водой и раздутый до огромных размеров, он летел с крыши вниз и окатывал прохожих мощными брызгами.

Продавать презерватив десятилетним школьникам, конечно, никто не собирался, но умелая постановка вопроса «папа дал мне деньги и сказал купить это в аптеке» загоняла провизора в тупик. Не скрывая своего презрения, грузная женщина в засаленном белом халате бросала под стекло туго запечатанное изделие, и мы, чувствуя себя победителями, бежали наполнять покупку водой или воздухом.

В тот день мы выбрали воду. В подвале из пожарного крана туго наполнили презерватив и, бережно придерживая причудливую толстую гусеницу, поднялись на последний этаж моего восьмиэтажного дома. Дело было летом, двор пуст. Я убедился, что под окном нет ни души, и мы перевалили внушительный пузырь через подоконник. Наверное, каждый хоть раз в жизни ощущал, как происходящее словно замедляется, за какие-то несколько секунд ты словно успеваешь посмотреть небольшой фильм в замедленном действии. Пока наш огромный водяной червь, неестественно переворачиваясь, летел вниз, из-за угла с визгом тормозов и включённой мигалкой въехал жёлто-синий милицейский «козлик». В тот самый момент, когда грузный потный майор с автоматом наперевес не без труда спрыгнул на асфальт, чётко по центру его фуражки со всей силой плюхнулось несколько литров воды в очень непрочной оболочке.

– Пора линять, – сказали мы хором, не сговариваясь.

В два прыжка преодолев лестничный пролёт, оказались на чердаке. Снизу уже топали милицейские ботинки, когда мы, подняв вокруг себя облако голубиных перьев, завалились в нишу за широкой деревянной балкой. Взбешённые милиционеры не поленились подняться на чердак, смачно матерились, но так и не обнаружили нашего убежища.

Кокнуть – это, прежде всего, про лампочку, реже – про оконное стекло. Но при особом умении кокнуть можно и яйцо, особенно если несёшь из магазина картонную форму с тридцатью отборными, на каждом из которых крупная синяя печать. Если кокнул все, домой лучше не приходить. Особенно если там тебя ждут предки.

Заманал – надоел, измучил, так что сил тебя терпеть больше нет. Есть в этом определении что-что тягучее, как жвачка. Заманать нельзя внезапно, заманывают медленно и противно, весь день вымаливая у тебя разрешение прокатиться на велосипеде или дать пострелять из водного пистолета.

Харэ – именно так говорили тому, кто окончательно заманал. Хватит, перестань, успокойся. Последнее дворовое предупреждение. В сторону непонятливых следом за «харэ» летел подзатыльник, поджопник или кулак. Правда, особенно терпеливые предпринимали ещё одну попытку обойтись без рукоприкладства строгим отвянь или отзынь. А ещё лучше – сдрысни, то есть не только отстань, но исчезни из поля зрения.

Ребзя – ну это наша компания. «Короче, ребзя» – именно с этих слов начинались все самые интересные приключения, смешные анекдоты, прилюдные раскаяния или просто предложение пойти посмотреть видик на хате у кого-то из друзей.

Лох – хлёсткое словечко стало популярным в начале 90-х и быстро завоевало пальму первенства среди гулявших в народе выражений. Лох – это и недотёпа, и простачок, и обычный советский обыватель, так и не сумевший приспособиться к порядкам нового времени. А выражение «Лох – это судьба» и вовсе стало крылатым, попав из реальной жизни на телевизионный экран, или наоборот.

База – это ты сам, если не лох. Гони на базу – возвращай скорее вещь хозяину. Повертел в руках, и хватит. А то начнёшь, чего доброго, себе присваивать, придётся её у тебя отжимать. Вдруг ты решил её зажать или стырить.

Сифак – человек, наступивший в собачью какашку или испачкавший штаны о свежеокрашенную лавочку. В переносном смысле – замаравший свою репутацию в каком-нибудь сомнительном деле. За такое могли и осифачить, например, облить остатками протухшего кефира с помойки или просто плюнуть. Когда же играли в сифака, сифкой становился любой «нехороший» предмет: найденная куриная кость, вонючая тряпка, комок скользкой глины. Ты сифак, пока не догонишь кого-нибудь из друзей и не попадёшь в него этой гадостью. Бежим!

Харча – ей и плевали. Не знаю, умеет ли нынешнее поколение харкать, скорее всего, разучилось, так же как напрочь утратило способность свистеть, засунув два пальца в рот, а мы всё это делали мастерски. Поразить слюной противника, идущего на другой стороне улицы, можно было не напрягаясь. Некоторые виртуозы достреливали вязкой харчой до форточки второго этажа. Если тебя осифачили плевком, снять проклятие можно было только одним способом – догнав обидчика и вытерев харчу об его одежду.

Нулёвый – это то, обо что было нельзя вытирать харчу. Новое, не ношенное, только что купленное в магазине. Нулёвые джинсы надевали на первое свидание, нулёвый велосипед старались никому не давать до первой царапины.

Где-то между лохом и сифаком находился тормоз. Вроде бы и приспособлен к дворовой жизни, и не осифачен ничем, но так медленно соображает. Тормоза иногда оказывались злобными силачами, поэтому над ними посмеивались исподтишка. Положат в портфель старую тормозную колодку или закидают парту записками «Не торомози!».

Ссыкло – одно из самых обидных обзываний нашего детства, не имеющее прямого отношения к малой нужде, зато напрямую затрагивающее пацанскую честь. Зассышь, то бишь испугаешься, или сделаешь – главный выбор, перед которым раз за разом оказывался каждый из нас. Раз за разом мы брали друг друга на слабо, пытаясь найти на него ответ. Менее обидной версией испуга был стрём. Стрёмно – это ещё не страшно, но уже и не безопасно. Застрематься в отличие от зассать означало, скорее, быть осторожным, чем трусливым. А стрёмный и вовсе подразумевало некрасивый или странный.

Маза – это идея, мысль, интересное дело. Услышишь «есть маза» – значит, друг задумал что-то стоящее и сейчас расскажет об этом остальным. И какое ты испытываешь разочарование, если в результате задумка оказалась не такой интересной. Тухлая маза – суровый вердикт для такого случая. А ещё именно это слово было настоящим чемпионом по производным. Например, отмазка – отговорка, не выдерживающее критики оправдание. Всё на мази – значит, беспокоиться не о чем, всё под контролем. Без мазы – не стоит даже начинать, изначально проигрышное дело.

Если маза не выгорела, случалась лажа. Как иногда говорили, полная лажа, будто существовал в природе её неполный вариант. Нет, его не было, если лажа произошла, то дело серьёзное. И обязательно есть виновник, главное, поискать. Кто виноват? Конечно же, тот, кто облажался.

Айда – это пойдём. Пойдём скорее, пока всё самое интересное не закончилось. А лучше побежали.

Мы ходили в тубзик и на дискач, и там и там иногда случался махач, на котором можно было помахаться и спокойно заработать фингал или словить леща, проще говоря, отсушить ляжку, а скорее, и то и другое. Повезло, если тебя при этом не обули на деньги. Деньги, кстати, чаще всего называли капустой. Фигурами речи конца 80-х над двором звучало:

– Ребзя, шухер, атас, линяем! Руслик заманал кокать лампочки, капец как заманал. Зырь, уже ментов вызывают. Захаркать сифака за такой шухер!

Спички-Ножички

В те времена у каждого из нас был перочинный ножик и коробок спичек. Ножом вскрывали личинку двери в потайное место, затачивали стрелы для лука, строгали лучины для костра. А ещё сражались в самые азартные игры нашего детства: земельки, танчики и скамейки. Спичками поджигали всё, что горит: картон, пластик, листья, прошлогоднюю сухую траву, тополиный пух.

Разведение костра было нашим любимым занятием. Когда пламя разгоралось, в него можно было кинуть что-нибудь интересное. Например, покормить костёр горстью строительных патронов. Бросишь и отбегаешь, чтобы не зацепило выпрыгивающими во все стороны раскалёнными углями. Сухие беспорядочные щелчки исходили из недр костра, разрывая его на части. Однажды мы с Максом бросили в пламя найденный на пустыре боевой патрон.

– Времён Первой мировой, – поднимая вверх указательный палец, сказал Макс.

Патрон был длинный, а пуля острая. Бросив его в пламя, мы залегли в кустах. Несколько минут костёр молчал, лишь еле слышно потрескивали ветки.

– Может, он вообще не рванёт? – ткнул я друга локтем в бок.

– Должен, – ответил Макс. – В прошлом году мы с Тимой…

Ба-бах! – вдруг шарахнуло прямо над ухом. С дерева, медленно кружась, падали рваные листья.

Спичками мы пытались зажечь первую в жизни «сигарету». У большинства из нас это был полый стебель прошлогоднего собачника, или череды трёхраздельной, проще говоря, заполонившей все окрестные пустыри колючки. Той самой, из которой можно было слепить огромный ершистый шар и гоняться с ним друг за другом, а лучше – за одноклассницей с длинными волосами. Колючкой было круче всего играть в сифака, потому как сифка плотно закреплялась на одежде, не возникал вопрос, осифачен ты или нет. Сифак, матерясь, выковыривал из футболки цепкие колючки и бросался в погоню за другими.

Подобие сигары мы делали из любого засохшего растения. Табаком служили прошлогодние листья, которые осенью специально высушивали на подвальных трубах, а зимой просто срывали с дерева. Потерев листья между пальцами, забивали «табачок» в стебель. С важным видом чиркали спичкой от себя, зажимали коробок мизинцем и важно раскуривали «сигару».

Ножик был не менее важным атрибутом пацанства. Дети обеспеченных родителей хвастались складным перочинным. Голодранцы прятали под курткой кухонный. Неудачники довольствовались грибным – закруглённый конец лишал его половины преимуществ в играх, такого инвалида ни в дерево, ни в землю не воткнёшь. Именно этот навык мы оттачивали с утра до вечера. Отмеряли от тополя несколько шагов, чертили на земле линию и по очереди метали в него ножи. Верхним хватом, зажав лезвие между большим и указательным пальцами, либо нижним, положив раскрытый нож на ладонь, ручкой вперёд. В первом случае ножик должен был совершить в воздухе несколько оборотов, во втором – всего один, но в конце обязательно «встать на позицию», вонзившись лезвием в мясистую кору.

Мы никогда не узнаем, кто первым придумал начертить на земле круг, разделить его пополам и начать сражение в земельки. Понимал ли он в тот момент, что его примеру последуют не тысячи, а миллионы детей по всему Советскому Союзу? Возможно, в новом мире изобретатель запатентовал бы своё открытие и стал миллионером, в крайнем случае, навсегда записал бы своё имя в историю. Мы ведь помним тех, кто первым повесил на щит кольцо и бросил в него мяч или натянул волейбольную сетку. Изобретатель земелек остался неизвестным. Хотя корни игры, где нужно втыкать нож в землю, уходят в глубокое прошлое. Играя в тычку – древнюю версию земелек – погиб последний из Рюриковичей – царевич Дмитрий, малолетний сын Ивана Грозного. Согласно выводам следственной комиссии, вернувшейся в Москву из Углича, во время игры у ребёнка начался эпилептический припадок и он нечаянно нанёс себе ножиком смертельную рану.

Лучше всего играть в земельки получалось вдвоём, хотя иногда в сражении принимали участие даже четверо. На земле рисовали широкий круг, разделяя его на части согласно количеству игроков. Скидывались на камень-ножницы, определяя очерёдность бросков.

О, этот магический ритуал камень-ножницы. Интересно, откуда и как он пришёл в СССР, а может быть, в Российскую империю? Историки говорят, что эта игра была распространена в Китае ещё во втором веке до нашей эры, но там пальцами изображали другие фигуры: лягушку, слизняка и змею. Мы не изобретали новые знаки, зато с фантазией отрывались на присказке. Камень, ножницы, бумага, раз, два, три – это классика. Камень, ножницы, бумага цу, е, фа – вольная трактовка. Камано, магано, ян, цы, чо – авангард. Филя, Хрюша и Степашка ал-ка-ши – постмодерн.

Определив очерёдность хода, начинали сражение. Кидаешь ножик в земли противника и по направлению лезвия чертишь прямую линию до границы круга. Отрезаешь кусок его земли, радостно стирая ногой старую границу. Теперь это всё твоё. Чем больше у тебя земли, тем шире можно расставить ноги. Если же выдалось несколько удачных ходов, прогуливаешься по своим владениям, пока противник пытается на одной ноге или даже на кончиках пальцев устоять на жалком участке суши. Не смог продержаться десять секунд – всё, нет больше твоего государства, победитель стирает последний рубеж. Не раз случалось, что едва балансирующий на нескольких квадратных сантиметрах игрок успевал сделать удачный бросок и в итоге не только возвращал себе всё, но и забирал земли противника, становясь императором круга. И наоборот, без пяти минут победитель совершал несколько обидных промахов, оказываясь в рядах побеждённых.

Геометрические баталии нередко перерастали в настоящие. Например, противник считает, что ты попал в линию и нужен переход хода, а ты уверен, что лезвие воткнулось в линию лишь наполовину, а вторая половина «в поле» и ход засчитан. Нередко доказывать свою правоту приходилось на кулаках.

В иерархии земляных игр земельки считались чем-то вроде первой ступени, игрой для младшего возраста. Серьёзные пацаны рубились в скамейки – здесь и правила сложнее, и техническая составляющая на более высоком уровне. Как следует из названия, играли на скамейке или деревянном крае песочницы. Перочинный ножик складывали под углом 90 градусов, втыкали его остриём в деревяшку. Главная задача – подсунуть пальцы под рукоятку, затем резким движением вверх заставить ножик совершить несколько оборотов в воздухе и снова воткнуться в скамейку. Если получилось, считали заработанные очки. Под рукоятку пролезал один палец – присуждалось одно очко, два пальца – два. Если нож замирал под прямым углом и помещались все четыре пальца – это было три очка. В случае, когда нож ложился на рукоять лезвием вверх, присуждалась безоговорочная победа. Если ножик упирался в поверхность и лезвием, и рукояткой – можно было повторить попытку.

Самой крутой ножевой игрой нашего детства были танчики, или городки. Играли, как правило, несколько человек. На приличном удалении рисовали круги. Каждый круг – это город-крепость (база), откуда войска выступали на войну. Чтобы сделать хороший ход, надо как минимум воткнуть нож в землю. Причём не просто взяв его за лезвие, а выполнив особенный для каждой конкретной боевой фигуры бросок.

Пехота – самая простая фигура игры. Берёшь нож за рукоятку и просто отпускаешь его вниз. Если рука не дрогнула, лезвие обязательно воткнётся в землю, увеличив твою армию на одного солдатика. Правда, таким же лёгким броском противник может его уничтожить.

Т‑34 – зажимаешь лезвие между большим и указательным пальцами и бросаешь в землю, при этом нож должен совершить один оборот. Воткнулся в землю – радостно рисуешь силуэт танка и двигаешься дальше, не воткнулся – ход переходит одному из твоих противников.

Пантера – более сложный бросок, при котором лезвие ножа требовалось зажать между указательным и средним пальцами.

Фердинанд (самоходка) – лезвие зажимали между средним и безымянным пальцами.

Тигр – зажимали лезвие ножа между безымянным пальцем и мизинцем.

Королевский тигр – самый сложный бросок, при котором лезвие зажимали между указательным и средним пальцами, но сам бросок выполняли из-под колена задранной вверх ноги, пытаясь удержать равновесие на другой.

Ясно, что чем круче был танк, тем ближе лезвие ножа смещалось к мизинцу и тем труднее было совершить точный бросок. Чтобы выставить против армии товарища многотонный королевский тигр, требовалось к тому же продемонстрировать чудеса акробатики.

Парашютист (десант) – нож брали за лезвие и подбрасывали вверх с таким расчётом, что он воткнётся в землю, сделав один или несколько оборотов. Это самый авантюрный бросок – если он попадал прямо в базу, она считалась захваченной. А если он воткнулся рядом с базой, можно было продолжать своё наступление уже оттуда.

Система «Град» – лезвие ножа требовалось поставить на указательный палец одной руки, а ручку удерживать сверху указательным пальцем другой. Летящий вниз ножик должен был совершить полный оборот.

Катюша – полураскрытый буквой «Г» ножик втыкали лезвием в землю, а под рукоятку требовалось просунуть палец и подкинуть ножик наверх, заставляя его вращаться вокруг своей оси несколько раз.

Каждая фигура имела типичное графическое изображение, перепутать тигр с Т‑34 не мог даже первоклашка.

Играли, как правило, несколько человек. В разных концах площадки выбирали место каждый для своего города, договаривались, какой набор фигур нужно будет выполнить неприятелю, чтобы взять крепость, если он сумеет разбить твои войска и окажется у городских стен. Например, два T‑34, катюша и королевский тигр. Скидывались на камень-ножницы и начинали. Выбирая, какую фигуру хочешь поставить, ты выполнял бросок и, если нож втыкался в землю, радостно рисовал боевую технику. Если промахнулся – грустно наблюдал, как в направлении твоего города движется гусеница неприятельской колонны.

Когда колонны сталкивались, сначала предстояло подбить технику врага, выполнив соответствующий фигуре бросок, и лишь потом установить на её место свою боевую машину.

Однажды, играя вчетвером, мы с трёх сторон атаковали город Хохи. Хоха мужественно отбивался и жёг всё, что приближалось к его городским стенам. У нас же никак не получалась последовательность бросков, необходимая для капитуляции. Дважды мы с Тимой доходили до последней фигуры и ошибались. Каждый раз после нашей ошибки Хоха радостно прыгал:

– Облажались, спасён!

Больше часа продолжалась героическая оборона крепости. Наконец Макс быстро выполнил сложную последовательность фигур, вытащил ножик и, оттолкнув обескураженного Хоху, стёр с земли его город.

Слёзы брызнули из глаз побеждённого. Хоха оттолкнул Макса в ответ и, поднимая клубы пыли, начал яростно топтать окружавшие павшую крепость войска. Закончив, он бросился прочь, потом резко остановился, обернулся искажённым ненавистью лицом и сквозь рыдания прокричал:

– Нечестно! Все на одного!

Голос утонул в рыданиях, Хоха убегал вниз по переулку.

– Посмотри, какой нежный, – фыркнул в ответ Тима.

– Похоже, он не пережил капитуляцию, – заметил Макс.

– Ничего себе не пережил, – присвистнул я. – Не пережил – это как Гитлер, когда пулю в лоб.

– Ладно, пошли успокоим, наш пацан всё-таки, – поднялся с корточек Тима. За то время, пока мы разговаривали, Хоха успел забраться на дерево.

– Что ты туда залез, кошак? – крикнул Макс.

– За-ма-нали, – раздался прерываемый рыданиями голос. Только в детстве можешь наплакаться так, что появляется нервная икота.

– Хоха, это просто игра, и ты проиграл, – пытался рассуждать Тима.

– Уходите, предатели, – не унимался Хоха.

– Если не хочет слезать сам, тогда мы собьём это яблоко, – внезапно предложил Макс и тут же бросил вверх найденную на земле палку.

Следом наверх полетел увесистый комок сухой земли, к артобстрелу подключился подошедший с площадки Женька-музыкант. Дети жестоки, и зачастую от попытки успокоить до желания наказать проходит несколько секунд. Тем более когда речь идёт о «девчачьих» слезах из-за проигрыша в игре. Продолжающий плакать Хоха теперь вынужден был балансировать на ветках, уклоняясь от летящих вверх палок, мелких камней и комьев сухой земли. Бух, внезапно раздался удар, и я увидел, как над головой Хохи разлетается облако сухой земли – кто-то умудрился попасть проигравшему прямо в лоб.

– А-а-а-а-а, – закричал Хоха, потерял равновесие и полетел вниз.

В последний момент ему удалось зацепиться за большую ветку и остаться на дереве. По его яростному взгляду было понятно, что отсиживаться дальше он не собирается.

– Убью, гады! – закричал Хоха страшным голосом и спрыгнул.

Как назло, рядом с ним на земле оказалась увесистая палка. Не раздумывая, мы побежали.

Коллекционеры

В детстве мы все что-то коллекционировали. Кто-то собирал марки или монеты. Дети богатых родителей держали дома на полке стройный ряд автомобильных моделей. На собирателей никому не нужных вымпелов и значков смотрели косо. С коллекционерами видеокассет хотел дружить весь двор.

Ветер перемен принёс новые возможности. В конце 80-х наш двор пережил настоящий бум – все как один начали собирать пустые пивные банки. То, что сегодня кажется смешным, в те годы представлялось вполне естественным. В Союзе просто не существовало такой тары. Бутылка была. Был каким-то чудом прорвавшийся на закрытый рынок треугольный бумажный пакет для молока и кефира известного мирового производителя. В конце концов, был бидон. А жестяной банки не было. Поэтому она, с красивыми рисунками и, что важно, особенная для каждого сорта пива, была той самой частичкой далёкой западной жизни. Нам неожиданно повезло – в недавно открывшемся в нашем районе гольф-клубе работал ресторан для игроков-иностранцев. Они уважали хорошее пиво, поэтому каждый вечер официанты выбрасывали пустые банки в мусорный контейнер на заднем дворе. В какой-то момент охота на пивную тару стала нашей традицией.

Однажды, возвращаясь с гольф-поля, мы уже готовы были перелезть через забор с полным пакетом банок, когда нас догнал охранник на квадроцикле:

– Что спёрли? Открывай пакет!

– Мы ничего не брали! – сказал Тима.

– Ага, не брали, вытряхивайте давайте, вытряхивайте, – прицепился охранник.

С жестяным звоном одна за другой на идеально подстриженный газон выпали десять пустых пивных банок.

– Вы когда их успели выпить, упыри? Вам сколько лет? – допрашивал мужчина.

– Мне десять, пацанам семь-восемь, – ответил Тима.

– Мы не пили, мы нашли пустые банки, – честно сказал Руслик.

Охранник заглушил квадроцикл, убрал ключи в поясную сумку и подошёл вплотную к Руслику:

– Дыхни.

– Ха-а-а-а, – выдохнул Руслик.

– Зубы хоть утром чистил? – поморщился охранник.

– У нас паста дома закончилась, – соврал Руслик.

– Вот гад, – прокашлялся охранник и посмотрел на нас недоверчиво. – Ну-ка, пройдите все друг за другом по прямой. Руки в стороны, – не унимался он.

Мы послушно совершили необычный ритуал.

– Вы что, действительно ничего не пили? Зачем вам банки? – недоумевал охранник.

– Для домашней коллекции, – гордо ответил я.

Охранник оглядел нас с пренебрежением. Достал ключи из сумки, ловко перекинул ногу через сиденье. Развернувшись, ещё раз окинул взглядом разбросанные на траве пустые банки и смачно сплюнул:

– Ну вы, ребята, и дураки!

– Зато у нас есть хобби, – пробубнил Тима, аккуратно убирая банки обратно в пакет. – Руслик, твоя помялась.

Дома пустые банки нередко занимали самое почётное место. Говорят, у некоторых они даже вытесняли из серванта сервиз – по советским меркам дело немыслимое. В моей комнате пришлось потесниться нескольким заботливо склеенным моделям военных самолётов, они отправились доживать свой век в ящик с игрушками, а банки плотно заполнили тумбочку под телевизором. Теперь визит каждого друга сопровождался одним и тем же ритуалом: одну за другой я доставал банки из тумбочки, друзья их рассматривали, редкие экземпляры отставляли в сторону – их не меняют, насчёт остальных можно было подумать. Если в контейнере попадалось несколько одинаковых банок – не беда, одна занимала место в коллекции, другая сразу шла на обмен. Со временем стало ясно – линейка доступного в позднем СССР импортного пива не бесконечна, и каждый из нас собрал дома полный набор. А потом открылся рынок. На полки магазинов хлынули сотни жестяных банок: пиво, газировка, джин-тоник. В старших классах я взял большой пакет, вынул из тумбочки свою коллекцию и без сожаления отнёс её туда, откуда когда-то принёс, – на помойку.

Но пустую тару можно было продать. Сегодня, конечно, тоже продают банки для солений или бутыли для домашнего вина, но в те суровые времена мне случалось продавать обычные двухлитровые пластиковые бутылки из-под газировки.

Как условились, Макс зашёл за мной около восьми. Я собрал значки, несколько ненужных европейских монет, найденную на стройке упаковку прищепок, старый плед, приготовленный родителями на выброс, ещё детский конструктор и памятный вымпел «20 лет советско-вьетнамской дружбы».

– Бутылки берёшь? – поинтересовался Макс.

– Думаешь, продадим? Для них придётся брать лишнюю сумку, – засомневался я.

– Бери. Такой товар с руками оторвут, – уверенно сказал Макс.

«Такой товар» – это четыре пустые двухлитровки от колы, хорошо отмытые от этикетки и клея, до блеска натёртые бесцветным обувным кремом. Сегодня за такое доплачивают, чтобы выбросить, а в начале 90-х за идеальную небьющуюся тару для хранения жидкостей и сыпучих хорошо платили наличными. Рубрика «Очумелые ручки» из программы «Пока все дома» рассказывала стране, как сделать из дефицитного материала всё – от воронки до кормушки для птиц.

Навьюченные, как верблюды, мы доехали до одного из самых старых блошиных рынков города. Тишинка в то время представляла собой несколько гектаров стихийной торговли. Мы достигли того места, где на асфальте разложил свой товар последний продавец, и расположились рядом. Макс достал обрезок простыни с размытым клеймом ВС СССР, поместив на него всё, что предлагалось к продаже. Я последовал его примеру.

Первыми ушли значки. Через полчаса возник небольшой конфликт из-за прищепок – пока их вертела в руках грузная дама без возраста, щуплый мужичок шёпотом спросил меня: «Сколько?» Не торгуясь, сразу же сказал: «Беру». И буквально всунул мне в руки деньги.

К этому времени женщина тоже решила взять, выпускать прищепки из рук она более не собиралась. Под натиском аргументов мужичку всё-таки пришлось уступить, он забрал деньги и, матерясь, растворился в толпе. Вскоре выяснилось, что вместе со своими монетами он всё-таки подцепил одну из моих – два польских злотых, привезённых мне в подарок двоюродным братом со срочной службы.

– На Тишинке надо держать ухо востро, – лаконично заключил Макс.

Ближе к вечеру за копейки ушёл дырявый плед. Интеллигентная бабушка, не торгуясь, забрала конструктор. Вымпел и бутылки интереса публики не вызывали.

– Говорил тебе, не надо их тащить, – пенял я Максу.

Действительно, очень странно. Значит, где-то рядом сидел конкурент. Тем не менее продали мы почти всё, в ближайшие две недели было на что покупать мороженое и сникерс. На обратном пути долго ждали троллейбус на Киевском вокзале. Возле остановки скопилась внушительная толпа. Макс воровато оглянулся:

– Может, толкнём твои бутылки прямо здесь?

– Макс, ты чего? На автобусной остановке? – удивился я.

– Не тормози! Максимум их у тебя никто не купит.

Мы отошли чуть подальше, я развернулся лицом к толпе, поставил перед собой бутылки и громко сказал: «Уважаемые граждане, к покупке предлагается универсальная пластиковая тара иностранного производства, 3 рубля штука».

Большая часть ожидающих транспорт людей мгновенно переместились ко мне. Пенсионеры отталкивали друг друга, пытаясь первыми всучить помятые купюры. Буквально через минуту бутылок не осталось.

Многие годы, выходя на площади Киевского вокзала, прямо под башней с часами, я вспоминаю об этом милом происшествии начала 90-х. Теперь здесь останавливаются электробусы и не бывает очереди на посадку. Пластиковой бутылкой больше никого не удивишь.

Яблоки за пятёрку

Аппетит приходит во время еды: доходов от продажи ненужных предметов на Тишинке вскоре стало не хватать. Страна на всех парах летела в капитализм, кооператоры с телеэкранов настойчиво предлагали зарабатывать. Где-то тихо плакали космонавты: каждый из нас мечтал стать бизнесменом.

На этом фоне в стране ещё сохранялась эпоха тотального дефицита. В двухэтажном рыбном магазине «Сахалин» на Университетском проспекте в наличии была только морская капуста. Продавцы мастерили из банок причудливые пирамиды. В гастрономах изредка «выкидывали» гнилые овощи, их находили по кислому запаху и хвостатой очереди. Фрукты исчезали как класс.

При этом ветки окрестных садов ломились от невиданного урожая яблок. На территории ближайшего РУВД, а также за ажурным забором киностудии «Мосфильм» и даже на разделительном газоне Мичуринского проспекта мудрые предки, словно предвидя наступление очередного смутного времени, разбили яблоневые сады. Мы регулярно совершали на них набеги.

– Я бы на месте директора овощного просто собрал бы за ночь эти яблоки и барыжил ими спокойно, – сказал однажды Тима. – Убил бы сразу двух зайцев: народ успокоил и неплохо наварился. Кому какое дело, откуда они появились на складе.

– Эврика! – пронзила меня шальная мысль. – Продавать яблоки будем мы!

Пацаны внимательно на меня посмотрели. В воздухе повисло ожидание приключения.

– Они растут у дороги, значит, пропитаны свинцом, – заметил Макс, но на его слова никто не обратил внимания.

Вечером я открыл атлас автомобильных дорог СССР и обнаружил город Мичуринск. Он находился на Тамбовщине, имел подходящее название и лежал на берегах реки Лесной Воронеж. Это как нельзя лучше подчёркивало экологичность. Наши яблоки будут не с Мичуринского проспекта, а из Мичуринска, подумал я. Получается почти без обмана.

Утром мы нашли на помойке несколько деревянных ящиков. Я выпросил у родителей кухонные весы. Первый профессиональный набег совершили на территорию РУВД, расположенного в бывшем здании школы. В начале 80-х тут произошло ЧП – ночью внезапно рухнули перекрытия четвёртого этажа. Страшно представить, сколько было бы жертв, случись это на несколько часов позже. Пока здание ремонтировали, окреп посаженный школьниками яблоневый сад. Сторож гонял нас, но высшие милицейские чины на перекурах давали отмашку:

– Игнатич, оставь, пусть пацаны витаминов наберут.

На этот раз витаминов потребовалось два ящика. Самое трудное было перетащить их через двухметровый бетонный забор. После того как первый ящик выскользнул из рук принимающих и яблоки запрыгали по асфальту, мы придумали спускать его с помощью верёвок. Игнатич одобрительно кивал головой.

Продавать решили около продуктового. Поставили весы на ящик, Славик вынес из дома импортный маркер, которым написали на картонке: Яблоки. г. Мичуринск. 5 руб./кг.

Буквально за час всё было распродано.

На второй день по району заработало сарафанное радио. На третий нас уже ждала небольшая очередь. На четвёртый к прилавку подошёл неприятный дед в сером плаще, очках в роговой оправе и шляпе-андроповке. Долго и придирчиво крутил в руках яблоки, попросил попробовать, наконец, сказал взвесить ему килограмм. Затем дед достал из кармана безразмерного серого плаща безмен:

– Что, спекулянты, сейчас выведу вас на чистую воду. Будете знать, как людей обвешивать.

Мгновенно подвесил авоську с только что купленными яблоками. К этому времени вокруг нас собралось полтора десятка любопытных. Дед демонстративно вытянул руку, авоська монотонно раскачивалась на крючке.

– Кило сто, – сказал кто-то из толпы.

– Ну что, доказал? – прыснули сзади смехом.

– Типичный партработник, лишь бы народ обманывать, – крикнула женщина.

– Дуй отсюда сдавать партбилет. Пока народ за тебя не сдал, – начали напирать люди.

Дед побледнел и быстрым шагом пошёл вниз по улице. Горячие головы было собирались его догнать, но передумали.

Через неделю торговли мы стали богатыми людьми. Расширили территорию сбора – с риском для жизни перелезали забор киностудии, из заработанных денег арендовали тачку у дворника и ходили за яблоками на Мичуринский проспект. Привлекли малолеток к поиску новых ящиков, доверяли им сортировку яблок. Давали деньги на карманные расходы, да так, что родители некоторых стали нас благодарить. Суммы были небольшие, но и времена трудные.

На девятый день к прилавку подошла баба Вера – «бабушка божий одуванчик», как её звали во дворе. Бабуле было далеко за восемьдесят, последние лет тридцать она жила в коммуналке на четвёртом этаже в моем подъезде. Я помнил бабушку с раннего детства, ещё тогда её кожа казалась мне прозрачной, а на волосы хотелось дунуть, проверить, не разлетятся ли они по двору, как парашютики одувана. Поговаривали, что она пережила арест НКВД и немецкий концлагерь.

Бабушка наклонилась, повертела яблоки в руках и посмотрела на меня помутневшими от возраста голубыми глазами:

– Алёшенька, дорого мне твои яблочки. Отдай килограмм за рупь.

Во мне уже вызревал кодекс юного бизнесмена. Мы и так продавали яблоки чуть дешевле, чем в ближайшем овощном, где их к тому же не было. Рушить цену в несколько раз было совершенно неоправданно. Могли пойти слухи, тогда бы все покупатели запросили подобную скидку.

– Бабуля, мы цену не снижаем, законы бизнеса, – железным голосом ответил я.

Бабушка улыбнулась, положила яблоко в ящик и выпрямилась, насколько могла.

– Ну ладно, ладно. Тогда не буду брать, дороговаты яблочки у тебя, – сказала она чуть слышно, развернулась и, шаркая домашними тапочками, медленно пошла вверх по переулку.

Какое-то время мы сидели молча.

– Правильно, нечего так сильно цену снижать, – поддержал меня Макс.

Но все понимали, что я поступил некрасиво. Нет, с точки зрения ценообразования решение верное. Но ведь есть что-то ещё, выше этого.

Вечером решили, что подарим бабуле два килограмма яблок, когда она в очередной раз будет проходить мимо. Два или три дня её не было. На четвёртый я узнал, что баба Вера умерла…